Книга живых 2

Дата: 18-08-2016 | 13:43:53

Эпизод третий,

повествующий о меланхолии Франца Геныховича Кафки, вызванной рутиной и семейными неурядицами; о потрясении, вызванном романом Гарсиа Маркеса, а также о странных событиях, происходящих в башне из слоновьей кости Гюстава Флобера


А вчера Кафка приполз.

Не физически, нет, просто впечатленье такое.

"Устал, что ли?.." думаю.

Кафка на кушетку прилёг, на спину, и пальцами шевелит как насекомое какое.

"Я к тебе зашёл передохнуть, на минутку… – сказал он печально. – Не поверишь, чувствую себя тараканом, Сергиус. Здоровенным таким тараканом. Премерзким и презираемым всеми".

Я говорю: "Натюрлих, Франц Геныхыч! Уходить вам надо из офиса. Не приведи господь, планктоном себя почувствуете. Там ведь только те, кому это свойственно".

Он вздыхает: "Насчёт уходить не знаю, скорей удаляться, как лишний файл с убитого жёсткого диска… Всё-таки я предпочитаю элегантный стиль… А вообще, да, ты прав. И Милена говорит, и Фелиция, и Юлия – все… Ушёл бы я, конечно ушёл бы. Геныха Яковлевича только опасаюсь немного. Или много… Очень уж он меня опекает… Ох, и тяжко мне делать вид, что я такой же как все, обычный, нормальный! А ещё Дора заявила недавно: хочу замок, а не то – процесс! Не понимает, дурёха. Какой там процесс? У меня один процесс – творческий. И какой такой замок? зачем?.. Абсурд какой-то, фантасмагория… Хоть в Америку беги, право слово!"

Он вдруг тихо заплакал, но быстро взял себя в руки, утёр слёзы носовым платком, с кушетки поднялся.

Я даже не успел никак отреагировать, вижу только, что прибавилось вроде у него сил. Ну и хорошо, думаю, хоть какая-то польза от неожиданного визита.

"Что ж, – говорит Кафка, – пойду с Максом беседовать. А то опять собрался наследие моё публиковать. Сколько раз ему говорил: "Не смей. Не хочу". А он своё – гений, гений…"

Я не нашёлся что умного сказать и ляпнул первопопавшееся: "Не зная Брода – не суйся в воду".

Он посмотрел удивлённо.

"Хорошо сказано. Ёмко, фантасмагорично. Да ты, Сергиус – уркрафт!"

Я говорю честно: "Эт не я, Франц Геныхыч, это мудрость народная. Пословица русская, типа. Вот где мощь настоящая".

Он задумался.

"Фразочку найти, – пусть и народную – не всякий способен. Алес! Брод подождёт, пойду к Достоевскому. Что-то он насчёт "Двойника" своего хотел посоветоваться. А вечером у Гоголя выставка. "Живые души: Новый мир" называется, холст, масло. Говорят, гениально. И посмотреть хочется, и кое с кем повидаться. Орсон Уэллс донимает меня насчёт деловой встречи, Джереми Айронс посоветоваться хочет, Кайл Маклохлан тоже… Подозреваю, в каких-то фильмах они оба меня будут играть… Это безумие, просто безумие… Страшно, аж жуть. А ты пойдёшь?"

"А как же! Николай Васильич лично позвали-с!"

"Гут! – воскликнул он. – Я ещё Флобера вытащу из башни его костяной".

Я удивился: "А он опять себе башню построил?"

Это было действительно странно.

"Построил, – вздохнул Кафка. – Торчит небоскрёб сказочный в Нормандии как кость доисторического ящера, в землю вбитая. Эпилепсия опять накрыла Гюстава нашего Клеофасовича… Рассказывал недавно по граммофону. Странный недуг. Все побеждены, только этот остался, да другие душевные всякие, вот ведь напасть. И Фёдор Михалыч, вон, мается… А Гюстава ещё вдобавок Эмма Бовари донимает ночами, очень уж как-то развратно, нечеловечески… И Клейст засмурел… Его тоже попробую вытащить. Пусть в виде голограммы, но обязательно!"

Кафка собрался было уходить, но тут, видно, вспомнил важное.

"Да! - почти вскричал он. - Я же впечатлением не поделился! Прочёл недавно Гарсиа Маркеса, "Сто лет одиночества", "Полковнику никто не пишет", "Осень патриарха", "Бесконечность Макондо"! Ёлки зелёные! Так у вас говорят, да? Или, тут скорее, кактусы сочные! Я просто в шоке. Я не понимаю, как так можно писать! У меня будто мир перевернулся весь! И как раз после этого я написал "Превращение". Вот!"

Ответ мой впечатлённому Кафке, похоже, особо нужен не был, поэтому он кивком попрощался и довольно бодро ушёл.

А я подумал: "Что это вдруг Гюстав Клеофасыч… Опять башню построил… И что это значит "Эмма Бовари донимает ночами"? Надо было подробнее расспросить… Да и Клейст ещё… Что-то тёмненькое мерцает…"

И лёг на диван перечитывать "Превращение" под пятую симфонию Малера.


Эпизод четвертый,

в котором выясняется, что у нашего героя имеется таинственная возлюбленная, о схожести женщины и велосипеда; о том, как братья Стругацкие опередили Эрнеста Кларенсовича Хемингуэя; ну и, конечно, о шестипалых и прочих котах, коктейлях и рыбной ловле


А вчера Хемингуэй завалился.

С вяленым марлином подмышкой.

"Серхио, – говорит, – я тут рыбы наловил. Хотя трудно это стало. Уменьшилось поголовье марлинов. А Neomarinthae Hemingwayi совсем исчез. А ещё, говорят, дельфины с Земли улетают. И нескольких китов видели, они с первой космической скоростью… Прямо в небо. Жуть. Надо с Дугом Адамсом повидаться, может знает чего, – и продолжил без перехода. – У тебя пиво есть?"

Я говорю: "Нету, Эрнест Кларенсович, я от него совею".

Он не унывает, достаёт из сумки большую бутылку кубинского рому.

"Тогда мохито замутим. Лайм-то есть у тебя? Мята?.. – говорит Хэм уже с кухни, роясь у меня в холодильнике. – Праздника хочется!"

Роботы, которые сегодня выглядели шестипалыми котами, заглядывали в кухню ревниво, но не вмешивались.

Я говорю: "Так праздник – он всегда с нами, в каком-то смысле".

Он из кухни вышел с двумя стаканами мохито в руках, смотрит радостно: "Хорошо сказал, Серхио, надо запомнить. Давай-ка".

Мы выпили.

Он улыбается, смотрит с прищуром, ворот свитера оттягивает.

"Ты, – говорит, – старик, на море давно не был".

Я вздохнул: "Эт точно".

Хэм головой качнул неодобрительно, марлина на лестницу вынес, дверь плотно прикрыл.

"Пусть пока там полежит, раз пива нет".

"Не опасаетесь? Там коты шастают".

Он посмотрел на меня с нехорошим прищуром.

"И что ты имеешь против котов?"

Я махнул рукой и печально вздохнул, не сдержался: "Да бросьте вы…"

И так мне грустно стало, по Пушку заскучал. Подумал, что надо всё-таки на какое-то время забрать его из Одессы, от родителей, пусть у меня поживёт, тоже ведь скучает наверное…

Хемингуэй печаль мою заметил, но истолковал неверно.

"Ты всё по Одри грустишь? Не отвык ещё? Хотя, как тут отвыкнешь… С женщинами ведь как с велосипедом. Один раз научился – и на всю жизнь. А вообще, любая женщина – это всегда масса проблем. И мужчина должен командовать. Только так и есть правильно".

Не дожидаясь ответа, Хэм махнул рукой и вдруг стал серьёзным.

"Я с тобой вот о чём поговорить хотел. Ты Стругацких знаешь?"

Я киваю: "Знаю конечно! Дружим. Вчера Аркадий Натаныч заглядывал, "Аквариум" мой подробно хвалил".

Он удивляется: "Только прочёл? Я давно. Глубокая повесть! Я только читать начал, сразу подумал: тоже про море напишу. Непременно напишу, старик, непременно… Тут, кстати, один мультипликатор повадился, Петров из Ярославля. Всё намёки делает, о старике каком-то, о рыбе, о львах…"

Хемингуэй ненадолго задумался, а потом вернулся к теме: "А ты их "Понедельник" читал?"

"Стругацких? Конечно. Любимая книжка! – и поправился деликатно. – Одна из. Русскоязычная, в смысле. А так-то…"

Хэм меня уже не слушал, и я не закончил.

Он на стол сел и смотрит понуро.

"Понедельник начинается в субботу". Это ж я так хотел роман свой назвать!"

Я оторопел: "Неужели?"

"Ну! Дамочке одной похвалился, она растрепала, они подсуетились…"

Я огорчился: "Вон оно как… Но они-то не знали, скорее всего…"

Он на меня сквозь слезу глянул: "Посоветоваться хочу. Дошёл слушок до меня, они книжку задумали, "Трудно быть богом". Как думаешь, справедливо будет, если я название у них… позаимствую? Как они у меня".

Я лоб почесал: "Так они её написали уже. Классная книжка".

Он удивился: "Как написали? А что же я пропустил-то?.. Вот ведь Куба… Рай земельный…"

Я говорю: "Эрнест Кларенсович, не огорчайтесь. Давайте, может, у кого другого чего… гм… посмотрим. Вот, Джон Донн, например… Вы с ним мало общаетесь".

Он поморщился и сказал с протяжным гудением: "Доннн…"

А я книжку с полки достаю, открываю наугад и читаю: "…а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол; он звонит и по тебе".

Он брови вскинул: "По ком звонит колокол? Серьёзно? Да брось!.."

Ром оставшийся прям из горлышка выдул, пробормотал твёрдо: "Эзра Паунд, ты не прав!" и тут же заснул, на полу прямо, отпустило его напряжение-то.

А я стою, смотрю на него с улыбкой, а потом вдруг вижу внутренним зрением, да достоверно так, скелет огромного марлина на лестнице, чистый-пречистый, белый-пребелый…

И вместе с шумом прибоя и рома зашелестела в мозгу фраза: "Хемингуэю снились коты".


Эпизод пятый,

в коем Михаил Юрьевич Лермонтов рассказывает о своей встрече с нечистым духом, жалеет нашего героя по поводу его размолвки с любимой и советует обратиться к Фрейду, а также сообщает о получении, подобно Пушкину, престранного письма из Аида


А вчера Лермонтов заглянул.

"Я тут это, Сергунь… Можно я с тобой чуто́к наедине побуду?"

Я опешил и говорю: "Что это вы, Михал Юрьич, дезориентировались маленько?"

"Да нет, просто скучно что-то. И грустно. И некому руку подать".

"А что случилось-то?" говорю.

А он вместо ответа вдруг стал читать стихи. Смутно знакомые:

"Наедине с тобою, сын, хотел бы я побыть. На свете множество причин, чтоб стало тошно жить! Ты скоро вырастешь совсем: смотри ж… Да что?.. плевать нам всем на мудрые советы, и лишние приветы. Хотя, коль будешь говорить с роднёй, помилуй Бог, скажи: отец не бросил пить и от цирроза сдох, не громко, жизнь благодаря; и хоть старались лекаря, уж было слишком поздно, недуг развился грозно. Бабулю с дедом навести, не бойся слёз из глаз; скажи последнее прости, они любили нас. Постой у дома, где орех, тот, грецкий, буйно, как на грех, растёт, тоски не зная, совсем не умирая. А если вдруг моя жена, ну мать твоя, сынок (конечно, обо мне она забыла в маете́ дорог), всё ж спросит, ей скажи: простил. И перед смертью не грустил. Пускай она не плачет. Быть не могло иначе".

Я смущаюсь: "Так это ж мои, из Старого мира…"

Он улыбается: "Твои, твои. И не хуже моих, заметь себе!"

Я скромно улыбаюсь и, головой качнув, говорю: "Не знаю… Такое настроение было почему-то. Вас вспомнил, Даля…"

И снова у меня появилось ощущение чего-то напрочь забытого.

Михаил брови вскинул: "Даль отлично мои стихи читает! Проникновенно и точно. И твои, кстати, тоже".

Он замолчал, загрустил.

Я говорю: "Так что всё-таки случилось-то?"

Миша вздохнул: "Ты понимаешь, намедни название увидел изрядное: "Герой нашего времени". Маканин Вольдемар настрочил".

"Ну и что?"

"Ну понравилось. Жаба поддушивает. Как увидел, полное ощущение, что моё название. Просто придумать ещё не успел".

"Ё-моё, Михал Юрьич! Делов-то! Стырьте, да и всё!"

"А и то!.."

Он улыбнулся с грустинкой и по усикам пальцем провёл.

"Про Лермо́нта всё думаю. Про Томаса Рифмача".

"А что думаете?"

Он вздыхает: "Ну как он там, в стране фей этих или эльфов… С оленями этими белыми".

"Сказки всё это. Скорее всего вообще Маршак выдумал. Он мистификатор тот ещё. Когда баллады аглицкие переводил, такого там напридумывал, чего и не было никогда".

Он говорит: "Убедительно… Надо с Киплингом посоветоваться. Он про Томаса тоже писал. С Толкиеном надо бы тоже… Он вроде понимает в этих эльфийских делах".

Я говорю иронично: "Вы ещё с Конан Дойлом посоветуйтесь. Он в феях разбирается здорово. Даже считает, что какие-то девочки их на "кодак" сфотографировали".

Он на меня вопросительно смотрит: "Сарказм?"

Я смеюсь: "Ирония!"

У него лицо засветилось улыбкой.

"Насчёт фей не знаю, но Юрий Андреич-то на самом деле из Шотландии был. В Россию через Польшу попал. Прадед мой. Как и твои, кстати – из Нормандии да Ирландии. А ты думаешь, нет фей да эльфов?"

Я плечами жму: "Нечисть всякую видел, да и вы тоже видели. В избытке. А фей с эльфами – нет".

Он помолчал немного, явно мрачное вспоминая.

"На Кавказе я демона встретил недавно. Даже общался с ним. Не позавидуешь такой участи. В смысле, участи демона… – уточнил Лермонтов. – Он ведь когда-то в войске у Михаила был. Правда, к моменту нашей войны дезертировал уже, за Люцифером пошёл. Жалеет до сих пор, думаю. Нервный".

Я говорю твёрдо: "Их уж нет никого в нашем мире, Михал Юрьич. Забыли-с? И нечисть из Аида только во сны к нам заглядывает".

"Точно. Нету. Но я всё равно хочу поэму написать. Крайне меня эта тема волнует последнее время".

"И напишите! – и продолжаю, беседу переводя. – Как Варенька?.. Варвара Александровна…"

Он заулыбался ласково: "Голубка моя!.. Хорошо она, отлично даже. Поклон тебе передавала. И любимой твоей".

Я улыбнулся невесело.

"Спасибо, – говорю. – Варя мне очень её напоминает".

Он посмотрел на меня испытующе.

"Понятно… Значит правду трепали, что расстались вы… Ты не смурей. Ежли депрессия навалится – к Фрейду сходи. Он в Москве теперь часто появляется голографически, надоел ему Лондон. У вас, говорит, благодатнее как-то. Надежды больше".

"Схожу непременно. Вот Дали отстанет от него…"

"А что Дали?"

"Да всё сюжеты сновидческие из Сигизмунда Яковлевича вытягивает. Пытается наукой сна овладеть".

Лермонтов говорит: "За наукой сна-то ему лучше к Гондри".

Я хмыкнул и говорю: "Гондри – последователь только. Интерпретатор. А Фрейд, я думаю, скоро Дали отвадит. Зачастил Сальвадор Сальвадорыч к нему в Тёмные Обители виртуальные. И как только тропки находит, я удивляюсь… Кстати, любовь вроде как у него…"

Лермонтов удивился: "У Дали? Иди ты! И с кем?"

"С русской дамой одной. Дьяконовой Галиной Ивановной Дмитриевной".

"А что за два отчества?"

"Папу Иваном звали, отчима Димитрием. Не смогла выбрать. Житейское дело, хоть и из Старого мира".

Он головой покачал: "Вот сложности у людей… Как услышишь подобное, так и подумаешь: как у меня-то всё прозрачно, ёлки-моталки… В общем, если совсем накроет тебя, лучше сразу к нам с Варюшкой в Тарханы! Понял меня?"

"Да всё нормально, Миш… Михал Юрьич… Как "Маскарад"-то ваш? Пишется?"

Он виски́ трёт пальцами.

"Не слишком, Серёжка, не слишком… Я с Варей счастлив, а тут пьеса про ревность, сумасшествие, смерть!.. Фантастика. Не люблю. Сколько варьянтов сделал, и так кручу, и сяк – не нравится! Не знаю я, брошу наверное. Лучше "Демона" напишу, "Мцыри", "Калашникова". Это не роман про автомат, я его бросил. Писал по-инерции, видимо, колбасило после войны. А это про купца одного, боксёра. Провёл он важный бой честно, хотя проигрыш его лично царь заказал. Короче, там сложно… Напишу – почитаешь. Будет песня. Ну и роман новый конечно! Хорошо, ты одобрил название… А с Маканиным договорюсь я! Не хочу воровать, придумаю какой-нибудь бартер…" он улыбнулся.

"Да ладно… – говорю. – Он у Толстого "Кавказского пленника" спёр, а вы миндальничать собрались… Вы вообще уверены, что он не слетал на машине уэллсовой в будущее и ваше же название не увидал?"

Он печально вздохнул.

"Не люблю я интриг этих сложных. Я люблю по-военному. Враг – значит враг, друг – значит друг. А возня эта вся… Да и врут, я думаю, про машину-то времени".

Помолчал он – на лицо вдруг упала тень от тучки небесной, вечной странницы, – и вдруг спрашивает полушёпотом: "Тебе Алексан Сергеич насчёт письма говорил?"

Я удивляюсь, киваю: "Да, говорил. А что?"

Лермонтов на окно покосился, на дверь – и совсем на шёпот перешёл: "Он-то Старый мир мало помнит, можно сказать, практически не помнит совсем. А я помню. Правда, иногда есть ощущение, что не всё… Но не важно… Дантеса я помню прекрасно. И хорошо помню, что он натворил. А ещё я помню Мартынова. Ты помнишь Мартынова Николай Соломоновича? – не дождавшись ответа, он сказал. – Так вот, он мне написал".

Я почувствовал, как кровь отливает от лица.

Он смотрит испуганно.

"Что ты, Сергей? Плохо тебе?"

Я сел на диван, отдышаться маленько.

"Не понимаю, Михал Юрьич… Надо с Данте советоваться. Что-то странное происходит. Никогда раньше оттуда письма сюда не приходили. А тут второе уже. За неполный месяц. Не приоткрылись ли опять Врата…"

Он помолчал.

"Может фейк? Глумится кто-то?"

"Да кто?! В нашем мире таких не осталось уже… Вроде бы… Разве пьющие крепко… Нет, с Дунарте я точно поговорю. И вообще, надо опять Совет собирать. И хорошо бы Архистратига позвать… Как об них подумаю, даже легче становится".

Лермонтов на меня смотрит в ужасе священном, садится на стул.

"Думаешь, плохо всё?"

Я вздыхаю: "Вряд ли всё. Не знаю пока. Но лучше никому про письма не говорите. Не дай бог, паника. Сперва надо всё расследовать тщательно".

Он кивнул, встал, мундир одёрнул, каблуками щёлкнул с уважением и ушёл твёрдой походкою.

А я ринулся к камину вызванивать Данта.

У него было занято.


продолжение следует...

Брав-В0!

Сергей, замечательная глава, как и все предыдущие. Я твою вещь воспринимаю, как поэзию в прозе. Читается легко, занимательно и где-то познавательно. Классная у тебя идея этого романа!

Дай Бог его удачно закончить и дай Бог ему счастливую литературную судьбу.


С уважением,

Вячеслав.

Дорогой Вячеслав Фараонович!

Спасибо Вам огромное за поддержку и важные слова.

Я к этим текстам практически как к стихам и отношусь. Несмотря на то, что это замах на некую крупную форму со сквозным сюжетом, эти миниатюры и ритмически, и лексически я пишу и правлю как стихи. Работы - непочатый край. Так что, отдельное спасибо за напутствие, постараюсь не подвести :))) Гляньте начало, как будет время, я там почти все тексты существенно дописал. Интересно, что скажете.

Жму руку.

Всегда Ваш,

Сергей

Серёжа, я читал переделанные главы  начала. Всё прекрасно. Всё складывается  в интересную книгу. Необычную!

Только не старайся выкладывать на ленту большие по объёму куски книги.  Всё-таки,  это лента поэзии и большие прозаические тексты отпугивают читателей сайта. Времени на прочтение они занимают много. Рациональнее прочитать  с десяток стихов ну и т.д.

Спасибо, Вячеслав Фараонович!

Вы правы. Совет учту :)