Книга живых 4

Дата: 05-08-2016 | 11:37:50

Эпизод девятый,


в котором Андрей Арсеньевич Тарковский не может творчески договориться с отцом, осторожно сообщает о своём намерении занять в новом фильме возлюбленную нашего героя Одри, а также вместе с ним вспоминает последние дни Старого мира и рассуждает о жизни и смерти


А вчера Тарковский привизитился.

Походил нервно по гостиной, усы повыпячивал азбукой морзе, на краешек дивана сел и говорит: "Нас повело неведомо куда. Пред нами расступались, как мира́жи, построенные чудом города, сама ложилась мята нам под ноги, и птицам с нами было по дороге, и рыбы поднимались по реке, и небо развернулось перед нами… когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке".

"Андрей Арсеньич, опять вы стихами отцовскими заговорили… Проблемы какие-то?" – спросил я аккуратно.

Он горько усмехнулся, головой повёл элегантно и давай в камин смотреть.

А из камина вдруг голос в сопровождении хоральной прелюдии Баха: "Мне моего бессмертия довольно, чтоб кровь моя из века в век текла".

Андрей поморщился: "Пап, ты опять начинаешь?"

"И это снилось мне, и это снится мне, и это мне ещё когда-нибудь приснится, и повторится всё, и всё довоплотится, и вам приснится всё, что видел я во сне…"

Я к камину подошёл, наклонился почтительно и говорю: "Арсений Александрович, вы бы зашли, а то неудобно так, через камин разговаривать".

Из камина донеслось: "Спасибо, Серёжа, в другой раз непременно. Вы простите, что без предупреждения подключился. За сына тревожусь".

Андрей Арсеньич опять поморщился: "Папа, я здесь вообще-то! Что ты в самом деле, как тень какая-то…"

Голос из камина спросил: "Сергей, вы в курсе, что Андрей начинает "Гамлета?"

"В курсе. Маяковский сказал".

"А вы знаете, кто пишет сценарий?"

Я говорю: "Да. Шекспир".

В камине помолчало, прокашлялось, и вдруг Арсений Саныч нараспев произнёс: "На свете смерти нет. Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо бояться смерти ни в семнадцать лет, ни в семьдесят. Есть только явь и свет, ни тьмы, ни смерти нет на этом свете".

Андрей встал с дивана и нервно заходил по комнате: "Папа, это понятно! И это старые стихи! Они уже были у меня в "Зеркале"! А я просил новых!"

Камин помолчал, потом прокашлялся.

"Я пробую. Советуюсь с Уиллом. В одной эстетике со сценарием они должны быть. Ладно, пока, сын! Серёжа, пока! Не пейте много".

Я снова к камину наклонился: "До свидания, Арсений Альсанч! Вдохновения вам!"

Камин печально вздохнул, сказал "спасибо" и отключился.

Я посмотрел на Тарковского-младшего. Почему-то ему было неловко. Как будто папа рассказал его девушке, как он писался в штаны в среднем детстве.

"Ему нравится изображать тень отца…"

Я вздохнул: "Да я понял… Переживает за вас".

Тарковский поморщился. Не любит он сентиментальностей этих.

"Гофманиану" закончил, сведение вчера было. Эрнест хочет премьеру в Германии устроить. Чует "Берлинского льва".

Я брови вскинул: "Гофман? Ух ты как! А я ведь сценарий ваш с упоением когда-то читал!"

Он улыбается.

"Кино ещё лучше. Всё удалось. И Гофман такой у меня… Юри Ярвет сыграл. Григорий Михалыч материал видел. Сказал, что изрядней его "Короля Лира" вышло".

Я медленно кивнул со значением.

Мы помолчали немного, и он продолжил: "Ну вот. А я ещё как "Гофмана" завершал, уже думал, что дальше. Нет, конечно, у меня замыслов десяток есть, не меньше. Я б вообще к режиссуре не подпускал людей, у которых десяти замыслов нет… Но чувствую, не сейчас, всё потом. А сейчас хотелось чего-то другого, особенного. И тут мне Уилл прислал пьесу. Заново "Гамлета" написал. Я как дошёл до слов "подгнило что-то в Датском королевстве", понял: хочу. Актуальная вещь. Мир вывихнул сустав, Серёжа… Что-то странное происходит, зыбкое что-то, зловещее… Хочу отразить. И кино сниму, и спектакль поставлю".

"Да, пьеса великая, что говорить. А принца кто сыграет у вас?"

Тарковский чуть поморщился: "Ярмолай просится".

Я с трудом подавил улыбку.

Он на меня смотрит остро: "Что сдерживаешься? Поржи. Я поржал".

Мы поржали.

"Кайдановского хотел".

Я обрадовался: "Вот хорошо! Алексан Леонидыч прекрасный Гамлет! Не хуже Смоктуновского и Камбербэтча. Даже лучше, я думаю".

Тарковский снова сел.

"Да в том-то и дело… Саша запустился с картиной по Касаресу с Борхесом. Как режиссёр. Его год не будет".

"Слушайте, Андрей Арсеньич, сходите к Уэллсу. У него ж машина времени в кладовке стоит, говорят. Или к Стругацким, у них…"

Тарковский перебил: "Машина желаний, шар золотой, знаю… Ходил. К Стругацким – ходил. Сломалась она, не работает".

"Как так?.. – расстроился я. – А мне как раз надо было…"

"Разладилась, да. Всю проницательность растеряла. Чорт-те что выполняет. Я сделал запрос на Кайдановского, она мне Безрукова выдала, а потом Петрова какого-то. Вышли неловкости. А насчёт Уэллса – это ты ярко придумал! Знал я, что надо к тебе заглянуть! Правда, есть у меня и другая мысль, Толю Солоницына взять… В общем, не знаю пока… Насчёт Офелии долго думал. Сперва немножко про Валю Малявину, но потом узнал, что её Кайдановский надолго ангажировал в свою трилогию по Борхесу и Касаресу… А недавно понял, кого вижу в этой роли, и это единственное решение… – он помялся. – Одри хочу утвердить. Без проб. Ты как смотришь?"

Я глаза отвёл: "А я-то что?.. Одри Викторовна актриса сильная. И типажно подходит", – и решил скоренько перевести разговор в другое русло. – Я вам не рассказывал, как ещё в Старом Мире, по студенчеству, мы с друзьями устроили спиритический сеанс и ваш дух вызывали? Нас было четверо. Один предложил, мы нарисовали на ватмане круг с буквами, на блюдечке фломастером стрелку начертали, свечи позажигали. Не помню, может какие-то заклинания говорил тот, в спиритизме шарящий товарищ… Торжественно произнесли: "Вызываем дух Андрея Тарковского!" И задали только один вопрос, когда блюдечко шевельнулось: "Андрей Арсеньевич, чем вы сейчас занимаетесь?" И стали за блюдце держаться пальцами легонько. Блюдечко сдвинулось с места и поползло стрелкой по буквам. Остановилось трижды. На буквах "Д", "Е" и "Ю". Получилось "дею". Вряд ли кто-то из нас, двадцатилетних, тогда мог знать это слово, чтоб так сжульничать…"

Тарковский тонко улыбнулся.

"Я это помню. Вы меня тогда позабавили. А я и правда деял, сценарий писал… Гоголевскую "Шинель" хотел снять. Странное было время, там, в смерти…"

Он немного помолчал.

"Вообще какая-то особая связь между нами присутствует. Ты это чувствуешь?"

Я кивнул. Сам об этом думал недавно.

Он продолжил: "Вот и в том доме, где я прожил пять лет, ты тоже жил… До самого конца Старого Мира… Это ведь там всё с "Книгой" случилось?"

"Да… И Николай Васильич ко мне туда пришёл, в тот наш двор… Он, правда, почему-то сначала вашу квартиру искал, в подъезде напротив… Кстати, мне недавно Мастрояни рассказал эту историю, как он к вам с Карло Понти приехал".

"Да, мебели у нас там почти не было, мы с женой постелили ковры на пол и приняли итальянцев в восточном стиле. При этом была водка, икра и так далее… Понти не понравилось. Ну понятно, фамилия вполне говорящая… А Марчелло был в диком восторге и потом рассказывал Феллини о моей экзотической эксцентричности. Хорошие времена… Есть у меня ностальгия по Старому миру…"

Тарковский помолчал.

"А когда ты там жил, я уже… Нет, я попозже пришёл, воскреснув, и сразу на Мосфильмовскую… А надо было к тебе… Да… Ну что, ничего не бывает просто так…"

Тарковский ещё помолчал, потом посмотрел на меня с хитрецой.

"Это ты сейчас мне или себе зубы заговаривал спиритизмом да двором нашим любимым?"

Я с улыбкой на него посмотрел и промолчал.

Он вздохнул: "Хотя, про двор это я начал… Не грусти, всё наладится".

Руку мне на плечо положил, вздохнул и ушёл.

А я подумал, чтобы отвлечься: не читал, видно, Андрей Арсеньич Гаррисона, как американцы кино про викингов снимали. А то про машину-то времени сам сообразил бы. А ещё про Одри подумал. Не видать мне её теперь, как своих ушей. Странное выражение… Мы ведь можем свои уши видеть. В зеркале, например, или на фото… Хотя, правильное выражение… Только так и можем, на фото…

И сел я у окна смотреть на Москву и слушать "Страсти по Иоанну".

В небе проплывал дирижабль, похожий на огромного белого кашалота.

Я подумал: "Неужто Мелвилл?"

Если он, то зайдёт обязательно, это я точно знал.

С ним бы я хотел пообщаться, давненько не виделись.


Эпизод десятый,


в котором друзья напоминают нашему герою о его дне рождения, дарят подарки немыслимой щедрости и красоты; герой радуется возвращению из Одессы своего кота Пушкина, но грустит на вечеринке, куда явилось множество именитых персон, но не пришла самая желанная гостья


А вчера Шагал пришагал, и Ван Гог – прыг-скок.

Смотрят на меня, улыбаются.

Марк кудряв как всегда и растрёпан, у Винсента перевязано ухо.

"Моя работа похожа на работу сапожника. Я верчу некоторые картины, как сапоги", сказал Шагал, вращая в руках какое-то полотно в красивой сдержанной раме.

Что это за картина, понять было нельзя, сплошное вращение красок.

Ван Гог свою картину не вращал, спокойно держал в руках.

Но она была покрыта куском тонкого чистого холста.

Я руки раскидываю, чтобы их обоих обнять: "Дорогие мои! Мовша Хацкелевич, Винсент Фёдорович! Как же я долго вас ждал! Зову-зову, а вы всё не идёте и не идёте".

"Ну вот мы и зашли-зашли!" кричит Ван Гог и смеётся.

И Шагал смеётся.

И Пушкин мой серый смеётся. Он как раз из Одессы недавно вернулся.

О, майн кот!

И роботы тоже смеются.

Сегодня один из них, с самого утра причём, выглядел козою со скрипкой, а другой – художником на пути в Тараскон. Гостям их вид понравился, и они ещё посмеялись.

"Серёжа, мы решили сделать тебе подарки ко дню рождения!" вскричал Шагал.

Вот те раз, про день рождения-то я и забыл…

Они смотрели на меня удивлённо. Видимо, я хлопал глазами.

Они поняли, что я забыл, но акцентировать на этом не стали.

Шагал только пробормотал еле слышно: "Мы рано зашли, извини… Похоже, тебе ещё не напомнили… В смысле, мы напомнили, антшулдик…"

Винсент сделал шаг в мою сторону.

"Серж, я тебе хочу подарить одну из моих любимых картин. Вот".

Ван Гог снял холст с холста, и я увидел картину.

"О май гад! Это же "Художник на пути в Тараскон"!" воскликнул я экспрессивно, а сам подумал: во-первых надо прятать от Альфонса Доде а во-вторых это уникальное полотно предположительно погибло при пожаре во время Второй мировой войны в Старом мире и вот теперь оно здесь у меня чудеса…

Пока я думал, Шагал прекратил вращать полотно и тоже показал его мне.

Я увидел перевёрнутую вверх ногами картину "Красный петух в ночи". Мой любимый синий шагаловский цвет, коза со скрипкой, Одри и я… Боже мой, сегодня удивительный день!

Мне стало грустно и светло одновременно.

Художники смотрели на меня с удовольствием и улыбались. Они были довольны эффектом. Шагал вдруг увидел, что держит картину вверх ногами, смутился и перевернул.

"Лучше смотреть так".

Потом мы дружно повесили картины в гостиной. Роботы помогали.

Пушок был в диком восторге. Картины увидал, разошёлся: мяукал, рычал и пытался немедленно стать гениальным художником. Пришлось отправить его ненадолго обратно в его комнату.

Роботы стали собирать на огромный стол. Одному даже пришлось сгонять в магазин, у нас не оказалось сельди для форшмака и нута для хумуса.

Периодически мне звонили и присылали сообщения.

Началось. Айфон, камин, телефон, граммофон… Я едва успевал отвечать. Ван Гог и Шагал переглядывались, но не уходили, проявляя чудеса терпения. Они бродили по квартире, приглядывались к окнам, к посуде и перешёптывались. Потом воспользовались паузой и подошли ко мне.

"Серёжа, мы решили сделать тебе ещё несколько подарков. Как ты смотришь, если мы зафигачим тебе витражи, мозаику, шпалеры и посуду с нашими росписями?"

От неожиданности я оторопел.

Ван Гог спокойно продолжил.

"Начнём с витражей. Предлагаю половину окон сделать с пейзажами. Только не моими, а новыми, твоими. То есть, старыми, но твоими. Пейзажи твоего детства. Смотри, вот эскизы…"

Он прямо из воздуха достал большую папку и выложил на стол несколько эскизов. Это были деревенские и городские пейзажи моего детства, написанные Ван Гогом.

"Но откуда вы это узнали?.."

Я был в шоке.

Ван Гог загадочно улыбался своими вселенски добрыми глазами.

Между тем Шагал деловито выложил на стол несколько своих эскизов.

"С пейзажами ясно. Теперь смотри… "Над городом" и "Невеста". Думаю, их взять за основу. У "Невесты" множество вариантов, – вот их все, помимо основного, я и сделаю на другой половине твоих окон, мой дорогой. А "Над городом" написать, признаюсь тебе вот сейчас, вы меня с Одри Викторовной вдохновили. Иду я как-то по Риму, смотрю – а вы медленно в воздухе проплываете. И не видите никого, как будто вы вообще одни в целом мире. Там ещё Тарковский прогуливался. Он тоже поразился и сказал: "Это я обязательно где-нибудь сниму, обязательно. И, возможно, не раз". Мы, кстати, потом с Бэллой попробовали в Витебске так полетать. Получилось. Так что, спасибо тебе, Серлас Витальевич, за вдохновение".

Я смутился. Да что ж за день-то, сплошные смущения!

"Мы тогда только познакомились… С Одри, я имею в виду…"

"Значит ты не против! Прекрасно!"

Ответить я не успел – друзья мгновенно принялись за работу.

Невозможно в это поверить, но всё было готово через два с половиной часа. Когда Ван Гог и Шагал завершали роспись посуды, стали приходить гости. Конечно же пришли Бакст, Пикассо, прерафаэлиты, практически все импрессионисты, супрематисты во главе с Кандинским, отец и сын Уайеты, Малевич пришёл, Густав Климт, Жоан Миро, Нико Пиросмани привёл целую компанию своих наивных друзей.

Разумеется, пришли мои братья-писатели и братья-поэты. И не только Стругацкие и Серапионовы. Пришли Пруст, Джойс и Беккет, пришли Толстой с Софьей Андреевной, Цветаева с Петровых, Достоевский с Анной Григорьевной, Гоголь пришёл, Пушкин с Натали, Лермонтов с Варей, Набоков с Верой Евсеевной, Газданов, Гофман и Кафка, Сэлинджер, Фицджеральд с Зельдой, Хемингуэй почему-то с дочерью, Буковски с подругой, Томас Вулф тоже с девушкой, Булгаков с Еленой Сергеевной…

Режиссёры пришли: Тарковский с Феллини и Джульеттой Мазиной, Кубрик и Куросава, Земекис и Спилберг, Зонненфельд, Лукас, и ещё очень многие, и ещё бесчисленные артисты и артистки, музыканты и композиторы. Франсуа де Рубэ, например. Невозможно просто всех перечислить.

Было весело. Пили шампанское, говорили, шептали, кричали небанальные тосты. Все резвились, кто-то предложил сделать хумус в шоколаде и хумус со шкварками. Роботы сделали.

Потом мы купались в Москве-реке, чистейшей, лазурной.

Потом приплыл Марк Твен на колёсном пароходе и забрал всех кататься.

Часа через три мы вернулись обратно, но уже не все.

Это был чудеснейший день. Но это был и день ожидания. И с каждым часом мне становилось всё более грустно.

А когда все гости ушли, я расстроился окончательно.

Я люблю своих друзей, но всех, без раздумий, променял бы на одну единственную девушку во всём нашем мире.

Одри написала лишь в полночь.

Сообщение с тоненьким протяжным звоном прилетело в камин.

Оно было коротким и невнятным: "Поздравляю. Люблю. Одри".

Я попытался ей позвонить, но она не ответила.

В гостиной было непривычно тихо. Роботы закончили уборку и ушли отдыхать.

"И что это было? "Люблю. Целую. Зафод…"

Я сидел один на огромном диване, пытаясь хоть на чём-нибудь сосредоточиться. Но мысли ускользали. И не только мысли, но и чувства, и даже едва уловимые движения души, названия которым ещё не придуманы.

Но вот одна мысль затеплилась и постепенно сформировалась.

Я человек действия, и оно стало проступать из полупрозрачной мысли.

Теперь во всей моей квартире новые витражи. Они будут напоминать мне об Одри каждый раз, когда я попытаюсь глянуть в окно…

…первая бутылка из-под шампанского полетела в окно с шагаловской главной "Невестой". Надеюсь, Марк на меня за это не очень обидится.



Эпизод одиннадцатый,


посвящённый тревоге Владимира Владимировича Набокова за Роберта Льюиса Стивенсона, лёгкой обиде на нашего героя за его щедрость и альтруизм, любви к бабочкам, шахматам и лаун-теннису, а также о самой фантастической версии возникновения идеи романа "Лолита"


А вчера Набоков впорхнул.

Спортивно так, и в облаке разноцветных голографических бабочек. И всё на нём цвета слоновьей кости: шорты чуть выше колена, теннисные туфли, классический лаун-теннисный свитер в косичку и с вырезом. На голове – опять же слоновьей кости хлопчато-бумажная кепочка.

"Серрёжа, – сказал он, мягко грассируя и глядя на меня с подозрением, – не был ли у тебя Достоевский на днях?"

"Нет, Владим Владимыч, он у меня давно уже не был", соврал я неумело.

Дела Совета мы особо не афишируем, а у Ф.М. с В.В. отношения так себе.

"О'кэй, – помягчел он, поставил в угол теннисную ракету и сачок, сел на диван, ногу на ногу закинул, белый с полосками носок высоко подтянул, почти под самое колено. – Вот ведь бесы крутят его… Что ты читаешь?"

Это он книжку заметил у меня на журнально-книжном столике.

Я ему книжицу подал и говорю: "Стивен Кинг. "Долорес Клейборн". Там одна женщина мужа своего убивает".

Он подумал немного и говорит: "Долорес, Долорес… Это как же уменьшительно-то… Лолита, что ли?"

"Да так, вроде-с".

Он опять помолчал.

"Ло-ли-та… Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Недурно. Ло. Ли. Та. Ли. Та. Ли-та Грэй… Ло. Фло… Флоренс… Фрэнк Ляссаль… Ли. А-ли-са Ли-делл… Кэр-ролл… Льюис… Лью… Хью-берт… Хум… Берт… Вот ведь бледный огонь моих чресел! Занятно-то как, а? Что-то интересное наклёвывается!"

Я киваю радостно.

А он продолжает: "Но женщине мужчину убивать… моветон. Вера не одобрит. Наоборот разве… И ради чего-с?.."

Я плечами пожал.

Он рукой машет, потом говорит: "А ты что пишешь сейчас?"

Я отвечаю уклончиво: "Да так, роман один… полу автобиографический…"

Он кивает: "Такое люблю… Вещи твои читал недавние. Про парня, у которого отец утонул, понравилось. Трогательная книга. Про кота – забавно весьма. Другие тоже…"

Я покраснел.

"Спасибо, Владим Владимыч… Я…"

"Оставь это! Я редко кого хвалю, но уж если хвалю – то всерьёз. И не для благодарностей точно".

Я кивнул, а он продолжает: "Ты Сашу Соколова читал? "Школа для дураков".

"Конечно читал! Сумасшедше гениальная книжка!"

"Именно! Удивительно обаятельная! – програссировал Набоков. – Трагическая! Трогательнейшая!.. Он, пожалуй, пишет лучше меня…"

Я деликатно промолчал, и Набоков продолжил: "Ещё мне Битов понравился. Особенно "Пушкинский дом". И "Фотография Пушкина". Мы когда с Пушкиным сидели недавно, – он меня просит комментарии к новому роману в стихах сделать, по-аглицки, – так я вспомнил про Битова. Сашка очень смеялся, когда я ему про фотографию эту дал почитать, финал особенно, со звукозаписью. Собрался даже Битову телефонировать, восхищение выразить".

Я посмеялся, отличная история.

Он продолжает: "А Газданова ты читал?"

Я говорю: "Читал конечно. Прекрасный писатель".

Он смотрит слегка ревниво: "И что же, похож на меня, как считаешь?"

Я немного подумал: "Да нет, пожалуй. Другая у него проблематика".

Он палец поднял: "Вот! Терпеть не могу неумных литературоведов. Приписывают мне и Газданову сходство, едва ли не идентичность. И вот это ещё – "Роман с кокаином". Не писал я его. Я вообще наркотиков не приемлю. Ни в каком варианте".

Я кивнул энергично: "Вы правы абсолютно сейчас. Вот просто во всём!"

Он остался доволен моим ответом и успокоился.

"Задумался я вдруг о предшественнице фотографии – камере обскуре. Даже сюжет кой-какой забрезжил занятный и драматичный. О слепоте. Во всех смыслах. Вот консультируюсь с Аристотелем и c китайцами. К Дагеру было подумал за консультацией, а он стал меня в другую сторону тянуть. Дагерротип, говорит, – вот где таинственность! Представьте себе, говорит, Владимир, это ведь амальгама, снимок из Зазеркалья…"

Я говорю: "Интересно…"

Он посмотрел на меня задумчиво и говорит: "Интересно, да. Но у меня сейчас другие задачи. А про Зазеркалье может кто другой напишет, слишком уж это сказочно для меня. Ох уж, дела эти литературные… Я как "Дар" и "Лужина" опубликовал, Кафка всё пытается мне книжки свои навязать. "Превращение" я прочёл. Великая повесть! Мрачная, трагичная, честная! Об инаковости!.. И при всей фантасмагоричности, – реалистическая! За остальное его даже браться страшно пока, вдруг помешают процессу моему сильные тексты его, с дороги собьют. Опасаюсь. Я ему так и сказал: пока "Приглашение на казнь" не допишу, не буду тебя читать. Больно ты яркий. Он обиделся немного, но ждёт терпеливо".

"Франц Геныхыч вообще терпеливый, да".

Вышли мои роботы. Сегодня они выглядели Птицей Сирином и Белой Шахматной Пешкой.

Набоков посмотрел на них с лёгкой опаской, потом пригляделся внимательнее, пробормотал "а, это роботы", и успокоился.

Роботы принесли русский чай. То есть, молока на серебряных подносах не было, но зато лежали на фарфоровых блюдечках лимон и кусковой плотный сахар. А ещё изящные щипчики, чтобы этот сахар колоть, сушки с маком и прочие чудесности к чаю. Набоков, наблюдая за роботами, чуть-чуть похихикал.

Потом мы с ним почаёвничали.

Наконец Владимир Владимирович отвалился от стола, утёр рот льняной салфеткой и вздохнул: "Что-то мы с тобой, Серрёжа, всё о литературе да о литературе. Как будто других нет занятий. Шахматы твои знаменитые где? С живыми фигурами".

Я потупился и сознался: "Фёдор Михалычу подарил. Думал, может перестанет в карты играть".

Задышал он носом сердито.

"То-то я в ломбарде подумал, доска вроде знакомая… А фигуры в коробке, видимо, прятались… Ещё уговаривал себя, – мол, совпадение…"

Я понял, что надо срочно тему менять.

"Владимир Владимирович, как вам на новом месте?"

Он по-прежнему сердито смотрит.

"Оно не новое, а хорошо забытое старое. А вообще хорошо. Не отель, дом. В английском стиле. Да ты знаешь его, это старый наш дом на Большой Морской, тот, что был при папе. Единственное что… Сонечка де Сегюр по-соседству поселилась, решила тоже пожить в Петербурге. Из ностальгии. Она ведь там родилась, в Зимнем дворец крестили её когда-то давно, я смутно помню… Ты знаешь её? Она графа Ростопчина дочка".

Он вдруг замер. Мне показалось, что Набоков вот-вот вспомнит Старый мир во всех подробностях… Пауза затянулась на целую вечность. Появилось даже ощущение, что мы с Набоковым стали комариками в глыбке медового янтаря.

Но нет, пронесло. Набоков потихоньку выходил из своего лёгкого ступора. Не надо ему Старый мир помнить, нельзя. Потому что он, как сказал когда-то Пол Верховен, вспомнит всё. В том числе и гибель отца, после которой Набоков отвернулся от Бога, так до конца жизни и не поняв, как такое вообще было возможно в божьем мире.

Скоро Набоков вышел из ступора окончательно и продолжал: "Книжонки Сонечка пишет конечно убогенькие, сплошная вульгарная сентиментальность. И уж не знаю, с кем она сейчас живёт, с мужем своим Эженом или с кем-то другим, но практически каждый день у меня теперь начинается с бодрого утреннего троекратного "ура" маленькой Софико! Надеюсь, ей скоро наскучит Питер, и она вернётся в Париж. А то ведь трудно переносить такие всплески чувственности, не проснувшись ещё. Мысли всякие в голову входят-с…"

Он иронически улыбнулся.

Мы немного посмеялись, но сдержанно, как двое приличных мужчин, невзначай коснувшихся немного неприличной темы в беседе.

Постепенно улыбка сошла с лица Владимира Владимирович, и тон сделался сухим, как шираз.

"Впрочем, вы меня уже спрашивали о новом месте, сэр Серлас".

Он подышал немного, справляясь с нахлынувшим вновь раздражением, и говорит: "Вчера видел Стивенсона…"

"И как Роберт Томасович? Давно он не заходил".

Набоков нахмурился.

"Да как… Бежал с Самоа, из своего Пятиречья, поселился на маяке каком-то в Шотландии. Говорит, временно. И пишет престранную повесть про расщепление личности. Как в "Кто" у тебя, только жуть".

Я удивляюсь: "Неужто прям жуть?"

Набоков поднялся, по гостиной прошёлся.

"Я и сам не пойму… Он читал мне фрагменты… Странное ощущение… Как будто не текст, а вино тёмно-виноградное мерцает в бокале. Кровавое чувство… Очень уж у него там злодей убедительный. Мистер Хайд. Выпуклый, как будто живой. Как бы не вышло чего…"

Я смотрю на него пристально.

"В смысле, чего?.."

"Больше ничего не скажу. Не знаю. Но чувства тревожные. Ты бы с Робертом повидался. Мне кажется, в депрессию он впадает. Не о себе ли пишет сейчас… А с Фёдором поаккуратней. Не балуй его, не потакай…"

Поднялся он угловато, в глаза мне не смотрит, ракетку с сачком забрал и ушёл. Обиделся видно немножко. Ничего, отойдёт.

Насчёт Стивенсона это он вовремя. Надо будет заняться…

Вдруг на окне пыльном я бабочку увидал, настоящую, живую, нежно-голубенькую, словно из моей далёкой юности. И откуда она только взялась?.. С его сачка, что ли? Странно это… Впрочем, пусть живёт, нимфетка этакая.

"Как же тебя назвать-то?.. Nabokovia?.. Нет, назову тебя Madeleinea Lolita".



Эпизод двенадцатый,


в коем Антон Павлович Чехов рассказывает о странностях в Поясе астероидов, советуется по поводу названия новой пиесы, жалуется на сложности с женой, а также предлагает нашему герою роль в спектакле и проявляет трогательную врачебно-человеческую заботу


А вчера Чехов примимоходился.

Сел к столу деликатно, тросточку свою тонкую к столешнице прислонил, пенсне снял, глаза трёт.

Я говорю: "Антон Палыч, хотите чайку́?"

Он глянул кратко: "Ты неправильно ударение ставишь, Сергей. Надо – "Ча́йку".

Мы посмеялись.

"Конечно хочу, всё никак дописать не могу. Уж и репетиции начались, а я всё с финалом тяну…"

Я пошёл ставить чайник.

А Чехов задумчиво говорит: "Замечательный день, то ли чаю выпить, то ли повеситься".

Я с подносом вернулся и отвечаю: "Ага, и висеть созерцательно, глазами похлопывая. Опять Сахалин на вас повлиял? Что-то вы туда зачастили…"

Он пенсне нацепил и смотрит по-доброму: "Вот Сахалин остров, а Крым – полу остров. А ведь не сравнить: ад и рай. И где справедливость? Да Крым не то что полуостров должен быть – континентом! Планетой!"

"Ну, правды нет и выше. Пушкин недавно сказал, мне понравилось. Хотя, Аксёнов и Крым за остров считает".

"Молодец Вася! Отдельный он мир, Крым-то".

Помолчали немного, потом он говорит: "Нет, не на Сахалине, значительно дальше. Я был в Поясе астероидов. Вот уж поистине, юдоль печали и стужи".

Я удивился: "Как на астероиды-то вас занесло?"

Он невесело улыбается: "Да так, знаешь ли… Сначала с первой космической скоростью оторвался наш корабль от Земли, затем…"

Я куксюсь: "Ну Антон Палыч…"

Он головой мотает: "Да просто всё. Меня пригласили сначала в столицу Пояса, на Цереру. Там администрация всё объяснила. На астероиде Румпельштильцхен решили оборудовать новую геологическую базу. И сделали. Несколько десятков астеровитян там поселилось. А потом выяснилось, что есть на астероиде, несмотря на отсутствие атмосферы, какой-то препротивный грибок. Ну меня и позвали".

Мне стало интересно: "И что за грибок?"

Он губами пожевал и вздохнул: "Нехороший. Странный. Живой. В том смысле, что ведёт он себя так. Как будто мыслит по-человечески. Словом, порекомендовал я тамошним жителям его не трогать совсем. Просто они его поначалу в пищу удумали, ну и потравились все до диареи трёхмесячной".

Я головой качаю: "Надо же, странности-то…"

Он продолжил: "И так эта межпланетная пустота на меня, друг мой, подействовала, что остро захотелось жизни. Вот и думаю теперь комедию про сад написать, вокруг которого страсти человеческие кипят. Названия нет пока окончательного. "Яблоневый сад" – думал, но что-то не то, как-то слишком уютно. "Черешневый" тоже…"

Я осмелился: "Может вишнёвый?"

Он посмотрел на меня задумчиво, потом отвернулся и замолчал надолго, глаза закрыв. Я даже подумал, не уснул ли. Но тут он глаза открывает, глядит мутновато.

"Мне нравится твоя идея, Серёжа. Сад будет вишнёвым. Вишня – зловещая ягода. Почти кровавая. Во МХАТе опять ставить будем. Кстати, Немирович не заходил к тебе?"

"Нет, – говорю. – Давно не был. Константин Сергеич на днях приезжал, Булгакову не поверил, что я пьесу пишу. А что?"

Он головой тряхнул от досады.

"Да Ольга пропала опять. Сказала, репетируют, а самой нет в театре. И Немировича тоже, – он немного помолчал, а потом сказал с усмешкой. – Если жена тебе изменила, радуйся, что тебе, а не отечеству".

Я головой помотал: "Ольга Леонардовна вас любит. Не верьте злым языкам!"

Пощипал Чехов бородку, поднялся – и к двери.

"Да эт понятно… – говорит. – Но паранойя-то… У кого в галактике её нет… Ох, не может быть всё в человеке прекрасно. Должно – а не может. Мысли особенно".

Посмотрел на меня пристально: "Тригорина сыграешь? У тебя актёрский диплом, и талант, и типажно подходишь".

Я руками развёл: "Станиславский решает. Недоверчивый он. А я не могу играть в атмосфере травли со стороны завистников. Это я не про Станиславского, так..."

Он улыбнулся печально.

"Понятно. Опять тебе Булгаков голову заморочил. Нет, я бы Мишу взял, племянника, но он всё время почти в Лос-Анджелесе. Или Элэе, как его сейчас называют. Школу актёрскую открыл, голливудских звёзд антропософии учит".

Я смеюсь: "Чему-чему?"

Он улыбается: "Да шучу. Учит конечно мастерству актёрскому, всем этим премудростям с перевоплощением, или неперевоплощением, с воображаемым центром тяжести и так далее. Насчёт антропософии это я так. Просто Миша последнее время со Штайнером сблизился. Боюсь как бы мощным адептом не стал".

Я вздыхаю: "Это беда, да. Секты… Хорошо, нет их в Новом мире…"

Я осёкся. Совсем забыл, что Чехов не захотел стать членом Совета, и толком ничего о Старом мире не знает…

Антон Палыч смотрел на меня очень странно. Опять снял пенсе – и давай его тереть. И дальше говорил почти без пауз, пенсне вернув на переносицу.

"С Островским вчера обедал, он велел тебе кланяться. Пишет новую пьесу, "Всякому андроиду – свой апгрейд". Вроде занимает его, хихикал рассказывал. Какую-то особенную философию отношений человека с искусственным разумом роет. Не знаю, посмотрим. В Малом вроде уже в план поставили пьесу. С Вампиловым виделся. Привет тебе. Пишет продолжение "Старшего сына", "Младший зять". И "Утиную охоту" тоже хочет продолжить".

Я мягко перебиваю этот поток: "Будет лисья?"

Чехов смеётся: "Не знаю, названия не озвучил! Потом ещё с Теннеси виделся. Тоже сиквел пишет. Не знаю, что они все, как с цепи сорвались, ностальгируют".

Я уточнил: "Теннеси Уильямс, я правильно понял? Помню, в "Орфее" его играл когда-то. Отличная пьеса".

Чехов кивает: "Орфей спускается в Ад" – хех! Прекрасная. А теперь пишет женскую версию. "Евридика вздымается в Рай".

Мы помолчали, немного подумали, наконец он говорит: "Хотел с Шекспиром встретиться, но он дико занят. Говорят, готовит какой-то новый проект. Он как "Гамлета" дописал, у него нет отбоя от предложений. Очень всем "Гамлет" понравился. И Тарковскому главное! Они уже снимают вовсю!"

Он погрустнел.

Я говорю: "Ничего, Антон Палыч, и ваших экранизаций дождёмся".

Он грустно улыбается, глядя мне в глаза.

"Я, Серёжа, сцену люблю. И она мне отвечает взаимностью. В отличие от некоторых. Всё, пора. За гостеприимство спасибо. Всегда люблю к тебе приходить. Какое-то после общения с тобой остаётся медово-золотистое послевкусие. В хорошем смысле. А, кстати, Яма тут где-то есть поблизости? – И добавил, скрывая смущение. – Куприна хотел повидать. Вроде там где-то он должен быть…"

Я недопонял: "Какая яма?"

Он снова пенсне снял, стёкла протёр запотевшие.

"Зыбкость какая-то в мире настала… Как будто нужно что-то успеть… Пустота надвигается…"

Сказав это, Чехов ещё больше смутился, рукой махнул, но не стал расшифровывать и ушёл. Даже чаю не выпил.

Я смотрю – тросточку свою позабыл. И на кой она ему?.. А потом понял: мне принёс, знает, что подагрою маюсь. Доктор есть доктор.

И на душе у меня потеплело.


продолжение следует...

Тема: Re: Книга живых Сергей Берг

Автор О. Бедный-Горький

Дата: 05-08-2016 | 12:16:52

...прелестно... a propos, вот поэтому-то мне и не катит нынешняя система оценок... "ндравится не ндравится" - убого это как-то... то ли дело бывало Дедушка Кот оценит - бле... и сразу всё понятно...

да и вообще, почему-то всё не так...

всё не так, ребята...

Тема: Re: Книга живых Сергей Берг

Автор Вячеслав Егиазаров

Дата: 06-08-2016 | 23:17:18

Осилил со второго раза.  Гениально! Серёга, раз у тебя мелькают Василий Аксёнов, Вознесенский, Ахмадулина и др., то пусть к тебе зайдёт Римма Казакова. Поболтать, чайку попить. Ты ведь был с ней на короткой ноге (или руке?). Очень интересная идея и блестящее исполнение...

Жму руку!

Тема: Re: Re: Книга живых Сергей Берг

Автор Сергей Берг

Дата: 06-08-2016 | 23:51:42

Спасибо, Вячеслав Фараоныч! Очень рад, что понравилось!

Насчёт Риммы Фёдоровны озадачили маленько... Буду думать. Тут сложно. Я действительно неплохо её знал, мы общались довольно много. Но как-то пока представить её в этой выдуманной реальности трудновато. Но может пока :) Тут ведь с этими миниатюрами как со стихами - сначала наитие, импульс, потом работа.

Пожал руку ответно!

Тема: Re: Книга живых Сергей Берг

Автор Вячеслав Егиазаров

Дата: 06-08-2016 | 23:17:18

Осилил со второго раза.  Гениально! Серёга, раз у тебя мелькают Василий Аксёнов, Вознесенский, Ахмадулина и др., то пусть к тебе зайдёт Римма Казакова. Поболтать, чайку попить. Ты ведь был с ней на короткой ноге (или руке?). Очень интересная идея и блестящее исполнение...

Жму руку!