Владимир Овчинников


Змея, положенное ей...

Змея, положенное ей
переварив, в лучах заката 
спала, а камешек под ней 
юродствовал витиевато: 
"Ай-яй, впервые вижу я  
столь необычного дракона, 
скатившегося по наклонной  
до примитивного червя!" 





Да, я не люблю агрессивных старушек...

Да, я не люблю агрессивных старушек,
их пошлой косметики и финтифлюшек, 
их крашеных ртов и пугающих палок, 
грохочущих так, будто что-то упало.
Зимою на ведьм у меня аллергия, 
а летом, когда они полунагие,
как только из них повстречаю кого-то,
так вдруг на меня нападает икота. 
А в общем-то я отношусь к ним неплохо,
хотя иногда гомерический хохот
во мне вызывают их дряблые шутки, 
безумные шляпки, кричащие юбки. 
Помимо коммерческого интереса 
таблоидов и дурачья к геронтессам,
у общества вроде бы нет к ним вопросов.
Зато у меня есть проверенный способ,
как вновь их вернуть к устремленьям высоким:
достаточно просто подсыпать в чаек им
от старческих фобий вернейшее средство - 
полложечки их беззаботного детства.
Как только они оприходуют чашку, 
откроются шлюзы в душе нараспашку, 
и помыслы, став на порядок резвее, 
помчатся, как встарь, по зеленой аллее,
давя зазевавшихся ящериц пяткой,
меж тем как из-под нафталина, украдкой
пробившись наружу, появится нечто, 
хрящами скрипящее, как бесконечность...
И тут вы почуете - топотом тяжким
по взмокшей спине маршируют мурашки 
при виде того, как могучие крылья 
уносят старух в небеса эскадрильей,
где свет растворит их в лазури небесной
и где им, сдается мне, самое место.




Агностик

Ко мне заходит в гости
раз в год, а то и два, 
бомжующий агностик, 
философ хоть куда.

Доказывает ловко, 
что к телу, как ушат, 
невидимой веревкой 
привязана душа. 

Как только та веревка 
становится видна,
кранты формулировкам
и мистике хана.

У сытых не убудет, 
хоть ты там свет туши.
На то мы все и люди, 
чтоб, насыщаясь, жить.

Чем засорять свой разум
всем тем, в чем проку нет,
не лучше ли нам сразу
приняться за омлет,

за шницель с моцареллой, 
за водочку и морс...
Нет ни души, ни тела,
есть только симбиоз!



В наш дом, роскошен и речист...

В наш дом, роскошен и речист,
приходит абстракционист. 
"Необычайно буду рад 
изобразить для вас квадрат".
А мы: "Нет-нет, нам нужен круг 
без всяких модернистских штук". 
Гость, за отсутствием идей, 
чесал в затылке и везде, 
где только мог, и вдруг... исчез. 
Такому чуду из чудес 
мы были не удивлены, 
напротив – с нашей стороны 
раздался треугольный свист, 
ведь он же абстракционист. 



Куда убежать от серьезности мира...

Куда убежать от серьезности мира -
на север?.. на запад?.. на юг?.. на восток?..
А, может, кривая ухмылка Сатира
поможет забыться хотя б на часок?..  
Да хоть на полчасика... хоть на минутку... 
Пусть даже секунду, но чтоб без помех... 
Полжизни отдал бы за добрую шутку,
а целую - за гомерический смех.



Достали страсти...

Достали страсти-гопники?
Будь мудр, терпи печаль.
Целебные поджопники
от жизни получай.

Кому как не философу
от ближних огребать?
Неординарной особью
не так-то просто стать.

Зане неординарец
чувствителен зело:
положит в зубы палец,
а вытащит весло.




Хорошо наблюдать, оседлав берега...

Хорошо наблюдать, оседлав берега,
как плывут по теченью останки врага,
созерцать в тишине волн и ветра игру,
что несут от жары разложившийся труп.
Не мешало б еще помахать ему вслед,
с головы сняв на всякий пожарный берет,
прочитать нараспев подходящий псалом, –
все однажды туда же в свой час поплывем.




Сын ошибок - опыт жизненный...

Сын ошибок – опыт жизненный
мне подсказывал не раз:
бойся умников с сюрпризами,
избегай мудреных фраз.

Парадоксов други, гении
интересны до тех пор,
пока жизнь на все их мнения
не кладет большой прибор.

Если током бьет электрика
или молнией – в дубы,
это тоже диалектика,
но не духа, а судьбы.

И простая палка кажется
безобидною на вид –
за один конец ухватишься,
от другого прилетит.




Два разряда людей...

Два разряда людей - вертикально ходящие,
чьи пытливые к звездам направлены очи,
и снующие вскользь наподобие ящериц,
что себя почитают удачливей прочих.
Об одних в трудный час вспоминаю мгновенно,
о других - лишь заслышав шедевр Шопена.




Исповедующий дух...

Исповедующий дух
диалектики высокой
напрягает чуткий слух,
чтоб не спятить ненароком.

Видит он, прищурив веки
и наморщив мыслью лоб, –
человек на человеке
промышляет, как микроб.

– Нет в творении изъяна!
Счастлив тот, кто это знает, –
популярно объясняет
обезьяне обезьяна.

Счастье в воздухе разлито,
правда, если подытожить
плюсы – все одно и тоже
со времен палеолита.

Те же грабли и топор,
те же вилы и лопаты,
те же самые приматы
и естественный отбор.

– Набирает силу нелюдь, –
констатирует с тоской
ум и твердою рукой
ставит двоечнику неуд.

И смеется, дав оценку,
будто так оно и надо,
над комическою сценкой
полноценного распада.




Не ищи лукавым взором...

Не ищи лукавым взором
смысла в залежах греха.
Ограничен строф забором
влажный замысел стиха.

А за краешком забора,
спит, глаголы заголя,
неусыпным под надзором
звезд и месяца земля.

Звезды метки, месяц строен,
а классический забор,
одиночеством расстроен,
к звездам тянется, как вор.

Но ни рифмой, ни размером
не пришьешь печаль к вещам...
Не приходят изуверы
в гости к звездам по ночам.




Мне крышею - звездное небо вверх дном...

Мне крышею – звездное небо вверх дном,
подстилкою – днище оврага.
Я – пес, сучий потрох, то есть в одном
лице – и мудрец, и дворняга.

Мой ясный не закомплексованный ум
(простите за высокопарность)
сидит как добротно пошитый костюм
на скрепах под биркою «тварность».

Начхать мне на правила. Даже стило
бухтит, что уставы прогоркли.
А люди… что люди? Двуногое зло
банально, как косточка в горле.

За весь их чинимый мне беспредел
я мог бы вцепиться им в глотку,
но, думаю, в мире хватает Акел,
не стоит раскачивать лодку.

И я зажигаю смиренья звезду,
себе на беду зажигаю,
жру то, что на улицах ваших найду,
а брюхо набив – засыпаю.

И снятся мне звезды, и божья роса
струится во мне вместо крови,
иные видны мне тогда небеса,
иные слышны славословья.

И ангелы сходят ко мне с высоты
светящихся сущностей вроде
(их лапы и уши, носы и хвосты
сегодня у циников в моде).

Да благословится нелегкий их труд!
Они ведь на волнах эфира,
я знаю, меня навсегда заберут
из этого сучьего мира.

И я, от восторга тряся головой,
рыдаю, а как же иначе.
И нечеловечий полночный мой вой
становится пеньем собачьим.




Учительница первая моя...

Учительница первая моя
запомнилась мне тем, что слово "Мама"
пыталась вбить нам в головы упрямо,
за буквой букву мелом выводя.

Крошился мел. Весь класс следил за ней,
не отрывая глаз, и, между прочим,
ей было хорошо, а нам не очень,
ей нравился Маршак, а нам – Дисней.

И как она ни билась – не могла
чистописания увлечь нас вязью.  
Лишь ножки классные ее, как два крыла,
в мнемонику впечатывались сразу.




- Адаме, о, Адаме!.. чадо, где ты?...

– Адаме, о, Адаме!.. чадо, где ты?.. –
и оба, осознав себя, застыли,
и потому, что были не одеты,
среди эдемской зелени укрылись.

Смешно от бога прятаться в кусты,
стыдиться наготы своей, и все же
мы тоже упадем с тобой … в цветы,
чтоб дрожь любви – мурашками по коже.

Сойдет с очей поветрий шелуха,
луга под головы взамен подушки,
а створки приютившей нас ракушки
да станут памятником нашего греха.

Подбелим, поджелтим его ромашками,
украсим вездесущими вьюнками,
а надо будет -- встанем вверх тормашками,
пусть птицы гнезда вьют между ногами.




Светлячок

Свет дня стянув в тугой пучок
и разложив в траве, как космос,
лишает разум Светлячок
самоуверенности косной.

Мильоны искр икры небесной
соединяются в одной,
и это – уровень Гермеса,
его страды беспроводной.

Когда же полог тьмы сгустится,
картинку выключив игры,
где тот, кто вслед за Трисмегистом
сойти с привычной дня страницы
в ад Светлячка не убоится,
в его полночные миры?




По-над речкой

Кто знает хоть что-нибудь? Кто ее видел?
Обеспокоен целый портал.
Бедная крошка Алиса Лиддел
затерялась среди зеркал.

Шляпник в прострации, Соня уснула,
Заяц спятил. Все как всегда.
Чуть дернешься – и навернешься со стула,
поскольку с логикой тут беда.

Да здесь и вякнуть нельзя о том, как
обыкновенно сходят с ума.
Что ни задачка – головоломка,
что ни решение – шах и мат.

Сплошные нелепости, чет и вычет
в паутине пустышек-слов,
а что в результате из этого выйдет,
даже автор сказать не готов.

Возможно, какая-нибудь бессмыслица,
всего лишь очередной абсурд,
в рамках которого ты не числишься,
вот это и есть твой последний суд.

Не страшный пока, но вполне беспристрастный
правеж черно-белых над стайкой Алис,  
где каждая мелочь взрывоопасна
и не понятно, где верх, где низ.

Суть регулярна. Жуть одноразова.
Солнышко светит. Вода течет.
И кто по-над речкой сказку рассказывал,
давно уже сам перешел ее вброд.




Кошачья инсталляция

Мой кот, узрев луну в окошке,
решил, что на луне живут
такие же, как сам он, кошки
и от него сигнала ждут.

А посему, стеклу оконному
кошачий свой коан мурлыча,
он на луну, как на икону,
себе смотреть вменил в обычай.

Кругом созвездий арабески
мерцающие, как слюда,
и электрические трески
от темени и до хвоста

в нем активируют несложную
программу – сольный взрыв шаблона –
и к полу противоположному
неукротимую наклонность.

И так все это убедительно,
что, укрупняя волшебство,
луны стекло увеличительное
с ним вытворяет черт-те что.

А он мурлычет с подоконника
на пару с грезой шелковистой
и превращается из котика
в очаровательного сфинкса.



Помню, я хотел на гору...

Помню, я хотел на гору
высоченную залезть,
дерзновенною рукою
дотянуться до небес.

Как положено герою,
с гордой миной на лице
всей душою к той вершине
я стремился, а в конце

яркий ждал меня, но мало-
утешительный финал:
грохот тверди и под глазом
живописнейший фингал.




Написал во сне стихотворение...

Написал во сне стихотворение  
о далекой родине в снегу,
а припомнить после пробуждения,  
хоть убей, ни строчки не могу.

Ох уж эти мне Морфея фокусы!..
Старый плут всегда свое возьмет,  
угостит во сне конфеткой-опусом,
а конфетка в рот не попадет.



Читающему Гераклита...

Читающему Геркалита
не до блистательных реприз.
В гробу видал он айболитов,
политиканов и актрис.

От чудодейственных таблеток
и расслабляющих вакцин
рукой подать до царства клеток
и устрашающих вагин.

Что эмпиреи, что нирвана?
Фейк, наваждение, труха.
Звучит курьезно и туманно
само понятие греха.

И что такое это «грешен»,
коль скоро без обиняков
с любою сволочью прилежен,
любую тварь обнять готов?

Пойдешь налево – чушь городишь,
направо – ерунду плетешь,
и огородами уходишь,
как только станет невтерпеж.

Когда ж, как истинный философ,
к вещам относишься всерьез,
уже не задаешь вопросов,
ты сам и есть сплошной вопрос.

Дугообразно выгнешь спину
над жирной точкой под собой,
и всем привычную картину
подспудный лихорадит сбой.

И как бы ни бесился с жиру,
ни куролесил человек,
все впрок мыслителю, все в жилу
в эпоху нравственных калек.

Сто раз был прав и непреложен
швырнувший пасынкам слова –
путь вверх и вниз один и тот же,
пока субстанция жива.

За ней, как за стеной бетонной,
не зря же блазнится уму
нетленный, противозаконный
свет, препарирующий тьму.



Небо выглядит брутальным...

Небо выглядит брутальным,
поле – плоским, как доска.
Между – конфиденциально
проплывают облака.

Управляет ими воздух,
а еще для красоты
ярко вспыхивают звезды
с наступленьем темноты.

Кто включает их – загадка,
достоверно лишь одно:
заведенного порядка
изменить нам не дано.

Мы – не ангелы, до звезд нам –
как амебам до луны.
Наши планы грандиозны,
потому и не видны.

А дела и вовсе скудны,
как съязвил один пострел:
компетентность амплитуды
червь амбиции уел.

Если ж данную проблему
изучить со всех сторон,
то окажется, что время –
самый главный Лохотрон.

Так вот, в час по чайной ложке,
понемножку и живем:
утром – рожки, в полдень – ножки,
ближе к вечеру – объем.

А с объемом да фигурой,
да ухмылкой вполлица
никакою конъюнктурой
не заманишь молодца.

Ткнет корявым пальцем в гаджет,
глянет вдаль из-под руки
да и бантиком завяжет
все вопросы в узелки.

Дуракам закон не писан,
а и писан, так спроста.
Мировая Закулиса
в нем не смыслит ни черта.




Укрытый дерном с головой...

Укрытый дерном с головой,
в час предрассветный и глухой
от зимнего очнешься сна,
а наверху гремит весна.

Кусты взахлеб тревогу бьют,
под снегом крокусы цветут,
небес хоры сосут их дым
сияя мертвым и живым.

И, тронут острым блеском звезд
до основания, до слез,
слой дерна дрогнет над тобой
и прыснет первою травой.

В глазницы окон хлынет свет,
лучей коленцами слепя,
и наконец-то даст ответ
на все вопросы бытия.




Известная Курочка Ряба...

Известная Курочка Ряба
однажды снесла под себя
яичко – и ну его шкрябать,
кудахча: "Да что ж это я!..
Да что ж я снесла-то такое?..
Какой-то смешной неликвид!
Как солнышко – золотое,
по темечку стукнешь – звенит.
Зачем подписалась, дуреха,
на столь очевидный трындец?.."
Виновник же переполоха,
яйца легендарный отец,
двора посреди кукарекал
и выглядел, горд торжеством,
назло слабакам-человекам
создавшим шедевр божеством.




В тираж выходим мы под разным соусом...

В тираж выходим мы под разным соусом,
но с одинаковою перспективой.
Та розой мнит себя, тот гладиолусом,
а я и вовсе простенькой крапивой.

Неприхотлив в быту и не красавец,
мало кому понятен и известен,
зато при случае – ох как кусаюсь,
и для кондиции – ой как полезен!

Где б я ни рос, в канаве, под забором ли,
я жив наперекор любому мнению,
а если и разбрасываюсь спорами,  
так то благодаря лишь вдохновению.




Домашний паучок, живущий впредь...

Домашний паучок, живущий впредь
и загодя трактующий тенета  
как широко развернутую сеть
для ловли легковерных – это что-то!

Вот у кого учиться мастерству –
пошаговой степенности курсора,
осмысленности уз, полетам наяву,
гармонии простейшего узора.




Впадает поздний час...

Впадает поздний час в вольфрамовое русло,
по крыше егозит, как дождик проливной,
и силится забыть, что жизнь – это искусство,
а боль – всего лишь шар, к тому же надувной.

Кощеевой иглой исподтишка уколешь,
и лопнет, как нарыв, как перезревший плод,
затем что всем хорош, всем закадычный кореш,
и другу, и зверью. Затем что с рук сойдет.




Хочу я путешествовать...

Хочу я путешествовать.
Мне все равно куда –
хоть в Грецию,
хоть в Швецию,
хоть в Никарагуа.
 
А если не срастется
в дальние края,
тогда нырять придется  
во глубину себя
 
и там сидеть на самом дне,
где все без исключенья мне
и ангелы, и гады
ужасно будут рады.




Пойдем со мной, братишка Вечер...

Пойдем со мной, братишка Вечер,
на небе звездочки считать.
В недобром мире человечьем
быть добрым – значит жизнь не знать.

До темноты успев охапку
набрать серебряных лучей,
в невидимую все их шапку
подальше спрячем от людей.

Когда же темень станет ватной,
мы, как и должно добрякам,
вернем на небо их обратно
на радость здешним дуракам.

Добру, чтоб нищих стать кумиром
и не светиться на свету,
приличней выглядеть банкиром,
чем впасть в святую простоту.





Случаются бездарные минуты...

Случаются бездарные минуты.
Иных на фоне бог им судия.
Толпою входят в ум обэриуты
под барабанящую дробь дождя.

Скворчит до нитки вымокший скворечник,
и нежность жабой прячется на дне,
и плачет, поскользнувшись, человечек,
наглядно стервенеющий во мне.

В часы такие, ангел мой мордастый,
безропотно мои хранящий дни,
сними ремень и от души крест-накрест
наотмашь стервеца перетяни.



Леда

Как только грудь нальется соком
и загустеет кровоток,
из темноты прозрачноокой
наружу выступает бог.

Как лебедь, бел и неуклюж он,
зато живее всех живых
и запросто способен клювом
в святая вторгнуться святых.

Путем и сладостным, и тесным
добраться до таких глубин,
что все страданья станут песней,
а муки – трафиком любви.

Он приобщит твой статус свету
быстрее самых быстрых птиц,
а ты ему за все за это
спроворишь троицу яиц.

Поскольку и у них на небе
в фаворе брачные дела,
как бог – пылает страстью лебедь,
и ты сгораешь с ним дотла.

Даешь зеленый свет героям,
и отражается в зрачках
огнем охваченная Троя,
мир, рассыпающийся в прах.




Лиха беда начало...

Лиха беда начало,
пока не подопрет.
Энергии навалом,
а мозг уже банкрот.

Височный щелкнет счетчик,
скривится в муке рот,
сломается моторчик,
и человек умрет.

На этом грустном фоне
все опции смешны.
Плывет в ничто покойник,
прохожим хоть бы хны.

Живую биомассу
апоплексия чувств
не приведет к коллапсу
или параличу.



Дон Кихот

Я так и не смог до конца Дон Кихота
осилить – два тома пространного текста! –
под маской глупца разглядеть Ланселота,
хотя и знаком с ним с раннего детства.

Его удивительные истории
не раз и не два сотрясали мой разум.
Он сердце пробил мне копьем меланхолии,
но не защитил от проблем медным тазом.

Горели рассветы, пылали закаты,
а я все читал два увесистых тома,
как вдруг… он всего меня перелопатил
и вывел на свет из рутинных потемок.

В глазах заплясали пейзажи Ламанчи,
в душе засияла надежда, и с ней я
узнал, что живу – и это к удаче,
что ждет не дождется меня Дульсинея.

Со мною мой Панса – обжора, мечтатель,
и Росси – конструкция на полусогнутых,
и сам я такой же, как Дон, получокнутый,
подсевший на рифмы бумагомаратель.

А что еще делать адепту романтики
с мгновенным, как вспышка прозрения, стажем?
Забавных историй разбрасывать фантики,
твердить всем и вся, что сам дьявол не страшен.

Безумец, уставший до изнеможения
от поднадоевшей порядком печали,
он ищет в романах себе утешения,  
я движусь навстречу ему по спирали.

Однажды, лишившись рассудка и крова,
мы пересечемся – не можем не встретиться -
в той точке, где Истина, злая волшебница,
достойна того и почти что готова.



Не на курорте я живу -- в многоэтажке...

Не на курорте я живу – в многоэтажке,
разбитой на отдельные квадраты.
По лестничным пролетам шастают букашки,
как буквы ребуса, слегка придурковаты.

Монументален воздух-холодец
в шестидесяти ваттном тусклом.
За каждой дверью прячется мертвец,
к глазку прилипший страждущим моллюском.

И, складываясь в пазл, глазок-прицел
льнет щупальцами ко всему живому.
Да тут и быть не может по-другому.
Проваливай, земляк, покуда цел!

И я проваливаюсь – возношусь
ознобом чувств в иное измерение,
ногами ватными считая наизусть
приснившиеся Якову ступени.





Вот рыбка ныряет искусно...

Вот рыбка ныряет искусно
и даже блестит, как блесна.
Но нет в ней горячего чувства
и не размышляет она.

Природа ее наделила
желудком, дала плавники
и жабры, и хвост, но забыла
ей в голову вставить мозги.

И в этом своем упущенье
Природа, конечно, права:
чтоб плыть, как бревно, по теченью,
совсем не нужна голова.


2008 г.




Раньше я увлекался вином и застольем...

Раньше я увлекался вином и застольем,
а теперь две по 100 на дорожку и все.
Раньше я уходил огородами, полем,
а теперь – по прямой, сохраняя лицо.

Потому что лицо – это бренд, что-то типа
логотипа судьбы, за которым всегда –
или тень обезумевшей с горя Ксантиппы,
или внутренней речи живая вода.

На всеобщее выставь его обозренье
иль на чертово с ним заберись колесо,
все равно не составишь о нем впечатленья,
все равно это будет не жизнь, а лицо.

А с лицом, как и с жизнью, нелепо бороться:
инструмент у него да и цели не те,
зашкварчит и в иные миры расползется,
как яичница на раскаленной плите.

Зашкварчит, до печенок достав рикошетом,
злая мысль, что лицом на отчизну похож,
на страну, где, как в сказке со страшным сюжетом,
за любым поворотом опасности ждешь.
 
 
 


Ландшафт – как и всегда. Все тот же...

Ландшафт – как и всегда. Все тот же

земли стеклярус, неба дым.

Река в полупрозрачном ложе

отсвечивает голубым.

И месяц над рекой все строже,

все круче с двойником своим.

А был бы чуточку положе,

и вовсе б выглядел живым.





Все Красные Шапочки перебиты...

Все Красные Шапочки перебиты.
Съеден синебородый дрозд.
Так называемые элиты
ожидаемо поджали хвост.
По ледяной кафкианской пустыне
гуляет а-ля Фрэнки Штейн с топором.
Во веки вечные и присно и ныне
Братья Гримм вкупе с Шарлем Перро!





Раешный стих летит в Раек...

Раешный стих летит в Раек,
вглубь стилистического спектра.
Напоминает матерок,
но – освященный интеллектом.




Не плачьте, снявши голову, не стоит...

Не плачьте, снявши голову, не стоит,
по волосам, зачесанным не так.  
Эпикуреец, гностик или стоик –
с любой горы насвистывает рак.

Вы за свою стеной стоите веру,
а я, прошу прощенья, с давних пор
чту Бахуса, Сатира и Венеру
и между ними тройственный зазор.

За Бахуса приму двойную меру,
Сатира подхвачу под локоток,
и все втроем пойдем искать Венеру –
ей возложить на голову венок…

 

 


Еду я с горки

Со специфической меткой во лбу
еду я с горки в дубовом гробу.
Транспорт – что надо, условия – люкс.
Посторонись, а не то задавлю!
Еду я с горки, а мимо меня
в обратную сторону мчится родня.
Я тороплюсь на тот свет, а они –
на этом – спешат на поминки мои,
чтоб скорбь бытия и сочувствие близким
уравновесить стаканчиком виски.





Постучит в окно синичка...

Постучит в окно синичка,
на хвосте – ребром вопрос:
'Эй, чудила, сбрось-ка в личку,
как ты – жив или замерз?'

Я залётную уважу,
эсэмэску ей пошлю:
'Солидарность с нами вашу
уважаю и люблю!'






Заглядывая в бездну...

Заглядывая в бездну,

хотя бы иногда

кто ж не мечтал исчезнуть

в той бездне без следа?

 

Стереть что было ластиком,

принять на посошок

и с высоты – солдатиком

судьбы наискосок!

 

Жил человек и нет его.

Что было с ним и в нем

Буренка Несусветного

слизнула языком.

 

Тут и винить-то некого,

поскольку нет вины.

Что для земли – молекула?

Личинка – для страны?

 

Не такова ли Матрица –

в сердцах прижмет к ногтю,

опомнится – спохватится,

а буковки тю-тю!..





В котомке ежика с утра...

В котомке ежика с утра бренчит фортепиано.
Он до рассвета твердо знал, что музыка права,
что правда жизни где-то там, а истина – в тумане,
туман же неопровержим, совсем как дважды два.

Положим, что и так, зачем тогда фортепиано?
Умнеет еж не по годам – по дням и по часам,  
и понимает все ясней, что правды нет в тумане,
да и тумана тоже нет, а истина – он сам.





Отказаться от вредных привычек...

Отказаться от вредных привычек,
засвистать и уйти в тишину
по примеру бесхитростных птичек,
что ни пашут, ни сеют, ни жнут.
За пределами смыслов витают,
сторонясь низкопробных частот. 

Потому-то и божьи, что знают:
береженого бог бережет.




Помню я - в далеком детстве...

Помню я – в далеком детстве
на лужайке по соседству
изумрудную траву
и над нею синеву.

В синеве, лишенной плоти,
плыл по небу самолетик,
оставляя за собой
хвост белесо-голубой.

Реактивный выхлоп дыма,
телеграмму херувима:
чем темнее синева,
тем настырней кружева.

Не в слияний липкой пасте
сила жизни, а в контрасте,
провокаторе труда, –
стало ясно мне тогда.

Стало ясно и понятно –
надо жить невероятно,
не бояться и не лгать,
самолетиком летать.



Ходить по потолку, как муха...

Ходить по потолку, как муха,
или по стенке, как паук,
для нас важнейшая наука
из всех известных нам наук.

Разгуливая вверх ногами
и головой свисая вниз,
не зацепиться бы мозгами
за плинтус или за карниз.

Пространство – времени оборвыш,
игрушка визуальных сил,
а ум – всего лишь перевертыш,
блуждающий среди стропил.

Ему ль не знать, чем страшен угол,
как пол враждует с потолком,
как офигенно в царстве Духа
быть мухой или пауком.




Здравствуй, племя незнакомое...

Здравствуй, племя незнакомое,
говорящее загадками,
заводное насекомое
с невротическими лапками!

Что ж ты с места вскачь и начисто
упираешь на величество?
Умирает эра качества,
наступает век количества.

С ним и скорость, и депрессия,
и ужимки неуклюжие…
Настоящая ж поэзия –
психотронное оружие.

Потому-то ее, тихую,
сквернословцы и не жалуют,
что являет нам на выходе
слова силищу немалую.

Смесь напора с электричеством
и серьезности с ребячеством…
… Дело, друг мой, не в количестве,
а всего лишь в добром качестве.





Как по речке турбулентной...

Как по речке турбулентной
красна девица плыла.
Ясный месяц перманентно
к ней любовью воспылал.

"Снизойди ко мне, зазноба,
допусти на белу грудь...
Я ж клянусь тебе до гроба
освещать твой скользкий путь!"

Но вступить в контакт влюбленным
разность физик не дает:
по неписаным законам
дева – огнь, а месяц – лед.

Дева ивою плакучей
зависает над водой,
а несчастный месяц в тучах
рвет и мечет сам не свой.

Так и маются в сторонке
друг от друга, дурачки,
месяц – в небе, а девчонка –
турбулентной у реки.





Elene Krot

Звон звезд не заглушит собачьего лая.
Такая в 4 часа тишина.
Но множатся файлы под действием Майи
на всем протяжении тонкого сна.

Внутрь ночи свисая дремучим отвесом,
дробными лапками дрон-паучок
перебирает бемоли-диезы,
соединяя в стройный пучок.

Союз их прекрасен, как выспренний мускул,
доколе в светающей колбе зари,
из ауры соткан, крошка-гомункул
пускает на воздух рулад пузыри.

По граням карбункула гонит паттерны
сквозь стенки теней и обратно назад,
лунообразный, четырехмерный,
апофатический взгляд.




Зверинец

Енот

 

Похож проныра наш енот
на детвору, когда ей скучно:
те же приемчики и тот
же нрав, с хитринкой неразлучный.

 

Слон

 

Воспитанный на поговорках слон
из уваженья к крошечной козявке
не ходит к сильным мира на поклон,
а сразу же идет к посудной лавке.

Лягушка

 

Тебя воспел мудрец Басе,
Гомер пародией военной
почтил, а ты все за свое –
все хочешь выглядеть царевной.

 

Панда

 

Образчик наивности – панда
в печали своей безутешной
назойлива, как пропаганда,
зато бесконечно потешна.

Заяц

 

Опасность запеленговать ушами
и от погони уходить кругами,
сигналя пятками охотничьей конторе:
«Фиг вам и всей вашей собачьей своре!»


Аисты

 

Практичны и смекалисты,
нам новых деток аисты
доставят тихой сапой,
совсем как мама с папой.

 

Сурок

 

Несправедливостью обиженный зверек
однажды преподаст обидчику урок:
взамен реки времен, струящейся в века,
устроит для него обычный День Сурка.

Воробей

 

Окаянный, непутевый воробей
услыхал призыв пророка «Не убей»
и, приняв его на веру,
лихоимствует, но в меру
обворовывая глупых голубей.

 

Дикообраз *

 

Опасен, как медоточивая фраза,
избыток иголок у дикообраза.
Хоть тысячу стрел запусти в него лучник,
диковинный образ его не улучшишь.

Мышь

 

Что если и впрямь наша мысль – это мышь?
Ее не поймаешь, ей не навредишь.
Поманит сознание шелковой шкуркой
и в норку укроется ящеркой юркой.

Змея

 

Змея, себя за хвост хватая,
приводит в шок Шалтай-Болтая.
Не каждый, свой кусая хвост,
на яды повышает спрос.

Медведь

 

Если в темном лесу заплутать среди сосен,
то однажды увидишь, как бурый медведь
хвалит лето, клянет малодушную осень,
а на зимы и вовсе не может смотреть.

 

Сова

 

В ночи всевидящая, днем подслеповата,
уж не тобою ли освящена когда-то
метафизическая пропасть между жертвой
и направляющей судьбу ее Минервой?

Волк

 

Клыки и когти альфа-самцу
нужны, чтоб барана, и с ним овцу,
заставить признать правомерность момента
и праведность волчьего уик-энда.

 

Кролик

 

Известен кроль среди зверей
любвеобильностью своей,
но как дойдет до случки дело,
рвет и частит, что твой Отелло.

Верблюд

 

Однажды мудрая Судьба
по неизвестной нам причине
вручила страннику пустыни
два одинаковых горба.
Горб первый пусть руководит,
а горб второй за тем следит,
чтоб соглядатаи Судьбы
не перепутали горбы.
__
 
 
 
* – С раннего детства и до сих пор считаю: слово это должно писаться с двумя о – дикообраз. Хоть кол на голове тешите – не изменю своего мнения!


Слова - воздушные шары...

Слова – воздушные шары.
Возьмешь одно из тысяч слов,
наполнишь звоном мишуры,
и шарик для игры готов.

Здесь важно сделать первый шаг,
уверен был Рассудок Крот.
Но что-то вдруг пошло не так, –
шар есть, а слова нет, – и вот

Крот вылезает из норы
бороться за свои права,
и, как воздушные шары,
над ним качаются слова.

Но тут отряд силовиков
из пулемета – тра-та-та! –
и вместо радужных шаров
образовалась пустота.

Слова – воздушные шары,
их назначение – полет.
Меняя правила игры,
не забывай про пулемет.




С поклажей или налегке...

С поклажей или налегке

влачась по жизни как придется,

ты держишь ум на поводке,

как дрессированного мопса.

 

Совать повсюду шнобель свой

опасно да и неприлично,

но что двуногим звук пустой,

четвероногому привычно.

 

Жируя на виду у всех,

животные не имут сраму,

им глубоко по барабану

что целомудрие, что грех.

 

На них почиет, как печать,

от кончиков ушей до пяток

естественности благодать,

третирующая порядок.

 

Есть, впрочем, и еще дефект,

под броскою оберткой – бяка,  

снаружи вроде человек,

в действительности же – собака.

 

Собака лает, барабан

гремит, и лишь дорога знает,

в какую даль она петляет,

куда уходит караван.



К Моли

Сядь на что-нибудь с разбега
скорбным символом печали
и смотри на человека
челобитными очами.

Вот он, с мыслями наружу
и резиновой хлопушкой,
по твою явился душу,
за твоей невзрачной тушкой.

Спрячься и не шебуршись,
наблюдай внимательно,
чтоб на всю запомнить жизнь
образ собирательный.

Уясни, что человек –
это монстр жестокий,
доживай свой краткий век,
пребывая в шоке.




Лежит пространства посреди мужик...

Лежит пространства посреди мужик,
невнятный и большой, как материк.
Лежит, уставясь взором в облака,
округлые, как женские бока.

Лежит мужик пространства поперек,
ворон считает, галок и сорок.
Нет чтобы, по примеру облаков,
из грязи в князи, да и был таков!..

А облака плывут себе, плывут,
куда не ясно и зачем зовут,
исподтишка подталкивают ввысь
в извилинах буксующую мысль,
дым из трубы, морковь на грядке, хрен, –
и ничего не требуют взамен.





Счастливый вытянешь по глупости билет...

Счастливый вытянешь по глупости билет
и, заручившись пресловутым раем,
увидишь тот обетованный свет,
который отродясь не выбираем.

Попытка же хоть что-то поиметь
негаданно-нежданно обернется
возможностью красиво умереть
за деньги или горе-полководца.

И родина, геройскою звездой
поблескивая в глубине колодца,
напутствует: «Умри за то, родной,
что никогда твоим не назовется!»




Человек повернут боком...

Человек повернут боком
и прозрачен на просвет.
Предстоит ему пред Богом
дать развернутый ответ.

Если ж Бога нет (и это
тоже не исключено),
ритуальную карету
снаряжают все равно.

Сядет он в карету чинно,
к остающимся спиной,
усмехнется беспричинно
и уедет в мир иной.

Нам же, в качестве подставы
с гнусной биркой на ноге,
то безвременно оставит,
чем казался на земле.

И в таком сугубом виде
будет шастать к тем в ночи,
кто хоть раз его обидел,
кто хоть чем-то огорчил.

Будет звать их гласом мерзким,
к ним садится на кровать,
будет даже эсэмэски
с того света присылать.

Но, напуганы жестоко,
те прочесть не смогут их –
все слова в них будут боком
и для мертвых – не живых!





Не графоман, но и не трудоголик...

Не графоман, но и не трудоголик,
кисть милой сердцу тушью напою
и на листе выращиваю нолик,
несбыточную манию свою.

У нолика бока, как у коровки,
а верх и низ покаты, как земля.
Окрепнет и без всякой подготовки
любой отсчет горазд начать с нуля.

Во времена безделия и скуки
берешь его, как дитятко, на руки
(не закатился чтоб куда не след)
и сквозь него, как сквозь иглины уши,
рассматриваешь человечьи души –
как хороши, как дивны на просвет!





В уме господина Козулина...

В уме господина Козулина
занятная есть загогулина:
его голубая мечта –
приличного встретить кота.
С пушистым хвостом и усами как пики,  
торчащими врозь, как на царственном лике,
и чтобы, как на горизонте гроза,
мистической тайной мерцали глаза.
С подобным котом он сошелся бы сразу,
купил бы ему гусь-хрустальную вазу,
гулял бы под ручку и ночью, и днем,
беседуя важно о том и о сем.
О снах, о политике и о погоде,
о жирных мышах и о правильной моде,
о прелестях жизни, безбедной и праздной,
о том, как все чинно и благообразно
устроено в нашем мирке хаотичном, –
а кот бы мурлыкал, меланхолично
созерцая звездное просо,
и изображал бы хвостом знак вопроса.




Лысеющему на заметку...

Лысеющему на заметку:
где б ни был ты, как шляпу снимешь,
включай внутри себя подсветку
и повышай свой штатный имидж.

При лампе ли, при свете ль солнца
вовне отсвечивая бликами,
даст тебе лысина те свойства,
что смертных делают великими.

Был Ленин лысым, как яичко,
что не мешало ему, кстати,
верхом на пролетариате
достичь всемирного величия.

И многомудрого Сократа
не обошло сие прещение.
Где плешь – там и ума палата,
где волосы – лишь исступление.

Гологоловым рок мирволит,
власам же и хвалиться нечем.
Всевышний на своем престоле
и тот залысиной отмечен.

Не всякий это понимает,
что есть в действительности лысина,
какая в ней сокрыта истина
и почему она сияет.

Гектары шевелюры пышной –
вот нарушители спокойствия…
Лысеть же ради удовольствия
и современно, и престижно.