Веле Штылвелд


Поэтические заметки на рубеже лет


1.
Любовь проста… Любви не строят струны под Времени могучие лады.
Она преодолеть способна дюны, безветрие, поветрие молвы…

Бездушие, бестрепетность, что в клочья способно разорвать судьбы аккорд,
она пройдет без миро там, где склочно её гноить собрался мелкий сброд…

Туда, где не пролился в мир незримо елея полувлага, полумёд
в тугую первородность первозрыва, в священность Рода и в отливы вод.

Наложницей судьбы она не стала, облыжницей не будет никогда -
она сама собой к судьбе пристала, чтобы уже не предать никогда!

2.
Аристократизмом не блещет век в нашей сетке широт,
каждое имя трепещет – правит сегодня не тот….
Прибыл на Землю поэтом, значит пройди укорот…
черного мрачного лета, тонких людей недород…

Черная мрачная осень – судбище тех, кто нелеп,
тем, что безумно, наослеп высыпал плевелы в хлеб….
Вольф, Вурдалак, и Психея в снежной поземке втроём
бродят альковной аллеей там, где грехов водоём.

В заячьей хрупкой альтанке сжались земные грехи,
леший гремит на тальянки, славит былые стихи….
Где о безветрии пелось судеб, опущенных в бот
бабушки Ёжки, где прелость древней эпохи живёт.

Бот сей стоит на запечье, ну а второй впопыхах
выпал однажды в Двуречье, где и застрял на века…
Диву давались шумеры, шмякнулся в грязь Бабилон,
миру явились галеры, блудницы, лохи, дурдом…

Это отчизной назвали как-то однажды в сердцах
предки, что лгать не желали, святость храня в праотцах…
Так были явлены боты, что до сих пор нам не жмут -
время крушат адиоты – нам вместе с ними капут!

3.
Попричалились в Киев с Кисловодсков да Нальчиков
продувные абреки управлять естеством
бестолково безбашенных местечковеньких мальчиков,
для которых неведомо, что в природе по чём….

За любовь в полной силе девчонок дозволенных
не платили ни хачекам, ни иным звонорям…
Потому что их родина без любви опозорена,
потому что на родине нету славы бл@дям!

Проштробили им головы все абреки да хачеки,
будто всё продается по фасонной цене.
Окружная дорога для мальчиков-спальчиков,
и для девушек блудней, и для СПИДа вполне…

Не продажностью тел нас пытала империя,
а продажностью душ вместе с телом за грош.
Мы сегодня себя обретаем уверенно,
так что, хач и абрек, наши души не трожь!

4.
Опять несутся сны и вешки сквозь сумасбродные деньки –
о, сумасшедшие потешки… – нас обкорнали, как пеньки!
Пора очеловечить вечность, пора придать ей свой фасон
и осудить на человечность во власть пролитый жлобс-флакон…

Пока не явится он людям в амбрэ излеченных сердец,
порядка на земле не будет, хоть всяк живущий в ней истец…
Как был, так будет мир изрядно страдать и нищенствовать впредь,
покуда мы не скажем явно: пора иную власть иметь…

Иначе – всё как в туалете, когда приспичит, милый друг,
не испражняйся, блин, в клозете – иди во власть – там смрадный дух!
Ведь мы, достигшие предела, теперь во власть пускать должны
не столько потно-сытых телом, а с ярким пламенем души!

Март 2005 г. – декабрь 2011 г.

5.
Предновогодняя месса – елки скупает народ.
Елки из желтого леса малинский хмырь продаёт.

Став на пристенке у «Биллы», как за распятьем Христа,
Родины черные были – ядерных сосен ковыли - он продает за полста
да четвертак для сугрева, если ты только простак,
желтый сосняк он налево выгонит просто за так!

- Солнышком съедены в силе ветви у этой шпаны -
хочешь порадовать деток, прямо задаром бери!
Где радиация, что ты… Солнышко хап и внахлест… -
лепит всем тюркские боты этот и право ж гундос.

Шапка-ушанка прибита, харя Иуды с холста -
это продаст для сугрева Родину прямо с листа…
Родины желтые беды, память Чернобыльских дней -
сосен седые последы и радиации клей…

6.
Стихи рифмуют коды - не зная их, не лезь
в ту степень несвободы, которая не здесь,
в ту меру соучастья, в которой нет себя
на самой кромке счастья на грани бытия…

… не они питают день всегдашний, а обычный дождь, что в декабре
мерным хлипом орошает пашни, чтобы сила вызрела в зерне.

То в зерне, а как же в человеке – здесь слова такие подыщи,
чтоб прозрели падшие калеки и своею пашнею прошли.

Пашнею, не выбитой дорогой, вдоль которой нет ни дней, ни мест,
чтоб уплыть волшебною пирогой под души воскресшей анапест.

Это знает каждый мечемашец в шумном переходе под Крестом,
деревянной сабелькой он машет будто Ланцелот перед толпой.

Да и если впрямь так много дури, тут уже от бед не отходи,
даже если впрямь травы курнули, в лоб о правде-в-матку говори!

Да и как же жить нам без подпитки, здесь не выйдешь в мир наискосок
от давно покошенной калитки, затянув потуже поясок…

И с какого впрямь уж переляка оттопырить этот же баян
пальцами, вспотевшими от страха, чтобы избежать духовных ран?

Или, скажем жизнь ползет улиткой, хоть и ты в ней вроде не дебил,
что в ней делать, если все попытки проглотил случайно крокодил…

Ланцелот в бою не ищет флага, а фрилансер – хлябей и болот…
Что ему до греков да варягов, коль он свой едва влачит живот?

Так что оба – ведомый и пришлый в пиве мочат вялые усы,
потому, что нет у них Отчизны без бабла и закуси – хамсы!

7.
Отчего вдруг звонки опускаются в вечность,
или просто в молчание тех, кто не спит.
Словно в щели монеты несут бессердечность,
ту, в которой давно каждый пришлый забыт.

И мелькают легко первозданные краски,
не рождая иллюзий и просто огня,
будто кто-то везущий шальные салазки,
сам же тряску затеял, чтоб выжать меня…

Придержать их на годы – дурная затея.
Удержать их на время – не стоит спешить…
потому что они сами юркнут в траншею,
где оставят на веки удачи зубрить…

Нет, уж лучше нестись по проталинам дня,
в непрошедшее счастье, что гонит меня…

8.
Сесть в белый автомобиль, сбросить с белого автомобиля, лепше под колеса белого автомобиля, порулить белым автомобилем, завести кумпанейство с теми, кто уже в белом автомобиле, подложить им по сиденья кнопки, булавки, хлопушки, с чернильные пятна Роршах в свежеприготовленном виде и... и... и...

А шо ш... Чего одним белый автомобиль с ботаксом в шинах, а другим шиш фиговый из-под колес белого автомобиля... Кто не проверял этого на себе - не украинец он!

Суды Чести... Партии Здравого Смысла... - это не про нас... Мы азиопеем год от года все горше и гаже...Мы не верим нашей исполнительной власти и... в подлог её нерадивой, бросаемся к судебной, а там уже известное... год от года все горше и гаже... все горше и гаже... Как там у г-на Бзжежинского.... Нас поглощает евразийство... А ведь некогда, как умели, гордились своим истинным византийством...

Бортолёт над Городом.... В тонких макинтошах маршируют Золушки в ритмах Марсельез -
пошлостью охвачены дуры, обормоты, шмякеры и какеры из окрестных мест...
Бортолетокрылые в тонких макинтошах только с виду Золушки с ликом стюардесс,
заняты привычною будничной работой под прорепродукторный тихий фа-диез....

Господин единственно Бортолетоправый, слева и направо - улица хламья,
бродят ней не морлоки, а столпы державы, той, что нынче продана лихо за моря.
Господин единственно Бортолётолевый - в зоопарке на зиму вымерло зверье,
ну, а дамы наши - впрямь не королевы, кто в СИЗО за выслугу, кто в дурном кино...

Бортолёт посадки требует на зданье, чтоб на заседание прибыл Бортоглюк...
У него единственно главное заданье. В чём оно - неведомо. Делай бортокрюк!
Разверни пропеллеры, что там пальцы веером, что там пробки, захеры, шлоперы и прЫ...
Власть на то подстроена, чтобы сдать достоИнно восемь бортплощадок.... силами братвы.

Бортолет над Городом - в тонких макинтошах только с виду шлоперы: власть-то им дана.
Одевайте, бабушки, вечером калоши, потому что улица мокра и хмельна....

Надо научиться становиться либо взрослей эпохи, либо продолжать пребывать и оставаться в ней навсегда…

9.
Alexandr Kabanov: Да, забыл доложить: меня ж на удмуртский перевели и опубликовали в местном журнале "Инвожо" с фотографией Обамы на обложке. Спасибо большое Петру Захарову - поэту, редактору, удмурту всех времен и пространств!

Пётр Захаров: Саша, спасибо за рекламу. Всем нравятся твои стихи. Полюбили тебя у нас в Удмуртии. Теперь просят интервью… Может, действительно, сделаем видео интервью? Через интернет? Многие хотят с тобой общаться, задать вопросы.

Веле Штылвелд: Саша, поздравляю! меня, Саша, прежде на грузинский и бурятский переводили... Понимал, что бомбово, в руках держал, а понять по сути... Так и не понял... Это как муляж с моим (твоим) именем, но неизвестного действия... Рванет ли, или просто пройдет по касательной... ну нет, изрешетит чем-то твоим, сашиным... Так держать!!

Гончарова Наталья: А вы устройте чтения на разных языках - это очень круто, когда один текст читают так)

Веле Штылвелд: А вы скажите чисто по-грузински их знаменитую фразу о том, что квакающие лягушки квакают в болоте или переведите с украинского на доподлинно русский ЗНАХАБНІЛІ КНУРИ РОХКАЮТЬ В БОДИЛЛІ.... То-то и оно - искусство литературного перевода - ВЕЛИКОЕ ИСКУССТВО! Космолингва - мечта любого поэта...

Я НИКОГДА НЕ РУЧУСЬ ЗА КАЧЕСТВО ПЕРЕВОДА НА ЛЮБОЙ ЗЕМНОЙ ЯЗЫК моих стихов, стишат, виршей... Ибо в них только моя душа, а прочее от космолингвы и крепкой земной дружбы! Вот у Саши и его переводчика ТАКАЯ КРЕПКАЯ ДРУЖБА ЕСТЬ - А ЭТО ЗАЛОГ ПРЕКРАСНОГО ПОЭТИЧЕСКОГО ПЕРЕВОДА прежде всего через ДУШУ... Это тончайшее искусство! ВЕЛИЧАЙШЕЕ!

Немцы скажут о пожилой неопрятной женщине - гнилая слива, кажется "пфауле фляуме", о днях печали, как о времени, когда они съели балык горя... А всё потому, что изголодавшиеся в вечно проигранных бойнях Европы немцы - много и долго голодали, русские - друиды с их березками и ясенями, англичане - вечные мореманы и метафоры англичан мареманские... А вот американцы поосновательней... Но и у них много дивно африканского - тот же джаз и в мелосе, и в слогосложении...

Саша – урбо-иронист... Как передать ЭТО степным народам, и как озвучить ЭТО на украинской поэтической сцене вечных гречкосеев, которые досеялись до китайской гречки?! Именно здесь и сущ великий кабановский иронизм...

А вы говорите, вышли на публику, стишками поплевались на языках всяческих... Не-а! Только на своем на родненьком... поэтическим... А у переводчиков СВОИ ЗАДАЧИ... свои... Мол, еся тут стихи... Эй, народы всей Ойкумены, разбирайте... Мифы с критского мы уже не понимаем, а своих-то мудрецов тем более не сразу поймем!..

Следовательно, задача переводчика поэтического текста - МИРОВОЗРЕНЧЕСКАЯ, а задача создателя поэтического текста - НРАВСТВЕННАЯ... тчк

P. S.Мнение заместителя редактора альманаха Торонто-Москва-Нью-Йорк о поэзии Веле Штылвелда: "Даааааа, альманах вы однозначно РАЗБАВИЛИ. Марина Беляева сказала, что вы - мастер. Больше добавить нечего: мастер - это высшее звание."

Дмитрий Федоренко Киев: Подборка "уличной поэзии" Веле Штылвелда по сути незамысловата, тем и интересна. Окно, подоконник, продавец елок, дворовая шпана, окружная дорога... Самым незамысловатым образам нашей повседневной жизни перо мастера предает поэтический смысл и предназначение. В этом и есть суть искусства. Хорошие стихи прекрасного автора!

Валерий Панин: Поэты - самые космополитические создания.

Дмитрий Шилин Запорожье: Мастер. А добавить есть что - Создатель Поэтических Текстов. Которые читать надо, взяв выходной или отгул. И не пытайтесь меня убедить, что вы все поняли и прочувствовали за десять минут, накропав так называемую рецензию.))

Скіф Донецк:мастерство, мастерству рознь. можно мастерски сработать табурет и он будет прочен и непоколебим, можно кресло-качалку, главное чтобы голова не закружилась.

Веле ШТИЛВЕЛД: Спасибо особое за моего деда-украинца: краснодеревца... Точал, правда,банкетки


http://h.ua/story/347113/#2529825#ixzz1hk7ycH2r



Такая себе фейсбубукция….



1.
Мне трудно быть вчерашним, но сегодня нет ни лица, ни времени, ни сил
у края повседневной преисподни ещё не вырос стойкий травосил.
Мне нудно быть вчерашним, но сегодня запиленный, задрыпаный сюжет,
опять нас маркируют то ли к бойне, а то ль для опущения в клозет...

Олигархи, автократы - впрямь одни дегенераты...
всех их вряд ли перечесть... а страна - одна как есть...
либо честь тебе и слава, либо лажа - не держава...
Либо по лбу, либо в лоб, а народец, видно, в гроб...
Вот такая диалема - не читаю я газет...
Олигархи, автократы... обо мне и строчки нет!

2.
Лопари едят моржатину сурово - рвут ногтями и причмокивают жутко.
А японцы экибанят, вот те слово, ради пользы их японского желудка!

Мистер девятый подлез под восьмого,
мистер седьмой крепко сцеплен с шестым…
Эта считалка конкретно не нова -
пятый четвертого чем-то прибил.

Третий вторым увернулся от сдачи,
первого нож накромсал, как лимон,
ну, а десятый вернулся на дачу
в банку солений до пущих времён.

Кто они были? Мозги не уснули?!
Это ж задачка томатных кровей…
Задала прочим её тётка Нюра,
выставив рюмку и брякнув: Налей!

Так и живём, и до времени квасим…
словно Муму в каждом топит Герасим.

3.
Когда ворчит деревенщина о том, что не всё в порядке.
- Она же всего ведь женщина! – ору я в житейской схватке.
Она ведь не только дива – она и Богиня, чудо…
И это не взять надрывом, она ведь душою юна!

От времени Атлантиды мелькают её следы -
была и женой комдива, и жрицей во время чумы.
Она и власть фараонов несла в себе тысячи лет -
была и просто мадонной, и древней святой иконой,
что дивный дарила свет…

И с нею якшаться вряд ли могли бы глупцы и лохи,
поскольку она перворядна – её любили пророки…
венчали, молили и пели, стелили к стопам её розы,
да только вот не дозрели, и с тем их земные слёзы.

И в том их земное горе, и в том их земное счастье,
вздымая глаза горе, в одной ей искать участье…
Одной ей молиться тихо, безмолвно, не велеречиво,
поскольку она снова чуть жрица, чуть внучка комдива…

4.
- Я хочу открыть гей-клуб.
- Кто ходить туда будет?
- Вася, Петя придет, те, кто мне кнопки в лифте жгут постоянно, судьи футбольные придут...
- Мы вынуждены отказать вам в кредите.
- О, и Вы приходите.

«На Элтона Джона я не пойду, Но хочу, чтоб как можно скорее,
Он исполнил свою бы "Свечу на ветру" в память нынешних киевских геев...
Ну, а сам Элтон Джон пусть живет. Но, - с трудом. И не будучи чьим-то кумиром.
Справедливо, чтоб об руку с Вечным Жидом Вечный Пидор скитался по миру!»
Дмитрий Джангиров

Пиитический бред, поэтический зоб - столько разных судЕб, столько всяческих колб...
В каждой колбе сваренье - кому по судьбе, а кому просто так, что сварилось в балде,
то и выплеснул в уши... увы, не пророк...
вечный жид, вечный гей... Димыч, сам вечный шмок!

P.S. Естественно, шучу... но... когда говорят о творчестве, при чем здесь таласы и попки?!

5.
Ахзо, всё это так банально, как старый добрый Моби Дик.
И МобиКава не пасхальна, а просто жуть, что жжет кадык.
Но отовсюду мчаться тушки опрятно вычурных людей -
в жуть прошнурованных, в заглушках уже обкатанных затей.

Чертоги власти под пологом, кордон милиции во фрут…
А тут ещё отрыли Бога – на антресолях дрых он, плут.
Его отмыли и явили в церквях средь золота и риз,
но расспросить о том забыли, чего он вдруг однажды скис?!

И отчего вдруг котировки упали в ризнице с утра,
тогда как жизнь – она плутовка, и хоть обабилась чертовка, –
всё в ней вне пуха и пера….
Всё в ней по правилам не новым, но разве только моби_дрэк
под видом кофе бестолково гоняют парии в час брэк.

Здесь бомж мечтает на лужайке о сытом времени страны,
когда и голуби-зазнайки нажрутся хлеба и халвы.
Ну, а пока в пылу Форнетти жую с грибами пирожок.
Ведь обретаются на свете лишь те, с кем счастье невдомек.

И оттого в житейской хмури всё меньше солнечных людей.
Здесь наркоманы ищут дури, здесь светлых дней вожди уснули,
лишь ноют пьяницы: Налей!
Им после каждого причастья судьба моргает с комелька
чужого вычурного счастья несопредельного полка.

И только пятница на свете плетет усталости клубок,
и дел немереные сети всё ловят тени сутолок.
То, пропуская, то ныряя во все запретные места,
уходит полдень из трамвая в давно прошедшее вчера.

Где депутаты, те же трутни, устало свой корнают срок,
а их мечтательные будни упрямо лезут между строк.
И мироедничают, квасят, в Верховной Раде пляшут джок,
и нашу будущность колбасят, как постный с какой пирожок.

И обретаются к полудни в охоте к перемене мест
летят в Париж, в ночные блудни, чтоб сбросить будней Эверест.
Да неглиже с коханкой, дивой, кокоткой чувственной на час.
А утром в Киев – квасить пиво, являя депутатский глас...

и о бомжах, и о плутовках, и тушках праведных идей,
но прежде реконсценировка средь олигарховых людей.
Что говорят, о чем талдычат и сколько на карман кладут
в тупом корыстном безразличье
за голос, мимику, безличье иль безголосье в сей минут…

Так и живем, ахзо, банально, скукожив души и сердца –
пасхально и патриархально, поскольку в сказке нет конца.


На чайных иероглифах судьбы...

1.
На чайных иероглифах судьбы колдуют те, кто век не знал уступки,
а совершал злодейские поступки сакральными осколками молвы.
Мол, так отныне в мире надлежит… и столь ли так важна в миру гордыня,
коль скоро с ней сегодня в Украине - лишь с ней одной без боли не прожить…

На чайных иероглифах молвы колдуют те, кто век не знал печали,
а, впрочем, их не раз и вы стречали среди мирской окрестной суеты.
Как видно, в мире с тем и надледит прожить в удавке времени изгоев,
посколько только им дано земное по сути право – вечность ворошить…

И мир, в котором прежде пала Троя, и сей, в котором нам не дали жить…
Как видно, это бремя роковое уже нам ни за что не перебить…
Не пережить, хоть выстрадай в сто крат, поскольку те, кто вечно сеют смуты
на грани гутоперчевой минуты – куда не прыгни, всюду подлых прыть…

Они в мундирах, в лозунгах, в бабле… Они урвали счастья на полушку,
за что и жгут друг друга на прослушке, и жрут привычно в смрадной суете,
выхаркивая слабых в крупорушку, в которой прочим место в полноте…
с привычной котрацепсией кукушки выхаркивать былое на кресте…

в чужих мирах, чужинцами к друг дружке… галдящими на скорбном языке…
ганьба… гамбит… гондоды… гондольеры… и прочего иного до холеры…
и с этим век в изгнании дожить, поскольку в Украине изуверы
и в чай не упускают кровь пустить, чтоб всю страну отправить на галеры…


2.

В мой старый мир стекаются Слова... В них смысл иной, чем в карточной колоде:
усопших душ звенят колокола и радугой встают на небосводе…
По той причине, что иных нет Слов, чем самые великие – немые!..
И солнце во языцах без оков играет туш, и Звуки в нём – живые...
А святость не уходит в бункера, и комья глины не текут в Безречье...
Рождаются всё новые Слова – в них каждый слог звучит по-человечьи...

Нет новых слов, а старые ушли - собрались вдруг, и, будь здоров, приятель.
Тебя когда-то без толку нашли, но был ты с нами скор и неопрятен….
Перемолол, не спрашивая, зря, и вновь за словом вышел на прогулку:
от ноты ДО узнать до ноты ЛЯ иных миров словесных переулки.
Из старых слов остался только скол от витражей излитого тобою,
и бездна слов, разлитых за столом, где пиво заедают пастилою.
Средь новых слов уставшие года не говорят тебя – ни нет, ни да…


3.

Ко мне прилетали алмазные птицы сквозь сизую полночь в кромешной низги.
Янтарные яхонты глаз, как зарницы, прожли мое сердце, взорвали мозги…
Их было одиннадцать – по три в триадах и два иерарха с нездешнего сна.
Они пронеслись сквозь вселенной порталы всего за мгновенье как в речку блесна…

Не образ, а явность – сакральные лица, астральная данность, ментальный испуг,
они подле сели со мной помолится за данность дальнейших духовных потуг.
Я годы писал полустрофикой в Лету, себе запрещая порыв вне себя,
а там возрастали нелепые сметы непрожитых лет без потуг и огня…

И вот предо мною сидела их стая – и даже не птиц,а седых палачей.
Они мне виски придушили… Стеная, увидел я облик бездонных ночей.
В них не было радости, не было смуты, в них было не время, а вычерк на срок.
И в вычерке этом отрылась траншея не пройденных прежде духовны дорог.

Алмазная крошка смешалась в окрошку. Заснул понемножку я только к утру.
А утром к соседу пришла неотложка… поскольку не он был духовный гуру.
А так просто вдруг очевидец случайный неведомой казни иного меня,
возможно он просто двойник мой астральный в ином измеренье как тень от огня…


У вороны Вари клюв разбит и ножка

Рецензия на произведение: Голубиная сага [Веле Штылвелд]- положительная
http://www.chitalnya.ru/work/205629/

Спасибо,что затронули эту тему! Я бы даже сказала что не только голубей,
но и других птиц убивать жестоко. Пишу об этом так как имею ворону и
живет она со мной из за людской жестокости, хватило ума кинуть камнем
в птицу да еще засунуть ее умирать в трубу!

Зовут ее Варюша, имя человеческое, но она заслужила его и не каждого человека
можно назвать человеком! Нет страшнее зверя на земле,чем человек...

У Варюши не только нет лапки, но она и не летает и клюв тоже сломан,-
если запихнуть в узкую трубу птицу, что от нее останется, калека, но с душой
и добрым сердцем, несмотря ни на что она не озлобилась и продолжает цепляться
за жизнь, радуя меня своим упорством!

После трагедии уже прошло шесть месяцев, когда я ее подобрала, она была еще
хуже внешне, а сейчас она уже красавица и умница.

Вот ее фото. С уважением, Ольга


У вороны Вари клюв разбит да ножка, оттого не носит Варя босоножки,
потому что Варю мальчики пытали - всю воронью правду видно вызнавали...
И куда летела, и о чем мечтала, и за что над миром сказки рассказала,
как её прабабка видела дуэли,а её прабабка впрямь была дуэньей...

Бабушке Арине каркала на ушко: - Не пугай ребёнка. Это ж Санька Пушкин!
Правда, он не знает еголец и душка,что его праправнуки будут так бездушны.
Вытончилось небо колкими слезами - сталактиты боли в двор людской упали.
Во дворе мальчишка камнем сбил ворону: учинив расправу, клюв разбил и ногу.

Нет теперь красотки, что скакала бойко, злой вердикт мальчонки птице был: Довольно!
То ли ещё будет... Подошли другие и давай глумиться - мы-то знать такие...
Красота нас давит формами и статью - сами мы уроды и зовут нас татью.
Сказок не читаем, ако пакимоны, мы на мир лажаем и его законы!

Тушками живыми набивает трубы - век такой вороний, оттого и грубы,
оттого на выспарь нас уже не будет, потому что пофик миру хлопобуды.
Снова всё сначала - стенкою на стенку до крови, до боли, до кровавой пенки:
наши и не ваши, нацики, фанаты - прёт по всей России флуд дегенератов!

Вырванные души, выскаленны рожи, кадыки на выхарк - тушки бледнокожих.
Вот такая нынче у тебя планида, Пушкина Отчизна - в том твоё корыто!
В том твои печали, в том твои невзгоды, отошли, как видно, нынче черноводы,
и явились миру мелко худосочно париев Эвклиды - имбицилы точно.

И крушат сегодня Небо и Планету то ли дети Ада, то ли наши Дети,
то ли недомерки всех эпох и сутей - словно их лишили праведы и судеб.
У вороны Вари клюв разбит да ножка, оттого не носит Варя босоножки,
потому что Варю мальчики пытали - всю воронью правду так и не узнали...


Поэтическая критика глазами украинского русскоязычного поэта Веле Штылвелда

По-моему, хорошая литературная критика должна быть объективной, безотносительной и честной... Ведь на вкус и на цвет... и с этим надо быть очень и очень осторожным... т. е. к каждому относиться бережно, но оставаться собой, на своих этических и эстетических позициях..

У мудрости свой срок и прок -
где чуть чудной, где чуть урок...
Автор


1.

Давайте просыпаться, Человеки! Поэзия обязана нести этическую нагрузку... Пишущий человек обязан рано или поздно обшивать себя коммулятивной броней этики... Будет с годами у каждого... А мне нужны сегодня те, у кого эта броня уже есть... С ними можно что-то менять... А в крикуны я уже по возрасту опоздал. Так что буду беседовать с поэтами без надрыва.

Аврора Дюдеван была неподражаемой писательницей и великой женщиной. Её слова: "Я занимаюсь литературой, как другие занимаются садоводством" - это единственное,что я можно бы было повторить, говоря о себе... каждому хорошему современному поэту.

Но в моде по-прежнему неухоженные, не постриженные стихи, стихи словно комьями, полустрочками,полумаркие, полунедосовершенные... Экспериментальная поэзия с неологизмами, полонизмами и прочая... неплохо... но трудноваримая для читателя, о коем забывать всё же не следует... А вот вам и тест на перегруженность заумью: по-твитерски у вас не более 140 символов на фактор присутствия в мире...

Если слова информационно значимы - это будут читать... Будете бодяжить - нет... чуть ветрено, хоть и не так, чтоб одной левой пяткой... экспроментальная поэтическая отписка... вроде как... не пройдет! Уж лучше - дайте чуточку ритм-н-блюза... и тогда потянет...

У самого меня поэзия чуточку экспериментальна. То, что предложено в ней, скорее театр абсурда, в котором все мы играем роли. Это маленький театральный ролик о трансформации Душ Человеческих, без Боязни, а что подумают о том плохие или несколько несоосные и оттого вечно несносные, но всё-таки хорошие Люди.

Ритм текста в Интернет строго выверен! Банально, мило, вечно... До икоты влюбляться в интернет-страницы, проходя мимо их хозяев в реальности, то бишь в реале... Вот веселуха-то - над авторами главенствует Интернет - ни премий тебе, ни просто восторгов...

Чуть смазана поэтическая палитра несопоставимыми словосочетаниями рождает вполне ожидаемое огорчение... Это то же, что и шлягер-пешёнок а текстуальным передергиванием строчек и интонаций.... Существует щемящая извечная вторичность... там, где Творец не желает выйти на авансцену своего времени и занимает позицию некого фигурного невмешательства. Такое себе фуэте в темном уголке пространства духовного... В том она и вторичность... В прозябании вечном не натруженном...

А надо всегда находить время на выход из кокона, надо найти изюменку в себе. Раскрыться до конца, а не оставаться бутоном... Например, недопустимо много словесных перегрузок при почти агрессивным контекстом и/или при общей минорности текста. А то ещё вдруг являются миру песни: большой крокодил, маленький крокодил, звездочка, блатной квадрат... Так нельзя бренькать... под гитару... словами...

А ведь казалось бы, чуть бы ускорить темп, поправить ритм и получится очень по жизни попутная песня... Или вот что ещё... Случается очень не естественно большой перепад настроений... почти шквал... это настораживает....и в итого разочаровывает... несостоявшимся, не искренним, не святым, едва ли не притянутым за уши.

Не всегда следует поэтить и всё сугубо личное... Из-за неопытности в посторонний мир могут вылететь не только мысли, но и не перелопаченные душевно поступки и годы. И со стороны это будет выглядеть просто ужасно.... Или наоборот - технически чисто, но с крепко придавленной душевной ноткой... Отдельное замечание для отпетых эротоманов... Хва сублимаций... Потным делом займись, а в Поэзию - ни ногой...

Опытные поэты обычно убирают союзы, предлоги, вводные слова... поэзия литая штука... Хоть, впрочем, всё начинается с подражания... И уж затем только следует поиск и раскопки себя... Поэта, да и просто человека шлифует Время... Я вообще обожаю в Поэзии любые подобные перекапывания микросов и макрасов нашей общей вселенной...

Иной поэт пишет вроде бы чисто, но вдруг в нижней последней строчке приглушила тональность. На чуть-чуть и всё таки... Роняется тональность.. и сброс... Некая духовная недотяжка... Очень плохо, когда поэзию превращают в некую плакальщицу... тихий и грустно уходящий совок... текстуальный... печаль да и только... Но это уже навсегда не поэзия!

Вечные душевные и словарные недотяжки... Прошло двадцать лет... Не с вами сегодняшними это было - забудьте, пока не пройдем некие сорок лет условно Моисеевых... Затем и водил Моисей 12 колен Израилевых по пустыне сорок лет, чтобы прошла естественно-историческая выбраковка отчаянных пессимистов. Это уже не поэзия, а плач вопиющего в пустыне.

Особо о Детстве. Не превращайте нынешнее современное детство в советские сказки носовского толка... от них толку нет одна дидактика... идиотам, работягам, шудре, плебеям... Вот только город Счастья словно из давно забытого Детства... Проснуться в подобной реальности - это как ирландского зеленого виски хлебнуть... но вселенная всё-таки правда отсвечивает бесконечной зеленью... И Детство действительно никогда более неповторимо! Прежде всего в поэзии Детства просто необходимы чисто подобраны слова на одном духовном выдохе...

Пишите, пожалуй, очень искренне, чуть вычурно и светло... И вам поверят! Жизненная лирика душевной правды во всегдашней цене! Вводить Бога в поэзию следует более чем осторожно. В качестве примера возьму свое субъективное отношение к современной православной иконописи, которую я обожаю: иконописцы с иконоборцами в противостоянии вечном.... как востребованность актера с его всеядностью... это харизма тех кто чтит Бога, либо себя в боге... Скорее вторые убогие... И икон у них нет, и духовной каббалы не присутствует...

О сакральной поэзии... при столь сакральном и ярком подборе слов, ритмика несет особую нагрузку!.. И пренебрегать нею просто недопустимо. Не может это быть ритмикой песенки лимиты... Естественно и однозначно, что ритмический ряд ещё не текст... за ритмику можно спрятать и сентиментальность, и будничность, и реперское ё... и даже душевную недотяжку... а всё потому, что иной лирический строй НЕЛЬЗЯ превращать в бесконечный акын... Поэзия - не фашизм, и не фаллоимитатор, а исходная точка отсчета духовного роста... во все времена...

Запад духовно вырожден, и слава Богу, что в славянских странах возрождены иконописцы. А ну, без Бога в душе, нарисуйте глаза иконы!... Получатся бездушные стеклышки... Я видывал иконы писаные выпускниками пединститутов с рисовальным предапарте... Это были глаза-иглы! Они выжигали душу. Это были глаза тех, кому преподавать в школе ни коим образом нельзя! А вы говорите Иконы. Иконопись должна быть введена в гуманитарные вузы как элемент востребованной Духовности... Факультативно, естественно... Для избранных... Богом. Аминь!

И ещё... Если вы лирик и не пытайтесь быть эпиком... не может баллада о капитане Грэй быть написана в тяжелом, а значит изначально неверном для вас ключе, тогда как ваше творчество должно быть от Бога ажурно. Слова сносите по веточке, по листику, по соломинке... В этом ваша сущность... Только при этом не завидуйте поэтам гражданского звучания. Они иные...

Виктору О'Хара поэту и гитаристу времени чилийского президента Сальвадора Альенде во время фашистского путча перебили кисти рук прямо на стадионе, превращенном в концлагерь... Так же поступили и с испанским поэтом Гарсиа Лорки... Обоих расстреляли фашистские хунты... Испанская и чилийская... Но когда они писали баллады - их творчество воистину было ажурным!

Нельзя забывать либо нарушать и такой главный этический принцип Поэзии, как НЕ ПОДСТРЕКАЙ... Ни религиозно, ни этнически, ни эстетически... Провоцировать этетические и эстетические полемики - да, но отрицать чужую эстетику злобно, показно и заказано сегодня категорически не допустимо... Я здесь не рассматриваю образчики грубой и намеренной антиэстетики...

А то ещё пишут дамы от мужского обличья... Писать от мужеского пола как бы типа традиция хоть и не новая, но, скажем прямо, чуть подзабытая... Сегодня легче сделать операцию на половых признаках и получить нечто новообразное... Впрочем, Жорж Санд модна всегда с её мужским либидо. В конце концов, она при своей нарочитой мужественности до последнего вздоха оберегала Фредерика Шопена...

И ещё... желательно, чтобы Притча сквозила сквозь каждую строчку. Чтобы было видно, к какому берегу его прибьет, куда вы его гнете, почему так раскосо в нём с преамбулами во всякие несуразные несоразмерные стороны. И всегда помните - малая родина для поэзии - великая сила!

Милые поэтические новички, работайте и над строфикой, и над оборМотами речи... Как бы вам объяснить... Существуют законы верификации, законы строфики... Где они не соблюдаются... там Законы восторга можно переписать просто и ярко в эссе... Для этого эссеистика как выход... Возможно вы просто Человек с большой буквы и Вам это поможет.

Но в Поэзии нужно вкалывать... Всё зависит от общих предустановок. Например, буддизм рассматривает любую человеческую сущность в виде треугольников... Промедитируйте, пожалуйста, а затем, посмотрите, какими у вас получились опорные треугольники ног. Интересно, что в нащей семье победил человечек жены! Нарисованный как и мой из одних треугольников он оказался более жизнестойким... Если вы понимаете и принимаете о чём это я вам толкую, попробуйте помедетировать со своим партнером, другом и пр.

У зрелых авторов превалирует интеллектуализм. И всё-таки... Что скрыто за ярким интеллектуализмом? Ведь это некий словескый пунтализм почти шахматного безчувствия... А огорчен он германизацией слова духовной... Так, для себя, что ли... Всё ж в Золото в том присутствует... Ибо есть среда золотниковая... Годы, мысли, чувства... Да и поступки духовные... Юношеская поэзия наоборот - трогательна и несовершенна... но в том и прелесть лет младых.... Она даже сродни писательству!

А будущий писатель должен уметь… задавать вопросы. Всегда, везде и повсюду. Любые, приличные и неприличные, умные и глупые. И подпись авторская - Марк Твен! (Отчего я такой умный? Потому, что никогда не стеснялся задавать вопросы, даже внешне самые глупые...) Вопросы любви, вопросы чести, вопросы мироздания, вопросы человеческого участия... Трезвый и великий взгляд на окрестный мир Человечества.

Но иногда и пьющий вусмерть Художник - по жизни уже Гений,если только он обрекает себя на Деяния... Но многие поэты ищут духовный анал, чтобы скрыться в нём навсегда... Эдакая хитрая жизненная педерастия... Всех словно бы злобно хотят причесать, прилизать, принафталинить, забить в ящик и сделать всепоняткой подсобной...

Власть топ-менеджеров с идиотскими замашушками долбаков всеядных - агрессивных, мелких, неумных... абсолютно точно таким представляется третий пол бездуховных нынешних управителей! Я же терпеть не могу нелюдей Третьего пола - пола жизненных мудорастов! Залиты глаза, но человек творит, и к пятидесяти это уже слава Богу! Прочее просто туфта не подлежащее обсуждению, ибо под лежащий камень и водка не льётся!

Как я сам лично живу?! В тамбуре с женой при тамбуринах.... У нас с ней на бэк-вокале и вподтанцовке время... Вот и носимся по жизни... Далеко уже не в поисках себя, а ответных себе сущностей.... Отдельно не мешало бы поговорить о графике поэтического текста. Графика текста телеграфна, на пуантах, а текст лиричен.... Здесь или или...

Голос автора чем тише будет звучать, тем мудрее... Неплохо бы и абзацы иметь... Текст из надрывного сообщения переведя в стационарную плоскость просто текста по манере записи, можно довести до уровня небольшого чуда... Но графике текста неопытные и поспешающие внимания почти не уделяют... И это горько... и алогично...

После смерти матери вот уже три года пишу как бы рывками... тяжела эта ноша... поэт... Амен код амен! Так причитали предки. Поэты, Вы обязаны писать много, чтобы передавить своим Творчеством многообразную окрестную серость! А вот зрительные и зрительские восприятия - в поэзии и прозе - это особый вид искусства! И даже в зарифмовках, как по мне, это всё-таки не всегда поэзия... В них, как и в акростихах уже натянутые размывки, которые вымывают и губят поэзию в ущерб документальному восприятия.

А это порой жестокая мука, и через нее не надо проходить, но надо проникнуться и еще глубже понять.. Стоит ли писать спешно ресторанные стишата или всё же поэтить?! По-настоящему, по-человечески... Поэзия - это не только и не столько как бы большая заочная школа-утешительница, школа-отворотница от дел и поступков крайних бездуховно-бездушных. Нечего от себя прятаться в свой народ, и элитарить себя для верховной шудры. Народ всегда тоскует по хорошей Поэзии...

Давайте её хоть по крохам, но регулярно.... Сегодня это возможно... Прикормить норов народный... Не стесняйтесь опускаться на поэтические корточки. Не народ сам шел в пигмеи, а его туда привели... Пусть хоть на ваших страничках выдохнет народ полной грудью... У неокрепших поэтов бывает привыкание к фоновым прическам времени... вы даже не понимаете как это глушит на смерть истинных сенсетивов... Прекрасно то, что для этого есть телесериалы для всей прочей публики... там однотипия духовная приветствуется и хорошо оплачивается... Но это не ВЫСШАЯ ПОЭЗИЯ.

И вообще, аккуратно выписаны строчки... как бы ни о чем.... это фоновый текст для сериала... про очередного российского инспектора Катанйо... И вообще зачем гнать бандюжно-воровской сленг рядом, например, с монастырским языковым строем того же Нестора-летописца или вещего Бояна... До такого дотянется только тать какая нерусская.. Только без обид. Но не соразмерны языки - биндюжный и летописный...

Извечная блокониада окрестного Разума... вечно грустная.... с бархатными стульями с оббивочкой в золотистых гвоздях... гроздями... в виде виньеток... м-да... Основная беда сиюминутных пиитов - это вчерашние слова, идеи, кодексы поведения.... переключится пора... тогда, когда источник словестности прохудится в душе...

Случалось, что на годы замолкали великие русские поэты и поэтессы. За примерами не стоит ходить за три моря. Здесь и Борис Пастернак, и Марина Цветаева... Очень часто они ожидали не только новых образов, но и новых слов.. Новые слова способны по иному представить кодируемое вербально пространство и добиться в нём желаемого созвучия...

2.

Неформальная литературная жизнь существовала и до эры Интернет, но эпистолярии в те времена Оно были куда как более полноценными… Чаты и Форумы смазали общение, истощили его и свели его до киберсленга и смайликов… Чудачить да фордыбачить в литературу приходят многие, но, пройдя годы, остаются лишь единицы.

Сетевое имя Веле Штылвелда заставляет задуматься. Какие у этого автора приемы, фишки, в чем недостатки, что было, если бы этого автора не было в блогосфере и ряде литературных ресурсов?.. Какой спектр перекрывает он своими работами? И где-то же есть его нишка, примером, поэтическая, литературная... На кристаллизацию поэтического имени порою уходит жизнь...

Но даже в конце пути можно встретить не лазурные отзывы: "Веле, у Вас очень нестабильное творчество. Иногда напишите - закачаешься, иногда где-то посредине". Попробуй здесь возразить... А я и не возражаю. На каждый платок - не накинешь в платок.

В глубоком Детстве моя еврейская бабушка Ева хотела назвать меня Ванькой, а украинско-польский отец - Мишкой, в память о своём брате младшом, усопшем во младенчестве. Из этого получился мой вечный литгерой альтер эго Мордехай Иванович...

Мой сержант-срочник. аид из Самары спас меня от заслания на Дальний Восток после ШМАС - школы младших авиционных специалистов в п. Лебяжьем Ориенбаумского р-на Ленинградской области. В 1973 г. в окружной газете ПрикВО "Слава Родине" (г. Львов) я начал публиковаться как военкор.

После десяти лет ухода за чернобыльским инвалидом - мамой, которую я похоронил в декабре 2007 г., полгода не поэтил. Дочери - ни израилькая, ни киевская не отреагировали на смерть умиравшей целое десятилетие в агонии бабуле. Тем не менее, я стал невольно естественным передаточным звеном времени, так и не принятый собственными детьми.

Наверное, судить всё же поэта дано, как видно, поколениям внуков и правнуков... И дочери здесь ни в счет. Пропоэтил, увы...

У меня плохо получается улыбаться. Время скорее предложило мне маску белого клоуна с мрачненькой гримаской на лице. Но кто-то должен быть в этом мире и в этой маске. Я принял ее и несу, как одну из пружин огромного литературного мира. У меня, увы, как и у всякого Творца, впереди нет уймы времени, но спасает сегодня то, что вызрела избирательность. Именно избирательности всего более и не хватает молодым. Отсюда такой разброс чувств и мнений...

На что остается надеется, так только на то, что все-таки отыщется и в обозримом будущем такой осколок времени, на котором я всецело посвящу себя Творчеству. Всего менее я жду перемен... Перемен?!. В чем они?!. Копошась в литературе, в т.ч. и НФ, я натолкнулся на мысль ныне уже покойного классика Курта Воннегута о том, что на смену революциям и войнам в конце второго тысячелетия пришла пресловутая великая... Перестройка, которая водила за нос человечество не одну тысячу лет... Это было сказано в пятидесятые годы... В США. Лихо! Публицистику всегда судят по законам мышления! А вот Поэзию по струнной партитуре Души.


Вычудить за чудаков море чудотворное



Подле Адовых ворот всяк провидец - идиот...
1.
Вычудить за чудаков море чудотворное
прежде в мире дураков была прыть проворная.
Подчудачные ушли в поддурачных своры -
всё, что дали чудаки - растаскали воры.

Растащили и страну, и её прикормы,
потому что и жулью хочется попкорну,
потому что по судьбе жить нам век в изгоях,
не заботясь о себе, а печась о своре...

В этой своре всяк чудак превращен в безличку -
и цена ему пятак, и Бессребник - кличка.

2.
Вот когда слова обяжут стать вчерашним человеком,
вот тогда меня отвяжут от изведанных забот
говорить не по наслышке с торопыжным новым веком,
да нести к Голгофе память с нарушеньем вечных квот.

Безотчетная провина - созерцать житейский студень:
перепутье дел всегдашних, пересуды Вечных книг,
пересортицу батанов с братанами всякой масти -
тут пойми, кто плут, кто рыжий, а кто гений хоть на миг!

Вот когда слова обяжут - вот тогда поди да выдуй
тонкостенные сосуды из оконного стекла.
за которыми извечны перегуды, пересуды,
перестыки настроений, зуд окрестного хамья.

Халцедоны прячут в кольца словно в магму сталактиты,
и ликуют прозелиты - им досталась кутерьма:
там тонзуры смачно бреют продувные неофиты,
тут адепты чешут пальцы - им чесотка в дар дана.

Монастырские молодки почитают Мата Хари,
откормив скоромно хари до заслонок от божниц,
и теперь на деребане презентуют покаянье.
огурцами заедая поэтический каприз.

Потому что тетки - дуры, потому что дуры - шмары.
Им рожать бы огороды из окрестного дерьма.
но вокруг - одни уроды да житейские кошмары, -
отошли у теток воды и явилась хохлома.

Станут тетки на моленье, да брусничное варенье
бьёт им в голову, беднягам, и лишает их потуг,
ну хоть как-нибудь поститься - не влюбляться, не долбиться,
не дано им в этом право - вот такой ведмацкий круг...

Вот такой, Апполинарий, этот образный сценарий,
где викарий козлоногий ждет их в полночь на лугу.
Вот на метлы сели тетки - и старушки, и молодки -
лихо по небу промчались и упали в трын-траву...

3.
Две панянки из Приднепровья, перебравшись навек в Чикаго.
у Тарасова изголовья разрыдались над рідним флагом.
У флагоны земной на встрече с разномастными НЛО -
украинское этновече собирают они легко.

Сокрушительные прослушки исключительно для своих.
У панянок зарделись ушки - тьма пришельцев! И каждый - псих.
Говорят на своих наречьях на украинских-то хлебах!
Нет в том совести человечьей: донер ветер, поганці, жах!

Я смотрю на сих дур извечных - проституток семи дворов,
лихо по небу мчат навстречу к нам вакханки с чужих пиров.
Им и ладанки придавило, и родят на чужих предпечьях,
но всё учит Рябка кобыла, чтоб на конском он ржал наречье.

Отрешили давно их годы от украинского портала,
где под флагом земной свободы многоречье давно прёт валом.
В том не боль, и не грязь отныне, а великий святой подъём.
В нём отведено Украине стать сретеньем земных миров.

4.
Этнодрамы в прошлом - это не всеръез.
Там где душам тошно - гумус да навоз.
Орды дерьмократов - в пидарках и без -
бравые ребята - души под нарез.

Мечутся братковски, кичатся на час.
Всюду стиль ментовский: сдыбанка на раз!
От плакатов тесно да плакеток тьма -
лажа повсеместна, сходок кутерьма.

Тихие приметы в пору умыкнуть,
отчие заветы вовсе отшвырнуть.
Мегополис тщится выглядеть стройней.
В тощих ягодицах высох лет элей.

Изморозь погостов в вычурах молвы,
дескать, прожить просто больше не смоги.
Через смогов мили и подтяжки дней
выжимает жилы банда упырей...

По житейским меркам - каждый гнёт своё.
На жмуров примерку делает жульё.


Опять ноябрь ломает код вчерашних экзоргем..


1.
Опять ноябрь ломает код вчерашних экзоргем...
Священный Времени проход не знает прежних схем.
Он промежуточно не с той поры недавних лет.
Где жизнь, казалось, шла в отстой и мерк небесный свет.

Кто это выдумал, сказал, что дан мне дивный штиль.
когда снят прошлого накал и смят в нелепый билль.
В том билле вычурно права прописаны для всех.
Но только пришлым трын-трава и сладкий свальный грех.

А автохтонам этих мест - исчадье на крови,
несчастий каверзный окрест и время без Любви...
Здесь море выпито до дна и горя, и тревог,
и зол мишурная молва шагнула за порог..

И отойти уже нельзя от этого легко,
и вышли в прошлое друзья, вернуть их не легко.
И вышли в прошлое слова, порою прямо в гроб.
Вернуть оттуда их нельзя - кто умер, тот усоп.

Аллеи гоблинов и фей срослись в единый сад
печальной памяти людей, прошедших термояд.
И в этой памяти икон уже не обрести -
последний Прошлому поклон и тихое: Прости!

2.
Эталонировать реальность не удаётся -
миров окрестных пекторальность на дне колодца.

Эшелонировать реальность стремится время -
в нём наших шуток тривиальность и сказок бремя.

В нём наше странное начало и зов столетий -
мы все в них жили с изначала на белом свете.

3.
Ночная головная боль... Мой мир знобит привычной хворью.
Беру у прошлого пароль: НЕДОВОСТРЕБОВАН ЛЮБОВЬЮ!
Беру у прошлого принт-текст, в котором значимо молчанье,
как тихий вычурный протест минут, проошедших на закланье.

Не возвращаются слова своей гремучестью дремучей...
их больше нет - одна молва, и снова боль на всякий случай.
И снова мерзский пиетет - на мочках дней висят прослушки
недовостребованных лет, когда без слов сердца на мушке.

4.
Белый комбидрез - ночь черным черна -
счастья фа-диез бьёт в колокола.
В грёзах боди-арт вспыхнули тату -
белый комбидрез выскользнул в мечту...

...высказал слова, складками явив,
шелка плевела, черной лайки сплин.
замш перчаток блекл, белоснежно ярк
комбидреса брег подле тела мягк.

Тела марципан, бюста куличи -
кто здесь хулиган - лучше промолчим.
Белый комбидрес, черной лайки сплин -
вот и весь эксцесс - мир да ночь нагим.


Старый нищий кормит голубей


1.
По-сентябрьски размеренно глухо проливные утюжат дожди
пол-планеты с размоченным брюхом, бабье лето так скоро не жди.
Зонт без спиц я ношу для порядка... Все китайцы с их вечным дерьмом.
Я давно матерю без утайки из фольги металлической лом.

Я давно переехал из мира, где все было добротно навек
в некий странный обмылок немилый с секонд хендом и тыщей огрех.
Здесь орудуют издревле тайцы, их надрывные крики слышны -
расторопные братья-китайцы обрывают у местных мошны.

Две подросших кричат китайозы о своих безобразных прыщах.
о чернобыльском в дуру лейкозе, и о том, что одна на сносях.
А вторая подружка, кобета, прошмандовка, китайская дочь
хочет в Киев вписать до рассвета беспробудно продажную ночь.

Красной книги она обчиталась, и теперь, как в двенадцатый век,
она рыночным ордам отдалась без особых душевных огрех.
Разве грех приспосабливать солнце под себя, оттого, что оно
светит в мире не только японцам, но и гейшам в цветных кимано.

По-сентябрьски размеренно, трезво - не уедешь внезапно в Шанхай,
она ищет весенние фрески, и душе её солнечный май.

2.
Арамейские кувшины в HOLSТEN-пабе вместо кружек.
Нацедите жбанчик пива дивной патокой из пчёл,
запечатанный однажды в дар грядущему к тому же
в вязком латексе столетий, чей доподлинный узор.

Ритмы прошлого скипелись в твердь-пластид из жировоска.
Арамейские кувшины, впрочем, жертвенно молчат.
Свитки в них свернулись кротко, сплошь из вычурного воска...
- Бер Ашев, - читает цадик. - Дальше, - правнуки велят.

Здесь Адам признался Еве - первозданной королеве:
с прежде прожитой мечтою не построишь Рай земной.
Стон здесь слышится поныне в растревоженной гордыне:
- С прежней вычурной мечтою Ад здесь летом и зимой!

3.
Через годы-непогоды, через устрицы ночей,
через будни-сумасброды, через тухлый наст речей...
Через пятницу на среду, через вторник на четверг
снова власть даешь комбеду: кто не с нами, тот абрек!


4.
Чуть левее влево, чуть правее вправо - пулею Лебеля рвётся дней орава...
Жмутся батальоны УкрПриората - мрачные колонны, рыхлые прелаты.
Чуть правее влево, чуть левее вправо минные траншеи рвутся вглубь державы...
Выписаны ранцы дней Наполеона - ждут ротарианцы кастовых законов.

Чуть мрачнее влево, чуть печальней вправо… Жмутся фарисеи... тоже им держава.
Всюду проходимцы по веленью зова: нет на них управы, всюду дней полова....
Чуть подался этим... каждый понемножку и теперь нам светят только неотложки...
Правые налево, левые на право - батальоны к бою - шантрапа задрала!

5.
Убило две породистых собаки - больших полулюдей, полутелков...
Ах, сколько было возгласов здесь всяких... А сколько убивает мужиков?!
А сколько выгребают в подмужичье вчера ещё волшебных дивных дам,
дошедших до истоков обезличья, чьи души инфернально жуткий хлам...

Кто высох среди них, а кто и выгорк, а кто и просто время перебыл
без вычурных земных душевных выгод, самих себя в дерьмо превоплотив.
Убило две породистых собаки... Убило время Инь, а с ним и Янь.
Не лезут больше в драку забияки, а, значит, что и вовсе - дело дрянь!

6.
Бог всесильный, смилуйся над нами,
прекрати всемирный беспредел!
Нищему я денежку бросаю,
а он в небо голубем взлетел...

Михаил Годес



Старый нищий кормит голубей - фетровая шляпа, лоск манишки.
Outlander счастья, как шарпей, - крошит птицам мелкие коврижки.
Крошит счастья жалкие куски - не того, иного в повсеместном
человечьем призраке тоски - потому как жить под небом тесно...

Отчего не велено порхать, и парить, взлетая в небо птичье -
не сумел до времени узнать в жутком человечьем обезличье.
Плавится минут седых канва, заплетаясь в завязь светозарно.
Время запечатало слова не по-птичьи каверзно, бульварно.

Где он тот небесный бельведер, пред которым все мы недоптицы...
Помнится ГУЛАГ, СССР, вертухаев каменные лица,
помнится Почетный караул, помнится вождей в гробах теряли,
август был однажды мрачно хмур, но в ГК ЧП не расстреляли.

Хоть пришли иные - не из тех, а другие - из ворья да сажи,
нищий исповедует их грех, крошит птицам горьких лет поклажу.


«Секретики» вчерашней эпохи…


•Я делаю «секретик»: под стёклышком - цветочек.
А рядышком с цветочком зелёненький листочек.
«Секретик» я присыплю жёлтеньким песочком
И придавлю тихонечко сандалика носочком.

Набрел на это чудесное стихотворение Ирины Столовой, и всё вспомнил о той далекой уже поре... Мне было 18 лет, племяннику Алексу три года. Мы с ним перерывали весь двор, закапывая разнообразные "секретики"... И каждый из них словно надеялся, что уж он-то самый лучший, самый красивый! И слёз-то было, когда утром находили эти секретики разорёными... Что у призывника в легендарную СА, что у малыша без двух лет эмигранта из СССР…
Для создания «секретика» необходимо было иметь: стеклышки (желательно крупные и разноцветные – зеленые, коричневые, а лучше всего – синие), фольгу, цветную фольгированную крышечку от кисломолочных продуктов или красивый конфетный фантик. Также в дело шли бусинки, мелкие цветочки (живые или сушеные), вкладыши, кусочки яркой пластмассы.
Главным было создать «секретик» в одиночестве и не забыть его местоположение (можно было нарисовать карту с тайными обозначениями). Показ «секретика» кому-либо – это показатель высшей степени доверия к человеку. Тогда над «секретиком» расчищали землю, так чтобы не было видно краев стекла, и поражали друга оригинальностью своего произведения.
Разорение «секретика» считалось преступлением, сделать это мог только враг (под его личиной обычно скрывались соседские мальчишки). Однако и «враги» тоже были не прочь создать свои «секретики», правда, в этом случае под стекло уже выкладывались чужие шурупчики и гвоздики, иногда, правда, и клещевато-красивые жуки.
Сам я в своём Детстве закапывания стекол во дворе занимался редко. Чаще это был похорон мелких птиц – воробышей-желтогрудок, которых у нас в круглосуточном детском саду часто давили жирные прикухонные коты, а порой я с девочками Наташкой и Веркой хоронили не только птиц, но и лягушек с тритонами… А еще как-то закопали чей-то кошелек со старыми монетами, и написали пиратское послание в жутких картинках, писать мы ещё тогда не умели, на языке тумбы-юмбы.. И даже подписалась кровью из сока бузины, как в каком-то пиратском диафильме. И подпись сия была сродни: "Мне нужен труп, я выбрал вас, до скорой встречи, Фантомас". Но и «Фантомас возник в нашей жизни позже. А тогда это была считалочка погрозней:
Вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана,
буду резать, буду бить – с кем останешься водить?
Водила всегда Идочка. Затем она стала Адой и мамой Алекса. Затем мы с Алексом отрывали садовые тайники и прятали разнообразные секретики, затем Алекс вслед за Адой и Мишей был лишен советского гражданства, а помутневший глаз из тайника никто так и не выкопал. Но об этом следует рассказать поподробней.
Вообще, мальчишки делают «тайники», главное отличие которых заключается в том, что они редко находятся в земле. Обычно они располагаются в нишах, щелях, укрытиях. В тайники мальчики часто прячут разнообразные предметы, которые могут пригодиться им для уличной игры, т.к. дома родители могут просто выбросить эти предметы, приняв их за мусор.
Часто в «тайниках» малыши прячут личностно-значимые предметы, которые могли быть подарены старшими ребятами либо кем-то из родственников. Психологи, занимающиеся изучением этого вопроса, считают, что почти сакральное «секретов» определяется их глубинной связью с личностью ребенка.
Делая «секрет», ребенок фактически материализует свое тайное присутствие в данном месте.
Я долго не знал, что дарить для секретиков малышу, но он сам находил мне подсказки…. Так однажды он и обнаружил чей-то искусственный глаз. И верно, недавно умер в бабушкином доме бывший немецкий полицай, и его вывезли на труповозке, бросив перед тем небрежно его труп в древнем байковом одеяле густо изъеденным молью прямо на асфальт у подъезда. Вот и выкотился сей эрзацглаз из окочуревшегося эрзац-фрица прямо в траву, где и пролежал несколько месяцев.
Интересно, что в тайниках мальчиков отсутствует эстетический аспект, который очень важен для «секретов» девочек. Потому как для мальчишек важно не то, что лежит в тайнике, а то, как он выстроен (выбор места, его неожиданность, технические характеристики). А раз пришлось прятать в тайник как бы хранилище света, пусть и принадлежавшее отпетому земному мерзавцу, мы решили предать его солнечным лучам на просвет… И глаз помутнел, словно наполнился внезапно набежавшей слезой.
«Тайник» мальчика редко становится средством общения, потому как девочки за ними не охотятся, а друзьям обычно он не показывается. В случае, если кто-то из сверстников обнаружил чужой «тайник», он сразу же разрушает его демонстративно, при этом просто разбрасывая неподалеку все его содержимое.
Но врагов у маленького племянника по жизни ещё не было, а место захоронения оказалось заметным, хоть и забылось вскоре на годы, годы, и годы… Если точно, то почти на четыре десятилетия….
В свой «секрет» любой маленький человечек вкладывает кусочек своей души.
Когда ребенок периодически посещает свой секрет, чтобы проверить все ли с ним в порядке, то таким образом он оживляет символическую связь между своим «Я» и его воплощении в своем создании. Получается, что делать секреты – значит утверждать свое присутствие на очень непростой и немаленькой планете Людей.
К тому же, если эта планета Людей так быстро вращается под ногами и вскоре уезжать в эмиграцию… И тогда секретик становится последним якорьком бурного переездного Детства.
Позже в Шереметьевском аэропорту Алекса уже не выпустят даже в простой туалет из почти фанерной по тем временам ВИП-зоны, и тогда отец веско распорядиться.
– Слушай, Алекс, делай свой последний секретик на планете Эсесэсэрия прямо в штаны. И Алекс сядет по-детски неуклюже накорточки. И зарыдает строгая таможенница, и возьмет трехлетнего ребёнка за ручку и проведёт в туалет под презрительными взглядами своих идейно стойких коллег.
А что? Ведь советские писатели и педагоги уверяли его идейно нестойких родителей – Аду и Майкла, что "секретки" можно делать где угодно. Для них и пляж также отличное место. Сложите предметы (бусинки, ракушки и т.д.) в небольшую ямку и прикройте картоном, пластиком, стеклышком или просто засыпьте песочком, но обязательно оставьте опознавательный знак, чтобы, вернувшись позже, вы обязательно могли найти свой тайник.
Вот уж действительно…
Хорошо быть кисою, хорошо собакою –
где хочу – пописаю, где хочу – покакаю…
Вот и Мартик, на что уже кот, а и тот почитает только песочек с ароматизатором. И как только его туалетик лишен песка, он теряет ориентацию, и тут же гадит на прибрежную… туалетную плитку…
Наверное, поэтому "секретики" – детская дворовая игра. Без секретов жизнь нормального советского ребенка была бы неполноценной, если не было бы секрета, его требовалось срочно выдумать. Как приключенческую повесть «Секретный фарватер» или, например, зарыть в потайном, укромном месте двора или сада вырыть маленькую ямку, и на ее дно уложить сначала фольгу, потом цветочки, бусинки или что-либо еще, что сердцу дорого –«драгоценности» (стеклянные бусы, красивые пуговки, разноцветные стекла, бабушкину коллекцию минералов), а сверху плотно прикрыть стеклышком и засыпать землей, и потом показывать клад избранным. То есть, оказать им доверие и поделиться секретом.
У взрослых секретики скрываются по иному.
Мама Ада в резинку стареньких трико зашивает американские телефоны и адреса. Это телефон и адрес тамошнего дядюшки – кантора Нью-Йоркской синагоги и его великовозрастных чад. Они должны будут встречать их в Бруклине, но до Бруклина ещё не просто добраться. Вот это таки настоящий секретик, как проехать через Европу 1975 года с визой на ПМЖ в Израиль и оказаться в стране желтого дьявола. Как, как… Это уже секретик взрослых людей, и они о нем никогда никому не расскажут. До самой смерти.
– Ты с Алексом делал секретики? – спрашивает меня Ада и тут же говорливо перебивает себя:
– А ты и впрямь умеешь делать «секретики»? Если не умеешь, я тебя научу. Возьми чистое стёклышко, и выройте в земле ямку. Положите в ямку фантик от конфеты, конфету обязательно съешь сам.
В Адочкином послевоенном детстве было так немного конфет, да и к пустому чаю вместо сахара полагались ксилитово-сахаринные «подушечки», которые надо было во всю силу сосать, чтобы почувствовать тихую елейно-кислую, словно прыщеватую сладость.
– А на фантик можно класть камешек, цветное стеклышко, бусину, птичье перышко, да ещё шарик (можно не только стеклянный, но и металлический от детского бильярда). А ещё можно положить жёлудь или шапочку от жёлудя, или даже разноцветный лоскуток.
Бабушка Ева была надомной портнихой. Её «Зингер» не знал остановки. К ней приходили послевоенные вдовы и холостячки, которых она обязательно величала «мадам» и для которых перекраивала еще трофейные немецкие платья из крепдешина. Такие же вдовьи и неяркие, как и у советских «мадам». Лоскутное тряпье составляло особую ценность. Из него бабушка Ева шила клифтики, и Наум увозил их на толкучку в Клавдиево продавать местным торговкам против поперечных прострелов в опухших поясницах….
– Ты меня слышишь, можно было спрятать в «секретике» цветок, листик, а можно даже просто траву. Можно настоящую конфету. Но мы больше одной «подушечки», и то изредка, в «секретик» не прятали. Но можно было положить бузину, или сухого жука. Можно даже ластик, если он красивый. Только жалко было до чертиков. И тогда я говорила себе: «Застрелись!».
Словечко «застрелись» и впрямь застряло в Идочкиной лексике надолго. И баба и дед испытали на себе его действие не единожды. Но время забыть эту лекцическую идиому шестидесятых годов.
– Да, можно было ещё пуговицу припрятать, если только она блестящая, а не от солдатских кальсон. ...Ну вот. Положили? А теперь прикройте всё это стёклышком и засыпьте землёй. И потом потихоньку пальцем расчищайте от земли стеклышко и смотрите... Знаете, как красиво будет!
Я как-то сделала «секретик», запомнила место и ушла. Назавтра моего «секретика» не стало. Кто-то его вырыл. Какой-то хулиган. Я сделала «секретик» в другом месте. И опять его вырыли! Тогда я решила выследить, кто этим делом занимается... И конечно же, этим человеком оказался несносный соседский Алик, кто же ещё?! Тогда я снова вырыла «секретик» и положила в него записку: «Алик, ты дурак и хулиган». Через час записки не стало. авлик не смотрел мне в глаза.
– Ну как, прочёл? — спросила я у Алика.
– Ничего я не читал, – сказал Алик. – Сама ты дура.
…А мы и сами находили в чужих «секретиках» красивые фантики от конфет, фольгу и разноцветные стеклышки. Самыми суперскими были фантики от конфетки "Мишка на севере", знаешь, она такая сытная была... Одни мишки – уже гора мяса, да ещё они в буреломе не просто бродят, а ищут отменный мёд диких пчел…. Сейчас у меня в Америке я сахара больше не ем. Возрастной диабет от переживаний. В прошлом году умер Майкл. Планировали через 35 лет погостить на родине вместе. Но Майкла съел рак желудка. Я с ним прожила сорок лет как один день. А теперь привыкаю жить одна. На это уходит очень много здоровья. Но Америка – прекрасная страна, и это моя страна, моя Родина! Там я воскресла и родилась заново… А Киев – это мой далекий «детский секретик»…
Ты заговорил о «секретиках» и я почему-то вспомнила об этом. Появилось жуткое желание сходить в свой детский садик и покапать... Только там сейчас, говорят, располагается коммерческая организация... и я не уверена, что правильно поймут иностранную женщину в полном расцвете сил… копающуюся в земле..
Что до моего с Алексом секкретика, то самого его после отъезда Ады в Швейцарию я так и не нашел. Зато отголосок о нем зиял в Интернете строчками:
…В песочнице под бутылочным стеклышком спрятаны два фантика и ромашка.
Я знаю секрет, я решил посмотреть на него, и раскопал стеклышко,
Но вместо цветка и фантиков я увидел чей-то мертвый глаз.
И действительно, не из стекла был выпавший эрзац-глаз, а из некого пластика, который и потускнел, и съёжился оттого, что умерло время наших прошлых воспоминаний… И остался от наших «секретиков» только горьковато-тошнотный привкус перегорклых прошлых минут…
А вы делали «секретики»? Или о них помнят только поэты? Уж и не знаю, чьи это строчки…

«Секретики, секретики… Зелёное стекло...
Фольга на солнце светится, а счастье - вот оно.
Мы выросли, но детские секретики в душе
На солнце также светятся и помнят о тебе...»

(с) Вроде бы всё ясно, обычные фотографии из семейного архива. Родная тетка из Чикаго, США на могиле родной сестры и моей собственной матери Тойбы Шкидченко. Наверное, это самый святой поступок Ады в её родном Городе.... В вечном Иегупце, из которого ушли в Исход десятки тысяч послевоенных советских евреев.


Тунисская медитация на берегу Средиземного моря….


Сквозь Аравийский космопорт прошли на Землю бедуины –
бродяжий, алчущий народ с планеты Альфа Цезирины.
С иной невидимой звезды, сквозь солнц соитие – в скрижали…
Но этот древний космопорт шайтаны в невидаль убрали.
.
От звезды к звезде труден путь в мирах, где слова в узде, где виденья – прах!
Но прикрой глаза или чуть прижмурь – вспыхнут солнц дрова и исчезнет хмурь.
Ты увидишь вдруг между двух колец дальний космодром и мечты дворец.
Сдвинешь дивный диск в давний космопорт – в терции минут в коду стылых нот.
.
А там, где +нгел Джабраил стоял на кромке вечной суши.
сих сущих он перевоплотил в простых пустынников горючих.
И те шептали письмена и с тихой грустью забывали
звезды далёкой сон-слова в густой земной «фата моргане».
.
Дней не перечесть, лет не сосчитать: от звезды к звезде запеклась печать.
+нгел Джабраил запечатал растр – письмена веков переплел в кадастр.
В дивных знаков вязь влит волшебный свет: двух светил слова и насущный хлеб.
На одном конце невозвратных дней – горький путь в веках, на втором – элей.
.
Прошедшие сквозь вязь миров, забыв свой солнечный альков,
не пронесли в иные дни иных времён нездешних сны.
Они прошли сквозь пыль дорог, прикрыв истории полог.
Кочевья выстроились в сонм иных космических времён…
.
На солнечной развилке каллиграф начертал вязь светной паутики в космический портал.
Туда нельзя вернуться, оттуда нет пути, лишь узы остаются, в которых Я и Ты.
На солнечной скрижали спеклась планеты вязь,
расплавив боли льдинки в целебную приязнь.
Развилка паутинок проникла в вешний мир под тихую сурдинку, где Время – поводырь.
.
+нгелы вмокнули в Путь души-толоконца,
обмакнув за пять секунд их в скоринки солнца.
И корпускулы судеб, выпорхнув наружу,
приняли свой скудный хлеб из прибрежья лужи.
Коды букв арабских в вязь выткали столетья. Их земная ипостась – зонг тысячелетья.
От гортанных и густых кличей на рассвете до волшебно-неземных в будущем Завете.
.
Светный +нгел Джабраил их привёл однажды в мир, который претворил боль,
печаль и жажду.
И простыла на Земле солнечная Лета, обретенная в мечте свить себя с планетой.
Оборвался камертон на волшебном вздохе, и родился клич иной прекратить проруху.
И родился сон стыда вырваться из гнева, но вокруг жила орда без шатров и хлева.
.
Опять инвариант священного огня, хоть лик иной скрывается вуалью.
И рыцари-лошадники себя искомо чтят в сравненье с прочей швалью.
Но сарацины, выйдя сквозь огни – где Эльмовы, где просто звёзд пустынных,
вросли в верблюжьи вязкие горбы, гордясь собой на переходах чинных.
.
Готовые пробиться сквозь века до самой крайней северной Медины,
они искали абрис в облаках земли иной, в которой прежде жили.
У той Медины – звездный космопорт: о нем известно праведно и точно,
Но варвары, как стражи у ворот, не пропускают в мир иной досрочно….
.
Иная твердь, иные гаруса, и синь небес в свинце тяжелом тучно,
И ко всему всегда идут снега: нелепо, сыро, влажно, жестко, кучно….
Идут снега, снега, снега, снега и не пробиться к поднебесной сини,
хоть кштарии на белых верблюдах исконно верят вымышленной были.
.
Но только память попирает прах, неведомый на Альфа Цезарине,
Там почивает собственно Аллах в шатре миров в своей великой силе.
Там вечен эль Джираль – оазисов оазис: форпост, оплот и счастья анабазис
Шесть миллиардов пальм сплелись в один шатер – в один ковер ста тысячью озер.
.
Такой инопланетный анабазис: шатров, костров и юрких иноков,
Зачем они прошли в земли чужой оазис и выжгли мир ордой верблюжьих ездоков.
Когда они прошли в Земли чужой пределы? Кто вызвал их, к чему, зачем и отчего?
Нет памяти о том – Скрижали отсырели. Размыла их Река забытых облаков.

Как полюбить арабских строчек вязь, прошедшую волшебные горнила:
у каждой буквы солнечная мазь, различна точной меркой Джабраила.
Чужие страны как чужие расы: у каждой расы свой земной карас:
всем выданы и флаги, и матрасы, пока земной – ты вечный папуас.
.
Шаг налево, шаг направо – и уже не перейти через время переправы,
через звездные пути,
через шахтные колодцы, через тайный переход – мнутся жалко полководцы,
не сказавшие; «Вперёд!»
Отступать в порталы ночи, обжигать порталы дней был не каждый полномочен
среди Эльмовых огней.
Шаг налево, шаг направо – сквозь столетий письмена
протекла кочевий лава сквозь земные племена…
.
У северных ворот восставлена звезда, и накипь льдов зажала пилигримов.
Туда не подойти, там варваров страда, хранящих тайну Северной Медины.
Гиперборейцев след растаял в небесах, истаял вслед за адом Атлантиды.
Они прошли в миры, где умирает страх вдали от отмороженной Арктиды.
.
Бинарный код и знак Луны давно в истории Европы –
они впечатаны в мечты и в зов Эллинки Пенелопы.
Они вошли в её судьбу – и Пенелопы, и Европы,
поскольку были на кону волшебных сказок строфы.
Энергетический разрыв – здесь Солнце, там – сливная яма.
Энергетический разлив – обрыв, отлив, отрыв, нирвана.
Сливные будни в падежах и па-де-де под балалайку,
и память в чёрных миражах, и плеть погонщицы из лайки.
.
Не всем проведаны сполна иные солнечные блики,
в которых выткалась канва сквозь остов древней базилики.
На фресках вычурный сюжет скомкало Время до полстрочки –
иных времён земной обет давно изведанный до точки.
Но вечен посох мудреца, чья длань пред Господом открыта,
и несть дороги без конца, и скиты норами отрыты.
Нетленно мощи мудрецов сложили головы к Порталу.
Их растворен пустынный след давно и прочно в мадригалах.
.
Не угрожая Запределу, они ушли – Судьбы зазнайки в инопланетные пределы
в обычной варварской фуфайке.
Бредут народы вдоль столетий, на каждом – рубище веков:
и скудный ломоть на рассвете, и чудный памяти альков.
И только Бог на парапете взирает мудро свысока – ведь бедуины те же дети,
и мчит их времени река.
Тиранят гордых бедуинов, пришедших с Альфы Цезерины
иных времён былые дни и Аравийские холмы.
.
И оттого их путь иссатан, что по камням струится фатум,
могучий памятник того, как было прежде нелегко,
как шли они меж звезд порталов огромным серым вязким валом.
Как подле данной им Земли они дыханье обрели –
прошли, проведали, случились, в легенды Время воплотились,
вошли в горячие пески и обрели седин виски…
Сорвались в вязь арабских струн и обрели Магриб-баюн,
и отошли в недавний сон средь миражей пустынных слов.
.
Не чувствовать, не знать, не ощущать, не ведать, не предвидеть, не боятся –
пред миром вольным стражем оставаться, поскольку Аравийский артефакт
не ведом, не учтен, не состоялся в недавних нерасторженных мирах,
в которых даже грустно святотатцам, поскольку нет, чего предохранять.
.
Разрушены порталы Атлантиды, и нет Гиперборейских дивных врат –
они прошли сквозь льды и лет лавины, уйдя на дно в скалистых берегах.
Осталась только память о походе на Землю обетованную вроде.
Но где Обетования роса, и где её резные гаруса –

…Уже не помнят даже бедуины; в их памяти рассторженной – Руины.
Сомкнув народы в сущее кольцо, мы обнажим Истории лицо.
И с тем отыщем путь в наш старый Дом – с порогом лет предвечный окаём.
За дверью там скрывается рассвет грядущих человеческих побед.
.
Пока же на крылечке дремлет Кот – баюн, ворчун и старый обормот.
Он прежде был поэтом на Земле, и этот трёп он промурлыкал мне.
Сомкнув глаза, он мирно задремал, а я за ним легенду записал,
за каждым замурлыканным мурлы, я ведал вкус халвы и баструмы.
У Лукоморья Теркин чешет нос – нальют иль нет – единственный вопрос.
.
У всякой парадигмы падежей есть вечных слов бездонные пульсары.
Чем значимей они и чем важней, тем ближе к круговертию Сансары.
Истоки дней в сансаре падежей… У каждого свой росчерк виражей.
На каждом, обретаемые вновь мечты, надежды, радости, Любовь.
.
Коллективный Разум Сферы междометий и метафор
странным оттиском на гемме переплавился в Магриб.
И по меркам Джабраила сквозь века ушли в Сахару
бедуины, словно в море… Мелких лодок жалкий вид.
.
По ораклу Небес мы живём не там, а здесь: Киев вплавился в Луксор,
Шаббала в Шамбалы ритм –
с сединой густой висков бродит миром Вечный жид: барражирует восток,
как имперский оверлок.
Возрождает те места, где история чиста, к бедуинам он гонец –
дайте правду, наконец!
Что случилось там у вас не сегодня, не сейчас...
Отчего земной карас выпал Альфа Цезерине
и от звездной пуповины отторгнуло время вас?
.
И мы уйдем в проём Времён, и нас сочтут предтечей в одном из пройденных миров,
и будет тихий вечер.
Но там, где тело отпоют в печали иконвечной, сквозь космопорт слова пройдут
светло и человечно.
И наши души сквозь порты пройдут в миров начала, туда, где прежде всяк бывал,
но в то, что верит мало.
А там всё снова и опять, и вряд ли будет точка – любить, творить, дышать,
мечтать от детского росточка.
.
Стеречь порталы, жечь мосты, сминать истоки судеб, творить Истории холсты,
в которых мир пребудет.
Дабы судейские умы вещали не напрасно, что мы планету обрели, а на планете – ясла.
Аллах и Будда и Христос явились в них предтечей,
дабы свой собственный чертог прожить по-человечьи.
Дабы и хитонах и чалмах на Альфа Цезарине Мы обрели себя в делах – бессмертно,
без провины…
.

Бинарный код и солнца вязь, и звёздные пульсары
соткут соцветье новых рас, но с нами в изначале



Тунис-Украина, май 2010 г.


Твиттер-сочинительства на вольные темы



• Американский образ мышления настроен на восприятия силогизмов. Это логика сытых .Я не учу богатых, богатые учат меня и раздевают до нитки.
• Ах, мы из Джерси, ах, в наши годы желать не знаем иных уродов! Таких как эти, таких как те, подайте дочке фриволите! Пилите гири наш мир в эфире!
• Бездарная работа со словом команды Apple: надо же назвать прибор iPad, что для парней англоязычных равноценны понятию гей в матерном смысле
• Бог будет давать Вам то, что Вы НИКОГДА ЕЩЕ не должны были иметь Ревность & Зависть - корень зла. Почувствуйте себя в безопасности в благословение!
• Быстрый ресторана: "Прямо из нашей сети в ваши челюсти". Ам-ам, не проглотите собственных пальцев!
• В дерьмовую погоду в Америке ещё почитывают новейшие литжурналы, тогда как в Украине в них даже селедку не заворачивают - дожились таки, мля!
• В Интернет-журналистике есть свои степени совершенства. Ну, хотя бы научитесь не писать предложения более 140 символов. И делайте абзацы!
• В мире вы можете быть только один человек, но даже для одного человека нужен будет весь мира…
• В России опять в моде такие вакансии: холодный обзвон, активный поиск денег шефу на новую машину. Или, как в 90-е годы, торговцы герболайфом.
• В самолёт сомалье сиганул световую сигналку… Сразу сверкнула сине-сиреневая синь, скомкав сомнений свёрток самотканый...
• В том, как мы реагируем на глобальные человеческие бедствия, состоит истинная мера оставаться людьми на наше тревожной планете. СОС!
• В целом, средства массовой информации является слишком критично. Неужели они не понимают, что у нас есть серьезные вопросы и их надо просто решать?
• Вандализм слов: собирать пыль, соединяя словесные граффити с деловым письмом, что приводит к параллели движения в боксе в стиле брейк-данс.
• Ваши мысли по поводу легализации марихуаны? Конечно, марихуана усугубляет ожирение, и порой даже национальное слабоумие, не правда ли?!
• Вдохновение писателя даруется от природы его труда и воображения, воображения и труда.
• Весь смысл жизни сводим к эффекту утки по-пекински: каждому в этой жизни должен достаться кусочек аппетитной корочки счастья, успеха и радости!
• Временами я хочу прокручивать в моей памяти только то, что застряло в ней навсегда. Это даже не попытка переиграть прошлое, это план на завтра!
• Все приходит вовремя, если люди умеют ждать ~ Франсуа Рабле
• Вы ещё не продаете обувные обноски? А напрасно ... Можно чисто по-американски подсобрать деньжат на ура и прикупить новые штиблеты!
• Вы когда-либо замечали, как герой ведет себя во время своей последней миссии? Это мое последнее задание ... Ну, пока мне не предложат следующей миссии. И так раз за разом, с пафосом и театральным апломбом…
• Вы можете быть несчастны. Или мотивировать себя. Независимо должно быть сделано, это всегда выбор.
• Вы можете получить от жизни все, и все же всё еще может пойти пропадом, если вы не сумеете сознать - для чего вам всё это!
• Давайте жить так, чтобы даже гробовщик пожалел нас, когда мы умрём ... Но это присказка, а сказка в том, что любовь к себе - могучая сила!
• Делайте только то, что вам нравится делать. Если вам не нравится, выйти из него, потому что вы будете вредительствовать.
• Делать хорошие дела очень трудно, а очередь тех, кто делает плохие дела, могла бы опоясать трижды нашу планету ... Иисус скорбит, жулье ликует…
• Диски, которые пишутся медленно, живут дольше.
• Для женщин секс-это способ стать ближе мужчине, а для мужчин - самоцель.
• До того, как мы с сожалением замечаем, что время движется вперед, шансы обыкновенно приходят дважды, просто надо быть честными с наши чувствами… и средствами достижения цели ... А вот цели - здесь тоже свои приоритеты ... сообщить себя
• Если бы кто-нибудь совместил телевизор, холодильник и бар, то насыщение глаз и рта происходило бы одновременно с ушами и желудком ...
• Если вас так вы сошли с ума, то сейчас же идите себе выпить…
• Если вы с утра проснулись с улыбкой и помолились Богу за присутствие духа, оставайтесь счастливым и сильным до самого вечера! На том и аминь!
• Если жить сегодняшним днём, то можно и не заметить его течения.
• Если только судить людей, то у вас не хватит времени, чтобы любить их…
• Если ты живешь на Земле с единственным вопросом: а наступит ли Завтра, то в чём ты ищешь опору Сегодня? И жив ли ты, Человек?
• Женщина хочет всего от одного мужчины, а мужчина одного от всех женщин.
• Знаете в чем разница между русскими и американцами? Над американцами смеется престарелый Мишка Задорнов, а над русскими – их горькая беспробудная жизнь.
• Знаете, в чем будет состоять наша победа? Там, где мы вычистим снег сами - будет наша территория без чиновников и прохиндеев! В этом победа!
• Знаете, почему американцы должны научиться поздравлять прежде всего американцев? Чтобы не потерять чувство локтя у себя в стране, рядом!
• Как написать эссе на 400 строк: найти четыре проблемы: Барби стареют, пожилые люди, седеют, старики становятся детьми. дети любят Барби! Ха!
• Как превратить тыкву в Джекофонарь понятно и без видеоролика, а вот как Джека – в просто фонарь, то здесь достаточно залить его виски как светным газом…
• Какое Гаити? Какое Гаити? Вы на себя в зеркало смотрели? Вы готовы помочь себе, вы готовы мирно ходить по улице и улыбаться близким людям?!
• Компьютер в возрасте Усамы бен Ладена уже не способен напомнить юркого младенца-маджахета в зеленом тюрбане паломника, посетившего хадж.
• Красота всегда обещает, но никогда не дает ничего тем, кто желает её потреблять…
• Кроссовки сомнительного свойства от сомнительных производителей готовы бегать за безвкусными потребителями и их кошельками социальных лохов и лузеров.
• Любой достойный человек обязан не только иметь, но и оправданно защищать свою активную позицию в жизни, чтобы не плестись в чужом фарватере!
• Маленькие люди с маленькими судьбами стоят огромной вычинки, ибо вместе они - золотое руно огромного Человечества!
• Мёртвые безмолвствуют там, где у живых всему дано объяснение: и как жить, и отчего умирать и какие ценности исповедовать за $ 2 в день, мля
• Мне нравится, как некоторые американцы говорят "Украина, Россия" тогда, когда они не уверены, что это реальные слова.
• Моя лояльность к бренду: всё решают авторы, которые пишут хорошие книги. Не издатели, и не книжные магазины, и не успешные продавцы. Автор. И книга. Вот и все.
• Мудрый политик свои ошибки признает, наивный не видит, глупый отрицает, а двуликий игнорирует. Украинский политик скажет: ссы между глаз, мля
• Мы живем в новом позолоченном веке?
• Мы просто у компьютеров и за рулем автомобиля разучились любить себя, свои мышцы, свою совесть, свои добрые поступки. Попробуем? С простого?
• Напомню космический Закон Кармы - являй бесплатную меру равным ... Иным, кто не готов на подобный энергообмен, надо платить. Такова мера вещей.
• Нации в 21 веке начинаются там, где кончаются бесконечные перебежки по земному шару. В тех же США янки становятся только в 3-м поколении!
• Наш мир никем не украден, мы сами отдали его другим, решать наши проблемы, не прилагая при том ни особого ума ни сердца ...
• Не держите ребенка в мусорном баке.
• Не топите сердце в вине, хоть оно и красного цвета, обещая счастье вполне всем кто любит выпить при этом...
• Нужно жить каждый день так, как будто это твой последний день в Интернете, на планете постов, файлов и юзеров ... А просто жить не желаете?
• Нью-Йорк таймс начнёт изымать плату за полное онлайновый доступ к своей истории в 2011 г. А бедные украинские информресурсы славят Мердока! Откуда такая блажь?!
• Оптимизация своих собственных взаимоотношений с миром может привести по прямой линии к Смерти, после которой возможно уже рождаются Боги!
• От того, что мы делаем, зависит то, какие мы есть. А то, что мы делаем, зависит от того, что мы думаем.
• Открылся бар для пехтуры с бритыми коленками. У кого таких нет – бравые морпехи заставляют ничком проползать вокруг бара по-пластунски - круг за кругом до достижения результата!
• Палки и камни могут перемять мои кости, а мечи, однако, может меня и убить. Сетует индеец Джо у барной стойки.
• Подушки в ночь переметнулись, чтоб почивать среди аллей, а по утру они проснулись и затрезвонили: День фей!
• Приснилось, что я постригся и более не могу подключиться к своему аватару.
• Просто шикарно: я получил счёт за операцию - теперь я знаю, для чего эти врачи были в масках!
• Прошло время, когда Америку открывали романтики, теперь её переоткрывают прагматики ... Им не нужна аура, им нужен результат - ХОРОШАЯ ЖИЗНЬ
• Психология труда процветает там, где работники зажаты жизненными обстоятельствами ... Сегодня наметилась информационная альтернатива. Удачи!
• Сегодня многие сетуют - корпоративный капитализм отшибает мозги и превращает людей в элементы сервисов - винтики системы. Избежим этого?
• Секрет успеха: вы должны быть готовы удачно действовать, чтобы пришло ваше время - будь это днём или глубоко среди ночи. Всегда и только вперед!
• Слепые снят за занавесками ночи, глухие спят под барабаны судьбы, речистые безмолвствуют, молчаливые во сне ведают Вечность...
• Старомодной благотворительности в 21 веке места не остаётся… Никого не греют благотворительные балы. Только Человек остаётся в центе внимания.
• Телевизор и комиксы не заменят классическую литературу и театр, но, дозируя и то, и другое, можем получить органическое восприятие мира...
• Теория допустимости и тождественности ... Этика нищеты в антиэтике, Эстетика нищеты в антиэстетике. Помогать следует только духовно равным.
• То, что мы сделали для себя умрет вместе с нами, то, что мы сделали для мира будет существовать в бессмертном мире вечно. Аминь!
• Только давайте без анархии и социализма. Мы просто предлагает молодым жителям Земли иметь Веру в свои возможности и поступки, только они ДА
• Тот, кто не делает ошибок, обычно не делают ничего.
• Традиция публичных премий весьма конъюнктурна во все времена. Рейтинги и премии профанируют вкус, но навязывают стиль массовой культуры
• У каждой женщины на Земле есть своя роль от любовницы до любимицы. Ни одна случайная женщина не сыграет роль единственной и неповторимой!
• Фермер - лучший друг человека для защиты посевов от обезьян!
• Хотя все и бредят преимуществами оливкового масла, мы только когда-нибудь научимся его использовать по-настоящему!
• Чем сильны те, кто управляет нашим невежеством, нашей разобщенностью, нашим неумением и нежеланием жить просто по-человечески. не изобретая ничего нового?
• Это не важно, как вы большой, как важно насколько крупно вы играете в Жизни…
• Я далеко не одноразовый человек и давно служу послом доброй воли во имя Человечества, и как Посол Доброй Воли объединяю землян!
• Я люблю свою культуру! Каждый, кто не делает это, заслуживает быть пассивненьким реквизитом во всяческих душевных репризах.
• Я не могу ждать, пока я буду готов достичь просветления! Мне так надоело злиться на отбор на это ума и времени! Пожалуйста, Боже, помоги мне больше любить!
• Я не собираюсь быть благодетелем. Просто разумный прагматизм одинаково хорош и в России и в Америке и на Гаити и на (в) Украине ...
• Я никогда не позволял учебе мешать моему образованию. ~ Марк Твен. А вот я сетую на Google - перевод глаголов ему не по зубам.
• Я пишу НФ на украинском и русском языках, поэт, журналист, общественный деятель и борец против антисемитизма и ксенофобии в Украине.
• Я теперь действительно научился читать, как в дрёме, подобно дельфинам, которые во время сна всегда держат открытым один глаз.

© Микроблогинг Веле Штылвелда,
больне смотри: http://click-clock-clack.blogspot.com/


Мой твиттер уходящего года...

Подрастает внук моего покойного врага. Я говорю ему: я был другом твоего деда, и твоим буду. Так я получаю врага своих заклятых врагов!

Существует мнение, что каждая третья технология в мире – это идея, разработка или открытие Украины. Заметьте, не я сказал, дамы и господа!

Страстно призывные BONA, WONA, HONA вошли в пот и кровь современного эмоционально-зрелого и зрелищно-яркого кинематографа: ХОЧУ,ЖАЖДУ,МОГУ!

От пирамид ступенчатых к пирамидам чёрным и белым,а от них и жёлтым и серым идёт,Человечество,твой извилистый путь в прожитых тысячелетиях!


Дефрагментация душ в канун Нового 2010 года

Наверное, год был таким… Неторопливым, фундаментальным…

Не сразу и не во всём мы будем ценить его… А когда оценим – охнем и примемся за старое, за своё: скабрезничать, артачиться, мельтешить, вести неподобающе – петушиться и ёрничать…

Так устроен не святой и не праведный человеческий мир, из которого редким драгоценным амбре точатся в кубок временного Грааля некие Коды истинного Человечества…

Я, например, почувствовал себя в очередной раз неуютно в секции «Космо». Косметическая секция в магазине промтоваров на Троещине в торговом центре по кличке «мавзолей». Народ всегда точен в своих пристрастиях. Вот и сей бетонный сундук во два этажа нарекли безутешно стрёмно мавзолеем. Что бы сразу всё было ясно без особенной маза факи….

Зашли с женой. Она пришла выбрать краску для Новогодней окраски волос, а я – постоять при ней её собственным мужем. Вот и стою, затем брожу по секциям всяческих обмишурь товаров типа дельфинчиков из мраморной крошки, на теле которых вмонтированы электропатроны от томсоновских до миньйоновских и прочих разновсяких с батарейками и аккумуляторами, трансформаторами и трансформерами… одна мраморная крошка тушек дельфиньих разит со всех уголков продмага какой-то странной установленной формой….

Я давно обратил внимание на то,. что в Украине по-совковски самые бездарные формы всяческой порцеляны уживаются настырными коллективами. Чего нет ни в благополучной Германии. Ни в Чехии с её беззубыми выработками серебряных руд, которые истощились ещё где-то в конце шестнадцатого столетия… Но от того и там и там, не у нас. Мелкие пучеголовцы мальков как-то неярко и благостно мелькают подле своих родителей. Тогда как у нас всё по иному! Стоят подле красок некого импортного производителя рядом с моей женой две девчушки-шестиклашки…

Одна с глазами юной ангелицы и белыми волосами, которые почему-то кажутся несоразмерными её возрасту пухом седенькой старушенки, в вторая явная недопиголица с волосиками жиденькими, но уже не раз подкрашенными в пику веку – напорному и нахальному. Пока жена работает с каталогом оттенков красителей, а вслушиваюсь в разговор шестикашек.

- Так ты мне дашь десять гривен? А мама скажи, что потеряла. Я сама так часто делаю… А маме скажешь, что потеряла. А завтра я верну тебе до шести вечера. И ты тогда скажешь маме, что ты из снова нашла…

Я шокирован. Не выдерживаю:

- А ты и впрямь уже красишься…

- Да, и давно… Мне так врачи советовали…

- Но у твое подружки на глазах слёзы, ей эту денежку мама оторвала с трудом… И не на твою блажь. Да и врать, как видно, её в семье не учили…

- Учили – не учили. Она моя подружка. А не ваша дочь и она мне даст эти деньги!

- Ах, ты шмаркля! А ну, пошла вон отселяя. Сейчас вызову дежурного товароведа и он на дух тебя в секцию до конца дня не пустит… - Ой, испугали… Я всегда беру от жизни своё… - Катись, катись… обломись…

И я, и супруга в прошлом учителя. И нам ли не знать, что выпишут родные этой материально неустроенной подружки сегодня же вечером… Брысь.. Казалось бы… Ангелица, получив неожиданную поддержку от незнакомой взрослой пары супругов, смогла решительно сказать настырной подружке: «Нет!». Она так и сказала. И будь это сказка. Да ещё нравоучительная, я преподнёс бы вам Рождественский финал… Но это была жизнь детей Троещины - детей киевских изгоев. И всё вышло как бы не так.

Мы уже стояли в очереди у кассы, когда обе малявки ворвались в торговую секцию на волне вроде бы поглазеть… Точно пройдя по залу в заветный уголок, они развернулись друг к дружнее спиной, и тогда «крашенка» цепко вырвала с поддона прилавка облюбованную косметику на 30 гривен и втиснула его в колготы к самому худенькому тельцу… В тот же миг он превратились в порыв. И пронеслись мимо нас на выход за турникет, у которого незорко зевала ленивая тетка. Детки прорвались…

Я рассказал супруге о своих нелепых ощущеньицах. Пожалел болезную пегенькую подружку, спас её от нахального детского рэкета со стороны властной подружки. Но невольно втравил в воровство…

- Уж лучше так… Рано или поздно борзую схватят, словят, приструнят, но когда ни за что лишают праздника детства с его скромной денежкой – это ещё больней и преступней, – сказала мудро жена…

Я вспомнил 1994 г. И чернобыльского подростка-десятиклассника Юрочку… Он уже тогда, в пору внедрения первых нанотехнологий на уроки информатики облюбовал себе дочь презентабельной мамочки миловидную Людочку. У Людочки был калькулятор самой последней модели. Но программировать на нём Людочка не умела. И тогда Юрочка просто отобрал у девушки дорогой аксессуар новизны времени. И когда я принялся за это упрекать его, тот резонно ответил:

- Веле Николаевич, вы просто не современный тип – такой себе Аника-рыцарь… Ну зачем Людочке калькулятор… Бабло это зло в руках тех, кто им не умеет распоряжаться. А я ведь делаю контрольные и ей и себе…

Вскоре он делал деточку и ей. И себе, а подростковый патологический аборт перенесла только Людочка. Затем уже после школы ветеран партийного строительства коммунизма, который почему-то обошёл не только славянские страны, завещал Людочке Волгу… Черную, естественно… Разбил её иудушка Юрочка….

Я долга думал тогда, как мне казалось, об исключительности подобной ситуации, пока не услыхал из уст юной воровки в «Космо» всё то же уже расхожее… «Она же мой друг!» Оно же мое средство, как муж-еврей или жена-еврейка в смешанном браке – всего порой лишь средство передвижения… Она. Он – мой друг, как средство всеядного потребления. По-моему особому мнению. Это средство духовно и морально нищих опущенцев…

Мне в годы десятилетнего паралича моей матери помогал мне друг - искренний и настоящий друг. Свидетель на нашей свадьбе Леонид … Помогал много и ненавязчиво. Помогал годы! Как только мать умерла я запретил себе излишествовать этой помощью…

Это было бы низко, подло и по-иждивендчески срамно… Тема бесконечна… Ибо тренать добрых и уступчивых якобы друзей научились в славянском опущенном мире по-разному… Жалостливо рассопливить, а потом потребовать: - Дай списать! - Отдай свой рассказ, свой проект, своё ноу-хау, зачем оно тебе одному… А уж мы-то расстараемся, хоть и сдохнешь ты от того, что продал свой Дар людишкам алчным и низким, низменным и подлым, не добрым и не хорошим… так вот…

Так вот, до остатка моих дней таких дрянь-человечков я держу на дистанции, не даю, не принимаю к сердцу, не благоденствую… Одним словом, стойкий Скупой Рыцарь, охраняющий дар своей хрупкой души… Иное дело, плоды этого Дара. Ими я готов одаривать окрестное Человечество, но за должную эквивалентную плату, коль скоро иного мира на нашей грешной Земле мы так и не сумели создать в самый канун уже 2010 года всё той же эры Кали-юга, которая нас по-прежнему колбасит своей несоразмерностью между жертвами и наказателями. Между Творцами и ремесленниками. Между Гениями и серой опосредованностью Настоящего со всеми его мыслимыми негараздцами. На том и аминь!


Резон дышать дыханьем тубероз...

Резон дышать дыханьем тубероз,
коль всем известно - роза не права
в пылу своих щемящих лепестков,
разящих нас нечаянно сперва...

Но старый пред - сквалыга и позер
вдруг учредил над розою разбор.
Не пахнет роза! - он изрек сперва,
затем замолк, как знатный бузетёр

И довершил: А ну-ка докажи, студент,
подрядчик века, шатропа,
что этот философский приговор -
не только сплошь замшелые слова.

И вышел тут студентик-оппонент,
он розу от груди своей отжал.
и девушке любимой в сей момент
сквозь призму категорий передал.

И старый пред, и тот сказал: апчхи,
а девушка прижалась к пацану.
ей роза пахла сладко, как ключи -
Любви истоки в солнечном Раю...

В зачетке "уд", коль роза не права,
но юные счастливые вдвоём -
их старый пред, седая голова -
не убедит в обратном ни по чём!


О местах ГУЛАЖЬИХ в ЖЖ…

1.
Пробиваются зимородки между пятницей и скрижалью,
миру ленные, зим погодки под муаровою вуалью.
Утверждают наш быт всеядный, утвердительно режут росы
холодинками душ миндальных… Говорю вам, великороссы.
.
Их неведомые пружины да измятые мышцы тела,
да извечные в том причины – всё кручины да гарь омелы,
алкогольное соучастие недожитию не в раю.
Небожители пьют династией Русь прегорькую на кону.
.
И взирают с иконниц брошенных огорошено вдругоряд
свят глазницы парсун подкошенных штабелями у Божьих врат.
Не истопленные до времени в жарком пламени в глубь печи
они молятся о прощение, ставя Господу куличи…

Но крошатся ошметки хлебушка перед нищими в соль дорог.
Им Россия – всего, что небушко, что простлал для них тяжко Бог.

2.
Вот нарисована эпоха, а в ней – законы и дворцы,
Зарницы, звонницы, уроки, мечтаний сладкие венцы,
и моложавые гусары, и молодящийся народ –
барыги, пьяницы, шалавы и всякий прочий сумасброд…
.
И мы, и наших дней кумиры, и их концертный антураж –
от пиджачишек ветхокрылых до струн гитарных – баш на баш.
Я старый свой пиждак ношу, а Окуджава – нимб от Бога,
а во дворе народ убого бредет к иному шалашу…
.
Все та же Русь в избитой силе во многоголосной суете –
иные наземь опустили души порывы в маяте…
И опостылость эта сразу смешалась с сочным словом Русь,
но сажетрусы ей достались, и вечно мировая грусть
.
Всё та же Русь, всё то же Небо, всё те же праведники дней,
которым так же вдоволь хлеба, как слова зычного: «Налей!»

3 декабря 2009 г.


Поэтические преводы с сербского: стихи Десанки Максимовиh

Десанка Максимовиh

Душу ми поклони.Мене растужуjу ти крви пожари

Што иза себе оставльаjу пепелиште,те олуjи што ниште

Женина сневаньа блага.

Душу ми поклони.У льубави jа бих хтела до у вечна времена

Да све оставльа трага

Душу ми поклони. Мени jе мало таj тренутак заборава.

То нестерпльиво крви хтенье.

Душу ми поклони,од искони у мени спава чежньа пламена за вечним

За льубави траjаньем и узнесеньем

Jа сам жена и не чезнем само за врелим льубавничким бденьем

После коjега душа пада. Хтела бих у загрльjау да доживим светле снове

И пиjанство оног мутног склада што льубав се зове

Веле Штылвелд

Преклонись душой, остуди пожары - скорби и крови жуткие стожары,
что оставит скорбь бойни пепелища - только не любовь, только гарь да нищих,
жешщины седы и от горя серы - душу преклони: это были девы,
их несла любовь на крылатой лире, но пролилась кровь, что убила милых.
.
Преклонись душой, падшим в поле бране - пламенный огонь бьется как в нирване...
за любовь и боль, за сметенья века - душу преклони тем, кто стали вехой.
пусть хранят они лет грядущих бденье в счастьи и любви, в страсти озаренье.
Пусть пылает свет зарева земного, там где за любовь не восстать им снова.


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 15


39.


Что такое майский синдром?

Это великая способность многомиллионной толпы ринуться ни свои сотки
и без подготовки втянуться в процесс разделывания грядок.
Самое страшное начинается потом, когда приходит осознание,
что нельзя после долгой и утомительной зимы надрывать своё здоровье,
вот у многих оно и не выдерживает, что очень печально.
Всему нужно и своё время и свои силы…

Долг за школьную "материнку" для компьютера все ещё внушительный, а поставщик компьютерного двора – вчерашний выпускник со щербатистым ртом, племяш подольского вора в законе. Алексей Кочерев оперативен, ведет учетные записи у себя в кондуите, получая от Дервише немногую детскую зелень.

– Сколько бабла, Микки, сбросила пацанва? Мне по барабану, когда соберут. Сегодня соберут, завтра материнку в класс притараню, утром соберу, вечером принесу… Мне это легко – мои правила незыблемы, как Брестская крепость…

Школьники верят Дервишу, для них он сам – Брестская крепость, и искренне удивляются его фанатизму, – а он высиживает в компьютерном классе по 60 часов в неделю, и словно шепчет им странное заклинание странное:

"Вперёд, мои маленькие компьютерные человечки, и да проститься мне эта алчность во имя общественной радости, потому что DOS в мире давно сменил WINDOWS, и учить хочется всех вас не фарсово, а реально. Я готов вам сострадать, но пусть и родители ваши подумают вместе со мною о мире, в который приходите вы надолго!"

Перед уроками Дервиш успевает подслушать "подгорелое" национальное радио, и словить себя на странной реакции в ответ на последние новости:

– компьютерной технологии гипертекста – Да!

– входу в Европы через безветрие по-скотски рабских душ – Нет!

От бесконечности инвестиционно-компьютерного долга весь день болит голова. Дервиш захотел слишком многого – он заглотнут свежего воздуха времени со всей его отчаянной стервозностью, за что и получает теперь бейсбольной битой под дых. А ведь совсем ещё недавно в едином на всех совке жили на земле ребятки из братской России, которые и дарили украинским деткам компьютеры. Украинец украинцу может подарить только злу пословицу:

· У сусіда хата біла, а у мене помарніла – най й його горить…

Россия теперь в заграницах, и дарит новой Украине по-братски только тех, на кого в ее огромных границах объявляется всероссийский розыск – к примеру, килеров и асфальтозакатчиков из солнцевской мафии… Живых, полнокровных, отчаянных, наглых, дерзких… Они и прибирают Киев к рукам… Это не больно – пуля за пулей, пуля за пулей… пулей.

А местечковое жлобье способно только обогащаться, хотя бы и не разрешимых проблемах Детства. Вот почему Дервиш со своим фанатизмом заранее обречен. Хотя компьютеры он и ставит не у себя дома, а в школе для детей, эвакуированных из эпицентра аварии на ЧАЭС…

Дервиш по утрам привык здороваться с седовласым сторожем – чернобыльским ликвидатором и просто прекрасным человеком, который всегда находит для Дервиша несколько теплых дружеских слов. Но сегодня Виктора нет. Он скоропостижно скончался еще накануне. И по собственному страшному завещанию, чтобы не напрягать неимущую свою семью, завещал кремировать себя в первые три часа после смерти. Вчера утром он пришел после ночной смены, позавтракал, прикорнул и уже не проснулся.

В шесть вечера его прах уже везли к тридцатикилометровой Зоне, на границе которого высыпали под молодые березки и ели… Он знал, что если сам не завещает похоронить себя подобным образом, то прах его, естественно, увезут в какой-нибудь дикий могильник, а прах какого-нибудь бомжа – в рост и вес самого Виктор – передадут из общей горкреманки, пересыпав в стандартно дежурную урну для родственников.

При жизни Виктор был таксистом и грачевал по области до самого дня аварии. То, что он увидал в первые дни после, ужаснуло его: дети и матери в несъемных по несколько суток защитных плащах и противогазах… Одну мать и одну девочку он просто вырвал из рук военных экспериментаторов. Мать – дальний потомок корякского родового шамана, умолила его сделать это – дочь, по мистическому складу психики, просто не могла переносить дальнейшего пребывания в лагере для перемещенных припятских жителей. Об этих лагерях в прессе не оговаривалось. Завуч школу запомнила то доброе, что совершил Виктор для ее маленькой семьи, и Виктор, потерявший здоровье, а с ним и работу, – стал школьным сторожем. Так было...

Об этом значительно позже Дервиш ещё напишет в соавторстве с Игорем Соколом почти не фантастический печальный рассказ…. Но пока… Виктора теперь в мире не было… Была тихая боль о невосполнимом – не договорил, не дослушал, не допостиг главного – Виктор был одним из самых настоящих чернобыльских сталкеров! Был и отыскивал дорогу спасения на Земле, ушёл и, наверное, легко отыскал для самого себя дорогу на небо. Не дано отыскать дорогу на небо лишь тем, кто прежде там вовсе не был, да тем, кому раз и навсегда перекрыло недоКрылость земных потуг…

…Вечерний генделик для ликвидаторов из окрестных многоэтажек для посторонних раз и навсегда выстроил энергозабор. Дервиш никогда не пытался пройти за барьер их памяти и их поступков… Он оставался в строго предложенном для него места пить на равных – днем об был учителем их детей и смел пить в мире, где чужие не ходят. По традиции Памяти на привычный поминальный стол он заказал сто грамм "Козацкого напою". И положил, перекрыв черной горбушкой.

– Кто умер? – спросили привычно с соседнего столика.
– Виктор, сталкер и школьный сторож.

Отовсюду подтягивались посетители. Кто-то купил килограмм мятных конфет, кто-то принес полтора десятка граненных стаканов и стал разливать по пятьдесят грамм поминальных. Неожиданно принесли старую газету с фотографией Виктора. Сталкер стоял у Газ-21 "Волга". Рядом с ним стояло несколько припятских женщин.

Дервиш молчал, теперь и он знал, что в первые дни Припять и Чернобыль гарантировал жителям депортацию инфильтрационные гетто с проживанием в военных палатках в противогазах и резиновых плащевиках день, пять, пятнадцать, сорок, восемьдесят! Только к июлю-августу детей и женщин начали развозить по местам постоянного места жительства. Синий микрорайон на Троещине стал для четырех тысяч взрослых и двух с половиной тысяч детей вторым домом. Но прежде все они в той или иной степени прошли через боль, но дали подписку молчать…

Потому и Виктору было позволено столь спешное кремирование и упокоение. Конфеты, баранки, пряники, водка и даже полная кружка пива с воблинкой вместо крыши. Вот и весь ритуал Памяти. Таким он здесь бывал едва ли не ежедневно. Дервиш был одним из немногим, кому этот ритуал был ведом, и кто не проявлял к этому ритуалу корысти. Пил за свои.

Пил за свои, много пил за свои, и молчал вместе со всеми на раненом пограничье времени и безвременья… К тому же в баре легче пишутся перемётніе за вновь отстроенные за годы пострадиоционного полураспада письма:

40.

· Шалом, Вадим с домочадцами! Как вы там все с маленькой дочуркой Дашенькой? Поздравляю вас с Днем нашей общей Победы исторически проигравших пока славянских наций, которые все равно исторически обречены быть первыми...
У меня – не сладко. Мама в полуагонии, ходящая под себя ссыхающаяся старая женщина, полубезумная, которую я полуненавижу за свое проклятое интернатовское детство, отрочество и нищенскую юность, но которой только я сейчас могу помогать... Помогать ценою полного самоотречения от всего своего прошлого мира, а значит, что необходимо заняться поисками нового мира, завтрашнего...
С тем и втравился в некую литературно-игровую среду, которую придумала для таких остолопистых, как и я газета, "Столичная". Пишем много и ни о чем... Лично я уже вбросил в газету 314 страниц печатного текста и выловил около двадцати (своего же – ныне в Сети подобные писания называют постами, а был это первый в Украине газетный городской форум)... Плюс к ним до десяти страниц возражений и тупоголового писка, имеется ввиду понятие литературной страницы, а не все эти поджимки и подгонки на газетных полосах...
Иногда тороплюсь и несу околовсяческую ахинею, иногда от беспомощности, перед так и не пришедшей к матери смертью у меня от бессилия и злобы опускаются руки, ибо отныне я круглосуточный сиделкин глупой обезвоженной жизнью бабы, угробивший и свою собственную, и почти всю мне окрестную жизнь.
Заходил пару раз Люльчонок. Я уже смирился с тем, что она уже выросла и перестала жечь меня изнутри. Рванул к звездам Тимур Литовченко, издавший вместе с другим киевским фантастом Олегом Авраменко в Москве первый свой "булыжник" на 528 страниц и получивший на двоих до двух тысяч долларов за тираж уже в 15 тыс. экземпляров, при обещанном разгоне в 50 тысяч. Имя сей двоицы – Андрей Давыдов, и писнули они романчик "Власть молнии"...
Что тебе сказать – наверное, здорово, но Тимур только привез из столицы всех столиц ЭСЕН-ГЭ (на иврите: кушай гэ и т.д.) 1 мая свой сигнальный экземпляр. А скоро сама книга явится на книжный базар Киева, в районе метро "Петровка"... Я же до романа, после пресловутого "Можно сойти с ума", который я написал прошлым летом 196 страниц и продал бандиту Рачеку Синаняну, этой наглой «армянской морде», всего за 60 баксов, романов более не пишу...
Сейчас интенсивно осваиваю роль страстотерпца, но ну бы ее на хер, до чего она гадкая и не по мне... Сам посуди, с 31 мая прошлого года я напечатал 1642 страницы разнокалиберных текстов, желая походить на настоящего проффи.
И это всего за триста сорок три дня. Это ежедневно я выбрасывал на гора по 153 печатных строчки, как бык, озверевший от того состояния, в которое он невольно попал, забегая в тупик.
За это время расшиб вдребезги две брехливые радиоточки – черную и желтую... Пытался врезать по сраке своей немощной матери, вымывая из-под нее килограммами жидкого кала, иной раз и сутки кряду, но это утешает мало, ибо убить ее не смогу, а простить и подавно...
Справки по ее уходу правосторонне парализованной мне пока не дают, вот и получается, что я вылетаю за борт социально спасавшей при оплате жилья безработицы и становлюсь стопроцентным дерьмом, вот и подумываю – либо об этом дерьме мне писать, либо уходить туда, в фэнтези, где сытость, наглость, полное отсутствие морали и большие, перегретые собственным дерьмовым существованием сказки...
Пиздеть, так пиздеть, врать святошно и празднично, погружаясь в такое дерьмо, которое и Бог никогда в жизни не ведал... А к Богу при этом я так и не пришел, как стойкий гомо советикус... Мечтаю завести в доме услужливую афроазиатку, давно мечтаю, как вот уже 25 лет мечтаю съ@баться из этого ада...
Чувствую, что выход где-нибудь рядышком, но, по крайней мере, не в прыжке за окошко девятого этажа. Мы живем в паскудно-блядском КОНТИНИУМЕ, который конечно же специально только для нас!.. Кушать подано-с!
Западники тихо молятся, чтобы в наших добрых постчернобыльских городах резво помирали людишки, все эти постядерные монстры, коих так боятся еще и потому, что эти людишки уже сами желают, чтобы их завоевали за достойную жизнь, за ухоженную смерть, за по-настоящему, а не брехливо счастливое совковое и постсовковое Детство...
Но на кой мы им, уроды и мутанты, сдались там на Западе... Им бы у нас радиоактивных свалок сотворить как больше и дослать все те фиолетово-недоразвитые расы, которые так плотно обселили Европу. В чем-то одном совок был прав, говоря негроидам всех мастей: "Срать – домой и т.д."
Даже либерал Никита не больно им позволял, а вот сейчас такое время, что вот-вот и будут у славян фиолетовые внуки и правнуки, особенно в независимо-беспортошной Украине. Вот и повелась наша молодежь на Гоблинах и Эльфах, и пишем мы сейчас под себя. Жму руку, привет от всех, Дервиш.

· Африканская закваска на украинских борщах.
Ой, какие детки сказка: жуть и страх!
Трудовые в доску будни у украинских блядей –
от заката до полудня вид мудей!

Упоительно и просто в полный рост
оторвались от погоста… И в разнос!
Украинские стожары, украинский секс…
Вся Европа задрожала… Экс…

Потому что срать в Европу прутся бляди всех мастей,
посылая тихо в жопу бред украинских властей.
На безвластии, в прорухе издрожалась мать-земля
черномазо смотрят внуки на славянские поля…

На славянское раздолье смотрит Азия легко,
Индостан, Вьетнам, афганцы:"Оцень хо!.."
Хоть налево, хоть направо: – Встала в позу – заплати!
Если нищая держава, прочь с пути!

Кто без СПИДа, без обиды, та, естественно, рожай,
чтобы вырваться в Европы… В урожай!
Бесхребетно, бесполезно, без мечты,
наплодили душ болезных я и ты…

Разномастные, простые аки твердь…
помнят Родина, Россия, шепчут: – Смерть!
С этим словом умирают тут и там
триста тысяч проституток по углам. –

Неприкаянных славянок всей земли.–
Мы с тобой их опустили я и ты!

41.

Из бара ликвидаторов вечерний путь Дервиша лежал в бар цыганский, где пить чужими руками, чужими глазами, чужим сердцем и вовсе было предосудительно. Правда, сюда можно было зайти и попросить прикурить у кого-нибудь из большой и дружной цыганской семьи, к которой без обиняков примешивались местечковые маргиналы и даже бомжи из Питера, Кацапетовки и Одессы. Тут уж тебе что-нибудь и плеснули б… Дервиш и здесь заказал себе три по полста, прежде чем почувствовал опасность. К нему подсел неказистый усатый цыган с предложением выпить с ним водки и разговориться за жизнь… Отказываться от "цыганской" водки было чревато. Человек желал излить свою душу, и вместе с водкой, передать по традиции всю свою цыганскую горечь. Дервиш потянулся за солью и, взяв щепотку, намеренно посыпал ее крупно себе под ноги. Цыган с горечью усмехнулся. Такого битого цыганская водка уже не взяла бы… Со стола была убрана предложенная бутылка, и теперь перед цыганом стоял неполный гранчак. Они вежливо поцокались. Нарушать традиции цыган не стал.

– Зачем моей душе отказал? – спокойно спросил цыган. ДерВиш излил свою душу, на которой были компьютерная "материнка" и поминки в баре ликвидаторов, какая-то неспетость вахтера-сталкера Виктора: его спешная кремация, тридцатикилометровая Зона с пепельным пограничьем, через которое ему, дерВишу, очень трудно идти…

– Пройдешь, – это не последний твой горизонт. – Распрощались…

– Официантка, – глухо позвал цыган. – Подмети здесь пол, вечер ещё не кончился, цыган ещё не выпил, боль ещё не прошла… Гуляй, ромалы!..

Полтора стакана водки плескались в крови. Из них на выстеб выпрыгивали подгулявшие в квасной сметане из пальмового масла мутагенные иваси, размером с сомов, сомы обретали крылья и уносились к лоховой бабушке… Обувка души жала. Дервиш содрал с ног вишневые пасхальные туфли и побрел по сонной Троещине босиком, матерясь на каркающем наречье старого больного киевского еврея….

…Ночью ему снился компьютерный адъютант Джуди. Дервиш с Джуди прорывались через бесконечный событийный ряд, порою строго напролом, паря над миром запретов и жестких установлений, и Джуди весь этот мир бесконечно и рьяно кромсала своим крепко сбитым сливочным телом пятнадцатилетней девчонки, бицепсы и трицепсы которой так и норовили повырываться наружу прежде, чем из них сформируется сочно сбрикетированная шикбабца, всё время упрямо дергающая самого Дервиша за руку…

Дервиш же, проводивший вместе с Командором у себя в классе подростковые тренинги, знал, – таких снов обычно не следует сразу бежать. Ибо каждый подобный сон – это обыкновеннейший сон-разрядка, после которого, и это главное – уже в повседневной жизни не следует не опускаться более до внезапного сумасшествия, за которым обнаруживается тропинка, обрывающаяся адской бездной…

"Сумасбродство всё это, батенька. Пора уже забывать о повседневном учительстве и входить во взрослую литературную жизнь, без оглядки на литбарышнень и литбратьев, девчонок-бай и цыганскую водку... Красочную фантасмагорию всех красок Детства ты уже пережил", – решил для себя дерВиш, пробуждаясь от наваждения ночи…» – резюмировал Дервиш при тупом как удар рыбы-молота пробуждении…

42.

Предстояло жить – нудно, обыденно, повседневно, отхлестнув от себя легкие ночные раскраски. Потому что, к величайшему сожалению, драматургия жизни – штука навязчивая. Как бы не сон в руку. Вот и не плоди этот мир Лолит! Иное дело драматургия утренних записей. По будням – спешным, по выходным – с придыханием. Дервиш подобными умственными изысками дорожил. Это же здорово, черт побери, хотя бы в них наблюдать иногда самое непредсказуемое и стремительное развитие. Такое развитие в жизни ждут многие, но едва-едва влачат окрестную повседневность.

Уже после уроков, перед тем, как запустить многочасовый марафон компьютерного игрового кружка, приходит по жизни прощелыга и Командор – школьный психолог и военрук. У него приколы о том, кто и как косит от службы. Для разминочки – парочка анекдотов:

"Дверь распахивается и в комнату вбегает парень:
– Здорово, папа!
Отец сидит у компьютера, не поворачивая головы спрашивает:
– Ты где болтался?
– В армии, папа..."

и – ржет….

"– Что это у вас наколото?
– "СПАРТАК"?
– Солдат, пока вы служите в армии, – будете болеть за ЦСКА!"

Затем Дервиш с Командором размеренно и жестко въезжают в Порт-Тюшу на полный гранчакак стакана со школьной столовой. И тут же припоминает ответный и уместный к случаю анекдотец:

"Отвоевали красные у белых цистерну спирта. Василий Иванович думал-думал, как сделать так, чтобы солдаты не узнали, что в цистерне. Придумал: написал на ней С2Н5(ОН), знал, что его солдаты в химии не сильны, спать лег. На утро все бойцы в стельку пьяные.
Василий Иванович спрашивает у Петьки:
– Как вы догадались, что там спирт?
А тот ему отвечает:

– Смотрим там написано ОН. Попробовали, – точно он".

С анекдотом не поспоришь, Дервиш с Командором пьют еще… И тут Дервиша настигает откровение иного, чем анекдотичного сорта – у бледнолицых так вот бывает: резкий переход с плюса на минус, с положительного настроения на идиосинхрозию, когда сам Дервиш уже себя представляет господином негром-индейцем… А почему бы и нет?

И здесь безо всякого победного вопля, обетающий в нем по учительскому штату и рангу Микки выходит из подсобки в компьютерный класс, тупо священнодействовать. На шесть часов с 15.00 до 21.00 его четко переключает. Он теперь тамада игрового детского братства.

· "Денежку принёс? Мордехай Иванович ставит крестик. Иди, сына, работай… Тебе надоела эта игра? И эту не хочешь? А знаешь, у меня для тебя алгоритмическая обучалочка, а там и до программирования – рукой подать. Осилишь Бейсик, сможешь писать маленькие мультипликаты. Студия Вася Запечкин продакшин… Работай, дружочек!"…

К девяти вечера на руках вязкая подконтрольная сумма. Её надлежит по отчетности сдать в бухгалтерию. То, что сверху – делим на три равных части: на материнку, директору в мифический школьный фонд и себе на пирожки с ливером и портюшу… Шесть дней в неделю по 14 часов в сутки длиться сия вакханалия. Вот такая тебе незатейливая шахматка жизни…

А шахматы жизни обычно продаются в расфасовке из пюре пролитой из-за них крови. Об этом и думает Дервиш, сдавая под охрану опустевший класс-атракцион, через который сегодня за шесть уроков и шесть дополнительных игровых часов пропрыгало до 200 мальчишек и девчонок с глазами, горящими любопытством, и даже иногда внимающих ему, Дервишу. До тех пор, пока его самого не затмевал один из дюжины манящих дисплеев, выстроенных вдоль общей станины. Вокруг этой станины по компьютерному соленоиду месяцами носиться Дервиш, не замечая окрестной жизни. Чем он вам не чудак?

Вечером у друзей, вчерашних выпускников, которых дерВиш некогда свел за сводами своего компьютерного государства, его угощают добрым малиновым "мугурелом" и грибным супом, кастрюлю которого едва ли не сам лопает дерВиш сам, совершенно не принимая удивленных взглядов принимающих его добряков. Славные они, и грибной суп славный, а уж "мугурел" вне всяких похвал!…

ДерВиш на ватных добредает до дому и только тут у него наступает пару минутное прозрение – ах, да! – действительно днем у него возникла очень здоровая мысль о течении жизни, но то ли Петька ее с Василием Ивановичем в С2Н5(ОН) замочил, то ли сам он её из повседневности вычеркнул. Ах, если бы он её записал! То-то бы мир шандарахнуло!.. Но хотя его кондуит лежал у Дервиша за спиной – в заплечной дырявой сумке, ему было в тот миг куда важнее купить и донести к болеющей дочке Татике полтора литра какого-то "липового" днепропетровского лже-, но всё же "боржоми". И тут же ретироваться из мира, где он уже прочно и до конца жизни не зван… А очередная вечная Истина проявилась и прошла стороной в ведомую только одной ей вечность. Было это, кажется, еще во втором часу дня.

Ах, Мордехай Иванович, хренов Аника-воин. Ну, признавайся, что было за день ещё? В качестве поступка гражданского мужества было пресечение факта преподавания на уроках украинской истории в десятых классах отпетой галиматьи, за которую слёзно держалась недавняя выпускница педунивера имени Драгоманова Люся Кондратьевна – по возрасту годящаяся Дервишу в дочери, которая на его упреки беззлобно парировала:

– Зря, Мордехай Иванович, говорите, что я – дорогая ваша антисемиточка. Это не я, а сама нынешняя программа истории так устроена. Я только и сказала то, что, в конечном счете, и должна была сказать своим (нашим) детям… Что русские и евреи возбудили украинское население на революцию… Об этом вы и сами можете прочитать в любом современном учебнике. Я же только транслятор, если хотите, – рупор…

Да, что греха таить, – народ Книги всегда пытался переустраивать чужую историю, когда его собственная история на долгие годы и столетия внешне прервалась… Увы, теперь в спешно написанных новых "книгах" черносотенно-националистические «хлопи від освіти» (почти что холопы!) самым тщательным образом собирают перекатыши грязных слов, пока окончательно в них не увязнут, и мир ворвется новое время, несколько отстоящее от года мишурного нынешнего 1996-го…
И тогда только они поймут, с чем было едва не остались в мире, который стал напрочь отторгать их повсеместно… Ибо, они так упоительно готовят сегодня резню, что, в конце, концов, станут резать, не испрося разрешения у своих завтрашних жертв… Правда, в первой половине двадцатого века всё это в Европе уже не однажды случалось, и всякий раз не во благо самой госпоже Европе…

Пока же разговоры в учительской перешли на нейтраль. Странности Мордехая Ивановича терпели в силу компьютерной компетентности да ещё неистовой любви к детям, на которую те – русские, белорусы и украинцы одинаково отвечали взаимностью. И только какой-то злой лох всё время писал упрямо на металлической двери его компьютерного класса:

"Мордехай убирайся со своими компьютерами к жидам в Израиль!".

Компьютеры и Мордехай были в понимании авторов графити не разделимы. Ненавидеть всю антисемитскую постчернобыльскую Украину было невозможно. Приходилось, сцепив зубы, просто любить…

Через руки Мордехая прошли и его стараниями проявились на Троещине первые десятки учебно-игровых компьютеров"Поиск". Он их вымолил, выпросил, вытребовал в этот мир! Вот почему в учительской собравшиеся учителя по обоюдному согласию остались в тихих, словно набрав в рот воды, и так с ней и оставшись… Впрочем, и негр-индеец Дервиш до поры до времени умел уступать.


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 14

35.

Арриану же принадлежит, вероятно, и утраченная биография разбойника Тиллобора. Литературный интерес к жизнеописаниям «благородных разбойников» возникает еще в доэллинистическое время. Феопомп рассказывал о справедливом разбойнике или принце Бардулисе. Цицерон в трактате об обязанностях, на основании соответствующей литературы, говорит об организации взаимоотношении между разбойниками. Мы мало знаем о причине появления этой тематики. Стоики показывали на примерах этих «презренных» людей, что человеку прирождено стремление к некоторому порядку, стремление к этическим нормам. Может быть, Арриан-стоик именно с этой точки зрения интересовался их общественной жизнью.

Но, по мнению Дервиша, образ благородных разбойников был востребован во времена великих исторических смут… Эллинизм государств-полисов восстал на месте и в период полураспада эллинских племен и гражданских войн, которые повела постплеменная знать, о которой можно было бы сказать одним из принципом китайского даосизма:

Правитель скромен, но вскоре его потомки становятся алчными. Пока правитель скромен и налоги в казну ничтожны, в стране развивается экономика, расцветают искусства. Но вот потомки правителя уже более алчны, и налоги уже более тяжки, – экономика опускается на колени, и искусства опускаются ниц. И тогда приходят те, кто огнем и мечем восстанавливают власть новой династии, первый правитель которой скромен и налоги в стране назначаются им мизерные…. Во времена смут худосочные династии были безмерно алчными и очень скоро изживали себя напрочь…

Вот почему между ними непременно наступали времена тамошних Тиллиборов и нынешних Старших так похожих на Искандера, который в свою очередь стал Тиллибором единого несоосного пространства на стыке угасающих цивилизаций. Случись нам более знать о самом разбойнике Тиллоборе, мы бы имели сегодня более подлинное и глубинное изучение мифологем руководителей бандформирований и преступных группировок в период распада совка. Но знать и осмысливать подробнее сведения публично было чревато, и святцы о деяниях Тиллоборы идеологи Римской империи придали забвению.

Центральное место в творчестве Арриана занимает, несомненно, его «Поход Александра».

"Поход Александра", Арриан Квинт Эппий Флавий | Это замечательное произведение – лучшее изложение деятельности Александра, которое написано в древности. Уже с чисто внешней стороны мы можем установить, что Арриан пишет под влиянием Ксенофонта.

Так же, как Ксенофонт в своем «Походе 10000» рассказывает о походе Кира Младшего, Арриан шаг за шагом освещает поход Александра. Делится это произведение на семь книг – тоже в подражание Ксенофонту. До Арриана появилось немало произведений об Александре. Но авторы их не старались сообщить истину о делах и днях своего героя. Александр не нашел себе историка, который мог бы о нем рассказать «достойным образом». Если Арриан утверждает, что об Александре «не написано ни прозой, ни в стихах», то это, разумеется, не соответствует истине. Ведь в начале книги о «Походе» он утверждает, что «нет вообще человека, о котором писали бы больше и противоречивее». Арриан даже обещает упомянуть по мере необходимости «рассказы, которые ходят об Александре». Это и делается на протяжении всей книги.

Свою оценку литературы об Александре Арриан заканчивает во введении словами: «Если кто изумится, почему мне пришло в голову писать об Александре, когда столько людей писали о нем, то пусть он сначала перечтет все их писания, познакомится с моими – и тогда пусть уж удивляется».

Так что дело, конечно, не в отсутствии литературы об Александре, а в том, что с точки зрения Арриана как квалифицированного военного деятеля все эти писания не в состоянии дать адекватное представление об Александре. И поэтому о полководцах, которых и сравнивать нельзя с Александром, знают значительно больше.

Александр не нашел такого писателя, какого Кир нашел в лице Ксснофонта. Таким писателем для Александра хотел стать Арриан. Что Александр как полководец стоял неизмеримо выше Кира, это для Арриана было несомненно.

* «Это-то и побудило меня писать о нем; я не считаю, что недостоин взяться за то, чтобы осветить людям деяния Александра. Поэтому, говорю, я и взялся за это сочинение. Кто я таков, это я знаю сам и не нуждаюсь в том, чтобы сообщить свое имя (оно и так небезызвестно людям), называть свое отечество и свой род и говорить о том, какой должностью был я облечен у себя на родине. Сообщу же я вот что: и отечеством, и родом, и должностью стали для меня эти занятия, и так было уже с молодости. Поэтому я и считаю, что достоин места среди первых эллинских писателей, если Александр первый среди воителей».

Невольно напрашивается мысль, что план Арриана описать поход Александра созрел у него еще в молодости, и весьма вероятно, что не только ему самому, но и его друзьям и недругам такое предприятие казалось не соответствующим силам и положению Арриана, тем более что существовали уже книги на эту тему. Только спустя многие годы, набравшись знаний в военной области и смежных с нею науках, накопив большой жизненный опыт, смог он осуществить этот замысел – стать Ксенофонтом для Александра. Исходя из этого, думается, что «Поход» был написан уже зрелым знатоком, каким рекомендуют его и сам рассказ, и его суждения. «Поход» написан, очевидно, в конце или вернее после окончания активной военной деятельности Арриана, т. е. после смерти императора Адриана. Интересно было бы знать, какая биографическая литература об Александре существовала до Арриана, о которой он отзывается столь неодобрительно в начале книги.

Мы знаем, что Плутарх интересовался жизнью Александра. До нас дошли отрывки на папирусах неизвестных авторов. Нам известно имя Сотериха, который при императоре Диоклетиане написал эпос о взятии Фив Александром Македонским. Еще в доримское время слагается «роман об Александре», особенно популярный в первые три столетия Римской империи. Во II в. н. э. излюбленной темой для риторических упражнений становится вымышленная переписка между Дарием и Александром. Такие письма еще и в недавние годы были обнаружены на папирусе в песках Египта. По сравнению с добросовестным трудом Арриана их историческое значение ничтожно. Особенно интересовались морализирующие трактаты нравственной оценкой Александра и вопросом о том, обязан ли Александр своими успехами собственным достоинствам или «счастью». Нас тоже интересует этот вопрос, но уже с точки зрения аналогичной реинкарнации… Что способствует возвышению тех или Искандеров – чувство локтя, чувство эпохи, чувство отверженности Здесь и Сейчас?

Время императора Траяна особенно поощряло интерес к Александру и оценке его деятельности, так как Траян охотно сравнивал себя с Александром и благосклонно относился к тем, кто проводил это сравнение. Разумеется, что такое увлечение благоприятствовало появлению трудов об Александре и могло косвенно содействовать появлению «Похода Александра» Арриана.

Возник вопрос: кто стоит выше как полководец – Александр или римские военачальники? Мы узнаем об этой проблеме из произведении софиста-оратора Элия Аристида (117-189 гг. н. э.). Он, разумеется, ответил весьма уклончиво: Александр, мол, крупнейший полководец, но управлять завоеванными территориями он не умел. Этим ответом он и не унизил македонского полководца, и сумел угодить римлянам. Но важна не постановка вопроса и его решение Элием Аристидом: интересно, при каких условиях Александр Македонский был признан официальным Римом как гениальный полководец. Одно лишь восхваление Александра не могло удовлетворить Арриана. В своем произведении он пытается при всем положительном отношении к своему герою признать и отрицательные черты его поведения.

Беда криминогенных авторитетов СССР в период его полураспада, как видно, состояла в том же: они быстро завоёвывали территории некогда единой и могучей страны, но были не способны ей управлять… И потому снова ушли в тень, выдвинув вместо себя новую касту постсовковых чиновников-управленцев им до времени подконтрольную.

36.

Особое место у Арриана в его «Походе Александра» занимает описание Индии. Он очень интересовался этой страной. Это было свойственно всем грекам; Индия для них являлась тогда страной неизведанной, о ней доходили лишь отрывочные и противоречивые рассказы, разукрашенные мифотворчеством. Сказочники связывали подвиги античных богов с этой страной. В своем «Походе Александра» Арриан формулирует вопросы, на которые его читатели могли ожидать от него ответа:

* «В этой работе своей я ничего не пишу ни о законах, по которым они (инды) живут, ни о диковинных животных, которые обитают в этой стране, ни о рыбах и чудовищах, которые водятся в Инде, Гидаспе, Ганге и других индийских реках; не пишу ни о муравьях, добывающих золото, ни о грифах, которые его стерегут. Все это рассказы, созданные скорее для развлечения, чем с целью правдивого описания действительности, так же как и прочие нелепые басни об индах, которых никто не станет ни исследовать ни опровергать»

Он отдает должное открытиям Александра и его соратников в области жизни индов, географии края и т.д. Но он отказывается от мысли описать Индию подробнее, чем это допускают рамки рассказа о «Походе».

* «Об индах, впрочем, будет у меня написано особо: я соберу достоверное в рассказах тех, кто воевал вместе с Александром: у Неарха, объехавшего Великое Индийское морс, в писаниях двух знаменитых мужей, Эратосфена и Мегасфена, и расскажу об обычаях индов, о диковинных животных, которые там водятся, и о самом путешествии по Внешнему морю»

Он отказывается в соответствующем месте (по поводу движения брахманов) сообщить что-либо об их учении. Говорит только, что это – индийские мудрецы.

* «В книге об Индии, – замечает он, – я расскажу об их мудрости (если вообще она у них сеть)». И Арриан действительно написал книгу об Индии. Источником книги были сведения, сообщенные Неархом, руководителем флота Александра. Выполнив задание Александра (т. е. плавание от Инда по Внешнему морю), Неарх подробно отчитался перед македонским царем. «О плавании Неарха от Инда до Персидского моря и до устьев Тигра, – говорит Арриан, – я напишу особо, следуя собственному сочинению Неарха – есть эта греческая книга об Александре. Сделаю я это потом, если желания и бог направят меня к этому».

Только в одной части Арриан не выполнил своего обещания: об учении брахманов он не написал. Характерно и важно именно то обстоятельство, что именно здесь написать надо было более чем, ибо Неарха Дервиш подозревал в сговоре с брахманами, которые и организовали армии Александра Македонского в мирном краю, управляемом брахманами бои-аттракционы с армией местных правителей с боевыми слонами… Теми самыми, которые сами брахманы рекомендовали обучать только лишь ритуальным шествиям. Но молодой воитель искал ристалищ, и они были ему организованы вполне и должным образом…. О чём и поговорим ниже….

Впрочем, попытки уже древних писателей (например, Страбона) оспаривать подлинность сочинения Неарха об Индии несостоятельны. Недоверие Страбона основано на том, что некоторые детали описания Индии не могли быть объяснены наукой, современной Страбону. Нынешние знания географии подтверждают многое, что в свое время казалось невероятным.

Остальные сочинения Арриана не сохранились. Об этом приходится особенно сожалеть, так как в них рассказывалось о временах, которые плохо отражены в других источниках. Так, в частности, от 10 книг истории времени после Александра Македонского дошли до нас жалкие остатки. А ведь эти 10 книг были весьма подробным изложением только двухлетней истории диадохов, т. е. эллинистических правителей после смерти македонского завоевателя.

Потеря труда «История Вифинии» (в 8 книгах), т. е. страны, где родился писатель, особенно досадна, потому что в этом труде Арриан, вероятно, собрал весьма интересные и достоверные сведения. Правда, сочинение это обнимало лишь начальный период истории Вифинии – до 75 г. до н. э., когда управлял страной царь Никомед III.

Написал Арриан еще «Историю парфян», которая состояла из 17 книг. Ее особенный интерес заключался в том, что она была доведена до Парфянской войны Траяна (113-117 гг.), современником которой был Арриан. О времени написания этих произведений мы ничего не знаем, о характере их нам тоже весьма мало известно. Папирусные находки приносят от времени до [19] времени сведения об эпохе диадохов, но как эти фрагменты относятся к сочинениям Арриана, установить не удается.

37.

Но опять перейдем к частностям. И они снова будут качаться очень странных взаимоотношение флотоводца Неарха и всемирного завоевателя Искандера, то бишь Александра Македонского.

* Наши Хароны ведут похороны черных колонн.
Наши главкомы ведут батальоны черных имен.
Черные метки черной разведки черного дня.
Снайперы метко ищут отметку: Ты или Я.
.
Вычурно будут залпы орудий в вечность палить,
Только не будет тех, кто забудет нас хоронить.
Нас похоронят, не проворонят те, кто уже
Вычислил четко день наш последний времени «Че».
.
Длань погифиста, тень остракизма, годы во сне.
Губим Отчизну, в черную тризну – кровь на стекле.
А в застеколье, как в Зазеркалье – люди в Аду.
Войны без тыла, время остыло в черном бреду.

Согласно новейшим исследованиям, Александра Великого, македонского царя, величайшего завоевателя, сокрушившего Персидскую империю и вторгшегося в Индию, погубила инфекция западно-нильского энцефалита (западно-нильской лихорадки).

Как известно, легендарный полководец, именуемый также Александром III Македонским, сын царя Филиппа II, не только укротил врагов в своей собственной Македонии, но также завоевал персидские земли Малой Азии, Сирию и Египет и, в конечном счете, создал империю, которая простиралась с запада (Греция) на восток до Индии, а к северу доходила до Дуная.

Однако Александр внезапно умер 13 июня 323 г. до н.э. в самом расцвете сил (ему было только 32 года) в месопотамском городе Вавилоне (что расположен вблизи современного Багдада). Причина его таинственной смерти оставалась тайной для историков на протяжении двух с лишним тысячелетий. Отравление, грипп, полиомиелит, лихорадка вроде тифа (брюшной тиф) или другие инфекционные болезни - вот основные версии, основанные на исторических описаниях симптомов его двухнедельной болезни. Были и более экзотические варианты. Например, в приключенческом романе Ивана Ефремова "Лезвие бритвы" говорится о таинственном шлеме Александра Македонского, причинявшем вред неосторожным владельцам... И здесь всё непросто. Именно брамины упреждали юного завоевателя не касаться шлема и не проникать в его «черную» сущность. Обратим внимание именно на это обстоятельство. Обстоятельство черного, преобладает и в иных не мене таинственных и не менее загадочных версиях причины смерти легендарного Искандера.

Эпидемиолог Джон Марр (John Marr) из Департамента здравоохранения Вирджинии в Ричмонде и эксперт по инфекционным болезням Чарльз Калишер (Charles Calisher) из Колорадского университета в Форт Коллинз (Colorado State University in Fort Collins) выдвинули новую теорию: причиной смерти Александра явилась болезнь, которая у всех сейчас на слуху в связи с событиями в Соединенных Штатах: речь идет про западно-нильский энцефалит.

Западно-нильский вирус, распространенный в Африке, Западной Азии и на Ближнем Востоке, получил широкую известность при его появлении в США в 1999 году. Вирус заражает птиц и других животных, а людям он передается посредством укусов кровососущих насекомых.

* А куда летит ворона, коль не крадена корона?
Коль не ждут её у трона подле солнечных ворот.
Пролетая мимо трона, умыкнет она корону.
Эта песенка знакома с дальних лет который год.

В сказке – рыцари в забралах и в коронах короли.
Только лет пройдет немало, прежде чем устанем мы
верить в сказочное чудо без кронпринцев и корон –
белоснежки отовсюду ищут сказочный альков.

Марр и Калишер цитируют древнегреческого писателя и историка Плутарха, одного из самых известных биографов Александра Македонского. Плутарх пишет, в частности, следующее (приводим отрывок подробнее, по переводу на русский язык М.Ботвинника и И.Перельмутера - Плутарх, "Избранные жизнеописания", т.2. М., "Правда", 1990):

* " LXXIII. ...Неарх сообщил Александру, что ему встретились какие-то халдеи, которые просили передать царю, чтобы он не вступал в Вавилон. Но Александр не обратил на это внимания и продолжал путь. Приблизившись к стенам города, царь увидел множество воронов, которые ссорились между собой и клевали друг друга, причем некоторые из них падали замертво на землю у его ног. Вскоре после этого Александру донесли, что Аполлодор, командующий войсками в Вавилоне, пытался узнать о судьбе царя по внутренностям жертвенных животных. Прорицатель Пифагор, которого Александр призвал к себе, подтвердил это и на вопрос царя, каковы были внутренности, ответил, что печень оказалась с изъяном.
"Увы, - воскликнул Александр, - это плохой знак!"..."

(Прорицателя Пифагора, конечно, не нужно путать с известным основателем популярного философского учения, который жил за пару веков до описываемых событий.)

Вороны, возможно, умерли от западно-нильской вирусной инфекции, полагают исследователи. Вороны (Corvus corax) принадлежат к семейству вороновых (отряда воробьиных, Passeriformes), которое является особенно восприимчивым к инфекционному агенту - члены того же самого семейства ответственны и за распространение вируса в США.

Марр и Калишер проверили свою идею с помощью общедоступной диалоговой диагностической программы GIDEON (Global Infectious Diseases and Epidemiology Network - Глобальная сеть инфекционных болезней и эпидемиологии). После введения симптомов болезни, поразившей Александра, - инфекция дыхательных путей, нарушение работы печени, сыпь - и упоминания связи с птицами ответом программы была именно западно-нильская инфекция со 100-процентной вероятностью.

Раньше западно-нильскую лихорадку не рассматривали в качестве причины смерти Александра. Свидетельства странного поведения птиц, на которые указывает Плутарх, тоже никого не насторожили. Исследователи считают основной причиной то обстоятельство, что болезнь лишь сравнительно недавно приняла столь глобальные формы и стала известна всем. Западно-нильский вирус (семейство Flaviviridae, род Flavivirus), первоначально выделенный в Уганде в 1937 г. у больного лихорадкой пациента, является одним из многих вирусов, вызывающих энцефалит. До начала 90-х гг. ареал распространения вируса был в значительной степени ограничен Африкой, Европой и Азией. В 1941 г. вспышка болезни произошла в Тель-Авиве (без смертельных случаев). За следующие 60 лет семь вспышек эпидемии зарегистрированы в Израиле и его окрестностях. В 1999 году западно-нильский энцефалит был "импортирован" в США, а в 2002 году говорили уже о 4 156 подтвержденных лабораториями случаях заражения этой инфекцией американцев. Средний возраст безнадежных больных - 72 года, хотя болезнь с нелетальным исходом поражала людей всех возрастов. Больным грозит, например, периферический паралич.

Западно-нильские вирусные инфекции на Ближнем Востоке, вероятно, уже в течение многих столетий встречались у позвоночных животных. Теперь вирус распространился далеко за пределами своего привычного ареала, "освоил" новых животных и вызывает инфекцию, характеризующуюся новыми признаками и симптомами.

* Вот опять оступаются в сторону, вот опять опускаются ниц
полуангелы, полувороны, человечьих не зная лиц…

Ни старушечьих, ни младенческих, ни отверженных, ни святых,
ни рождающих в муках, – женских, ни чужих и ни дорогих…

Полуангелы, полувороны, им бы только души клевать…
И кричит душа во все стороны, – только некому унимать.

Впрочем, несмотря на "стопроцентную" достоверность диагноза, хочется внести в эту историю разумный скепсис. Два важных момента исследования - это поведение птиц и симптомы. И то и другое дошло до нас через множество авторов и по пути обрастало легендами. Плутарх, на текстах которого основывались Марр и Калишер, жил несколько веков спустя деяний Александра. Нетрудно заметить, что его жизнеописания собрали кроме достоверных сведений много откровенной фантастики (что, собственно, в начале повествования и постулируется самим Плутархом: в первую очередь он пишет занимательное чтение для современников, а не научный труд).

Со смертью Александра Македонского связывается огромное множество недобрых предзнаменований (как можно заметить, и сам великий полководец к концу жизни стал необычайно суеверным (по этому поводу Плутарх замечает:

* "Исполненный тревоги и робости, Александр сделался суеверен, все сколько-нибудь необычное и странное казалось ему чудом, знамением свыше, в царском дворце появилось великое множество людей, приносивших жертвы, совершавших очистительные обряды и предсказывавших будущее. Сколь губительно неверие в богов и презрение к ним, столь же губительно и суеверие, которое подобно воде, всегда стекающей в низменные места...”

и подобные истории плодились вокруг него во множестве:

* " LXXIII. ...Его тревожили многие знамения. На самого большого и красивого льва из тех, что содержались в зверинце, напал домашний осел и ударом копыт убил его. Однажды Александр, раздевшись для натирания, играл в мяч. Когда пришло время одеваться, юноши, игравшие вместе с ним, увидели, что на троне молча сидит какой-то человек в царском облачении с диадемой на голове. Человека спросили, кто он такой, но тот долгое время безмолвствовал. Наконец, придя в себя, он сказал, что зовут его Дионисий и родом он из Мессении; обвиненный в каком-то преступлении, он был привезен сюда по морю и очень долго находился в оковах; только что ему явился Серапис, снял с него оковы и, приведя его в это место, повелел надеть царское облачение и диадему и молча сидеть на троне. Александр, по совету прорицателей, казнил этого человека, но уныние его еще усугубилось, он совсем потерял надежду на божество и доверие к друзьям..."

38.

Ну и все в том же духе. Понятно, что в этой системе "соответствий" воронам отводилось особое место. В крике ворона можно расслышать и слова "гроб, гроб". Вряд ли это кому-нибудь покажется хорошим знаком. Ну и конечно сыграли существенную роль особенности питания. Ворон - птица всеядная, но полакомиться на дармовщинку падалью он никогда не прочь. Стаи воронов пировали на трупах после побоищ. Не удивительно, что эта птица (да еще зловещего черного цвета!) стала ассоциироваться со смертью. Считалось, что они предсказали гибель многим военачальникам и политическим деятелям.

Древние греки придавали "ясновидению" ворона исключительно большое значение - появление стаи этих птиц перед военным походом могло вызвать такую же реакцию, как солнечное затмение во время похода князя Игоря на половцев. Любая странность в поведении этих птиц должна была запомниться или додумываться задним числом. Если же Александр действительно стал жертвой эпидемии, "инкубатором" которой явились птицы, то вполне естественно было бы предположить и наличие многих других пациентов со схожими симптомами, на которых не преминули бы указать древние историки (впрочем, говорится вроде о какой-то предыдущей массовой "спортивной" попойке с многочисленными жертвами, но тут речь скорее идет о банальной алкогольной интоксикации). Нужно заметить, что в истории Александра вороны могли сослужить и добрую службу. У того же Плутарха вороны встречаются еще один раз:

* " XXVII. ...когда оказалось, что вехи, расставленные в помощь проводникам, уничтожены и македоняне блуждали без дороги, теряя друг друга, вдруг появились вороны и стали указывать путь. Они быстро летели впереди, когда люди шли за ними следом, и поджидали медливших и отстававших. Самое удивительное, как рассказывает Каллисфен, заключалось в том, что ночью птицы криком призывали сбившихся с пути и каркали до тех пор, пока люди снова не находили дорогу».

Понятно, что это уже откровенная фантастика, но весьма показательно, сколь осмотрительно нужно относиться к древним текстам. Собственно, предыдущие исследователи, скорее всего, и списывали эти вороньи экзерсисы на обычное желание авторов приукрасить свои истории, придать им "стройную" божественную логику и художественную завершенность.

Что касается симптомов болезни Александра, то они, как водится, достаточно расплывчаты и не столь уж подробны:

* "LXXV. ...Однажды после великолепного приема в честь Неарха и его спутников Александр принял ванну, как он делал обычно перед сном, и собирался уже было лечь, но, вняв просьбе Медия, отправился к нему на пир. Там он пил весь следующий день, а к концу дня его стало лихорадить. Некоторые писатели утверждают, будто Александр осушил кубок Геракла и внезапно ощутил острую боль в спине, как от удара копьем, - все это они считают нужным измыслить, чтобы придать великой драме окончание трагическое и трогательное. Аристобул же сообщает, что жестоко страдая от лихорадки, Александр почувствовал сильную жажду и выпил много вина, после чего впал в горячечный бред и на тридцатый день месяца десия умер."

Широко известна такая особенность всякого мудреного медицинского справочника: стоит только с ним свериться - и тотчас у тебя откроется огромное количество болезней, о которых ты даже не подозревал, странно даже, что "пациент" до сих пор жив. При достаточно неопределенных симптомах, думается, очень легко получить любой диагноз со "стопроцентной точностью"...

В оправдание эпидемиологов нужно сказать, что они рассматривают и другие предложенные диагнозы и пробуют их на "ГИДЕОНЕ". Причем грипп, что характерно, занял самое высокое место после западно-нильского энцефалита в этом своеобразном "хит-параде" (вероятность 41,2 % в списке отличительных диагнозов). Ни малярия, ни брюшной тиф, ни лимфатический хориоменингит (относительно редкая, похожая на грипп болезнь), ни полиомиелит (его симптомы: лихорадка, рвотная, тяжелая миалгия и изнеможение, раннее осложнение в виде периферического паралича, которым, по свидетельству некоторых авторов, также сопровождалась болезнь Александра), ни инфекционный полиневрит, ни другие разновидности энцефалита не могут "похвастаться" подобным "рейтингом" (также как и эндокардит, пневмококковая пневмония, орнитоз, риккетсиоз, туляремия...).

И всё-таки Неарх… Он ещё накануне накачивал приятеля винами и яствами, привезенными из оккультных сакральных мест прибрежной Мессапотамии и индийского побережья. Пища по тем временам отбиралась браминами и имела признаки некой тамошней кошерности… Назовём это так… У Неарха, который уже не безосновательно полагался на браминов было ли искушение прервать путь Александра, тем самым остановив бесполезное кровавое игрище македонца в вотчине мудрецов…. Возможно… И посему именно на пиру у Неарха Александр был отравлен. С согласия всех иных 11-ти воевод-приспешников молодого царя-завоевателя. Войско роптало, плодами кровавых завоеваний пользовались другие…

Конфликт вызрел, брамины встали на сторону разделителей империи Искандера, а флотоводец Неарх получил всю полноту информации и принял решение… Скорее всего это он дал яд, который сработал на пиру Аристобула… Латентный период прошел в междупировье и не был замечен царем, который к тому же и весь окрестный мир видел в тусклом четырехцветье, в котором преобладали только красные и зеленые тона… Из-за такого зрения, он просто не сумел рассмотреть синих кристалликов яда, сделанного на основе цианидов и человеческой порочности. Не участвовал ни сам Неарх ни его потомки в борьбе за средиземные вотчины завоевателя, и Клеопатра свято чтила его в пантеоне великих предков уже только за то, что он не был в оппозиции к Птоломеям, живя на должном отдалении от девяти неистовцев…. Просто у него с Александром были свои не детские счеты и он получил с него полный расчет, ценой которого стала ранняя смерть великого Искандера…

Одной из возможных причин этой мести могла стать ритуально допущенная молодым царём содомия по отношению к потомку древнего жреческого рода, чье имя мы так уже никогда не узнаем. Ведь Неарх – это только лишь флотоводец, тогда как сам он мог быть потомком одного из жрецов властителей Атлантиды. Ведь это только он сумел сблизить Александра с браминами, ведь это только он сумел вполне легко общаться с ними на одном(!) языке… Титульном языке Атлантиды, память о котором и должны поискать нынешние филологии Индии, Греции и Мессапотамии.

* Опять приснилась Атлантида: возможно, – это сон земной.
Земля на выплеске – ставрида, а чуть на всплеске – мир иной.
Нездешних фраз канва и выдох, нездешних грез обет на срок.
На этот срок никто не выбыл, не перенесся в некролог.

ПТА-АШЦ -подобье гироскопа, ПТИ-ИШЦ – в ответе за себя,
ПТА-ИШЦ, ПТИ-АШЦ – о чем молчите давно прошедшие слова?
Так разговаривали прежде атланты с гроздьями земли:
- Храни нас, твердь Земли, в надежде, что волн не смоют горбыли

Старушку нашу Атлантиду... ПТИ-АШЦ, ПТО-ОШЦ... смолкает хор
из голосов, ушедших в Иды, но говорящих до сих пор...


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 13

33.

Всегда ищи внешнее окружение там, где сам попал во внутреннее окружение непредвиденных обстоятельств…. Дервиш перебирал соратников Старшого, стараясь отыскать в его шеф-бандитском окружении некого Неарха – хоть и рокового, но значимого, но такой личности в мире очередного криминального Искандера, увы, не имелось, либо они по извечному воровскому обычаю крепко скрывались за кадром повседневности и возникали только в минуты свершений….

Отец Александра выковал характер сыну, отец Старшого был бесхарактенен и душевно мягок, не царь, но городской жулик и жигало.... Но прежде, почему так дался Дервишу не отец, а этот Неарх… Он, по замыслу, принадлежал водной стихии, к тому же, с самого детства умел быть самым близким другом, фатальным собутыльником и человеком, умевшим выдерживать дистанцию от Александра в дни его кармического возвышения.

Когда Дервиш впервые увидал курчавого Старшого, он почему-то почувствовал, что этому бандитскому полубожку отведено очень мало жизненного пути, и что в истории землян нечто подобное уже раньше случалось… Были и свои множественные Искандеры, и свои при них Каппеланы, и свои-чужие Командоры, которые оттеняли в них лево и право, чет и нечет, право выбора там, где давно уже не было прямого накатанного пути…

А посему Дервиша прежде всего заинтересовал легендарный друг детства легендарнейшего Александра Македонского, с которым Старшой был схож, чисто внешне. Во времена Искандера Неарх (греч. archos) (г. рождения неизвестен - умер около 312 до н. э.), был величайшим флотоводцем, мореплавателем и сподвижником завоевателя, а с 334 - правителем Ликии и Памфилии, участником похода в Индию.

В 325 на обратном пути Александра из Индии Неарх командовал флотом, впервые совершившим плавание из Индии в Месопотамию. Его описание путешествия (перипл) не сохранилось; оно содержало обширнейшие сведения о природе и населении Индии, побережья Персидского залива; перипл Неарх широко использовался античными авторами Аррианом и Страбоном.

Выходец с Крита, житель Амфиполя, один из ранних товарищей и самых деятельных соратников Александра Македонского, Неарх был другом детства Александра. Александр назначил его сатрапом Ликии и Памфилии в период от 334 до н. э. – 329 до н. э.

Во время индийского похода 327 г. он был хилиархом (высокий государственный пост при особе царя) царских щитоносцев (). При возвращении греческого войска из Индии в Малую Азию Неарх был назначен командиром всего греческого флота и получил приказание исследовать береговую полосу Индийского моря вплоть до Персидского залива.

В сентябре 325 г. Н. выехал из устья Инда и, после многих опасных приключений, пристал к берегу Карамании, у устья реки Анамиса, на расстоянии пяти дневных переходов от места стоянки царя, который вскоре после отплытия Неарха потерял из вида флот и крайне беспокоился об его судьбе.

Оказалось, что Александр, во время перехода по пустыне Гедрозии, потерял почти 3/4 своего войска, между тем как флот невредимо дошел до Персидского залива. Радость царя при встрече с Неархом была до того велика, что он не соглашался больше подвергать своих моряков опасностям морского путешествия; но Неарх убедил царя дозволить ему отправиться к Тигру, вдоль восточного берега Персидского залива, и счастливо совершил этот переход.

После этого Неарх принял новое поручение царя – исследовать берега Аравии и Африки, но смерть Александра расстроила план экспедиции. После смерти Александра Неарху достались в управление Ликия и Памфилия.

В борьбе диадохов Неарх не принимал участия, хотя стоял на стороне Антигона. Свое путешествие вдоль Индийского побережья от Инда до устья Тигра он описал в сочинении, озаглавленном (вероятно) , которым пользовался Страбон и часть которого (в извлечении) сохранена у Арриана ("Indic.", 20–43). В войнах диадохов Неарх был на стороне Антигона.

34.

Полное имя автора «Похода Александра» – Квинт Эппий Флавий Арриан. Он происходил из довольно видной семьи. Кассий Дпон Кокцеян (приблизительно 155-235 гг.) из вифинской Никеи написал его биографию, но до нас она не дошла. Поэтому сведения о нем лишь предположительны.

Отец Александра выковал характер сыну, отец Старшого был бесхарактенен и дущевно мягок, не царь, но городской жулик и жигало....
Отец Александра выковал характер сыну, отец Старшого был бесхарактенен и дущевно мягок, не царь, но городской жулик и жигало....

Родился Арриан в Вифинии, в Малой Азии. Год рождения точно не известен, по-видимому, около 90-95 г., а умер предположительно в 175 г. н. э. Его родной город – Никомедия, сыгравший немалую роль в истории Рима. Вифиния в то время была богатой римской провинцией с большим количеством греческих жителей, стремившихся, как и в других римских провинциях, к римской административной и военной карьере. Об этих лицах много рассказывают найденные в Вифинии надписи и такие, например, писатели, как Дион, известный ритор из города Прусы в Вифинии (приблизительно 40-120 гг.), Плиний Младший, который переписывался с императором Траяном во время своих поездок по Вифпнпи, и другие.

Флавием его род стал называться вместе со многими другими вифинскими зажиточными семьями в период правления императоров Флавиев, т. е. со второй половины I в. н. э. Время, когда семья или предки ее получили римское гражданство, с определенностью указать трудно, может быть, при тех же Флавиях. Известно, что император Веспасиан, родоначальник династии Флавиев, проявлял большой интерес и доброжелательство к провинциальной аристократии и открывал ей доступ в сенаторское сословие, предварительно наделив ее римским гражданством.

Арриан получил блестящее греческое образование. Владея греческим и римским языками, он был чрезвычайно удобным лицом для представления римских интересов в греческих городах. Как все юноши его круга, собиравшиеся проложить себе путь в римское общество, он получил хорошую подготовку в области риторики и философии.

Как писатель он подражал Ксенофонту (430-355 гг. до н. э.), известному ученику Сократа.

Разносторонняя тематика трудов Арриана ставит это вне всякого сомнения. Но, кажется, и воспитание и обучение его были построены по этой распространенной в восточных городах античного мира схеме. Как и Ксенофонт, он был подготовлен к карьере военного-практика, так же как и Ксенофонт, обучался красноречию и философии.

О его риторическом искусстве дают представление речи, включенные в «Поход Александра». Философским идеалом Арриана был Эпиктет (приблизительно 50-133 гг. н. э.). У него Арриан, по-видимому, учился в Никомедии между 112 и 116г. Этот представитель этической философии приобрел большую известность своим учением, а, кроме того, он производил большое впечатление на современников и образом своей жизни.

Если Ксенофонт учился у Сократа и считал нравственным долгом прославлять его в своих трудах, то Арриан то же самое делал по отношению к своему любимому учителю Эпиктету. ( Дервиш не чтил своих литературных учителей, поскольку в своем большинстве они были раздавлены и сокрушены духовным совком, и делали всё от них зависящее, чтобы не только не продуцировать эту систему, но и всячески боролись с нарождающимся в канун краха совка инакомыслием, которое им казалось не только возмутительным, но и вздорным ).

Как и Сократ, Эпиктет тоже сам не написал ни единой строчки. Он родился рабом и начал свою философскую деятельность как представитель древней стои.

Сначала его учение навлекло на него ненависть влиятельных римлян, и в конце I в. н. э. его выслали из Италии, где у него было много сторонников, и он поселился в городе Никополе в Эпире. Его учение зрелых лет на долгое время стало официальным мировоззрением римской служилой знати. Из философских дисциплин он отдавал предпочтение этике, а физике и логике не уделял внимания. В его этическом учении встречается много мыслей, сходных с христианством того времени, когда оно было еще выразителем некоторого социального протеста низов римского рабовладельческого общества. Арриан настолько увлекся своим учителем, что записал «беседы Эпиктета» и «Руководство по учению Эпиктета», не стремясь, по-видимому, опубликовать их. Язык этих записей прост, легко доступен читателю.

Вероятно, Арриан передавал учение Эпиктета, не подвергая свои воспоминания литературной обработке. Этим его книга значительно отличается от «Воспоминаний о Сократе» и других книг о нем, написанных Ксенофонтом и Платоном. В этих книгах литературная сторона излагаемого настолько доминировала, что фактическая основа отступала на задний план. Исторического образа Сократа по ним не восстановить.

Философия Эпиктета, особенно популярная во II в., утверждала, что в мироздании господствует мудрое и справедливое провидение. Это придавало учению Эпиктета характер монотеистической религии, в которой нуждалось Римское государство в период империи. Его поддерживали даже некоторые императоры, как, например, известный «философ на престоле» Марк Аврелий.
Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 13

* По учению Эпиктета, человек должен беспрекословно подчиниться провидению и отбросить все, что может его отвлечь от душевного спокойствия. Необходимо усовершенствоваться так, чтобы «воздерживаться и выдержать». Лучшим средством для успокоения души – «лечением» души – является философия. Сосредоточение внимания на самоусовершенствовании должно было содействовать отвлечению внимания от борьбы, особенно политической. Этой цели и служило учение Эпиктета во все времена.

Арриан не задавался целью из записей учения Эпиктета сделать литературное произведение. Они, однако, стали достоянием широкого круга читателей, но без ведома автора. Арриана сравнивали с Ксенофонтом, называли его даже «новым Ксенофонтом». Сходство их тематики, вероятно, и послужило основной причиной для такого сравнения. После своих философских трактатов Арриан пишет о путешествиях и военных делах, как это делал Ксенофонт. С расхожей точки зрения, Арриана следует считать большим специалистом в этой области, нежели Ксснофонта. Он с молодых лет был хорошо обучен военному делу и теоретически, и практически. Описание стран явно обнаруживает в нем специалиста-стратега: не красоты описываемых мест прельщают его, а значение их как стратегических пунктов.

В украинской традиции у Арриана этот род трудов открывается описанием побережья Черного моря. Точное знание этого района для римской экспансии было крайне необходимо. Это «Описание» распадается на три части. Первую часть он адресует императору Адриану; она повествует о посещении Аррианом Черного моря, пред принятом им в 131 г. по поручению императора. Вторая часть скупа на описания, в ней говорится только о расстояниях между пунктами на побережье от Фракийского Боспора до Трапезунта. Третья часть содержала описание путешествия от Себастополиса (Диоскуриады) до Византии.

Все три части служили разным целям. Если первая удовлетворяла больше общегеографическим интересам, то остальные две преследовали практические цели; они представляли собой навигационные справочники. В древности описание таких маршрутов было очень распространено. Ими пользовались купцы-мореходы, отправляющиеся в неизведанные страны. Особое же значение они имели для военно-морских походов, давая представление о том, где следовало размещать гарнизоны во вновь завоеванных странах.

Под названием «Путешествия по побережьям Красного моря» сохранилось другое произведение, некогда приписывавшееся Арриану. По-видимому, одинаковое название и одинаковый сюжет заставили приписать их одному и тому же автору. И в описании Красного моря содержится тщательная характеристика портовых морских пунктов. Это очень ценный труд. В нем указано все то, что нужно знать купцу-мореходу при длительном «хождении» по Красному морю, вдоль берегов южной Аравии, Индии и т.д. Однако наряду со сведениями, которые были известны автору из собственного наблюдения, встречаются и фантастические сообщения, которым он, пожалуй, и сам не верил, но не решался выбросить. Такой вид литературы нашел подражателей и в значительно более позднее время. Однако филологическая наука давно уже отказалась от мысли считать Арриана автором описания Красного моря: этого не дозволяет и чуждая ему стилистическая манера, и особенности его языка.

После окончания обучения философии у Эпиктета Арриан полностью посвящает себя служению Римскому государству. Случайно обнаруженная надпись упоминает Арриана в среде императорских делегатов в Греции под начальством Авидия Нигрина. Это относится к 116 г. Тогда он был, видимо, уже сенатором. Задача комиссии состояла в том, чтобы определить точные границы «священной» земли Дельфийского храма. Делопроизводство велось на греческом и латинском языках. Это маленькая иллюстрация того, как императоры привлекали для подобного рода дел должностных лиц, уроженцев греческих городов.

В годы 121-124 император Адриан присвоил Арриану звание консула. От 131 до 137 г. он в качестве личного легата императора управлял провинцией Каппадокией (Современная Турция), место – чрезвычайно ответственное. Каппадокия подвергалась тогда непрерывным нападениям со стороны аланов, и император Адриан вынужден был послать туда опытного в военных делах человека. По-видимому, выбор был сделан удачно. Об этом можно заключить по весьма живым суждениям о военных вопросах, включенных в рассказ Арриана о походе Александра.

Солидные практические знания по военному делу Арриан получил, находясь на государственной службе, участвуя в походах. Однако данных для уточнения у историков нет. Путем умозаключений можем всё же составить определенное мнение насчет знаний Арриана. Не имея собственного опыта, Арриан не смог бы разобраться в источниках, использованных им при работе над «Походом Александра». Замечания о сражении при Гавгамелах и в других пунктах, о боевых порядках войск Александра, предпочтение одних источников другим свидетельствуют не только о здравом смысле Арриана, но и о его глубоких знаниях. Из характеристики географических особенностей Истра, реки Инн и Савы можно заключить, что он здесь когда-то бывал. Особенно характерно замечание Арриана о том, как римляне строили мосты.

Исследователь Арриана, анализируя соответствующее место в его труде, невольно сталкивается с вопросом: судил ли Арриан о той или иной проблеме только по источникам, или, заимствуя рассуждения из источника, прибавляет свои замечания, или, наконец, освещает проблему по собственным наблюдениям, как очевидец.

Труд Арриана допускает только это последнее толкование. За это говорит, во-первых, то обстоятельство, что замечание о приемах наведения мостов римскими солдатами здесь прерывает рассказ о продвижении Александра. Толчок к этому логическому отступлению дало размышление о том, как Александр перебросил мост через реку Инд. Арриан знает два вида мостов: постоянные мосты и мосты временные. Он считает, что Александр вряд ли строил мост таким путем, как строились мосты при Дарий через Дунай или при Кссрксс через Геллеспонт. Арриан пишет:

«... или же мост устраивали тем способом, которым, в случае необходимости, пользуются римляне на Истре, на кельтском Рейне, на Евфрате и Тигре. Самый скорый способ устройства мостов у римлян, мне известный, это наведение моста на судах; я расскажу сейчас о том, как это делается, потому что это стоит упоминания».

В первой части приведенного места Арриан воспользовался свидетельством Геродота, а рассказ о римском мостостроении изложен так, что приходится считать его воспоминанием из собственной практики. Особенно интересны заключительные фразы:
Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 13

* «Все заканчивается очень быстро, и, несмотря на шум и грохот, порядок в работе соблюдается. Случается, что с каждого судна несутся поощрительные крики и сыплется брань на отстающих, но это не мешает ни выполнять приказания, ни работать с большой быстротой»

Это описание как бы показывает нам военачальника Арриана, окруженного работающими саперами, который поощряет их криками или бранится. Этой детали он не мог вычитать в каком-либо источнике. Чувствуется, что старый офицер с некоторым волнением вспоминает случай из своей практики спешного наведения мостов, т. с. переправы через Рейн и Истр, Евфрат и Тигр во время военных действий. Эти рассуждения заставляют предполагать, что на каком-то этапе своей жизни он участвовал в указанных местах в военных действиях. Такие походы могли быть во время правления Адриана (117-138 гг.), когда римляне вели отчаянную борьбу за сохранение целостности империи против даков, кельтов и на востоке. Хорошую осведомленность Арриана, не только теоретическую, мы знаем по его работе о тактике, написанной им, по-видимому, в связи с наместничеством в Каппадокии. Вопросы тактики подвергались обсуждению еще при Траяне.

В 136 г. император Адриан поручил Арриану составить новый труд по этому вопросу. По-видимому, Адриану хотелось, чтобы такая книга имела характер учебника для подготовки военачальников и чтобы в ней учитывались новые тактические взгляды самого Адриана. Это пособие распадается на два раздела. В первом Арриан излагал тактику предшествующего периода, т. е. греков и македонцев, а вторая часть объясняла смысл и значение реформ Адриана в области кавалерийской тактики. Для первой части Арриану пришлось использовать специальную литературу, а во второй части он разъясняет специальную терминологию. К тому же кругу вопросов относится «История аланов», несомненно, тоже возникшая во время управления им Каппадокией. Из этой книги сохранился отрывок – «Построение против аланов», в котором излагается разница между греческой и римской тактикой.

С конца правления Адриана Арриан отстраняется от участия в римской государственной и военной жизни. Причины этого нам неизвестны. Но прекращение государственной и военной службы в Риме не означает полного отхода от дел для Арриана: отныне он, пожалуй, интенсивнее и больше, чем раньше, посвящает себя литературной деятельности, а должности он занимает только местного значения. В 147 г. Арриан избирается в качестве архонта-эпонима в Афинах и удостаивается гражданского права в демосе Пайании.

Пост этот большого политического значения не имел: архонт-эпоним возглавлял лишь коллегию архонтов, и по его имени назывался год – для узкого круга Афин. Конечно, Арриан мог занимать эту должность только с согласия римского императора. Дальше засвидетельствовано также, что Арриан в Никомедии был избран жрецом богинь подземного царства Деметры и Персефоны. Дальнейших сведений о его жизненном пути не встречается.

Книга Арриана «Об охоте» близко примыкает к Ксенофонту. Она написана еще в Афинах, когда Арриан находился под обаянием этого писателя. В этой работе он дополняет сведения Ксенофонта сведениями из охотничьей практики кельтов.

Приходится сожалеть, что до нас не дошли биографии Тимолеона и Диона, интересовавших Арриана как стратеги. Они помогли бы нам, может быть, яснее представить себе, в чем заключаются особенности Арриана-биографа. Во II в. н. э. этот литературный жанр был уже разработан и представлен рядом крупных писателей, из которых наиболее известен Плутарх. Что, по представлению Арриана, входило в понятие биографии, необходимо знать при изучении его «Похода Александра», задуманного в значительной мере как биографическое произведение.

Что и говорить, и прошлые времена были свои Дервиши-Аррианы и свои-чужие Командоры-Неархи, а уж Искандеров от Александра Македонского до новоявленного в жизни Дервиша шеф-бандита Старшого в подлунном мире всегда хватало в избытке….

* Дети Родоса и пены, дети пемзы и Голгофы, –
все мы чьи-нибудь на свете, а в окрест – чужие строфы.
А в окрест – чужие мысли, а в окрест – земное зло –
всё как будто – по домыслю, – кто-то вытворил чумно!
Формы созданы и тленны, неосознанно поют:
– все мы родом из Равенны, там, где гениев приют.
Но в бессилии культура сатанеет под хлыстом:
прошлого архитектура сводит гениев в дурдом.

Дети Каина и Будды, дети Евы и Пророка, –
онемело, зло и глухо мы живем на свете плохо!
А в окрест – не по карману, а в окрест – не по душе,
а в окрест – шаги упрямы и любовь на вираже.
Смерть за нами плачет люто, формы требуют реформы
по законам абсолюта: чин по чину, смерть по форме.
И в параболы меж пальцев заливают виталакт,
в души – яд земных скитальцев, в тело – тромбы и инфаркт.

Дети Кия и Оранты, дети половцев и скифов, –
Млечный путь прошли атланты, миф навеяв сном халифа.
Но в окрест – расставив вежи и костровья у реки,
крест свой – пролежень да лежень – рвут Атлантовы быки!
Всюду идолы, что тщатся быть творцами – сокровенны.
Всюду сомон святотатцев разрушают лик Равенны.
Но из накипи, из пены, из житейского дерьма
Красота творит нетленно над планетой терема.


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 12

29.

Когда Дервиш остается в доме один, а мать в очередной раз уходит на суточное дежурство в фабричное общежитие, то, прежде всего, он превращается в натуропата. Нудизм позволяет Дервишу не ощущать условностей бренного существования и бродить по закоулкам квартиры, ища в них призраки инореальных миров. Обычный сеанс, не более тридцатиминутной разрядки, но он высвобождает психические искривления и не доводит мир Дервиша до коллапса. В эти полчаса позволительно всё – буквально вплоть до стрижки ногтей в обычную суповую кастрюлю! Благо, что варить суп в ней голодному педагогу давно уже не из чего…

Он припоминает очередную бесконечную тираду по поводу, которых, живя с дочерью плотник-жандарма, он произнёс великое множество. Последний запомнился своей актуальностью:

– Я не ходок на дни рождения в дома, куда меня уже не приглашают вот уже несколько лет!.. А во-вторых, у меня просто нет денег на поддержание многолетних семейно-дружеских церемоний на высочайшем уровне потребительства: сяй-сяй, пейте чай с ликёром и мармеладом… Это же уровень давнишнего матроната, который в очередной раз перемолотил и выплюнул на житейский асфальт совок! Нет сегодня совка, поди прочь и матронат…

Но тут же спешно, уже только для себя, Дервиш парирует: "Я интересен сам себе, ибо во мне скрыта вселенная человеческих отношений… Приходите ко мне, забирайте в свой мир, и тогда я буду с вами хоть за полночь…"

Хотя насчет полночи, это уже перебор, ибо сказано:

"Кому не спиться в ночь глухую? Попу, ефрейтору и @ую…".

Ефрейтором Дервиш побывать ещё на срочной службе успел, попом стать не стремился. Православие, по мнению Дервиша, излишне театрально, но не отстояно. Нет духовной дистанции между простыми юродивыми и церковными иерархами. Вот ксёндзом или раввином стать бы Дервиш, пожалуй, не затруднился… Но в первом случае, он уже пропустил конфирмацию, а во втором – так и не совершил обрезание…
Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 12

· Матка Боска, зохен вей – ни поляк и ни еврей.

Как Дервиша не крути – разнокровка, к тому же минималист. У него так часто от житейского дискомфорта голова пупырышками покрывается, что Девиш постоянно @уеет. Что бы ни он искал на самой донышке своей человеческой сущности, она всегда обрезала мыслеформы наиболее адекватные его шизанутой среде, в которой ему все время приходится пребывать в дурацком полупрогнутом состоянии рафинированного украинского нищего. Всех только и дел, что чуть более шутовского, чуть более рафинированного.

Для себя Дервиш обычно всегда работает над очередным поэтическим сборником, но сецас это слабо ему удается, потому что стихи у дервиша разношерстные, а мысли, изложенные в стихах – вообще разномерные…

· Лукоморья не вышло – явился предвестник из Ада,
а затем растворился в толченной на капли росе,
был неузнан и изгнан – осталась губная помада
под невенчанным флагом, который узрели не все.
.
То ли ангел там был, то ли нового мира предтеча,
то ли женщины странной размытый лазоревый свет,
прожигателям лет в позаштатном реале на вече
развернула планета у ног их любовь да совет.
.
Зашаталась во смради бетонной реки половица –
неучтенной, прошедшей, в чьём русле звенят купола,
под которой Гардарика в космос уже не умчится,
коль пропали до времени стылые в ней зеркала.
.
Здесь пропало до времени хладное блеклое лето –
вместо сладких арбузов извольте кило колбасы,
и старательный мавр разминается сытным паштетом
из грибов-сыроежек и волжской привозной хамсы.
.
И весь черный клобук погружается в фэнтези снова –
здесь восстала держава татар, иудеев и смут,
государевы слуги уже четвертуют снорово
всех, кто прежде вещал ориянским твердыням капут.
.
Ну, подумаешь мир, где не больно чудят беспристанку,
и в волшебных онучах не знают мозолей уже
на возникшем в судьбе самом крайнем земном полустанке
между небом и явью – почти на ничейной меже….
.
Выбиваются к небу иные миры не по росту,
и сбивают коросту с чужих запредельных оков,
да куда же, куда удаляются к небу погосты,
и откуда приходят в уже полуздешний альков?
.
Здравствуй, маленький Мук! Как там ловиться звездная память,
и не ранит ли более тем, что уже отошло,
в неком странном густом запредельном волшебном дурмане,
за которым извечно грядущих эпох мотовство?

Разогретая зона реальных действий исцеляет Дервиша от виртуальных бездействий. Внутренний Зверь покуда не алчет. Он тоже занят интеллектуальной работой. А сам Дервиш упорно ищет гроши на издательские проекты – проектов тьма, а денег йок! Теперь понятна вечно русская ирония –

· от прожекта до проекта дохлый путь интеллигента.

Нет уж, пусть проектами занимается черное составляющее души – Зверь, тогда как белым составляющим – творчеством станет распоряжаться сам Дервиш. Ведь Бог ничего не дарует даром. Ибо

· каждой подаренной Богом отверткой надлежит закрутить по жизни не одну тысячу винтиков.

Так что не всегда у Бога удобно подарки испрашивать. Уж лучше переадресовывать свои немалые просьбы Зверю, а белый – пусть только фильтрует базар. Ведь до чего же удобно однажды разделить себя в себе надвое. Как говаривал некогда Димка Ами,

· "чтоб не расстраиваться – надо уметь раздваиваться…".

Уж этому умению Дервиш как раз со временем обучился. В мире общественной шизофрении сделать это было не особенно трудно.

Реально вчера Дервиш заметил "свою отвертку", брошенную на проезжую часть улицы при подъезде к метро "Петровка" прямо с окна аквариума рейсового троллейбуса, успел выйти из него, перейти улицу, неспешно пройти мимо уличного перехода и подобрать прямо из-под транспортных колес, совершенно не думая о тех винтиках-шпунтиках, закрутка в мире которых упала отныне на его собственные плечи…

Вместо винтиков придется, правда, Дервишу раскручивать и закручивать чужие трафики судеб, выкручивать и изучать неведомые движительные механизмы совершенных чужих поступков, чтобы всё дальше и больше пролагать путь по лоции белых листов бумаги, засеивая их разведанными письменами.

Но меньше всего хотелось Дервишу в то же время исследовать, будто нарочно себя. Если и исследовал он как-то себя, то шло это фоново, потому что со всех сторон быстро опускались и падали на житейский асфальт люди, которых очень часто, больно и нерачительно роняла туда Система.
Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 12

· Новые нищие времена востребовали гениальных нищих и попрошаек, как некогда в средневековье – гениальных конкистадоров и инквизиторов. И те, и другие не хотели быть в своем непростом времени жертвами, а посему стали палачами всего в себе белого, позволив возобладанию в себе же самих – черного, отпетого, по сути палаческого. Они сами стали наказателями тех миров, которые вышвырнули их из обустроенных эшелончиков жизни…

Но сегодня Дервиш считал для себя наиболее гениальным стать нищим инквизитором своей опростоволосившейся эпохи. И поэтому он много писал под охраной собственного внутреннего Зверя, которого сам в себе взлелеял и возбудил, чтобы с оглядкой на него уже собственно Дервиш всегда имел реальный подхлест. Писать, писать, писать… И снова писать.

30.

Западный стиль работы – это серия проектов, серия произведенных на этой земле шоу, а совковый стиль – это горькая бесконечная серия неосуществленных вследствие беспросветной материальной нужды прожектов, так и не нашедших дорогу к окрестному Человечеству духовно неимущих стран "Эсен_Говья"…

Дервиш давно и прочно выбрал для себя западный стиль даже в школе, где в своем кабинете информатики он решил во чтобы ни стало выжать два 486-тых компьютера из детской почти беспомощной пустоты. У конкретно этих деток были крепко денежные припятские родители, и их следовало растормошить всеобщей школьной мечтой. Дервиш популяризировал саму мысль всеобщего детского счастья в отдельно взятом компьютерном классе, и родители постепенно стали сдаваться…

В то же время для себя Дервиш приобрел отличную пишущую машинку с перепаянной кареткой, на которой скалилась родная сердца кириллица. На этой пишмашке он и стал для пробы набивать отдельные главы бесконечно отрывистого литархива приятеля, о котором мы поговорим чуточку позже.

Мечтал Дервиш и об издании частной литературной газеты, которую он бы, возможно, назвал "Путь идущего". План выпуска был расписан до мелочей. Емко, строго, почти реально… Почти, потому что главное – это суметь продавить Время, оставляя в нем за собой внушительные лунные вмятины и веря только в себя…

Но вмятин не оставалось. И тогда Дервиш утешался тем, что иногда самому себе безусловно надо давать пощаду. Так и повелось – чуть что не так, сброс, недобор и Дервиш тут же себя щадил, любил, прощал и лелеял для будущего восхождения или… облома. Ведь нельзя было во имя осуществления какой-то локальной цели раз и навсегда потерять себя самого… Нет уж, подобное расточительство изначально было преступно.

Спасти человека, спасти целый мир, – безвольно утешал себя Дервиш, но сам же убеждал себя в том, что и КПД житейского эгоизма не должно превышать шестидесяти шести процента. Откуда он вычислил эту норму, сказать было трудно. Наверное, мистицизм Дервиша зацепился на сей раз за количество библейских книг, которых как раз и было 66, и все их оптом и розницу разносили по городу всяческие новоявленные проповедники. Вот почему, подведя некий итог в себе, всякую преподавательскую, либо литературную, либо компьютерную каторги надлежало умещать в 14-16 часов, оставляя время на сон, стул и питание…
Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 12

· Сладкий стол – жидкий стул, и так далее…

Ибо всё, что он не делал, он совершал во имя себя… Всё прочее зиждилось изначально на лжи о какой-то общественной пользе, служении и т. д. Все прочее изначально кричало о себе и лгало – семидижды семь раз ежедневно, и откликаться сиюминутно на подобную ложь Дервишу уже решительно опротивело. Это было мерзко, это было грязно, это было недостойно, это не оправдывало ни коим образом его целенаправленного образа жизни. Им движило тщеславие, а не желчная ипохондрия прогнутого кузнечика-человечка… По сути, он относил самого себя к особой разновидности падших ангелов, которые внешне уподобляясь малым земным человекам, норовили трахнуть дщерей человеческих, дабы в самом человечестве однажды возродились Титаны…


31.

Самое время понажимать на пунсоны… Стук-стук-клац… Клац-клац-глюк… Клац… Глюк… Стук… И так строчка за строчкой: Притча о Титане-малыше и его мудрой матушке

О, Господи! Все мы из веков каннибаловых. И каждому из нас досталось то ещё окрестное Человечество. Чтобы понять землян, каждому Ангелу необходимо по самый торс срезать крылья.

А пока на Землю спустился А Гитер Юр[1], столь странно созвучный с гитлерюнгом, что становится страшно от того: как все же между собой были близки народ-жертва и народ-палач. Шана Това! Господин Б-г что-то записывает не торопясь в Книгу Живых. Кого-то там уже и не случится, но зато прочие – возрадуются: А Гитер Юр – Нихт гитлерюнг!.. Новый Год – сладкий год! Самое время приснится всамделишной праздничной сказке.

…Одна Женщина родила миру Титана. Мало ей горя, так у сына-Титана за спиной начали щупаться Крылья! Право, всем сразу только казалось, что за спиной у Титана – горб, и все тут, естественно, возопили:

– Бедная, ты бедная!.. Мало тебе, что родила миру Титана, так он у тебя ещё и горбатый... – но не поверила напрасным крикунам Женщина. Целый месяц проходила по сыновней спине, пока собственными глазами не убедилась, что у сына её, Титана, за спиной растут крылья.

– Мало того, что дитятко моё неразумное в Титаны полезло, так мне его ещё летать обучи!.. – запричитала на сей раз Мать.

Попричитала, попричитала и пошла в научную библиотеку. А там её только и ждали.

– Это у вас сын Титан? – спросили заинтересовано. – И от кого же?

– Естественно, от мужа. – Невозмутимо ответила Женщина. – Муж у меня до подкожной части мастак!

– С такими талантами, а конвенцию о нераспространении на Земле титанов не изучил. Да и вы вот, гражданка, почему не знаете, что всех Титанов надлежит немедля отправлять в тот самый Нижне-Олимпийский Тартар.

– Мой Андряшка – не все: я его на следующий год хочу определить в среднюю школу! – с неприкрытой гордостью взволновано ответила мать.

– Ну вы это, мамаша, зря. Он же там всех завучей переполошит! И как только учителей вам не жаль?

– Так он же мальчик здоровый. Правда, крылышки подвяжу, чтобы об пол и стены не тёрлись. Ещё самому ему пригодятся. А что росту ядреного, так что же мне с этой акселерации делать? У одних – рост, у других – каверзы, у третьих – подлости на душе разновсякие, а у иных, прости меня, Господи, божий промысел на положенном месте.

– Нет, мамаша. Вы всё, собственно, не о том здесь говорите. А зря – вам бы цепь немедля для вашего Титаши хоть у кого выковать – хоть у Микулы, а хоть бы и у самого Гермеса; и, пока не поздно, посадить вашего Андрияшку прямо на цепь! Только это вас и спасёт от возможных напастей. А на цепи ему, посудите, знаний тех надобно не более чем на грош.

Однако не согласилась с доводами книжной науки Женщина и адрес свой умышленно переврала в книжном абонементе.

…Вот и подрастает нынче где-то в стране Титан, матерью своей не прикованный. Пугает завучей, стращает учителей, а за спиной у него давно уже, перевитые матерью, крылья возросшие чешутся.

А в школе всё идут и идут педсоветы о злостном не-поведении Титана. И рады бы его одним только решением педсовета в легендарный Тартар просто так упечь по старинке.

Да просто так ничего сейчас не случается. Тартар-то с согласия ещё древних горе-учителей Человечества опечатан раз и навечно. Очевидная оЧепятка истории с географией.

Что же до самих гонителей, то оттого, что ничего с Титаном содеять не получается, чешутся у них злобные языки, полные бесполезного в случае с Титаном жала.

К тому же у самой Женщины давно уже чешутся руки развязать своему добродушному Андрияшке крылья, и нахлестать этими исполинскими крылышками всех этих горе-умников по злопыхательному их мелкорожью.

...Поскольку если уже записал господин Б-г ребёнка Женщины – Титана в Книгу Живих, то и жить ему среди живых. А Шейнер Юр[2] – Гитер Юр! В сладкий год – Новый год... Блям-с!..

Сказка, которая лежала в рукописных черновиках с самого далекого сентября бездну лет, обрела завершенную форму. Правда, сам дервиш за свои десять лет преподавательской деятельности ни разу ни единого Титану так и не учил… Зато пигмеев и чёрных карликов – в предостаточнейшем количестве…

Впрочем, раз именно так стал думать Дервиш о своих недавних учениках, пора было подумать и о своем собственном учительстве, и перейти на творческие хлеба, которые до сих пор его не шибко кормили. Но Дервиш уже вознамерился передавить в себе ментора, и что-либо с собой иное сделать было, как видно, уже нельзя.


32.

Дервиш всё ещё не выбрался из периода духовного ученичества, и пробираясь через кухню Души, он всё время обжигался вчерашними душевными радостями, так и не приведших его к умиротворению и согласованию с духовной корыстью века. От оных несвежестей Дервиша давно и прочно тошнило, но выбросить весь этот гамуз из себя прочь, а то и выдрать из себя самого с кровью ему не хватало решительности. День за днем он пребывал в какой-то подленькой благости, что от вчерашнего несвершенного он уже отдаляется, но наступал очередной день, час, миг, и Дервиш опять вовлекался в очередные прожекты и несвершенности, и так было бесконечно…

Звонок от Генриха Панского прервал его размышления и даже привел Дервиша в хорошее расположение духа. Панский предложил Дервишу на манер городского хрониста аля "Сатирикон" с братией от Тефи до Саши Черного живописать всех из литературной тусни.

Нет, возразил Дервиш, это уже слишком, но вот его – Генриха Панского, милейшего киевского еврея, он, Дервиш, намерен огорчить, сообщив, например, что еврейство в этой жизни дано Панскому в наказание, и послано ему Господом не токмо и не стокмо во славу души, а в покаяние, ибо в прошлой жизни своей был Генрих монахом-эпикурийцем, лишившим чести не одну смиренную мирянку, и объевшим уши не одному селу, за что и был приговорен к "рождению в евреях" в 1956 году. Гешка искренне ржал над всей этой выдуманной характеристикой-хренотенью, но напоследок ещё раз просил писать обо всех прочих из иегупецкой литтусовки, на что Дервиш парировал: "не-хо-чу!"

Как таковых Дервиш литдневников не вёл. Не было в них ни особого анализа, ни разбора полетов, ни морализаторства. Шла строгая аскетическая переработка конкретно того, что, по сути, закипело в душе. Все прочее отторгалось, поскольку несвершенность и так била Дервиша по мозжечку. Правда, иногда вставлял он в свои записи в виде исключений маленькие пояснения, и чуть-чуть по настроению иногда менял скоропалительные акценты. Для него дневники являлись скорее подспорьем и мелкоформатным аналитическим материалом на завтра, тогда как сегодня следовало просто жить, адекватно рефлексировать и постоянно что-то писать.

Всё это что-то можно было бы объединить единым названием – этюды, которые Дервиш изливал на этюдник своей души, чтобы завтра непременно и ритмично писать один за другим романы…. Он даже уже понимал, что каждые отрезок его пока еще незатейливой жизни – это уже отдельный роман, но как вбить этот роман в бумагу было ему пока что не ведомо, и Дервиш отрабатывал годами диалоги, эпизоды, этюды….

Так он и плыл-барахтался бы и по сей день, но тут вмешались обстоятельства очередного жизненного романа, и тогда уже не он сам, а Командор предложил Дервишу потренироваться на романе-сновидении шеф-бандита Старшого. И поскольку у Дервиша был полный штиль и материальный цейтнот, он неожиданно для себя согласился… Для умеющих вытончать свои души, любой духовный опыт бесценен.

Роман для Старшого, написанный вместо Старшого и подписанный именем шеф-бандита, не смог бы принести самому Дервишу славы, но мог стать подлинным инструментом гравировки собственной значимости во вселенной. И не это ли главное, чтобы излить терзания чужой и мытарства своей собственной сути, переплести их с реальностью, расцветить фабулой одного и домысленным воображением другого, чтобы за всем этим вспыхнула на Земле ещё одна добрая Сказка!

Да будет так, да будут живописаны блеск и нищета пробуждающегося человеческого духа надломленного, но не сдающегося человека, которому от Бога категорически подзапретно искать свое место в строю!

Ибо Дервиш раз и навсегда выпал со строя, и до конца земных дней будет оставаться уже только собой.


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 11

24.

С тем и живут иной раз реальные и инореальные персонажи… в компиляционной культуре Апокалипсиса… В ней уживаются тексты шизофреников, сектантов и конспирологов в самом безумном переводе и редактуре, играя новыми безумными красками: вся стройная структура оригинальных книг разрушена, все статьи беспорядочно перемешаны, предисловия оставлены, сами тексты удалены и наоборот – удалены предисловия. Части материалов вообще отсутствует. Оставшиеся названия статей и события перевраны до неузнаваемости...

С телеэкрана синхронно с Глобальной Сетью на Дервиша прет мировой медиа-Сорник, в котором сегодня преобладают всяческие Магистры со звёздами, шпагами, ядами и литературными премиями… Кстати, магистры традиционной окультологии отдыхают. И те, которые не проглядели в Дервише будущего магистра ли, и те, которые его просто прогавили…

Дервишу ещё только светит своя собственная особенная и особая Звезда Магистра, но до неё надо дожить, достареть, досветиться в окрестном пространстве своей неподдельной самостью – ин сё, инсайдом… Допотеть, доработать, домозолить – душой. А она у Дервиша уже настрадалась, и посему многое невозвратно потеряно, и посему так много отторгается из нового, за которым Дервиш видит уже только пошлое, пошлости и хамства не приемля. А посему по жизни он – Дервиш…

И он никогда не смотрит на себя в зеркало, когда в нем внезапно пробуждается Зверь. Мало того, что этот Зверь всегда необуздан и отвратителен с зеленосветной флуорицирующей аурой. К тому же этот Зверь особой породы, хотя, как и обычный домашний кот, он патологически не переносит зеркал.

Они смущают его, они смещают его за канву времени обыденности, и тогда он видит свои зеленые, а затем уже и фиолетово-изумрудные блики, идущие мощно из-за спины каким-то неведомым потоком энергии, которой способен управлять только Зверь. Он же, случается, способен и себя рассечь едва ли не на двое этой незнакомой земным людям энергией. Воистину – это меч карающий. Увидеть его в Зверином обличье – это значит, переместить в здешний мир Нечто, чего уже и без того в пространстве земном хватает, отчего все мы и страдаем – окрестные зверепотамы и недолюди…

Легче и проще прикрыть глаза, углубиться взглядом во внутренний мрак в пространстве за переносицей и вглядеться. Здесь обязательно отыщется ещё расфокусированная точка включения, за которой следует проследовать в сад образов, мыслеформ и туманоидных предощущений.

В этом виртуальном саду сначала всё будет напоминать турецкие бани. Затем последует концентрация… Наступит она ненадолго и сразу за ней – новая расфокусировка. Теперь точка раздвоится на ложную и искомую.

Ложная вскоре начнет блекнуть. Но выбирать нужно научиться истинную путеводную точку сразу, ибо опять и опять будут следовать все новые и новые расфокусировки, пока и истинная точка не истает как воск. И тогда мир отрубится огромным рубильником и на всю телесную сущность твою навалится тяжелый многочасовый и непростительно безотрадный сон.

И только одна единственная истинная светоточка способна вывести тебя из мрака и провести в глубины внешне недоступного подсознание. Вход в него отыщется как самая обыкновенная замочная щель, за которой возникнут какие-нибудь манекены, у которых следует, прежде всего, отыскивать одни только глаза. Но не стоит при этом отчаянно удивляться, что и зрачки этих глаз окажутся замочными щелями.

Ты прошел через замочную скважину своего внутреннего ин сё, своей глубинной и не ведомой порой тебе самому самости, и теперь ищи не глаза, ибо в них ты встретишь очередные замочные щели и так будет продолжаться до бесконечности, о которой ты здесь уже немало наслышан.…

Концентрируйся и ищи образы, действия. Сопротивляйся коридорным эффектам, устраивай корриду своим ложным блужданиям, отсекай их нитью Ариадны, которая пробралась, наконец, и в тебя, с тем, чтобы ты нашел в ней незримую, но прочную опору и перешел через границу банально дозволенного мира, в котором твой фатум слаб, а сам ты немощен и привязан к сотни тысяч нитей самой заскорузлой из возможных реальностей.

И тут впервые ты окажешься в самой настоящей орбитальной капсуле, в абсолютной невесомости, сквозь которую на тебя станут наплывать вещи, поступки, события, проступать и связывать воедино жизненные обстоятельства, в чудном переплетении которых ты ещё раз не узнаешь рваные куски своей собственной жизни, и начнёшь играть по правилам и в соответствии с законами инореальности, в которой часть законов и установлений будут придуманы уже только тобой!

Вот тут-то ты сможешь смело восставать против живущего внутри тебя самого агрессивного ЗВЕРЯ, и будешь способен даже сразиться с ним, если только не наступит досрочное пробуждение, или же тебя не выбросит в самый обыкновеннейший сон с разрядкой, который в тебе ничего уже не переменит, но принесет ночное успокоение…

Вот теперь, кажется, сказано действительно нечто, для иных почти уже все, и на этом они могут смело обрывать круг этого интеллектуального чтения. Дервиш готов сказать им по-дружески "до свиданья", но за прочими он ещё непременно придет, чтобы провести дальше тропой Дервиша с тем, чтобы однажды смело предложить им в качестве обретения нескончаемый "путь идущего"…






25.

Однажды Дервиш был отравлен ядом собственных дневников и оттого постепенно перешел на числа. Для посторонних это некоторое странное кодирование "пути идущего" на принятии другими которого, никто ничуть не настаивает.

Утром важно знать какой сегодня день на Земле в пересчете на очередной цикл запуска «пути идущего». Всего по плану у Дервиша начертано девять циклов запусков по 1260 дней. Если вспомнить Апокалипсис, то в этой цифре как раз и скрывается число Зверя. Всякий раз из слабо мяукающего в себе котенка Дервиш растит на радость себе львенка, а из последнего, как знать, возможно, и саблезубого тигра, который, в довершение всего, выпрыгивает изнутри Дервиша в жизнь и исчезает в мириадах подобных ему мыслеформ окрестного человечества.

И что особенно радует, то это то, что саблезуб этот прочно воспитан Дервишем ещё от рождения и напоминает о себе долго, еще очень долго после того, как он был взлелеян и выпущен на свободу.

Таким образом, всякий раз у Дервиша обнаруживается время точно детерминированное размером в три года и пять месяцев, преодолев которое, он становится мудрее и старше, преодолевая в себе очередного страшного Зверя – себя. Всё, что происходит внутри этого периода, внешне напоминает некую особую историю болезни, историю роста, историю взращивания в себе, если хотите, некого информационного Зверя. Сейчас, когда пишутся эти строки, на Земле начинает разбег очередной день пятого цикла запуска. Вот почему на сей раз сам Дервиш, – мой странный внутренний Зверь, которого я всё время пытаюсь очеловечить.

Для этого я регулярно пишу письма всему человечеству, рассылаю свои резюме, настаиваю на своей производительности, неповторимости, толерантности, а человечество пишет мне. Чаще всего – это СПАМ. Но на него я почти не ведусь. Если только это не крик чей-нибудь о помощи. На такие крики Дервиш ещё старается рефлектировать, на прочих же ставит большой жирный крест.

Но письма, написанные мной и отправленные, как и письма, полученные мной и прочитанные с неким душевным сальдо – непременно считаю. Приятно, например, знать, что за эти годы Дервиш сумел написать 7912 писем, а получить 3863 письма. Только, пожалуйста, не завидуйте: ведь чаще всего это отказы по любому мало-мальски человеческому поводу.

Я автор нескольких повестей и одного заказного романа. За шестьдесят баксов – вы мне просто не поверите – в 1996 году я стал суррогатным папашкой одного удивительного фен-романа для одного молодого мафиози, которого застрелили у его дома на глазах всей семьи в 2002 году.

Имени покойного не стану называть, чтобы не накликать на себя гнев неправедный безутешных близких его. Прекрасный в принципе был пацан, но страдал плохими привычками, впрочем, при достаточно приятных временами манерах. Неизвестные в широких слоях окрестного мира трудяги-килеры пресекли его путь. Он же был удивительный шеф-бандит, и я всегда преклонялся перед тем, как, будучи 23-летним пареньком-недоучкой он владел разветвленной империей бухгалтеров, которые почитали его за умение решать проблемы в безобразно приспособленном для проблем времени, которое самого меня вышибло на асфальт и превратило в Дервиша…

В те незабвенные времена и наш Президент служил еще в Национальном банке и шокировал всех бухгалтеров Украины тем, что ввел нацвалюту. В офисе шеф-бандита Дершиш в первый же день превратился в человека, которому удалось моментально увидеть в пачках все возможные номиналы этих госзнаков. Они, увы, были напечатаны не для Дервиша… Но об этом Дервиш узнал значительно позже, окончательно выброшенный на литературный асфальт и превращенный в человека без времени и места. И даже временно без своего внутреннего Зверя, растить которого с тех самых пор стало насущным и крепко оправданным занятием присутствия в мире.

Превратясь в Дервиша, я стал маргиналом и интермигрантом. Мне оставался только внутренний путь, но и здесь меня подвел некий переводчик в неком плохом переводе прекрасного американского фильма "Цвет ночи", где убитый психоаналитик, как оказалось, разбогател прежде того, чем был убит именно на написанной им книге, чье название поспешно неосмотрительный переводчик перевел-транскриптировал на русскую идиому с "туфта"-логическим подтекстом… Если насчет масла маслянного, то вы действительноугадали. Он перевел название опуса покойного как… путь идущего.

Когда я затеялся писать этот роман, сие мне было не ведомо, либо, вру – ведомо, ведь фильм я успел посмотреть уже более трех раз, и путь идущего, как видимо, засело у меня в башке. Вот такое получилось масло масляное, Дервиш. А шеф-бандита с ноября 1996 года я более так и не увидел в жизни, в которой ему снились удивительные, несравненные сны.

Во сне его звали Орнис. Орнисом он и прошел мой первый роман-сновидение, следы которого раз и навсегда выпали из времени и пространства. Шеф-бандит по замыслу этой жизни должен был прикупить под старость лет корпорацию. Я даже видел сталлистый цвет центрального корпоративного офис-билдинга, где у меня был свой собственный производственный сектор методов наваждений, провокативных обструкций и сновидческих релаксаций…






26.

Орнис не имел никакого отношения к классической орнитологии. Не был Орнис ни певчим дроздом, ни серым придорожным воробышком. Просто, как видно, он парил во снах шеф-бандита, и это ему удавалось даже при всей далеко не ангельской жизни пария.

ДерВиш в то время имел собственные сновидения, его посещала юная Джуди Паркер, которая непременно метала в него перьевые, шариковые и автоматические ручки, реже фломастеры и капиллярные ручки. Прежде её звали Крошка Енот…

Дервиш не стал знакомить несносную Джуди с парящим Орнисом, но, как это бывает во снах, их судьбы переплелись и превратились для дерВиша во многодневный кошмар…

Он часами сидел перед старенькой "Оптимой", чья зубатая пасть линейки пунсонов огрызалась ему не по-русски отлажено, но завершалась именно свинцовыми мякишами кириллицы.

Знал бы Дервиш, что обстоятельства подкинули ему отрывную разминку, он бы, пожалуй, не прикоснулся к этой чертовой сказке, символика которой жгла его бесконечные годы. Не было обидно за проданные в никуда 196 страниц текста, было просто до боли обидно за сон, который получил ярчайшее развитие в реальности, в которую он прошел книгой, запрет на публикацию которой был неукоснительно страшен.

Ему сначала снились настроечные таблицы… Это длилось на протяжении нескольких дней, пока он однажды не открыл одну старинную книгу. Это была книга о Христофоре Колумбе, и в ней, в частности, были легенды о свидетельствах колумбовых моряков, что якобы за островом Мадейра им встретился легендарный остров Моро, который то возникал, то вдруг внезапно истаивал и словно растворялся в великом океане – тропический, страстный и страшный. Это было зацепка…

Дервиш с тех пор и барражировал инореальность. В ней однажды он впервые зашел в офис людей, для которых внутренняя инопородность была обыденностью. Туда же пришел старик с избитыми, как сливы, конечностями. Как видно, опытно и точно кто-то конторский отбивал на руках и ногах старика некий назидательный ритм: "не греши!". Старик тяжко стонал, но лицо его хитро и по-доброму улыбалось:

"Это ты к сынку, так сынка сейчас нет, а у тебя не будет полмиллиончика старику на конфеты?.."

У самого Дервиша не было и пятидесяти тысяч на обратный проезд. "Наслаждайся тогда!", – неприхотливо сказал старик, и Дервиш плюхнулся на вытертое кресельце у журнального столика, забитого открытым шампанским….

Бутылок было много. Накануне здесь пили с недопитием порошковое «Мадам Клико»… Старик стонал, бухгалтерша Алевтина старательно сверяла шахматку незатейливого, но прочного офисного баланса, и косыми глазами из-за зело выпуклых линз посматривала в сторону Дервиша, изучая того.

– Старик не хозяин, – прошептала она, но и себе налила в бокал, как только Дервиш конкретно пригубил первый стакан. Стаканов на столе было несколько, в разной степени налитости, которую и переливал в себе Дервиш, смекнувший, что в самих бутылках уже только на донышках…

– Я – писатель, – наконец на всякий случай представился Дервиш.

– А я Алевтина! – прытко заговорила бухгалтерша. – Работаю здесь спозаранку, но они меня не предупредили о вас. Можно чем-то помочь до их приезда?

– Я пришел за бумагой. Мне сейчас необходимо две пачки финской бумаги.

– Это много. Старшой столько не даст. Да и зачем сразу столько? Заходите почаще…

В дверях появился Старшой и прервал ее болтовню:

– Сейчас придет Зоська, так что готовь поляну. А ты, Дервиш, сам что ли столько шампанского вдул?

– Угу. Я за бумагой пришёл.

– Ладно, бумагу возьмешь. Тебе причитается пачка. Выдай ему, Алевтина. А шампанского столько больше не пей. Уссышься.

Командор от шутки Старшого прыснул:

– Оставь его, пусть хоть на Зоську посмотрит. Да и за шампанским ему бежать получается.

– Нет, за шампанским Пастор пойдет. А зоськин стриптиз смотреть ему рановато. Обпукается с непривычки.

Дервиш обиделся, Командор хлопнул его по плечу:

– Не напрягай, сказано идти писать, вот и иди. От меня бери двести тысяч и без нужды не светись. Здесь все люди занятые, деловые, так что и ты делом займись. Созвонимся, брат!

"Заслать бы эту Зоську на остров Моро!" – зло про себя огрызнулся Дервиш и вдруг осознал, что некая сучка Зоська, и остров Моро уже прочно переплелись и образовали некую инореальность, в которую той же ночью провели Орнис и Джуди Паркер, которые совершенно без его участия познакомились между собой накануне…





27.

– Сколько же мне отроду лет? – для начала поинтересовался у меня Орнис.

– А насколько же ты сам себя чувствуешь, паренёк.

– Так как и Джуди, эдак лет на шестнадцать…

– Быть по сему, – согласился Дервиш, прежде чем уснуть после легкого офисного перепития. Перед ним тряслась своим цыплячьим естеством мелко-блондинистая Зоська и требовала, чтобы ей аплодировали. Алевтина презрительно цыкнула сквозь зубы из металлокерамики и ушла в кухню курить. Командор пристал к Канонерке, а Зоська потащила Старшого в угловую комнатку, где дежурно и опытно поимела.

Сквозь стену вошёл старик-отец и попытался отнять у Старшого баксы, которыми тот как раз рассчитывался с Зоськой, но Старшой проигнорировал наскоки туманоидного отца и выдал проститутке 17 баксов.

– Ещё три…

– Оштрафована: вечером тебя засветили в сауне на дефиле, а у меня семья, Патлатая, так что на остальные куплю кондомы и одену тебе на голову…

– Кто этот скот? – возмутился за спиной у Дервиша Орнис.

– В реальной жизни этот кот – ты, паренек…

–-Мя-у! – неожиданно повело Джуди.

– Брысь! – бросил обозленной Зоське Старшой и уснул.

– Дервиш, пиши мой роман, – прошипел он в мой сон и уполз ужом в дальний угол нелепого сновиденья.

Джуди с Зоськой устроили дефиле на пунсонах перекованной под русскую литерацию "Оптиме", и "Оптима" каркающим образом мелко завела лихую долбежь-кадриль, перепрыгивая со строчки на строчку вдоль бывалой каретки, вращающейся по касательной вниз…

– Поехали, – зарычал Командор, наползая на податливую Канонерку тем немногим, что имел от природы.

– Ну, ты и вляпался, Дервиш, – посочувствовал Орнис, и вплелся в канву заказного повествования. Теперь он был только образом и буквально ни за что более не отвечал.

…Отец Старшого зашел за мной, и мы с этого беспокойного сна отправились восвояси. У меня болела душа, у него – отбитые в конторе конечности.

– Я не Дервиш! – клялся я старику.

– И я не старик, а вот Старшой старше меня, потому, что пьёт взахлёб бодягу житейскую. Пощади ты его, подари ему волшебную сказку…

– Так и быть, подарю, – соглашался за меня Дервиш и оглашал желтую жилую комнату раскатистым храпом. Порошковое мадам Клико изрыгая смрадно небритым ртом человека, идущего на дно в море житейском…






28.

Сквозь годы ему всё снилась, снилась и снилась отправная точка падения в Зону Черной луны…

Накануне в "полтиннике" происходит микропивной путч Дервиша с будущим президентом, которому сейчас, здесь наотмашь было всего двадцать пять. Он был в рост с "сельдяного короля" и по горловую ватерлинию накачан "оболонским":

– В этом дребаном девяносто шестом я говорю вам, пиплы и леди, что через двадцать лет я подставлю этой стране свой авторитет, ик!, лидера…

– А я напишу тридцать восемь романов…

– А почему не тридСать Цемь?

– Роковое число…

– Дожить…

– Я уже пережил, мне уже сорок два… А вот роман написал только один, и тот – на заказ: без имени, без подписи…

– Не грусти, через двадцать лет я тебя отыщу-у… У-у, будешь у меня политтехнологом, блин…

На том и расстались…

И вот очередной сон: на Дервише – шлемофон. В него вмонтирован радиожучок, даже не радиотелефон, а некий биоинплантант. Жучок управляется радиомаячком – совести, памяти, добра, зла: хрень знать чего, – одним словом, через короткие промежутки времени следует отточено отрывистая, срывающаяся на короткий лай, информация.

Руководимый неведомым информатором, Дервиш смело входит в райком, где уже знакомая ему по утреннему пивному шабашу светловолосо-остриженная поджарая гром-бырышня комиссар в турецком кожаном танкере очень строго орёт:

– Марш, пижон, тиражировать свои книги! Сейчас же, когда, конченый идиот, именно твоё время и не один шкурный мент не закроет тебе более рта!

Но в машинописном бюро очень мало чёрной копирки, а вот как раз её Дервишу не хватает. Поэтому прямо в шлемофоне Дервиш направляется в тридевятое государство…

– Как мы с вами свяжемся, Дервиш? – орёт ему вдогонку гром-барышня из чистилища.

– Так у меня же в шлемофоне жучок. Так что пока, до очередной связи! Адью! – вежливо говорит Дервиш танкероносной бабёнке, и сворачивает мимо тридевятого царства прямо к гребаной бабуле. Теперь в шлемофоне у Дервиша чирикают одни только райские птички: "Фитью-пять, наплевать…"

Дервиш просыпается… На душе – полный атас!

Он припоминает, как Джуди и Орнис принялись вальсировать, а он – Дервиш оказался как бы не у дел. Вот и потянуло его уже под утро в некие сетевые танкисты…


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 10

20.

Когда Дервиш пробуждается, реальность убеждает его быть толерантным к своему невосполнимому прошлому. Нельзя узнать, были ли увенчаны египетские пирамиды хрустальными пирамидоидами с алмазными верхушками, зажигавшими собою пути на далёкие звезды? Шестьдесят египетских фараонов отправились к звёздам налегке, не оставив потомкам в память о себе пирамид. Пирамиды строили родоначальники фараоновых династий, а все последующие правители, возможно, только время от времени достраивали, либо реставрировали верхушки пирамид, восстанавливая их предначертанную функциональность – телепортировать к звездам, скажем, на Сириус-Б, потомков звездной расы, чья проповедь на Земле опиралась на культ великих космических пирамид.

Во снах Дервиш даже видел устройство этих пирамидоидов. Оно похоже на бесконечный улей с сотовым заполнением, в центре которого капсула для телепортитруемого, а над головой перемещаемого сверкает особый "звездный" алмаз. Этим алмазом обычно начинается первая кодовая строчка пересылки в бесконечном космосе бренных жреческих земных оболочек. Именно жреческих. В лучшем случае фараоны оставались культовыми жрецами, в худшем – записи об их существовании вычеркивались, вымаривались с древнеегипетских святцев. И не кем-нибудь, а самим Дервишем, во время его бесконечных реинкарнаций… Святцы вымаривал, и впредь будет вымаривать только он, ибо таков по сути его "путь идущего"…

Прежде на Земле, помнится, меднокожие носоухие олухи слушали и воспринимали мир носом, а вот дышали ушами. Получалось у них всё это несколько забавно, поскольку были уши устроены как жабры, а вот нос… Они им не только слушали, а и впитывали буквально всю информацию об окружающем мире. Но в новые исторические времена эти меднокожие носоухие олухи окончательно ушли под воды мирового океана, и связь земных рас человеческих с ними сегодня окончательно прервана. Впрочем, их женщины прекрасны и способны рожать от земных мужчин. Но вот дети ничем уже не отличаются от землян, разве только более привержены морю. Но у каждого из них свой собственный "путь идущего", и не дам дано знать, с чем он начался и когда будет прерван, при каких обстоятельства…

На острове Пасха сохранилось 111 статуй, относящихся к расе меднокожих, всё ещё ждущих возвращения своих же носоухов-потомков, тогда как те давно и прочно не питают иллюзий: им просто нечего делать на столь странно преобразованной потомками планете Земля.

… Во сне Дервиш не однажды разговаривал с ними.

– Мы ждём возвращения со звёзд наших посланцев. А мир изобретает "а гицен паровоз". Мы отправили их с Земли, – собственной переустройкой на генном уровне Здесь, чтобы помочь древнейшей расе Там.

Там-там… Бьёт тамтам памяти… Путь идущего – не останавливаться! Дорогу осилит идущий!

21.

От трамвайной чугунноколейки Дервиш брёл вдоль наружной метроколейки в сторону райвоенкомата, где его поджидал седой начальник второго стола снимать навечно с воинского учёта. В отличие от господ офицеров "отставной козы барабанщик" – ефрейтор-срочник на дембеле – вечный резервист Дервиш радовался весеннему солнышку и безоблачному небу над головой. Пели киевские соловьи, по улице неторопливо брели одинокие прохожие, бежали разнопородно-ничейные псы и даже порхали бабочки. Все они подчинялись какому-то мерно весеннему благолепию. Души светились, Дервиш мечтал, поплевывая на прошлое с возможными военными сборами и учениями, – и они его избежали, и он благополучно их избежал. Это было так замечательно, что тот первый миг, разрезавший окрестное пространство, он просто от внезапности и несоразмерности попросту пропустил.

Ребенок бежал, подпрыгивая ему навстречу. Это была пятилетняя девочка с косичками, опрятно одетая во что-то совершенно праздничное, особое. Навстречу ей выпала из пространства бокового переулка пружина – обычная пружина из старого диванного брюха, которая еще скакала навстречу ребенку, упав с мусорного металло-сборного грузовика, на который просто никто не обратил сразу внимания. Грузовик уже пыхтел где-то на втором переезде, когда пружина настигла бегущую навстречу ей девочку и вонзилась прямо в лодыжку.

Лодыжка лопнула, и ярко красная кровь в разлёт брызнула на асфальт. Девочка не сразу, но дико испугалась своей собственной крови и пронзительно закричала. Она кричала в синеву бездонного неба страхом маленького невинного существа, осознавшего, что на земле в одночасье могут существовать боль, страх и возможно где-нибудь рядышком даже самая настоящая смерть. Дервиш девочку понимал. Сам он о существовании смерти узнал впервые в шесть лет, когда вырвалась из повседневного и перешла в мир иной его древняя прабабка Эсфирь.

· Шлагбаум ночи подыскал слова и повелел мне сон читать предлинный,
как свиток древний Магелат Эстер – Эсфирь, и та явилась бабой Фирой –

прабабкою моей. Давным-давно, лет сорок, как ее похоронили,
она зашла за мною в этот сон, смотря с икон, увы, не иудейских,

(икон не признавали иудеи), и предложила мне пожить еще
лет двадцать пять. Затем придет вторично: забрать – освободить меня и мир…

Крик постепенно слаб. Ребенок весь в крови медленно оседал на асфальт. Дервиш без промедления бросился к девочке, отшвырнув матрацную пружину на газон свежего посаженного палисадника, приподняв ребенка перед собой на руки, и понёс в воздухе на одних кистях рук, как священнодействующий пианист. Теперь он увидел, что надрезана лодыжка, из которой уже не брезжила, но все еще сочилась детская кровь. Он перехватил плачущего кукленыша одной рукой, а второй из заднего брючного кармана извлек отпаренный матерью чистейший мужской носовик, и перехватил лодыжку выше колото-рваной ранки. Девочка начала впадать в оцепенение и Дервиш стал убеждать ее, мол, с ней ничего собственно не произошло, не могло произойди, никогда не произойдет, – она ведь всегда и всеми любима, особенно мамой: где мама, почему она готовит праздничный стол, так сколько же тебе, именинница лет, а теперь, Маша, произойдёт чудо и ранки не будет! Он крепко сжал детскую лодыжку и подул. Доверчивые глаза девочки следили за ним пуговками влажного живого антрацита, в котором всё еще пылал недавний недетский страх, с конца улицы флегматично шла молодая глинобитная мать, не элегантно степенная, всё понимающая. Кровь словно скипелась, как под перекисью водорода.

Мать что-то воркнула в пространство, но ни Дервиш, ни голуби её не расслышали. Она перехватила непонимающий взгляд дерВиша, улыбнулась в себя светлой простой улыбкой, словно сфотографировав его с ребенком на руках, – очень глубоко в свою душу, и оставила его самого после повторной краткой благодарности. Ребенок уже что-то лопотал у матери на руках, а Дервиш в странном недоумении с руками в детской крови направился в военкомат мимо райотдела милиции, где на него косились милиционеры и следователи в цивильном.

Он вымыл руки под ржавым туалетным краном, посмотрел в почему-то зарешетчаное окно и увидел угрюмые лица волынящих призывников-уклонистов, которые мерно мели в несколько метел миниатюрный военкоматовский плац-дворик…

Они очищали путь Дервишу, пришедшему в военкомат именно сегодня, стать ангелом-хранителем незнакомой девочки Маши с огромными пуговками черных изумрудов, которыми завтра она непременно обворожит целый мир.

22.

Дервиш редко выпадает из снов на асфальт городских улиц. Зато ему регулярно снятся вполне осмысленные толковые сны. Любые истины всегда дозирует Время, а у всякой Правды есть свои собственные Знамёна… Ау-уу тем, кто это расслышал! Эй Люди, Дервишу действительно сниться не так чтобы хрень, а некая инореальность. Давайте он проведёт вас в нее, прямо сейчас крепко за руку и попытаюсь стать в ней вашим самым предупредительным гидом, Иначе в дальнейшем вы просто его не поймете…

А что до времен поэтических, то они мчаться на ИноРеальных стременах наших будней... Их не придумать. Они всегда такие, какие есть. И куда только нас в них не выносит; и в какие только хитросплетения и половодье чувств мы не ввергаемся ими...

* По ИноРеальности – бреднем... И вот – Криминальный король,
уснувший печально к обедне в мишурном сплетении крон
того, что случалось, бывало, в беспечном смятении Душ.
Пред веком седым покрывалом к ногам опадал Мулен Руж.
.
По ИноРеальности – бреднем... И вот – Криминальный король,
уснувший печально к обедне в мишурном сплетении крон
того, что случалось, бывало, в беспечном смятении Душ.
Пред веком седым покрывалом к ногам опадал Мулен Руж.

Египетский бог мудрости Тот никогда не бывает в восторге от поспешно смастеренной реальности – инореальности некого очередного неподотчетного текущему Времени сна. Как бы вам это объяснить поточней…

Говорят, во владении легендарного румынского граф-боярина Влада Дракула у колодцев на городских площадях стояли чаши из чистого золота. Пить из них мог каждый горожанин, но, упаси Бог, украсть этот сосуд. Тут же у колодцев стояло по несколько острых кольев, на которые для острастки насаживали воришек, оттащивших чашу из золота, скажем, на более чем два-три метра от родника.

Дервиш часто думал, что подобным же образом устроен наш общий мир. Точки сосредоточения материальных благ, места и местища с материальным изобилием, увы, не для меня. Как только я начинаю желать накапливать материальные блага, как у самого Дервиша тут же в силу каких-то обстоятельств моментально сгорают утюг, телефон, компьютерный монитор, холодильник, стиральная машина и телевизор. Но от этого Дервиш не впадает в каменный век, а просто полагает, что самое время вынести всё это недавнее материальное "золото" обратившееся в черепки, на свалку, мусорку, либо просто во двор, как это делали на протяжении четырех тысяч лет древние египтяне…

Это были великие мудрецы! Осколки битой посуды они складывали в ритуальные сосуды и раз в году тащили, несли, везли в верховье Нила, где и высыпали в ритуальной Долине смерти. За это они получали отпущенье грехов, чистые хижины, а заодно и чистую совесть. После этого можно было смело охотиться на прибрежные стада гиппопотамов и крокодилов, которых поедали жрецы…

…Так вот, Дервиш во снах своих – жрец. Если точнее, – жрец Зордак, но простите, уже не здесь, – не на этой вечной скамейке для запасных. Именуйте для себя тот, некий внутренний мир Дервиша, который очень плотно прикрыт некой сокрытой от вас Инореальностью. Впрочем, Дервиша в ней знают и любят, и порой даже почитают за бога… Например, здесь раз и навсегда Дервишу даровано уникальное право внезапно видоизменяться – вплоть до полной трансмутации образа.

Только, пожалуйста, ничего не путайте – жрец Зордак не трансвестит. Он скорее тот, кто у жизненных колодцев обращает глиняные черепки в золото, а вдали от артерий, питающих и наполняющих инореальную жизнь, обращает золото в самые неказистые черепки… Земные приятели Дервиша, так и не обучившиеся время от времени пересекать условный фарватер Инореальности, оставаясь на вечных скамейках для запасных, насасываются просто до чёртиков. Но черти способны уводить только в низшие измерения, в которых время сперва замирает, а затем оглашено носится по рваной синусоиде между жизнью и смертью.

И с Дервишем прежде случались подобные мерзкие "американские горки", но они ему не нравились, а самого Дервиша однажды уже повторно призвали обращать золото в черепки, а черепки в золото. Только не говорите, что это самый неразумный путь на Земле. У каждого свой путь, и своё призвание. Только не считайте, что черепки в золото способен претворять всякий. По крайней мере, я бы так не сказал. Но я не Дервиш, и внешне он даже мне не доступен… С банальнейшими запросами к Дервишу годами не достучаться.

Просто побед, любезнейшие дамы и почтеннейшие господа, в жизни никогда не бывает! Об этом сегодня уже не только говорят, но поют. А испуканные секретарши обучаются впопыхах офисной технологии секса. Идёт подъем на новое информсостояние – наступает время суррогатных матерей и интерактивных папаш. "Ангельские" световые пятна обретают формы младенцев сипло орущих в контражуре солнечных гало – "Жрать!" Здесь же прорывается и нечто синхроподобное и от Глобальной Сети. Как вам покажется, к примеру, такое:

· Неонилла Самухина Камасутра для офиса. Практическое пособие, Институт соитологии, 2004 Мужчины и женщины и в офисе остаются мужчинами и женщинами... Современный российский бизнесмен проводит на работе больше времени, чем дома, потому и приватная жизнь медленно, но верно, перемещается в офис.

· Впервые на русском - вступительный роман "Иерусалимского квартета" Эдварда Уитмора, безупречно ясного стилиста, которого, тем не менее, сравнивали с "постмодернистом номер один" Томасом Пинчоном и южноамериканскими магическими реалистами. Другое отличие - что, проработав 15 лет агентом ЦРУ на Дальнем и Ближнем Востоке, Уитмор знал, о чем пишет, и его "тайная история мира" обладает особой, если не фактической, то психологической, достоверностью. В числе действующих лиц "Синайского гобелена" - 2,5-метровый английский лорд, автор 33-томной монографии "Левантинский секс", которая привела к падению Британской империи, и трехтысячелетний хранитель Священного города Хадж Гарун.

Затем наступает информационная чистка – сетевой абортарий файлов, очистки мысленного пространства, вырубка мыслящего тростника. И тогда возникает очередной творческий постулат:

* Никогда не говори – кто-то украл мою победу. Побед в мире не существует, есть только предначертанный путь – от орущего "Жрать" младенца до немощного беззубого старца… Путь дервиша – дер_В_и_Ша, der Visha! Господи, он, кажется, ко всему ещё и иностранец!.. Но, следуя выбранному пути, всегда надлежит не уступать никому – даже Ему, Господу, – и капли своей судьбы… ибо Путь – больше чем Вера! И он пробьёт себе дорогу даже через Вселенскую ненависть.

Когда в мире созревает (формируется) ядро ненависти, то дело не в нашем собственном императоре зла, а в его переплетении с нашей реальностью. Эстетика агрессивных средств утверждает: можем, когда могём! Кто задуман мудаком во Вселенной, тот им и будет во веки веков. Аминь!

23.

Теперь перейдём в очередной раз к сновидениям…

В очередную ночь в очередной бесконечный раз снится Дервишу огромный чёрный аэростат над пространством балкона. Тканевый остов из домоткани просмолен – давно и прочно. Из грушеобразной оболочки шара нго тянет к себе некая магическая сила, об огромном магнетизме которой ныне живущие в реале даже и не догадываются. Удержаться бы крепко во сне, не согрешив пробуждением в преддверии ада. Козёл с золотой цепью трясет над Дервишем, тревожно спящим и поминутно вздрагивающим не в радость жене, – не иначе это до боли уже знакомое сморщенное в фигу лицо извне пришлого с просмоленной бородой мага-чернокнижника. Всю ночь после этого Дервиш мерно и однообразно срезает тупой опасной бритвой со скрижалей истории… ленинизм.

Спать бы! Либо писать… И написать бы роман о заказном писателе-зомби. Его зомбируют деньги, он зомбирует чернь, чернь из-за денег убивает его, но он пробуждается в форме бессмертного зомби, чтобы писать о подобных себе и своих "конкретных" заказчиках вечно…

* Был отчаянно живой… Был нечаянно собой
Стал нечаянно живой… Слыть отчаянно собой!

Непременно всем надлежит спать!

"Критику всегда не нравиться степень твоей свободы", – упорствует сквозь сон отчаянный ЧеГеВаре, – "должной степени которой они уже никогда не достигнут сами. Они это называют фальшью, пороком. Они созданы из и для – некрепких, несерьезных ребят… Они виснут без кайфа по умолчания где-нибудь на тусовках, где ничего творческого, по сути, не происходит. А для меня в творчестве важно показать процесс диссимиляции неживого от живого… Сидим здесь, а день дрейфует как яранга чукчи на льдине…"

Дервиш, они так и норовят непременно приспать твою совесть! Как девочку Машу! В будущем, наверное, будут выдавать талоны на совесть. Вот тогда и посмотрим, зачем она и к чему?! Та девочка не могла сказать Дервишу спасибо. Она просто забилась, а затем затихла у него на руках. А потом подошла молодая флегматичная мать и все объяснила: в мире нет резких переключателей, просто существуют обстоятельства жизни и к ним надо подлаживаться с должной степенью собственной свободы и с собственной мерой ответственности за себя и за мир. И даже с собственной дидактикой, объясняющей всем и каждому, и не в последней мере себе, свою степень причастности к общему человеческому миру, а не только степень собственной отвязанности...

Но опять являются в сон всё те же инопланетяне на очередной привычной тарелке. Вот разве что кожа у них глинистая, почти грязно-коричневая… Да ещё у одного, уже прежде знакомого закопченная козлиная бородка. Он-то всех более задаёт вопросы жене. Она всю ночь вяло и обстоятельно отвечает… К утру инопланетяне входят в оболочки наших материальных тел, где стараются удерживаться до нашего пробуждения, что-то выкачивая из нас напоследок. Запоминаются только отдельные эпизоды…

Вопрос: Что значит, мадам, это ваше земное полоумие – карнавал?

Ответ: Если дословно, "говядина прощай", да ещё банды заключают на это время между собой перемирие и южноамериканские бандиты не колотят друг дружку. Одним словом, нечто вроде олимпийского движения неформалов… Во время проведения всемирных Олимпиад в принципе не воюют державы, во время карнавалов – бандиты держаться перемирия, и даже в каком-то маленьком городке на это время в мэрию сдают все патроны!

Встречный вопрос: Что вы исследуете в нас самих?

Ответ: Индивидуальные почерки Детства:

* "Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана.
Буду резать, буду бить,с кем останешься водить…"

Что это?

Встречный ответ: Детская считалочка для игры в прятки… в сон. На сей раз без инопланетян, но со стульями. Четыре маленьких стула поочередно разламывались подо Дервишем, и тогда о взгромождается на пятый, но он на высоких ножках с него Дервишу надлежит Нечто вещать… Ага, это его просто в очередной раз осенило. В общем, это идея: никогда не следует допускать частицу "не" в букве Закона, потому что она имеет не обязательное к запрещению, а скорее конкретно разрешительное действие по законам психоформального восприятия. Об этом знают военные психологи и наверняка те, кто пытается протаскивать в новейшие украинские законы лазейки для бандитов-олигархов и их приспешников…

– Иисус есть мировая энергия! – пьяно вещает Валерка Кратохвиль из Времени земного дожития, которое прервалось для него внезапно и тихо в 2008 г. ошельмовавшей его гениального киевской повседневной реальностью, в котором они с Дервишем пили вместе за дружбу, которая так не состоялась… Цену за дружбу назначал сам Валерка, и согласно этой цены Дервиш был обязан тащить его на себе – запойно-бесквартирного, униженного, опущенного и зело хулиганистого с ручищами-гантелями, под ударами кулаков которых разлетались в кусты разбитые черепами голов мелкосортные свидомиты, пока Валерка, напрягая луженную еврейскую глотку пел-орал под пьяное «Будьмо!» – «ще не змерзла Украина», и обещал всем крепко нагреться….

А во сне в тихом виртуальном кафе из-под носа ангеломирного Валерки опешившего от подобной наглости Дервиша рис с бифстроганами отбирает тамошняя навязчивая нищенка и уносит прочь наши нетронутые порционы. Вместо этого им подают невесомую печень небесного агнца, не беря с каждого по десятке гривен за блюдо…

После обеда они встречают американскую кузину Дервиша – Викторию с лекционным циклам по проблемам развития аэронетики – энергетики воображаемого, её концентрации и конденсации на материальной подложке. Конденсированный дифракционно-спектральные образы инореального мира завораживают, но они пока что двухмерны, и их последовательность можно принять за бесконечный комикс неких жутковатых фантасмагорий… С них странно смотрит на Дервиша, вечно пугая его при этом, незнакомый комик со знакомыми ужимками – от младенца до старца… В старости это дедка Наум, и его корит с неба уставшая бабуле Ева:

– Нуманю, до коих пор ты будешь корчить из себя идиота?

Впрочем, все мы на Земле идиоты… По умолчанию.

В довершения ночи очередной фрагмент сновидений разделил внутренний мир Дервиша на чёрное и белое… Так бывает только у молодых поэтов и графиков, пока в них не пробуждается особое многомерное и многокрасочное ощущение всех возможных срезов реальности…

Теперь Дервишей двое. Их мир на двоих отныне жутко дуален. А вокруг – множество табличек: "только для белых", "только для чёрных". . Душевный апартеид убивает. Наконец ,белому удается бежать. Но в реальном мире он получает столько зуботычин, что вскоре возвращается за своим чёрным подельщиком, который уже разросся гипертрофически и занял всё прежде принадлежавшее и белому, и чёрному место. Тем не менее, он идёт за белым наружку, где сливается с ним и крушит все преграды, устремляясь навстречу славе, сытости и постоянству… На отвоеванной территории белый рецессивен, вторичен, и он обустраивает только внутренний дворик пробужденного зла, как отдельный ракетный гарнизон. Вокруг бродят одноглазые снайпер-циклопы и поливают цветы, из луковиц которых вырываются фиолетовые зонтичные соцветья. Дервишу больше нечего стремиться на Фудзияму…

* "Кто не поднимался на Фудзиями – дурак, кто поднимался – дважды дурак", – гласит старинная японская пословица.

Так что не следует повторяться: вчерашним снайперам назначено в саду у Дервиша быть уже не ревностными садоводами, а простыми растениями, которые уже Дервишу предстоит регулярно прорежать и выпалывать, уничтожая буйную накипь сорняков окрестных. И только…

Пусть Дервиши – оба теперь попашут в поту, и пока чёрный гений будет упрямо и жёстко отвоёвывать для своего белого братца всё новые и новые жизненные территории. Белый братец тоже, не будь дурак, будет приручать всё новых и новых снайпер-циклопов… На всякий пожарный случай…

Дворик военкомата – дворик ракетного гарнизона – дворик двухкомнатной квартиры на девятом этаже, с которой всегда легко можно выброситься наружу прямо с девятого этажа на колючую изгородь из "сторожевого" металла, охраняющего микроскопический общественный палисадник. Наверное, это некий суицидальный выход из взаперти, подсказываемый этим бесконечным сном, в котором ближе к утру просматривается и такой эпизод:

Дервиша таки убивает убийца-часовщик после того, как Дервиш заносит ему на ремонт просто огромную золотую луковицу карманных часов. Убивает же Часовщик в лет обоих – и черного, и белого Дервищей без разбору. И тут только часы безо всякого ремонта начинают тикать: тик-так… Дервиш отныне не хочет быть – ни белым, ни чёрным! Он просто не серая полукровка!

Зеркало проблем в жизни отражается в зеркале фактов в журналистике, зеркале рисков при расследовании, в зеркале страхов последующих сновидений… Из всех этих зеркальных осколков и отражений создается совершенно неповторимая собственная реальность… В ней Дервишу отныне и жить…

* В книжной лавке аптекарь весы позабыл. И ушел, не прощаясь,
усмехаясь лукаво в усы, – дескать, знаю, что сделал, – не каюсь!
Дескать, взвесьте на фунт чепухи, а на два – незатейливых грез,
и получите – чудо-стихи с эликсиром от горя и слез.

А потом – по полстрочки, по чуть, по чуть-чуть, по чуть-чуточке – бац!
Вы отыщете правильный путь, и достигните счастья не раз…
Ведь на взвешенной мерке весов каждой буковке будет дана
необъятная мера часов – парадигма любви и огня.


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 9


19.

Парад сновидений мог бы стать послесловием, но по замыслу Проведения превратился в несуразный вязкий ноктюрн…

* Большая квартира зашторила маленький мир одиночества…
Тени за стёклами окон межзвёздных миров занавешены…
Тюль распласталась тюльпанами белыми по полу…
Пол – в асимметрии знаков космических рун…
.
Руны миров переплетены с шерстью ковровой…
Пол… Под ковром – суета изомерных событий…
Скомканы памятью сонной мишурно знаки нездешнего мира…
Мира чудес…
Мир сопредельный на здешний – животный – вяло взирает…
.
Выкрошу сонм разнотравий пальцами ночи в мечту…
Без разночтений уже – не суммируешь жизнь.
Несколько слов ничего к ней уже не прибавят…
Комната в полночь – стеклянные тени картины…
.
Отблески стёкол – дорожки в иные миры
тем, кто бывает порой по ту сторону сна…
Что в парадигме? Да мало ли что, человече…
Вечер, зима, пересортица фактов и мечт…
.
В тех ли местах обретаются наши надежды?
Что в них бытует, и всякий ли сыщет любовь?…
Кто-то отыщет печаль сокровенной любви,
кто-то от Каина знак, например, город Киев…
.
Черная сотня во власти духовной крепка.
Нет, не лубок, не наитие, просто злодейство –
Каина знак – город Киев – суть тождество = жизнь.
Как проживёшь, так и будет аукаться…
Чудо!
.
Кто-то, как знать, непременно доищется дня.
Я не проснусь – город Киев – исчадие ада.
Там – на рассвете – кремируют молча меня
те, кто дождался… Свершилось и я замолчал…
Смог суицидом прервать полумысль на полуслове…

Окрестный мир тянулся за ростками майской фабулы, даже уже на исходе августа… В окрестном Дервишу мире как-то по-своему обсуждался майский синдром. В троллейбусе две светские тарахтелки, раззув варежки ртов, оживленно слушали третью:

Поделилась своими страхами с косметологом Валей. Валя – сокровище. Она всегда в курсе, кто как худеет, кто что себе колет и кто кого бросил, поэтому я ее называю «Вестник красоты». Валя выслушала мои страхи и поставила диагноз: «Майский синдром». По ее словам, этим синдромом – боязнью первого выхода на пляж – страдает 99 процентов наших девушек. А тот один процент, который не страдает, просто живет, перемещаясь с Маврикия на Мальдивы, поэтому у них выработался иммунитет против этой московской заразы. Валя посоветовала мне 8 сеансов в солярии (загорелое тело, во-первых, в принципе лучше незагорелого, а во-вторых, выглядит как минимум на 3 кг стройнее), 10 сеансов массажа и ходить дома в купальнике, чтобы привыкнуть к собственному голому виду. «Это поможет, – сказала Валя, – но полностью все симптомы пройдут, когда ты выйдешь на пляж и увидишь, что большинство девушек еще толще тебя».

20 августа 1997 года.

Старик на могиле прошлого молится и плачет внутри себя слезами души... Там, где у самого Дервиша прежде было неплохо – сегодня стоит черный могильный камень. У этого камня Дервиш долго барражирует среди своих нелепых воспоминаний, тогда как старик долго и терпеливо ожидает пока он, наконец, освободит старику свое место, чтобы затем очистить этот одинокого святой для них камень от замшелости и обрывков кожи, и затем встать на молитву, в конце которой старик, подобно Дервишу, начинает поносить свое настоящее в унисон Дервишу, – бранно и разно.

Вот и все. Теперь Дервиш со спокойной совестью навсегда выезжаю в Израиль, но на границе огромного беспутного СНГ для таких как он, обученные местные подонки устраивают самые обыкновенные провокации.

Провокации Дервишу устраивает некий экс-майор-особист, изводя Дервиша до исступления самыми нелепыми вопросами-допросами-запросами, пока не случается Дервишу у самого выхода из таможенной Преисподни неожиданно получить из рук женщины в черном израильский дипломатический паспорт. Отныне он – рафинированный израэлит, ведь теперь все земные писатели – народные дипломаты мира, и поэтому Дервиш уже беспрепятственно покидаю совок, а увалень-майор попадает к подручных дел мастерам.

Эти только того и ждут, и тут же разбивают о майорскую голову совершенно теперь уже бесполезный наблюдательный перископ, после чего прямо на ту же голову натягивают черный палаческий саван жертвы, в котором он еще сутки обречен смотреть ночные кошмары своего нелепого ужаса неприсутствия в мире.

Израиль неожиданно встречает Дервиша подвижными шатрами-кибитками, установленными столь тесно, что подвигаться им некуда вовсе. В этих странных времянках репатриантов ожидает их дальнейшая участь, о которой их могут известить ежеминутно, но пока еще никто разрешения своей участи не дождался...

Дервишу помогает его собственная усопшая мать, которая через местный передвижной и практически неуловимый банк получает кредит в шекелях. Вместе с ней о Дервише печется его вечный приятель-сапожник Гершель, который берется за дратву и чинит обувь всем вновь прибывшим в это странное место.

Он не только знает, где можно достать на обувь новую человеческую кожу, но и регулярно набивает костяные колодки из костей бедуинов, которые те отдают ему сами за незатейливые безделушки...

Нашивает и накладывает Гершель и протекторы, и уплотнители, и утеплители, и заглушки Души, смазывая их гуталином из человеческого жировоска и зольных отвалов Освенцима и Бабьего яра. Поэтому теперь у него есть шекели и он не унывает в этом бивуачном аду.

Но вот очередь доходит и до Дервиша: тот желает поселиться у дочери в Ашкелоне, которая уже переехала в Эйлат и съехала в Тель-Авив, но Дервишу говорят, что это не совсем обязательно, зато выдают через банкометы внушительную первую аккредитацию как уже признанному народному дипломату мира и большую пуховую подушку с подшитыми к ней двумя меховыми светло-поношенными тугими человеческими косами. Теперь эта подушка всегда при Дервише постоянно.

Какая-то пожилая женщина показывает Дервишу то место, где уже сейчас заливается бетонный фундамент для его нового дома. Мимо его будущего дома вяло идут уставшие командос. Они усмиряли палестинцев и вот их тоже убили. Теперь и они будут бродить здесь в поисках национального и человеческого участия.

– Привет, поляк! – говорят они Дервишу. Трудяга Гершель, наконец, раздобывает где-то жетоны на выезд из этого пестро-обустроенного сумасшедшего дома, называемого миром душевного обустройства. Он дан тем, кому на Земле так и не сумели убить его вечную еврейскую душу!

Нет уж, лучше на Землю – решает Дервиш, – в этот международный ад со всеядной ненавистью каждого ко всем и всех ко всякому, у кого еще есть Душа. Сами Жетоны выполнены в виде золотых пластинок разной формы. Когда-то считалось, что именно эти разноразмерные золотые цукаты будут выполнять роль земных шекелей, но мир потребовал унифицировать мечту до всеобщего эквивалента – денег всех стран и народов.

Пока же Гершель решает поселиться в общем Дервишем доме, чтобы подзаработать шекелей для освобождения своей матери и молодых командос, которых убила историческая ненависть. К тому же теперь к дому потянутся бесконечные очереди Душ, чьи собственные тела давно сгнили в древних и новых земных могилах и Гершель не останется без работы... А Дервиш без надежды на исход…

Пока же его, временно бездомного, всё время выслеживает закоулками Запредела трагик с плохо подогнанным под себя ликом – мордой... Не упустить бы случай плюнуть ему в мордень! Потому, что на фоне больших неприятностей меньшим неприятностям обычно не придают уже большого значения.
И ведь приснится же такое к утру, Господи!.. Дервиш прячет пачку новых отпечатанных в Будущем баксов, но у него на руках остается странно надорванная обертка, нижняя часть которой представляет купюру огромной номинации, на которую следует вписать только свой порядковый номер. А вот его-то Дервиш напрочь забыл, и потому все смотрят на него с горьким сожалением... Горьким? Ну и пусть!.. Ведь обычно горечь стимулирует сердечный тонус... В этом окончательный бонус Дервиша на все грядущие времена...

А теперь надлежит только спать… Даже во сне…Все так здесь засыпают... Чтобы ввергнутся в бесконечные сны…

…Белая согбенная нимфа (во тема!) вопрошает Дервиша слезно уступить ей место в троллейбусе, где он развалился вольготно и пьяно рядом с самим собою, несчастнейшей жертвой этой паршивой ночи. А вот нимфа едва успела вскочить в троллейбус для обреченных. И ее место Дервиш ей вежливо уступил, загнав в свое астральное тело его ментальное содержание... Из этого только и следует, значит, Дервиш ещё будет жить! Пока же, до третьих петухов, троллейбус припоздавших на земное дожитие полутеней всё носит и носит по этому Запредельно-несносному городу, по которому, по новым адресам развозят и развозят новопреставленных и упокоившихся раз навсегда, и только Дервиш пока что здесь ни причем... Его просто занесло сюда на батмане странного сновидения.

Страстная нимфа любвеобильна и притязательна. У отвоеванного от Смерти она непрерывно иссушает губами корень продления жизни, настоятельно требуя еще, еще и еще... Надо бы, наконец, проснуться, иначе засосет куда-то подальше от созерцания реальной собачьей площадки на давно похеренном Троещинском метрострое. Где самого Дервиша, с начала августа Дервиша преследует нимфа-дегеротипия, как некая подсознательная проявка чувств.

А сон продолжает вести Дервиша за собой все дальше и дальше: из чего следует, что, возможно, он однажды совершил кармическое преступление, после которого полагалось заточение в странной тюремной камере с полупрозрачными стенами, полом и потолком, сквозь которые то и дело проскальзывали тени и блики того прошлого преступления, от которого Дервишу уже не уйти.

Но, тем не менее, Дервиш то и дело пытается приоткрыть в той странной камере двери, но опять же попадает в еще более странную и огромную полосатую камеру Бытия... Там поджидал его гудронистый ГУРД, предельно занятый дегустацией жизни. Ек манга! До чего же он не гнушался своей типичностью. Пожиратель Времени, чертов Хронофаг с Седьмого континента памяти! Плыть бы ему по синусоиде в миры вампирного Зазеркалья. Ан, нет! Выпендривался передо Дервишем, как самая обычная сексэнергососиска... В своем вечно черном пальто и в калошах на босопятки!..

В нем преобладало желание купить себе "мерс" и припарковать его на Гавайях. Полная дагеротипия мулатистая и бонус на полный абзац!.. Вот придурок! А впрочем, чем плох этот ГУРД со своей сексапильной мулатистой нимфой с набрякшими сосками хочу-с-полобормота! Все это нисколько не похоже на ссохшуюся акварель над старым викторианским камином... Coming please my darling! Реинкарнировать бы и себе в спермацетовый крем на лобковых эпителиях у мулатки... Но как только подумаешь о таком, как тут же девушки начинают задавать грустно вопросы:
– Так вы, Дервищ, только лишь фантазер? А как же на счет реальных, а не виртуальных фрикций, все ли вы еще в форме или уже раскисли? БОНУС, Дервиш! Еще, еще и еще... О, Боже, как же у вас мужественно и многократно перебит нос! Вас за него не кусали? До чего же это было непередаваемо эротично. Как жаль, что более негде и укусить!

И после этого оставаться в такелажниках мира? А не Боже ли упаси и помилуй м’я грешного... Ведь и так народища хоть пруд прудом пруди, а вот на строительство пирамид никого и кирпичом не загонишь. Всем бы только пряники жрать! Или того меньше – просто так, от нечего делать рыскать между мирами, и все ворчать да миры потихоньку волочить да мировые выволочки набивать чепухой! Вот уж где доподлино интермигранты, тетушку вашу в ять! Куда только с ними не занесет.

Дервишу уже бы пробуждаться, а тут как раз в брянскую сельцо-деревеньку Лесное вкатили немецкие мотоциклисты. А хари-то, хари у них в трупных пятенках, пронеси меня и нас мимо них, Господи!

* Осторожно всем с терцией орденопросной, жалкой трудягой и бабой несносной,
горькой сквалыгой, отпетой до нет, ей-то: что орден, что ордена нет…
.
Ей наплевать на забавы кретинов: орденский зуд перезревшей путиной
давит на почки, ширяет мозги… Ба-бу бы!.. Орден бы!!. Сдохнуть с тоски…
.
В кавалергарде державы тряпичной орден – управа на тех, кто безличный…
Сонм негодяев при множестве блях – шут или плут, а одно, – в орденах!
.
Крестики, нолики, бляшечки, ромбы… Тромбы державы, где жители – зомби.

Опять же в сон, где в вплавь офорт живет в той деревеньке старик Костомарыч, дед-хреновед, лесопотам чалый... Бабам ночные ожоги заговаривая, младенцам отводя ляк страхотный да страх лячный, мужикам зубы подергивая, коней, коров, коз да свиней травами выхаживая, а молодицам во грехе да солдаткам в возрасте срывных да облыжных трав умело приваривая, – до трав приговорных особым мастаком слыл! Бывало и самому барину помогал:
– Сутужишься ты, барин, как кто чернокров на тебя навел. Так ты для себя реши: блажить аль удавиться на чернокровушке? Не дури, барин! Пей, что даю... В моей отварстойке собраны все силы-силушки русские. Есть там и от стопаря, и от лапаря, и от меня, хреноря, шибко старого, но еще шибче зловредного, а значит и жилого к жизни окрестной супротивляемость шибкая. Пей-пей, барин! Жилый сопливого передюжит, русский дух о болячку подюжит, с напастью злой не дружит, черную хворобливость в окрепшшее здоровье направит, боль изведет, как голь в сокольничий лёт уведёт…. Лети, пари птица… Здоровых боль сторонится. Пей, барин, как пивал паромщик Панкрат, что служит полста лет на перевозе у ведьмовых врат!..
Явился в сон и навязчивый Командор в роли профессионального сутермена и сводника. Вот тебе цельный политподводник из СНБ! Вот тебе сопредельная кака в рассоле! Кажется, Дервиш влип в своих всенощных шатаниях по Запределу. Или его уже упекли в запредельную КПЗ?..

Дервиш в растерянности… На нем внезапно оказываются проржавелые милицейские манжеты… И тут является его благодетель и филер, с тем, чтобы всучить кому положено нечто зеленое от 5 до 20 кусков в номинале. Поземному ровным счетом двадцать тысчонок баксов!

Но на самом деле Дервишу не совсем так уж и плохо в его КПЗ, где самого Дервиша всем ходом охмуряет Кармина. Для этого кто-то услужливый плотно закрываю на все возможные замки, цепочки и засовчики этой виртуально бездонной камеры заточения, вроде огромного гаража без потолка и без пола, куда попарно упекают тех, чтобы выбросить на волю, правда, как и заведено при пробуждении, уже только по одиночке...

Кармина в отчаянии – она, бедняжка, не дошла до оргазма, и теперь кричит всем соглядатаям что-то очень запредельно обидное, и оттого Дервишу не понятное.

Дервиш понимает Карину, но рачительный Командор перед пробуждением дает ему спрятанную в гофре казенного сапожного голенища почти реальную китайскую рисовую водку. Впрочем, Дервиш ее не пьёт, мутная эта дрянь в реале, да и Карина – мать пятерых детей так и не доехала к нему, перепутав улицы Анны Ахматовой и Марии Цветаевой к назначенному времени, а доплыла через пару часов почти уже на рогах…

* Как странно — житейские квоты... Вот выпили. – Накося вам!.. –
Привычные, вроде, заботы – сплошных полоумий фигвам.
Придуман он к слову, и ладно! Не нами... Не сразу... Не вдруг...
Пылает эпоха лампадно, и зла замыкается круг.
.
Как странно... – Не сразу, ни к месту сплошное обилие лжи...
Вчера обманули невесту над пропастью где-то во ржи.
А нынче, – о, Господи! – струги! – обман, перешедший в экстаз, –
парят над землей без потуги, увы, не приветствуя нас –
.
мечтами, ушедшими в Лету, пустыми, прошедшими вдруг.
И снова гремят арбалеты над сонмом житейских потуг.
Расслабьтесь, пустая забава играть на истлевшей волне:
иные и время, и слава, по новой идем целине...
.
Как странно дышать на эпоху придуманной смесью себя:
с которой не так уж и плохо провязана суть бытия.
Мы выпили ровно – немало, и выпали в общий ХИТ-ТРЕК.
А там – простыня-покрывало на смятом течении рек…
.
И в прошлое окрик: "Вернемся! За красные маркеры рей –
волчатами крови напьемся и станем всех зол матерей!"
Оттрахано! Свыше и присно...И в мареве прожитых дней
расхлябано слово: – Отчизна!Хоть мы воспаряли над ней…

Как не давит на Дервиша Командор, но тот так и не дает сексот-оперу списки о том, за кем и с чем препровожден он на свободу. С такой свободой куда свободней в запредельной камере-гараже с пылкой блудницей, не имеющей комплекса куда_приблудил_блудолысый... А все, как видно, еще потому, что "косорыловка" из Погребов – дрянь, мать ее в ять! Бр-р-р-р... Сексот оперный запредельный и "косорыловка" в реале после китайского горько-кислого пойла: две сволоты -- пара... препятствующие Дервишу достойны образом осуществляться… Во всем этом невольно присутствует что-то слишком обидное, и пора бы уже признать, что еще ни одному человеку на Земле не удавалось осуществить всех своих планов...

* От распальцовки фальцетом веет сезонно – забралом:
выжимкой прошлого лета – так ведь и раньше бывало...
Но почему-то так точно выписан жизни рубильник –
сонм самостийных стагнаций – вечной души собутыльник.
.
Пусть не симфония – скерцо. Пусть не играет, а ноет
то, что когда-нибудь в сердце вдавит и боль перекроет…
Перекроившие летом дурь-государство на веси:
кто-то дорвался до власти, кто-то завыл в поднебесье…
.
Нос свой – рубильник неважный – без эполет на клаксонах.
Шморает им неотважно ночью – все больше в кальсонах…
И не наяривать гоже, а разрыдаться желать
можно, как видимо, тоже... Мертвая зона? Начхать!

В поэзии, как и при записи ночного сновидения, важнее всего передать точное настроение. Оно передано, под него можно – подстроиться, посопереживать, поёрничать... Виват поэту! И все-таки…

Какие-то общие фоновые звуки убивают персональное звучание. Самостийная личина под ёжиком стагнаций здесь ни причем. Не хватает священного акта соразмерности с Летой, с той колоссальной гаммой, из которой интонировать надо бы нечто особенное... Ну, да это придет... При пробуждении от бесконечного сна жизни, решил Дервиш уже пробуждаясь… Жизнь окрестная давала возможность управлять жесткостью дней, едва ли только не тем, что оставалось либо щериться, либо уже только лицеприятно желать: Мир Вашему дому! А штыл андер вельт!


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 8

15.

Похоже, что весь этот месяц что-то неотвратимое подбрасывало все время Дервиша и Люльку навстречу друг другу, но они все еще ерничали, упрямились, пытались оставаться в своих социально-возрастных мирах, и были очень самоуверенными в том, что с их мирами ничего собственно не случится, не имеет право случиться, ибо их миры были просто обречены на взаимное непересечение...

В снах к Дервишу снова приходила энная по счету вселенская война. В той недоброй Вселенной, давно уж забыли те далекие годы, когда земляне не воспевали войну, не понимали и не принимали её, и как могли, гнали от себя эту межусобную кровавую суку…

* Уголья сожженных слов – рубикон костра.
Смотрят сумерки на жен юноши с холста.
Рисовал их Имярек – раненый абрек, –
хоть по-русски ни гу-гу, – тоже человек.
.
Он запомнил их в плену – у себя в горах:
вон, мулла там – на молу, а над ним – аллах.
Под аллахом – только пять раненой земли –
очень высоко в горах. Русских там ни-ни…
.
Кроме этих – за бакшиш – и они домой.
Детки малы, женки шиш кушают порой.
Командарм комэску: – Пли! ПТУРС пошёл, второй.
Камни, камни… Нет земли – ТАМ – над головой…
.
Уголья сожженных слов – рубикон костра –
нет аула: деток, жен… И парней с холста.

Пока Дервиш обо всём этом думает, его маленькая приятельница-умница Люлька вдруг произносит:

– И все-таки, Дервиш, я попробую какое-то время побыть с тобой рядом… С тобой действительно, Дервиш, что-то происходит... Хоть и не моя в том вина… Просто, Дервиш, это я так решила, – почему то очень поспешно добавляет она, как отчаянно смелый экспериментатор.

И тогда Дервиш припоминает, что во времена позднего палиозойя именно такая юная леди изобрела когда-то в мире иглу из плавников ныне ископаемых древних рыб, и этой иглой почти до сих пор лихо сшивали шкуры нерасторопно убиенных медведей превращая их навсегда в рукавицы, унты и шубы... Ох, и быть самому Дервишу в Люлькином мире унтами с малахаем...

* Правду можно видеть разно, в истину – играть…
Правдою иной обидеть может даже мать.
Правда – вечно бестолкова, истина – вдвойне.
Полуправда – суть не нова – в истинной цене.
.
По полправды, по полчувства, по чуток вранья –
это целое искусство, но не для меня…
Брежу правдой в тяжкой хватке с жизнью пополам,
и, воистину!, ликую, если в чем-то прав!

16.

9 мая 1996 года для всех постсоветских Землян день особый. Это день нашей Победы, как бы не юлили сегодня те, кто прямо из-за бугра привозит в наш навсегда порушенный мир смирительные рубашки немецкой сытости и добротности... Все это – только видимость, ибо на деле, мы те еще унтерМенц – славяно-еврейские недоистребленные недоЧеловечки, которых сегодня стало модно кормить, как и безропотно бессловесных аквариумных рыбок... Но беда то в том, что сегодня подкормить нас решили пираньи... Нам бы не забывать, что все-таки мы, а не они – победители... А немцев Дервиш по-прежнему истреблял бы, ибо Дервиш не верю в их Благость...

* Из следственной части депеша пришла, что летчик Карачек – гнида…
А тот за штурвалом всё пел: ла-ла-ла, сражаясь в небе Мадрида.
.
У летчика Франца шесть пальцев ноги оторваны взрывом навеки.
Кто скажет теперь, будто жмут сапоги счастливому в небе калеке?
.
И летчика Миклоша вовсе без ног носило по небу три года…
И то, слава Богу, – «испанских сапог» ему не знакома природа.
.
У летчика Нельсона был дальтонизм – в кальсонах зеленого цвета
он мчался по небу, как сорванный лист, и грохнулся факелом в лето.
.
У летчика Олуха нет орденов. А, впрочем, ему и не надо –
он навеки пьян и бездарно здоров для секса, войны и парада.
.
У летчика Трахалы нет головы, а он торжествует поныне –
на атомной бойне он выскалит: Гы! холодной безумной пустыне.
.
Есть летчики-ассы, и есть «глухари» – порхают, как птичье отребье,
есть «пахари неба» и есть «ухари» – в них боен грядущих нахлебье.
.
Не надо убитых, не надо живых, дерущихся в схватке конвоя.
По небу проносится память о них, парящих средь чертово воя.

Во сне у дервиша происходит покупка подколенного женского (такая странная во сне ассоциации) белого хлеба в булочной Зиновиев Гердов. Вокруг – сплошные Зиновии Герды... Все они в разных театральных костюмах, шляпах, манишках, портках... Некоторые даже в выкрахмаленных белых халатах продавцов. Эти продавцы особые: всем вошедшим в их булочную сразу при входе выдают этот хлеб. Все происходит на каком-то театрализованном верхнем ярусе булочной, в то время как на нижнем ее ярусе, где-то далеко внизу существует такой же огромный зал, как и на верхнем обитаемом земными людьми ярусе. И там тоже продают этот такой странный подколенно-женский хлеб, но туда никак не пройти. Туда не ведут ступени, туда же нет ни единого лестничного марша.

* Наши Хароны ведут похороны черных колонн.
Наши главкомы ведут батальоны черных имен.
Черные метки черной разведки черного дня.
Снайперы метко ищут отметку: Ты или Я.
.
Вычурно будут залпы орудий в вечность палить,
Только не будет тех, кто забудет нас хоронить.
Нас похоронят, не проворонят те, кто уже
Вычислил четко день наш последний времени «Че».
.
Длань погифиста, тень остракизма, годы во сне.
Губим Отчизну, в черную тризну – кровь на стекле.
А в застеколье, как в Зазеркалье – люди в Аду.
Войны без тыла, время остыло в черном бреду.

Глухое разделение на верхний и нижний миры хлебного восприятия. Тот нижний зал где-то совершенно далеко внизу. Прямо с купленным хлебом Люльчонок ведет Дервиша за руку прямо в тот компьютерный класс, который так и остался после компьютерного халамейзера Микки в остывающей школе.

Но он почему-то оказывается в спортивном зале. При этом – компьютеров очень мало. Но, как и всегда очень много детей. Но все они в каком-то немом недоразумении... Все эти компьютеры не работают! Ведь это старенькие ДВК-3,4 с еще той операционной системой – Real Time System-11, описание которой у самого Дервиша есть! О, он не зря так стар! Купите... Маленькая рыжеволосая женщина с больными зубами смотрит на Дервиша подозрительно:
– А зачем?
Зачем ей вся эта литература, когда от нее никто не требует и грамма работы. Да к тому же она просто не понимает ни бельмеса в компьютерах!..

В это время подколенный хлеб, размякший у Дервиша на руках, все больше напоминает чью-то выпуклую женскую грудь... Продавец в булочной Гердов очень гордо выдавал Дервишу почему-то бесплатно две большие пышные буханки, и теперь уже у Дервиша на руках дышит чей-то полный комплект.

От невольного удивления Дервиш присаживается на диван для праздных посетителей и кладет комплект оживших женских грудей прямо перед собой. Вот тут-то они и начинают дышать: вздох, выдох, вздох... А при всем этом к ним прирастает шея, голова, волосы, бедра, талия, ноги... Вот уже на Дервиша смотрят округлые живые форму округлых голых грудей, вертится по сторонам вздорный нос, вращаются в разные стороны зеленые глаза с мигающими рыжими ресницами и все то, что совместно принято называть какой-то приблудившей в сон женщиной... Она мечет громы и молнии!.. Дервиш ей жутко неинтересен!! Вот-вот и она начнет безумно скандалить... О, она умеет скандалить...

От невольного необъяснимого ужаса Дервиш просыпается... Последнее, что запоминается, это печальный взгляд своего компьютерного адъютанта. Она смотрит на Дервиша прощально, с какой-то недетской щемящей укоризной... И от этого взгляда можно сойти с ума. Дервиш не вписался в собственный сон, сон не принял своего рациента...

Дервиш в привычной для себя прострации опять дежурно пишет строчку за строчкой:

* Дожить до Чуда и увидеть свет – зеленый, не кровавый, но ранимый…
Так под ногами вязнет утром снег в предгорьях прикарпатской Украины.
Я здесь служу, не зная слова "джа", которым открестился мир вчерашний
под траверсом холодного дождя, в котором гибнут травести изящно.
.
По лучику, завёрнутому в "джа!", зажатому в ажурной бандероли,
я вырвусь за всегдашнее "нельзя!", и тем сорву с души своей мозоли.
Я пережил земное ремесло писать и жить – мечтой – не на бумаге.
Я выскользну за "джа!!!" смертям назло, влекомый тем, что ждут небес бродяги.
.
Дожить до "джа…" и пережить Джулу, джихад, войну, скорлупье черносева,
войти сквозь плевела в свою страну, восстав зерном отборного посева.

Когда-то Димка Амии иронически произнес о подобном в них с Дервишем состоянии:

* Поэты как-то между строк сожрали Звёздный городок.
А на закуску – шпроты. Такая из работа…

Подупражняться в повседневно-поэтическом особенно захотелось после беседы с Володей Ковальчуком:

* Мимо джипа "Гранд Чероки" пролетают в небе лохи... – пришло во время беседы…

Это строчка вышла предметно о том, что может в нашем мире произойти, если только вдруг найдутся умельцы и начинят такой джип где-нибудь в центре города, хотя бы на той же Стретинской у дома Владимира зарядом тринитротолуола... А такие отчаянные таки смогут и на это пойти... Как слабо еще знают правители свою совершенно нище-голодную народную массу... Очень скоро в ней самообразуются отряды камикадзе и решительно уничтожат весь этот подкрашенный в желто-голубые «кружавчики» по-прежнему весь этот красно-коричневый мир...

Спасти от сумятицы этого безумного мира еще способна если уже не любовь, то хотя бы только влюбленность... в мире Дервиша – в своего маленького компьютерного адъютанта Люльку...

Володя очень хочет поехать с Дервишем на заседание поэтического клуба "Антарес". Ему накипело прочитать свое десятиминутное эссе о патриотизме. Они договариваются встретиться 14-го числа в районе пяти часов у станции метро "Университетская", где Ковальчук будет ждать Дервиша в красно-оранжевом автомобиле. В автомобиле цвета раскаленного летнего солнца на самой кромке заката. Знать бы Дервишу заранее, что когда-то именно этот автомобиль увезет его в ад...

Пока же они только шутят:

– Товарищ майор, – вызывающе громко орет в телефонную трубку Дервиш, – запишите, пжлста, на свой магнитофон все то, что я сегодня изволю себе желать на сожрать: Устриц под лимонным соком – раз, Устриц под лимонным соком – два, Устриц под лимонным соком – три, ах, черт побери... От голода сожрал бы стаю голубей, как бомжи и бомжихи.. Мясо хоть у них гадостно сладкое, но зато решаются проблемы экологии – чистые памятники и полные желудки... А ведь голубей, голубчик майор, даже в войну не ели. А вот в наши дни всеобщего изобилия едят, хрумают, жрут, и, да будь проклято это Время с немецкими раздачками в наш день Победы!..

Володя Ковальчук горько жаловался, что в войну, в оккупационном Киеве ему однажды пришлось есть с голоду воронье мясо.. Так и не прожевал – вывернуло всего из себя, ибо Господь определил, что есть Земным тварям, а что Человекам, даже в эпоху тотального геноцида первых бравых лет независимости, обильно политых дешевым пойлом для черни...

Вот, что уже точно делает хваленная независимость, то это напрямую решает вопросы комплектации панства, и доводит до края могилы тех, кому Дервиш хотя бы на время выдал просто талоны на бесплатные обеды, на то самое время, пока не востребуется именно она, вечно голодная, но истинно народная элита нации, о которой столь страстно говорил покойный академик Вернадский...

Он не эмигрировал от Советов, он бежал от независимых в ту пору зачухранцев. Тогда еще он уже понял цену подобного рода независимости. Потому и нация у нас без элиты. Она скорее вымрет, чем в очередной раз падет на колени. Не мешало бы об этом подумать на трезвую голову идеологам Независимости от... желудков. Аминь!

17.

Шесть часов у живого иконостаса. Люлька пришла в мир Дервиша чуть ниже полудня... Это был истинный петинг-марафон взаимной Духовности, взаимодоверия, взаимной зеркальной близости.

Странно наблюдают друг за другом Дервиш и Люлька – как бы из огромного расколотого на двоих Зазеркалья... В присутственном мире Люлька выглядит как маленькая пухленькая джинсовая крошка Барби Енот...

Джинсовку когда-то подарил ей незабвенный замдиректора по воспитательной работе при директоре-однокласснике НИкНикКаре, с которым Дервиш просидел всю страшную школу за одной первой партой. При этом оба так и не сумели достаточно повзрослеть, да так и остались на дружеском коротке в одном большом выпускном классе жизни...

А незабвенный школьный замдир Володя, которого давно уже перестала кормить педагогическая стезя школьного душеведа, перешел затем в службу по охране американского посольства, хотя и для него из немецкого впоследствии гуманитарного укради-дерева, выросшего на немецких джинсовых курточках наладился крепкий пиар (public reletions) со старшеклассницами и молодыми коллежанками… Когда чаша сия взбурлила, и одна из коллежанок предъявила истицу положительный тест на беременность, он в силу своего таланта ресторанного лабуха дал, похоже, ей отступные, прикупил себе новую квартиру на Оболони, и перешел начальником охраны в один из коммерческих банков неугомонной столицы, которая так и не обучилась за годы независимости жить по средствам, и рвала из-под себя подметки всякого, кто перед ней расшаркивался и мешкался.

Конечно же, очень давно позабыл ту маленькую смазливую девочку, которую, за активное участие в школьной самодеятельности он отправил когда-то на престижный отдых в Германию... В те годы деньги на отдых таких вот, как Юлька, девочек старательнейшим образом просил и вымаливал у своего подлунного мира Дервиш, так и никуда не поехавший... Такие как он вынуждены были оставаться в тылу. Для них, полукровок столичных реально границы открылись только после Оранжевой революции… То есть по времени описываемых событий, собственно, никогда. Никогда Дервиш не мог даже и помечтать хотя бы на мизерной отлучки из засосавшей его повседневности. Не поехала у него от всего этого непережитого крыша ума… Он пережил всё – избиения, проваленное интервью с синюшне-оттечным лицом в американском посольстве и многие другие отмашки постсовкового клира, с которым поклялся бороться до конца своих дней.

Но сейчас об этом думать не приходилось, словно сама сказка через годы пришла в его домашнее одиночество с которого в том числе давно уже выпали и Владимир и НИкНикКар – отставленные самой жизнью от ручейка Детства, из которого они позаимствовали… То же, как видно, вскоре ожидало и Дервиша. Но пока перед ним был явлен образ мадонны…. И эта маленькая сказка буквально ввергла его во взаимно доверительный комплекс неприкасаемости к миру, который не ему предполагалось нарушить.

Но, как говорил старый послевоенный редактор «Сельских весте» незабвенный Сигель Григорий Маркович, – судьба играет человеком, а человек играет на трубе… Так оно, увы, со временем и случилось….

18.

Дервиш корпит над заметкой в реферативный сборник для института философии НАН Украины. Путь туда указал ему Андрей Беличенко, и сейчас Дервиш преображен и обряжен в уже в иные духовные шаты, хотя более высоких шат чем потертые штаны школьного учителя информатики он для себя не желал бы….

* «Эматология – это наука о следах. Да, все мы следим на этой грешной Земле. В особенности – литературные люди. В этой связи запомнился предметный поэтический экскурс в затронутую проблему оппонентом диссертанта, молодым к.ф.н. Юрием Миловым.

– Представьте себе, – предложил собравшимся на защите он, – что вы идете по зоопарку в пору, когда зверей уже увели на ужин... Что вы в этом случае наблюдаете?..

Дервиш представил:

* Клетки, вольеры, стойла... Следы тех животных, на ужин которых уже увели...

"Идея Андрея, подумалось вдруг, но записал-то её Дервиш!" – весело расписался в дневнике Дервиша Милов, а Микки додумал, что уведи всех нас, ныне пишущих, на ужин, то обнаружится вдруг страшная вещь. Состоять же она будет в том, что большинство из нас были на этой яркой земле сирыми безработными... Духа!.. Это куда почище, чем клетки, вольеры и стойла... Это страшный авангард бездуховности...

А ведь от поэтического идиотизма до поэтического Воспарения существуют и поэтика состояний, и поэтико-драматический театр личности, и по своему всегда особый Духовный театр Поэтов, где уже наиболее полно проявляется высшая магия вербального жанра – отточенное мастерством волшебство Поэтического действа, во имя создания которого все мы, честно говоря, и живем...

И нам сегодняшним следует не рвать более подуставшие легкие, а смело идти на осмысление того, что именно, мы каждый, спо­собны уже сегодня привнести в единый гипертекст поэтического Киева, в котором уже не будет прежде бытовавшей в каждом из нас фальши... Ибо сегодня мы уже больше не вправе носить набедренные поэтические повязки, которым уже не место в конце столь пылкого для нас, живущих, уходящего двадцатого века.

Но все же жизнь всегда изначально плывет на минусах. Вольно или невольно мы всегда ищем отрицательный опыт, ибо он подобен стройным поэтажным перекрытиям – минус, минус, минус... Однако всегда даже при этом неглупые в литературе и жизни люди ищут коды-плюсы, для того, чтобы не потерять в этом мире светлых жизненных ориентиров. Таким бы собствен­но ориентиром и могла бы для поэтов Киева стать гипотетическая гиперкнига. В ней бы было достаточно кодов-ключей позитивного свойства, которых на каждого творца в этой жизни заведомо вдоволь... Гипертекст поможет их только увидеть...

Сегодня на гиперстекст перед Дервишем неожиданно вышли мадонны….

* 1.
Духовный шлейф империи – души пирамидон,
планета на доверии срывает плач мадонн.
.
Галлоны слез неистовых сливаются в гальюн,
Спиваются мальчишечки, кто был когда-то юн...
.
Кто жил, как мог, не ведая планету Интер-ДА!
Не зная слов неведомых – «коннект», «аттач», «ворда»…
2.
В четверть обертона лгут полутона.
Грустные мадонны вяжут у окна.
За окном – столетья, под окном – цветы.
Новь тысячелетья в смальте доброты.
.
В спазме доброхоты мечутся икрой –
им урвать охота праздник неземной.
Тягостные лица, камерный финал:
на душе – зарница, а в душе – провал.
.
Високосно небо пенится в глаза:
– Зрелища и хлеба! – Слышны голоса…
3.
Эстетики вычурный рантик на хамском отродье страны:
к рожденным пришит эксельбантик подобьем хмельной хохломы.
И вот уже тётки-матроны главенствуют там, где вчера
Матрёны сымали иконы и гнали святош со двора.
.
Иконы сегодня в божницах, мадонны в привычной цене:
чуть скрипнет в душе половица, так тут же фингал на лице..
В примочках газетные строчки привычно спасают лицо.
А мир, не дошедший до точки, привычно играет в серсо...
Подальше от нашей печали – знай, жмёт себе всласть на педали....
4.
еврейской экспрессо отсутствие икон
изгои не для прессы живут среди мадонн
чтят в пятницу субботу гой маме шлох мен кныш
теперь одна забота кем будет твой малыш
.
шлымазл или пуриц с кем ночь ты провела
одна из сотни куриц в объятьях петуха
петух из подтанцовки а курочка сюрприз
зажглись глаза плутовки и шлох мен маме кныш
.
не многие выносят танцующее чмо
еврейское экспрессо с не девичьим бо бо
5.
Зреет дерево Печали, гибнет Дерево Любви.
Ветви Счастья одичали и упали… Не зови!
Ветви Страсти отродили и в безродице грустят.
Богородиц отлюбили, как неистовых девчат.
.
Ветви Страсти обжигали их до Утренней звезды.
А с утра Мадонны встали, пробудились без Любви.
Вызревали в поле злаки, в избах – злые языки.
И залаяли собаки, надрывая кадыки…


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 7

14.
•Отблеск, оттиск, злой оскал – обескрыленный, отпетый,
отчужденных снов отвал оползает в волчьи Леты...
Акварели антураж на излучине Эпохи –
Арлекинский эпатаж, а вокруг – чумные лохи!..
.
Злая исповедь в Аду дребезжит вчерашним жалом.
Я, как видно, не в ладу с тем, что жизнь зовет Вокзалом...
Поезд тронулся, прощай этот мир под чёрным крепом!..
Вслед доносится: “Банзай!” – Гадко, бравурно, нелепо.
Когда рассматриваешься, то даже в мире Учителей существует их собственное Зазеркалье, в котором порой – то тут, то там обнаруживаются давно сношенные духовные подмётки, от которых и бывалые сапожники спешно впадают в запой… Так обычно случается и с золотушными киевскими сапожниками, среди которых особо выделяется в памяти Николай, который жил, лежа в калюже, у Воскресенского парадного бабушки Евы…
Ох, уж этим духовные обувщики... Они приводят в наш мир большие житейские драмы, и тогда Дервиш и подобный ему народ сжимается до крепости антрацита и стойкости игольчатых чебурашек.
Но сегодня, как из рога изобилия посыпались маленькие жизненные траге­дии… Татика не поехала на речном теплоходике. Заболела ее классовод Марье_Павловна... Затем забилась в истерике, влетевшая ко мне бурей в подсобку Клима:
– Не трахалася я, Дервиш!
– Угомонись, девочка, не Дервиш же тебе свечку держал! Во все времена в подобных историях – это всегда был мир на двоих... Не был Дервиш с вами там третьим... И, вообще, не шуми, Клима, – успокоил по привычке Дервиш пацанку..
А сам подумал: какой же трахательный сюжет в его верхнем первом течении так вот вдруг пропадает для "Леля"... Хотя и платят в ведомстве милейшего господина Чиркова ну очень даже не громко….Видно не стоит в том будет мараться, уж пусть лучше привычно побеждает сработанная на века непреложная уставная мораль...
•Пробежали девочки – будут в мире радуги,
пробежали мальчики – будут в мире дни,
промелькнуло солнышко – стройте счастья пагоды,
будут в небе плавиться сказок корабли.
Когда встречаются двое через несколько лет,
одни внезапно выглядит победителем, а другой – побежденным…
•Пробежали девушки – будут в мире матери,
пробежали юноши – в фатеры-отцы,
промелькнуло солнышко – будут в мире бабушки –
ладушки-аладушки, внуки-сорванцы.
Когда расстаются двое – их прежней встречи больше не будет уже никогда.
Вслед за Климой явился взъерошенный Кочерев, сбросивший вчера двести баксов за парадную дверь. Сегодня в его квартирно-парадной двери уже забили замок. Замок, вставленный в металлическую входную дверь квартиры господина нового украинца, забит прочно спичками, как и обыкновенные серийные школьные полузамки, полугоре-мучения... И в том, и в другом случае самое время звать мастеров, вчерашних замковых забивал, которые сегодня научились на этом зарабатывать... на полспичечной коробочки легкого азербайджанского ганджубаса…
Пока сам Дервиш на первых двух уроках, во время которых он постоянно и привычно приплясывает либо у классного соленоида компьютерной сцепки, либо у доски со всяческими строчками учебных программ на алгоритмическом языке, бейсике и паскале…
Татика, которая сегодня не на привычных уроках в соседней, как ей положено в «материнской» школе, в которой её мама – Дамочка преподаёт химию, умело налаживает прочные деловые отношения с постоянными обитателями компьютерной подсобки и почти уже домовыми этого класса Люлькой, Катюхой и Баксом... После третьего урока – в окно – Дервиш ведет свое электронное чадо на фуршет с мороженным...
В кафе стоят разноцветные поддоны с некогда модным пломбиром в шариках. Татика выбирает для себя салатовый и розовый шарики, оставляя биопапику белый и коричневый "на пока"... Но вот уже все шарики перемешаны и перепробованы... Время возвращаться...
У подсобки Дервиша ожидает Антон. Весь этот год, в свои неполные девятнадцать, он горько пил, а посему выглядит отчаянно неприкаянным... Но даже таким он мне, тем не менее, интересен, ибо у него симптоматика моей далекой наглухо безалкогольной молодости – та же ненависть к начерталке. Якобы из-за нее он даже бросил КПИ.
•Словно в небе паутики, мальчик жил в одном ботинке
рядом с девушкой-блондинкой у фонарного столба.
Мысли в нём роились кашей, звали мальчика Абрашей,
целовал свою блондинку он от попочки до лба.
.
Словно в небе дирижабли, жили-были люди-грабли,
по планете проползали, как железные ужи…
По-судейски: зло и ясно, по-житейски: громогласно
приговоры оглашали, как строжайшие мужи.
.
– Целовал бы ты блондинку, словно в небе паутинку,
и носил бы ты, Аркаша, два ботинка и жакет…
Тесным образом при этом брось чудить себя поэтом,
шёл бы в ЗАГС ты с ней, Аркаша, ты мужчина, а не шкет!
Дервиша горько улыбнуло: КПИ бросил и мозговито-суетливый Кочерев, и еще до сотни чернобыльско-припятских пацанов и пацанок, которых Дервиш выучил за эти годы... Им просто не хватило мужества всю последующую жизнь браво не зарабатывать денег... Это участь поведенных. Например, учителей...
Ибо, например, в школе напрямую присутствует феномен безумия... По-разному взрослые люди тщательно притворяются быть детьми... Иные и вовсе до конца ввергаются в детство и уже нет им оттуда возврата, а иным и просто надо притворяться быть человеко-детьми, ибо по своей первосути они давно уже полузвери...
…Речь зашла у нас о тягости вынужденного безделия. Пока-то еще будет поступление в медицинский... Однако Дервиш вспомнил, что дома у Антоши компьютер, и тут же предложил ему сделать за небольшой гонорарец верстку своей юбилейной книжицы стихов разных лет...
– Ты знаешь, Антон, эта книжица называется "Помоги себе сам"
Антон обещает помочь, и, получив на это Микки- добро, сбрасывает себе на дискету файл, а с ним и надежды Дервиша на некий иллюзорный формат-макет своих проеденных мыслей..
•Светлой памяти Иннокентия Смоктуновского
.
Помоги себе сам в миражах океаньих...
Над холстом паутин тёплый солнечный бриз...
Твой Кумир отошёл от просторов печальных –
Он наверно обрёл неземной Парадиз...
.
Помоги себе сам в алетерной осанке,
зацепившись за ветвь нерасцветшего дня...
Мир Мечты златоглав... Стань подобен приманке...
Вдруг и клюнет Мечта вне разбор... Как родня!..
.
Твой кумир – в синем шарфе старик величавый
прикрывает свой рот крупным красным платком...
Ты его не ищи... Он прошёл через залу,
незаметно упав в здешний мир лепестком.
.
По Судьбе прокатился скользящийся недуг.
Помоги себе сам без нелепых потуг
Что поделаешь... Вдруг, понимает и недруг,
чей светильник Души во Вселенной потух.
.
Помоги себе сам, хоть бы в несколько строк,
даже если они – твой последний глоток!....
Все утро лезет в голову фраза: у сволочей нет выходных...Дервиш ее цитирует своему запыхавшемуся адъютанту на переменах, и тогда Люлька с чертиками в глазах спрашивает:
– Дервиш, а у тебя-то самого есть выходные?
Над этим замечанием весело смеется и Татика. Девчонки скорее находят взаимопонимание между собой, чем их старые козлы – родыки и издыхатели...
Но вот к пятому уроку за Татикой заходит Дамочка, неторопливо выпивает чай, как-то осторожно рассматривает крепенькую фигурку Люльки, как будто что-то над ней колдуя, забирает Татику и растворяется вне пределов мира, в котором у Дервиша, по острому замечанию Люльки, давно уже нет ни проходных, ни выходных дней.
При этом особых разрешительных, либо допустительных квот Дервиш – тихий и безропотный раб этого мира, не имеет.… Но что-то уже зреет внутри этого вечного компьютерного балаганщика, что, возможно, в скором времени просто разнесет весь этот теперешний мир вдребезги...
•Жизнь прожить – не поле перейти: пирогами поля не измерить,
вязнут в поле Жизни сапоги, а судьбу, брат, некому доверить.
Ведь трудяга-умница – она век играет в числа Фибоначчи,
ведь судьба-то, собственно, своя – отчудит своё и не иначе!

На душе, естественно, надрыв оттого, что век она в мозолях,
оттого души иной порыв не всегда судьбу питает вволю.
И тогда безвольная она не звенит, не греет, не чудачит –
мы судьбой исследуем себя, ведь она без права передачи...
Последний раз мелькает маленькая фигурка Таты в проеме учительского окна, зашторенного почти наглухо серыми тяжелыми шторами, но Дервишу вдруг становится радостно оттого, что сегодня Татика честно разделила свои маленькие сладкие радости со своим непутевым Микки...
К концу шестого урока явление Лешки Кочерева в обильной секспене. Он просто шикарен в своем "хочу"... Пора из класса убирать посторонних. Остаются полуторалитровая бутылка "Сангрии" и две плитки шоколада на четверых. Лимит времени определяет подвешенный к Лешкиным брюкам пейджер.
– Народ, сидим – покуда не пикнет. Как пейджер пикнет – мне на работу!
Люлька, Клима и Дервиш согласно кивают. В здешних мирах нет пейджеров, да и "Сангрия" – гостья не из этого мира... Дервиш швыцает (суетится) и пенится вокруг сбора-докомпановки IBM-486, уже ставшей школьникам и Дервишу лично в 195 баксов... Но ускорение без средств равно нулю, а жреческо-учительский пляс школьного халамейзера при кибернетике Микки эквивалентен смертельному танго в стиле средневековой пляски святого Витта.
Внезапно настроение норовит клюнуться вниз носом еще и потому, что в самый канун дня незабвенной Победы окрестные дворы наполнены немецкими фурами, из которых строго по удостоверениям ликвидаторов сыпется немецкий рог изобилия. Как тут не вспомнить тех, у кого немцы отняли жизнь в Бабьем яру... Пока же у многочисленных немецких фур Дервиш не видит привычных лиц тех, кого Дервиш постоянно встречает в пивном чернобыльском баре...
Уж тем парням точно ничего более от этих немецких бравых ребят не надо. Зато надо всем прочим, вплоть до школьных админов... Вышли бы и они... Да только им принесут... А пока Дервиш зрит, как несут сумками немецкие подачки по стрекот фашизоидных кинокамер, тогда как, ***** его в рак, Дервиш, как учитель этих чернобылъско-припятских деток-хибакуси должен еще и детские слезы в благодарность им за это давать... Падаль – она и в Занзибаре падалью прет..
Но даже при этих мыслях дервиш держит у рта вечно полный гранчак, пока Лешка Кочерев, выслушав все это от Дервиша с елейно постной рожей, хватается за пейджер. Его "би-пей" напоминает – пора делать ноги...
И очень даже кстати... Лишь только он с Климой растворяются в своем ужасно не деловом трахательном мире, как тут же в класс к Дервишу с Люлькой вползает на крепко полуватных Вася Сигорский...
У него рожа счастливого идиота и бутылочка десертной парочки от Изи и Белы... Люлька едва отходит от внезапного приступа смеха, который вызвал у неё акт расставания Дервиша, при стечении собравшихся с крепко обнявшейся с ним совершенно пустой сулейки из-под итальянского слабоалкоголизированного компотного кваса. При этом на мармозе у Дервиша возникает такая умопомрачительная гримаса, что лицо смазывается до очередной реликтовой маски эпиорниса – на сей раз моллюска из все того же недоЮрского периода. Пережить эту рожу вся расстающаяся компания уже не способна, и Лешка даже предложил отсканировать эту счастливую рожу на всю фронтальную стену пока еще подконтрольного Дервишу компьютерного класса.
– И все равно ты, Дервиш, даже не идиот, а форменный мазохист, – невесело изрекает недовольная Люлька. Настроения сегодня ей явно, видимо, не хватало...
•Сыграем, Миша, в пулечку на маленькую Юлечку,
пока она не ведает житейских распрь и бед.
От пальчиков до пальчиков безумно любит мальчиков –
средь них с волненьем следует на праздничный обед.
.
Сыграем, Миша, в пулечку на маленькую дурочку,
пока ещё родимая не тронута никем,
пока ещё волнуется, кусает губки, дуется –
в ней страсть неукротимая и знак вопроса: «С кем?»
.
Бросаем, Миша, пулечку! Ей Богу, жалко Юлечку –
её влекут события известные сполна –
любовница, любимица, по паспорту – кормилица,
но кончится гостиница – неверная жена!
Васька как-то осторожно пытается нас развлечь... Попиваем Изю с Белой и слушаем неторопливое Васькино откровение:
– Я, ребята, не могу, например, кирпичи носить или, скажем, яму копать... Оно и язва, хотя в остальном, мужик я, правда, здоровый... Могу, к примеру, самогон, магнитофон и баб принимать на душу одновременно... А то еще бывало на железке, когда с перепою с утра слышишь полуобморочное: "Ну, все, Васька! Пьянству бой, бой, бой... Эй, бой, Васька, не слетать бы тебе за водкой!"... Пока за водкой слетишь, приходишь, а трудяга-шеф уже очередную барышню под собой чистит, чтобы во всю блестела... Такой был человек...
…А в учителя кто нынче идет. Я, например, еще в позапрошлом году был ночным сторожем в школьном бассейне, а директриса того же бассейна купила диплом учителя, преподает зарубежную литературу, а с бассейна ушла... Ибо в школьном бассейне не только плавают, но и загребают, и заливают, и, случается, по@бывают по разным поводам... Мне так кажется, что через таких вот мадам наши детки еще надолго будут обеспечены знать еще ту правду жизни... Мамаши их носят ей, аж прогибаются... А урок – не бассейн... И она это поняла. Здесь никто шланга не украдет.
Затем разговор повернул на цепторовские сковородки, и Васька радостно сообщил, что хотя на многочисленных презентациях он не пьет, зато ест популярно... Богатым мужикам нравится жарить килограммами мясо на дармовую... Покупают посуду новые украинцы пачками, не смотря на то, что одна кастрюленция тянет на триста баксов... Была у сих мужичков великая прыть воровать, теперь пришло времечко и денежки во всяческую дурь гастрономическую вкладывать, себя же тем и блажить...
•Кот, вращающий башкой, на кругу гончарном ожил,
лепку пережив и обжиг, став вдруг комнатным божком.
И теперь глядит в окно с подоконника-божницы,
будто в будущность глядится сквозь волшебное стекло.

Катавасия в цене... Между тем, ни кот Василий,
ни его хозяин сирый не играют на трубе.
Отобрала жизнь альты, и гобои, и кларнеты,
горны, трубы и лорнеты у взлохмаченной толпы.

Прежде где ни плюнь, Васёк, жили в мире оркестранты –
всевозможные таланты – всяк имел свой голосок!
А теперь хрипят с утра электронные будилы
и ворчат по полной силе: Эй, флейтист, вставать пора!

А у флейты не лады с этим миром, с этим летом,
с обесточенным поэтом и всесилием орды.
Разрушает мир орда с катавасией под солнцем,
и уходит в никуда кот в божнице на оконце.

Вновь потянутся дожди, кот свернется халабуде,
там где мимо ходят люди, побывавшие в воде.
И в картонном сундучке по-гусарски взгляд он бросит,
и на сердце будет осень и печаль на кондачке.

Но покуда – кто куда, а Василий шмыг на солнце
и взирает за оконце: где вы кошки? Ходь сюда!
Поворкуем, покотячим, мир собой переиначим
сводным МЯУ, господа!

Эй, оркестр, уйми басы – мы мурлыкаем в истоме
за кровянки в гастрономе, не по прихоти попсы!
Не усы, а камертон нам подарены природой
завершаем спич сей одой.. Мяу, мяу... Кошкин дом…
Классные автохтоны любезно расстались с Василием уже после того, как неразлучные Изя и Белла перешли в потребившие их желудки, и Дервиш искренне пожелал Василию развозить цепторовские сковородки по Троещине тачками, дабы окончательно не пропасть в этом подлунном мире...
Между тем на этот подлунный мир внезапно накатывался расжаренный майский вечер...
Дервиш медленно бредет с Люлькой по этому огромному миру – моральный старик и девочка, доверившая старику свою тайну. В. четырнадцать лет Люльку как-то браво изнасиловали прямо в ее собственном доме. Отец обещал, что будет через пятнадцать минут, а пришел через три часа...
– А что Дервиш вспомнила... Мне с детства соску водкой мочили... Бывало, еще во младенчестве, отец с матерью пьют водку у стола-стойки, а я под этим столом прямо в колясочке свою уже не первую пьяную соску сосу... – голос Люльки доверительный, тихий... Она уже не кричит крайне школьное: "Дервиш, козел", но еще шугается, слегка пошатываясь на своих крайне взрослых тонких пуантах, над которыми возвышаются не по-детски точеные ноги... Эти ноги выдают ее молодость, но они же и не бегут от обалдевшего Дервиша, а неторопливо шагают рядом. Ведь куда им отбежать от себя?..
•Эстетики вычурный рантик на хамском отродье страны:
к рожденным пришит эксельбантик подобьем хмельной хохломы.
И вот уже тётки-матроны главенствуют там, где вчера
Матрёны сымали иконы и гнали святош со двора.

Иконы сегодня в божницах, мадонны в привычной цене:
чуть скрипнет в душе половица, так тут же фингал на лице..
В примочках газетные строчки привычно спасают лицо.
А мир, не дошедший до точки, привычно играет в серсо...
.
Подальше от нашей печали – знай, жмёт себе всласть на педали....
Их то и дело обгоняют девчонки в хайратниках с ранцами за плечами, мальчишки в фирмовых фуфайках на голобрюхо и все остальные, присутствие в мире которых замечать им обоим более не интересно... Похоже Дервиш впал в Люлькино детство...
И это уже пострашнее шизофрении. Будь бы Дервиш конченым шизофреником, он хотя бы частично смог оставаться собой... У кинотеатра "Флоренция" они садятся выпить по бутылочке "Пепси-колы". Совершенно устали Люлькины красивые ноги, и им срочно надо дать передых... Но тут-то как мухи со всех сторон налетают здороваться с Микки, несущиеся на него лавиной, многочисленные выпускники прошлых лет... Они выражают какие-то неведомые для него свои щенячьи восторги по поводу столь неожиданной пары – Люлька их завораживают...
Да, им нравится невольная духовная преемница Дервиша, а особенно ее искрометная молодость, и ее пышные рельефные формы, переходящие в золотое сечение мира, за которым скрываются пропорции тайных чисел, о существовании которых прошлым Миккиным выпускникам все еще не всё толком известно...
•Не марайте, мадам, ваши пальцы ваксой –
всё равно мои штиблеты разлетелись вдрызг…
Лучше сядьте, мадам, в кресло рыхлой кляксой –
ни к чему вам сейчас слёзы или визг.
.
Не питайте, мадам, редкостных иллюзий –
этот милый офорт в рамке не для вас.
Шёл в ваш дом я не к вам, а к служанке Сюзи –
ей проведана страсть, а у вас маразм.
.
Вам обилие лет с ватой в одеяле,
в вас обилие слов, ленты, плюмажи…
Клавесин помнит вас – вы на нем играли,
ну а Сюзи в любви знает виражи.
.
Не марайте, мадам, ваши пальцы ваксой –
мизантропы в бреду бродят по земле…
Может где-нибудь в вас – «Вальтер» или «Заксен»
в полночь пулю свою выпустит во мгле.
Между тем, внезапно между верным Дервишу адъютантом Люлькой и ним самим разливается такая радуга-коромысло мечты, по которой они готовы бесконечно метко идти навстречу друг другу... Это больше чем доверие юной ученицы к безалаберному миру учителя, это уже переход в прежде запретную область слияние двух миров… двое договариваются встретиться у Дервиша дома завтра.
Предложение звучит неожиданно, почти банально, но Люлька целиком с ним согласна... На мой день рождения она уже у меня была в тесной компании с поэтической здыбанке с Димкой Ами, в присутствии сердобольной мамуле то ли пота, толь информатика... В тот день они пили якобы принесенное скрадерным Димкой шампанское. Шурале с ним, с тем Димкой. В тот день праздник, кажется, удался и не выплеснул из мира Дервиша этого удивительного ребенка-женщину, о внутренней духовной силе которого Дервиш еще тогда мог только гадать...
Но пока что точно Люлька с Дервишем вызывают горько-возмущенных взгляды троещинских стариков….
•Гундосы смалят травку ганджубасо – зуд лестничных площадок – их альков:
Подъездов вымирающая раса из париев троещинских дворов.
.
Иной раз продираться в этой хмуре нелепее, чем тупо, без труда
Кружиться в пьяном вальсе во гламуре среди ушедших в кариес себя.
.
Истолчены в житейскую окрошку их вычуры не прожитых побед –
судьба к ним высылает неотложку, а их уже по жизни больше нет.
.
По «пазикам», спешащим к ним навстречу, считаются их спёртые года.
Опять хоронят их по-человечьи, опять играют лабухи жмура.


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 6

13.

7 мая 1996 года

День, когда корабельный лес Души режут в щепу малыши...

День адекватный собственной Самости...

Этот день, как и все последние, начинался в утреннем сне: Дервиш на тарной щепе из корабельного леса под белым флагом душевного безветрия барражирую молочные реки... Этот плотик – его последний оплотик Мечты... И хотя с виду плывет Дервиш на шатких тарных дощечках, на самом деле под ним – крепко тесанный строевой корабельный лес, и никакие круше­ния ему не страшны...

Иное в школе: украинистка Нин_Павловна, несомнен­но, жесточайшая стерва... Но зачем же до такой степени субли­мировать, и главное: Кому нужны, твои сексрапорты, Клима?!.

Вчера в баре между Лешками и Дервишем возник живой интерес к тому, сколь энергично решает Клима свои проблемы возрастной субли­мации, перегоняя злую энергию с четвертой духовной аурической точки в седьмую, сексопильнообильную... Но зачем еще после всего подавать из этой точки надлежащий рапорт школьному военруку и психологу, а также старшему по рангу по рангу экслейтенанту советского флота Алексею Командору:

– Леха, мы с Лехой протрахались с пенкой вчера и в доску!..

А тот зачем-то обо всем этом рапортует нам с Зараховичем в остекленев­шем как наши Души вполне комфортном придорожном бистро... Пока же Дервиш цедит свой "Старый нектар",– всё это не вызывает у Дершина понимания и словно бы проходит мимо его ушей... Ибо «Старый нектар» – это вечное непроходящее нечто… Только ради него можно из угла в угол исходить, исползать, излазить весь этот Город… Да что там Город – бери больше! Подол!!

... По истечению времени давнего сели славяне по речке Дунаю...
... по истечению время печального вышли они на святой Борисфен...
"Повесть временных лет"

* По Андреевскому спуску разгласился голос ломкий –
сленг английский на закуску после стольких лет и зим.
Здесь и русский был вприкуску – польский с идиш на догрузку,
и с украинским в подгрузку с «чай вере мене» земным.
.
Говорливо англосаксы рассекают слов размывы –
пузырятся на асфальте душ ушедших волдыри.
Здесь ходили ратоборцы – княжьих вотчин исполины
в этом древнем изначалье русской Матери-земли.
.
Англотрёп у дней руины – украинцы, Украина…
УкроАкры – нерухомОсть: покупай, бери без слёз
всё, чем прежде дорожили, всё, что попусту спустили,
потому что Украина нынче вся пошла вразнос.
.
Смальты выжгут лихолетье и оплавят на столетья
изумрудные лужайки гольфо-лунок торжеством.
Но однажды спросят дети: «Ну, а кто же мы на свете?
Чебурашки или йетти, или более никто?»
.
Здесь курчавые поэты и пейсатые раввины
вперемежку шли с мирами украинских дальних сёл,
над которыми Куинджи рисовал луны картины
от шевченковских знамений – суть Геракловых столбов.
.
«от села за дальней горкой дивный Боричев узвоз» –
от пригорка до пригорка чумаки ведут свой воз,
правят вечными быками, рассекая Млечный путь,
от Андреевского спуска к ним добраться – в пять минут!
.
Как угажена столица – чумакам и не приснится –
хают в мире украинцев англосаксы всех мастей.
В Киев выбрались скупиться, чтоб им разом провалиться
прямо к чертушке на ужин под укроп и сельдерей.
.
По Андреевскому спуску разглашался голос громкий.
Так похоже всё на ломку, будто ширку кто вколол
в украинскую столицу – стыд и боль её безлико
древним вытоком историй в злат-нуворишей камзол!
.
…по истечению прожитых лет гаснет славянства над Киевом свет….


– Чай вере мене! – обычно требуют на азербайджанском языке друзья книжного торговца Эльшада, который у самого спуска на Подоле продает-меняет книжные новинки и раритеты на вещи окрестных алкоголиков и национальные тугрики независимых ориянцев.

– Дайте, пожалуйста, чаю – говорю я Эльшаду по-русски, и тот с соучастливым пониманием наливает мне пластиковый стаканчик азербайджанского «Мугурела». Затем следует чай… Затем опять «Мугурел»… Затем разговоры о зашоренности времени, которое привычно больше теряет, чем находит…

Спрашиваю, почему земляков Эльшада в России так злобно называют айзиками….

– Та они сами там азиопы, – незлобно отвечает Эльшад, и мы снова с ним пьем чай, снова переходим на «Мугурел» и я в бессчетный по счету рах читаю любимую рубайя Омар Хайяма, которая таки увела в землю крепко вкушавшего винишки Мишкиного отца

Что пью вино, не отрицаю – нет!
Но по-напрасному хулишь меня сосед,
когда бы все грехи рождало опьяненье,
тогда б слыхали мы лишь пьяный бред….

Но Дервиш не бредит, он просто теребит свою подольскую память…

* Мой Андреевский спуск предложил мне сегодня печаль.
Я пью “Старый нектар” на изломе двадцатого века.
Здесь уехал трамвай, уносящийся в гулкую даль.
На изломе судьбы здесь печаль обрела человека.
Я пью “Старый нектар” по законам Судьбы естества.
Нет во мне мотовства. Ну какой же я к чёрту транжира.
Где-то рядом грохочут, в депо уходя поезда...
Я прощаю им мир, по которому плачут кумиры.
.
Мой извозчик заныл заунывный всегдашний мотив:
“Не поеду и всё!.. Пропади оно пропадом в студень”.
Я теперь без мечты: отшумел, отбуял, отлюбил,
хоть на стрелках Судьбы только тронулся в сумерки полдень.
Мой Андреевский спуск, ты мой вечный ворчун и Морфей.
В инкарнацию Слов прорастают густые морщины.
По булыжникам лет, по брусчатке пустых площадей
по тебе пробрели Атлантиды седой исполины.



С этими строчками Дервиш переползает из кэшевой памяти к столу, где в это время распивается пивцо под вонцу…. В качестве вонцы выступает мутно зеленоватый «Козацкий напий», гонят который, как видно, из легендарной табуретки незабвенного Остапа Бендера. Посему всех дел выплеснуть сотку из пластикового стакана в пивную кружку с разведенным водой оболонского светлого и на том больше не заморачиваться.

– С ума сдуреть... – натружено решает мэтр Зарахович, а Лешка Командор, где-то совершенно в себе, как-то зло и криво посмеивается... Развратом школьниц выпускного сезона он мстит школе за свою трехлетнюю нищету школьного психолога-людоведа.. Экслейтенант-подводник, экспсихолог Северного флота, сколько украинских парней спас ты от суицидов на почве дедовщины и казёнщины.

Командор, командор, где ты сейчас, и не в роли ли рокового для Дервиша Шурале выступать будешь впредь?!. Слава Богу, что хоть сейчас-то ты на коне, с бокалом «Старого нектара» на доброй местечковой сиесте...

Что-то во всем происходящем имеет оттенок венецианского средневекового заговора, который еще состоится и глубоко прорежет на мне борозды бренной судьбы... Пока же уже в своей компьютерной пенальной подсобке Дервиш просит Машутку записать посетившую его по этому поводу мысль, и она старательно пишет:

* Когда мысли идут по касательной к тому, что с нами делает Время, это тоже неплохо. Ибо, согласно математическим нормам, между нами и Временем остается точка соприкосновения...

Машутку пора из этого невольного мира на троих отправлять. Она так и не догадывается пока, что существует страшный, нелепо обвальный, но бесконечно неукротимый мир на двоих – мир старого мазохиста и его бесконечно юного адъютанта Люльки... Страшнее всего, что адъютант наверняка искушен в том, что может произойти.

Господи, кто бы приоткрыл форточку в этих не требуемых отношениях, чтобы они никогда не стали обвально востребованными... Пусть шурале, сведший с лика Земли покойного отца Дервиша, немедля отправляется в ад... Иначе еще в мир придут Времена, когда одухотворяющие обрюхатят этот не лучший из миров Человеческих... Ибо все нынешние земляне – это просто дети заблудшей Цивилизации со всем спектром недозволенных им глупостей, на которые они себя обрекают... Аминь!

Однако, частые причитания Дервиша уже давно далеки от библейских... Они скорее уже не молитвенны, а соприкасаемы к миру, на который Дервиш, как и все живущие на земле, рукоположен Господом, веру в которого до сегодняшнего дня Дервиш так и не обрел... Ибо горька его участь... Ибо всех советских обрезали от Веры бездуховностью той морали, которая превратила их в самых страшных на этой весенней земле изгоев, и, как видно, уже навсегда...

Вечер Дервиш проводит у в семействе Дамочек... Прежде этого – обед на бакс в баре у ликвидаторов. Здесь однажды едва не тронулся у киевский график ЧеГеВаре:

– Дервиш, – тогда как-то страшно прошептал он. – У нормальных людей не могут быть такими пустыми глаза...

– Не могут. Но они вполне нормальные люди, правда, все они – ликвидаторы... И в этот бар они идут, как в чистилище, – они как бы соприкасаются здесь и с Адом, и с Раем, а на том столе очень часто кладут конфеты и ставят стопку водки по вновь усопшим. Просто они знают, что все они свое уже отстояли... Теперь им время уйти... А какой живой ищет смерти теперь, через столько-то лет, да... Они как бы не видят жизнь, но и смерти себе не желают... Общество содержит их вполне достойно, а только азарта жить у них более нет... Поэтому так азартно играют на них политики... Они-то знают, что эти люди барахта­ются в пустоте, аз которой в эту жизнь им уже нет возврата...

* Мне снились рубахи, которых давно я выносил цвет и удачу,
уколы, приколы, аптеки, вино смешались в одной незадаче.
Кого-то кололи, кого-то блюсти мне было наказано строго,
а мне оставалось любви на горсти и радости шибко немного…
.
И новые люди на полных парах несли захудалые лица –
вчера я их видел на тучных пирах, но в грязь уронила столица
обычно знакомые чьи-то миры, на дерть перетертые мелко,
как видно, не много у мира халвы, коль даже и лица – подделка.
.
Я помнил, как были фривольно легки, светлы и участливы прежде
все эти мишурные нынче мирки, лишенные тяги к надежде.

– Они уходят, – словно на одной заунывной ноте печально говорит Дервиш, и уже не помнит, с кем он сегодня пьют с Зарой, Командором, ЧеГеВаре, или с самим этим горьким и почти непреодолимым временем постчернобыльского Безвременья…

Дервиш задумался… Мир послерадиационный казался ему очень хрупким, болезненным. Помимо явных инсультов и сердечной, почечной и иной эндокринной недостаточности у его друзей наблюдаются чисто психологические срывы и просто самые нелепые переходы в мир иной, из которого уже не шлют новостей….

Не зря же говорил старый ювелир дядя Лёва….

– Не хочу на тот свет – там телевизора нет…

...Пока же Дервиш жуёт крошащиеся во рту полукотлетку по-братски разделенную с кем-то из мелко пирующих и запивает её крохотные шматочки поллитровой банкою пива, хотя в баре уже есть и бока­лы, которых не было здесь отродясь...

Весь день накипел какой-то бесконечной серостью существования, и Дервиш попросил Татику – свою младшую дочь, урожденную Дамочку, записать за ним несколько несущественных, как тогда показалось, строк..:

* Существуют в жизни люди с замшелыми Душами нецерковных медно-бронзовых куполов...

Такие купола Дервиш видел сегодня, подходя к старому бару...

* Грош цена таким людям: то и дело льют колокольный звон, а звенеть под куполами Души – нечем-то, ибо души их безъязыки, а зеленая медь в них прожитого отвратительна для здешнего мира. Аминь!

Татика, критически просмотрев все мало разборчивые записи своего биородителя (ладно хоть то, что не назвали его в семье Дамочек просто биотуалетным придатком), вдруг зорко наткнулась на округлые почерка Машутки и коряво-зористый бисер компьютерного адъютанта Люльки. Содержимое прочитанного вдохновило и ее сесть-приписать:

* "Начинаю писать! Дервиш! Пишу вечером! Желаю, желаю, ну что тебе пожелать. Пока ты еще Учитель, желаю смотреть за компьютерами, за детьми, за чайником, за сейфом, и чтоб в этом году у тебя был 486-й компьютер. Ну ладно, надоело мне тебе что-то желать Ну, пока! Дервиш, подумаю, что ты меня понял. Пока, твоя дочь-третьеклассница Таня, Личная подпись.
Приписка, Дервиш, хочу провести каникулы так!.. Чтобы каждый день купаться на море, есть фрукты, и чтобы ты сдержал свое обеща­ние, ты меня понял: чтобы каждый день играть с тобой, и чтобы всегда ты мне был покорный, как слуга. А то еще расскажу маме, что ты меня мучил компьютерами (ах, да, разрешал Татике делать перезагрузку на «Поиска» в классе, где проходил компьютерный кружок семиклассников), то она тебе покажет за меня! Пока, имей ввиду! Таня. Вторая личная подпись".

Нет, Татика, хоть Дервиш и конченный мазохист, но покорным слугой тебе в вольное от ежедневных четырнадцати часов работы Дервиш никогда больше не будет, хотя ему несомненно и жаль, что у тебя нет настоящего волевого отца...

* Отцовство предназначено в этом мире не каждому…
Девочка из Ашкелона ещё не была моей дочерью…
Девушка из Эйлата ещё не была моей дочерью…
Женщина из Тель-Авива стала моей дочерью…

… и заявила, что это не она изрезала лица резиновым трофейным куколкам на шкафу у своей бабушки… за то, что её от рождения лишили отца в городе Киеве…

* Непрочтённые коды перечёркнутых лет. Тайноведы колоду сортируют в момент –
пересортицу судеб выдают за фасон, а нетрезвые судьи тупо жмут на клаксон…
И поехало, братцы, – самоеды судЕб за себя не боятся – души мажут на хлеб.
Холодрига печали, колодрига любви – мчат нас в дальние дали созерцать се ля ви…
.
Психоделика боли расцветает в цветах, без которых в юдоли на Земле нам – никак!
Пляшут тени плешивцев, тонизирует бред – ближе рожи счастливцев, подле – пьяный квинтет
шпарит шлягеры взросло под семь-сорок… А то! Все иные – коростно – жизнь вгоняют в лото:
кубик, шарик, бочонок – Кама сутра, гамбит! Ребе – старый кутёнок, море Сар и Лолит.
.
Все играют в «квартиры», кто-то «домик» срубил – не в глубинке России, на картонке, дебил!
Но картонные конки далеки от мечты, как девичьи иконки – не девичьи персты –
не ласкают, не губят, не шалят, не юлят, никого не голубят, никого не бранят…
Есть и золото вроде, и дворцов крутоверть, только в этой колоде всюду чудиться смерть.
.
Неживое участье в торжестве мотовства… Трехгрошовое счастье – вот в чём суть естества:
и невесты, и блудни, и чертоги в ночи – и подсудные будни и в душе – кирпичи…
Кто обрящет такое – тот по жизни почил: перед ним пали Троя и библейский инжир.
От смоковницы сладкой тот объелся вполне, хоть и прожил жизнь гадко – по ничтожной цене.

От утра у Дервиша остался полурастворившийся в сознании сон.

В придомовом "придворном" летнем саду Дервиш с друзьями читает и обсуждает новый рассказ Леонида Нефедьева о гривастой лошади, рожденной от связи панельной кобылицы с вольным мустангом. Леонид редко пишет рассказы, а тут, такое дело, рассказ не только написан, но уже и опубликован! Мнения высказываются разные. Единодушия у собравшихся нет. Схожи собравшиеся только в своей тривиальной лести только с тем, чтобы и Леонид не навредил в им дальнейшем.

Дервиш все это время вертит в руках книжечку с рассказом Леонида и сопровождающей его графикой ЧеГеВары в каком-то диком восторге: ведь свершилось же! Наконец-то, и их невеликая литературная бражка прогавкалась …

С этим чувством, Дервиш, отстраняясь от прочих, удаляется к забору в саду, желая просто уйти в себя. Но через пролом штакетника в этот прежде затаенный уголок пролазят какие-то несносные мальчишки. Их двое. Один, светловолосый, резко толкает Дервиша в плечо за то, что это он – Дервиш менторски распекал его в те немногие годы, когда мальчонка жил на здешней земле.

Потом светловолосый зло и уверенно начинает таскать Дервиша за волосы, да так, чтобы выволочь при этом Дервиша лицом о траву, но от этого Дервишу становится просто смешно: чтобы какой-то Клоп-шкет и так с ним поступал! Он ведь хрупче комара в свои паршивые одиннадцать лет, и вдруг ему такое с тихого тупого согласия Дервиша позволительно!

Да Дервиш просто сам был способен перешибить его как соплю. Но, кажется, Дервиш так никогда этого не сделает, ведь этот драчун не из его обиженного другими сорванцами детства. Теперь он взрослый, а значит – навсегда уже не просто ребенок. И от этого он вечно испытывает весьма слабо, но почти уже базисное чувство, похожее на испуг и раскаяние.

Как страшно, когда дозволена эта непроизвольная почти совсем реальная его недавняя месть на одном только расхлябанном подсознании. Теперь она кажется Дервишу бесконечно мерзкой, и Дервиш готов каяться одному только ему ведомому внутреннему сострадательному Существу.

Дервиш точно знает, что это не Бог, ибо в нем больше соучастия и меньше какого-то тупо бесполезного мужества. Вот почему сегодня вместе с Леонидом Дервиш испытывает чувство триумфа. Это триумф от победы над неосознанно вязким прошлым. Подобное случается не во всякий день на земле. Подобного личностного праздника более никому не омрачить.

Была во сне и графика: что-то среднее между графическими рядами Николая Бартосика и ЧеГеВаре... В ней хотелось летать, но в реальности в этой графике утонул живой человек – жена Николая, отчего графика неожиданно стекленела до черных рваных волокон, которые рассыпались на осколочный гравий и растворились в нездешней земле гранулами серого пробуждения.


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 5

11.
6 мая 1996 года

Вчера по телефону интересно прозвучала фраза: "Я на неделю выпала из киевского литературного времени”. «Выпала...» и столь пафосно произнесла эту фразу Эльфица, которая умерла в менее чем за последующих десять лет в 2005 г. тридцатипятилетней молодой женщиной в возрасте женского акмэ – наивысшего духовного раскрытия. Её, как и Люлькину родню, мрачно и неотвратимо перемял страшный Чернобыль.

По мне, то и сам Дервиш – само это литератур­ное время, и по нему даже можно сверять часы. К шестому маю Дервиш первично обработал и отпечатал 66 страниц своих литературных дневников, охватывающих пространство с 24 февраля по 21 апреля – периода пробуждения к жизни...

Это был пери­од условно летаргического сна, период тихой жизненной литур­гии, в недрах которой зрел Шурале (тат.. – черт), ибо накапли­вались стохастические изменения Души, которые уже явно гро­зили очень скоро весь прошлый мир скомкать и разнести на куски к едрене бабушке всмятку...

То был мир, в котором Дервишу еще не дали до конца прокричаться, однако, друг мой, брат Шурале... Не ты ли преследовал всю жизнь и покойного родителя нашего не-Небожителя?!.

* Проказник, Чертушка, проказник... Проказник, вечный Шурале,
ты от былого в миг отказник, а после – воешь при луне,
а после – в душах сеешь вошки того, что съедено тобой...
Прогнать тебя? Куда?!. Дорожки иной не знаешь ты... Не вой!

По всей видимости, летаргический сон начинается там, где обрываются светлые Литургии Души... Но даже и тогда в окнах моего беспробудного летаргического сна все еще теснятся шебутные школьные дети... Это и есть Литургия учительской заблудшей Души, если только вдруг она состоялась… На том и аминь!

Есть правый приток реки, есть левый приток реки, которую называют Жизнью, но как не часто при этом есть свежий при­ток воздуха, там, где данность – это местечковое безветрие Душ...

Сейчас в школе просто тошнит. С радостью бредет Дервиш с двумя Леш­ками – Командором и Зараховичем в прибрежный поги­бающей школе бар. Зарахович строго упорствует на том, что нынче он более не пьет, и Командор берет ему баварского пива, в наши же с ним беспробудно пьяные жилы сладчайше вливается маленькими глотками теплый "Старый нектар"... Он теплый даже тогда, когда охлажден в современных морозильных машинах. Мы пьем и говорим ни о чем.

Командор ерзается, и говорит, что у него бездна внешкольных дел. Он страстно спешит в свой мир маркетинга и герластых маркитанок без которого и которых он уже, как видно, не может просто существовать. Похоже, что и сам Лешка Командор, по жизни, уже тоже морозильная машина, и никакой "Старый нектар" не прогреет закоулков его заиндевевшей Души. А самому Дервишу время возвращаться в подсобку к электронным градоначальницам Машутке и Юльке и гнать их оттуда в жизнь...

Надо еще и обдурить маленьких. Им просто спортивно ждать от Дервиша шоколадку, и они ее от меня получат, но только на возду­хе, как бы они при том не пищали...

Уловив в воздухе подсобки амбре "Старого нектара", Люль­ка взрывается фразой:

– Ты, ДерВиш, мазохист! Я это уже заметила...

В дальнейшем все идет по накатанному сценарию, и, наконец, Дервиш остается один... От внезапного одиночества Дервиш привычно сразу мертвеет, ибо без своего адъютанта он же не живой...

Ученый мир давно и прочно занят иммиграционными разработками жизни мертвых во имя протяжек-вытяжек того, что представимо в виде огромного коллапса идей, которые навсегда мертвые гении Чело­вечества уносят с собой в могилу...

Возможно и Дервиш также частично при Люльке жив, и потому решает, что следует написать роман уже только о том, что так мучительно с ним происходит с тем, чтобы выжить, либо предать все забвению и до конца омертветь... Хотя бы в этой Реальности... Ибо еще остаются сны, а у них свой фасон... Порой и почти безрубашечный… как, к примеру, в следующем сновидении…

В нём Дервиш защищен от мира стойким, древним, почти животным эгоизмом. С ним рядом две женщины: одна – Любовь, вторая – Ненависть. С этого и начинается поиск точки опоры – Любовь и ненависть... Но обе ведут Дервиша по жизни под обе руки, безвольно парящие в невесомом пространстве..

Любовь ищет опоры у мира, Ненависть отторгает мир от себя...

На чайновозе-клипере "Кортисаре" Дервиш уносится в прошлое... Теперь ему понятно, почему там так неуютно: там ему по фарватеру жизни – тесно... Ведь и клипер-чайновоз называется "Кортисар", что значит изначально – короткая рубашка.

Теперь понятно, почему боялись этих ведьм: они ощущали всю малость и хрупкость времени, в котором грешили... Им была коротка рубашка позднесредневековой морали. Нельзя прошлый мир винить за свою несостоятельность. Он дал миру нам ровно столько, сколько сегодня мы способны на себе удержать и удерживать не смотря ни на что! Омейн!

Один из бездны сегодняш­них снов был у Дервиша предметно о том, как он отчаянно пробивал­ся по зеркальному отражению Андреевского спуска вверх, по еще местами белому рыхлому весеннему снегу, пока не сделал виртуальный шаг в небо по огромному нематериальному ре­ально ощутимому разрыву...

Внутри Дервиша собирается и вдруг шкваль­но нарастает леденящий его страх. Но пока он зреет, Дервиш неожиданно слышит уверенный в нем голос. Таким голосом на Земле обыч­но говорит Люлька:

– А ты шагни и поверь! Ведь в этом же Вера!.

– Да, – думает Дервиш. – Это именно та Вера, которую он, Дервиш, невольно растерял, либо так и до конца не обрел....

Но тут шаг сделанный прежде на небо исчезает, и Дервиш безо всяких виртуальных усилий очень по-человечески прячется на самом краю расторгшейся вдруг бездны, не в силах преодолеть собственной атеистической Самости...

И только тут Дервиш начинает замечать, что в Пространстве по-настоящему исчезают и физически раство­ряются в бездне, просто рассыпаются в пыль уже четко ощути­мые, серебряно-хрустальные виртуальные ступеньки Веры... Ступеньки Веры... Исконной Веры Человечества, которую сам Дервиш так и не принял... Хватит ли у него теперь Душевных сил, чтобы вновь обрести эту Первоприродную Веру?!.

Но даже во сне может наступать просто ночь…. И вот тут Дервиша заносит в пансионе благородных девиц, где он ведет развернутый диспут на тему: "Помидоры – яблоки любви".

«Красные помидоры кушайте без меня», – парирует участникам столь фривольного диспута прямо из натруженной вечности простой трамвайный… бухгалтер и ярчайший поэт Борис Чичибабин. Но диспутанты его уже просто откровенно не слышат.

После диспута по данным электронных считывателей, вмонтированных в каждое учебное место, исследуются индивидуальные тест-карты порочности половозрелых воспитанниц. Всех более настораживает, но потому и привлекает Дервиша тест-карта воспитанницы Анюты. Поэтому он поспешно обращается с некоторыми вопросами к самой хозяюшке "теплого вечера", которая весь этот вечер проводит в обществе своей "живалки" – старшей девушки Тони, полусонной, уставшей, но безропотной к посягательствам и донимательствам со стороны своей патронессы.

Ей все уже бесконечно безразлично, и она пытается прятаться по многочисленным пансионным подсобкам и кухне. Этим обстоятельством стремится воспользоваться, пробудившийся в Дервише живой полнокровный Микки, и как подростковый психолог, и как отчаянный сноб, рекомендует хозяюшке многострастную и многожелающую Анюту, а сам уединяется с пышнотелой Антониной в бельевой комнате, где вдруг обнаруживает, что вся ее внешняя сонливость обманчива. Антонина алчно выбирает с корзины кроваво-красные помидоры и скармливает ими Дервиша.

После этого он просто неутомим, но белая бельевая комната постепенно превращается в красную, а в это время за тонкой стеной из старинной тиковой дихты страстно стонут хозяюшка и Анюта. Дервишу же с Антониной не велено за ними подглядывать, ведь Анюта инозорянка, а посему ее земная страсть болезненна и чрезмерна. Но и Дервишу с Антониной неплохо, хотя с ним уже не она, а Анюта.

В полуобморочном состоянии: – Еще милый, еще... – шепчет она.

Обнаженная, роскошная Антонина воркует над нами, и извлекает прямо из пространства крохотные голубиные яйца всем им на ужин. Они светятся голубоватым внутренним светом и пульсируют в сиреневых прожилках.

Окрестный мир оргазмирует, а сам Дервиш уже хочет только белковый омлет из этих яиц, но тут перед ним разрастаются рачительные пышности Антонины: сон заканчивается и она своего не упустит… И тут раздается резкий окрик хозяюшки:
– А обо мне вы забыли? А я как раз сходила в парк за брусникой!

Голубиные белки Боттичелли и брусничный сок Пикассо довершает вальяжная роскошность Рубенса, разрывая сон на лоскутья, в которых гибнет навсегда недозволенное в реальности без вальяжных чудачеств.

12.

Дервиш вертит в руках потрясающе интересное письмецо от Галки Кулик:– конченного Чвлописунаса (человека, пишущий у нас)... и этим все сказано.. Письмецо энто напоминает, что Дервиш по-прежнему – истинный захребетник у всего прочего жлободрона, и сам же в себе – опущенный миром изгой...

О, изгой, придумай себе версию – почему ты обижен на этот мир, и бей этим пугалом по оплывшим "от счастья" мозгам окружающих!.. Только при этом не ври себе, что все окружающие тебя люди счастливы, и что все они – легендарный твой жлободрон.

О, изгой, просто не приняв­ший той единственной Веры, в которой ты уже убежден... Чем же я, не Бог твой, тебе смогу, парень, помочь?.. Разве, что тем, что теперь точно, говорю тебе, знай, что она, Вера, есть, и ты,:Дервиш, выстрадал ее сам, и ты, Дервиш, войди с доверием к ней, каких бы жертв от тебя она не потребовала...

Впрочем, пока что Дервиш не станет торопить в себе духовных событий и будет относится к нарождающейся в нём Вере по-прежнему: как шпион нынешнего земного недоЧеловечества. Вера даруется духовно сильным, и кто знает, как много еще ради нее требуется на этой грешной Земле выстрадать до тех пор, пока снова не приоткроются Дервишу, рассыпав­шиеся в мельчайшую пыль во снах, серебряно-хрустальные сту­пени этой единственной для него Веры. Во имя этой Веры толь­ко и следует продолжать свой нелепый для посторонних в его жизни Землян поиск, величайший духовный поиск, для которо­го не столь уж абсурдно то, что Дервиш в этой жизни не написал, а скорее – перевел на бумагу, в мир через свою по-прежнему зыбкую в поисках Веры духовной душу свою. Аминь!

Уж лучше зри свои сны, Микки Дервиш, поскольку молодые только через десяток лет пропоют на станции метро «Дарница» под дешевый пивасик то, над чем ты не больно ещё сегодня задумался…

* Мы больше не хочем видеть сны,
мы больше не смеем видеть сны,
мы больше не будем видеть сны…
Дайте нам право вырваться из липкой весны….

У самого Дервиша права на то, чтобы вырваться из этого мая словно не существует… И он продолжает в нем метаморфозить в непроходящей полупьяной дреме уходящего тысячелетия….

А пока в очередном полусне идет энная по счету вселенская война, на которой Дервиш – снабженец. И на войне он по чину занимает полуприваленный зеленый блиндаж из здешних сталактитов и терракотовых статуй, в котором он кормит военнослужащих девушек супом из концентратов омаристых устриц с подземных водоёмов Нептуна. Здесь же он выдает им самые настоящие земные ржаные сухарики невероятно огромных размеров. Они бой-цыцы грызут их, а недогрызки выбрасывают в столь же огромный мусорный бак, размером с недра этой горе-планеты, на которую земляне под предводительством неведомых никому унтер-генералисимусов почему-то столь неожиданно пришли воевать. Если ориентироваться в своих рассуждениях на этот бак, то война предстоит изнурительно-долгая, до тех пор, пока все эти белозубые девушки не станут сварливыми старушенциями с бездонно-лысыми ртами озлобившихся на Вселенную ведьм.

Тем не менее, сразу после обеда девушкам предстоит уйти в бой против армии сексапильных спрутоподобных, каждый из которых способен поиметь одноразово целый взвод таких вот красавиц своими членистоногими щупальцами, после чего и они превратятся в спрутистых кобр, способных разово поиметь батальон земных воинов-новобранцев. Ибо станут они ужихами.. Что не говори, а зимних квартир потребуется великое множество. Этим-то и опечален земной ополченец Дервиш, который в бреду подписал договор вспомогательной десантуры. Как говорится, влип очкарик и очки его влипли…. Он давно уже здесь снабженец-ветеран, заранее равнодушный к привычно членистоножистой судьбе любой из красавиц. Кроме того, под брюками у него спрятан противогаз! Дались они ему эти муки: полюбить внешне красотку, а получить за пазуху медузу Горгону…. Или на худой конец, просто ужиху, известную в украинской мифологии со времен трипольской культуры….
– А что это за женщина-полузмея, – неожиданно спросил по телефону у Дервиша ещё более нетрезвый многолетний автор и собутыльник Леонид Нефедьев, – разве не она предтеча всех народных несчастий. И насколько же неразборчивым был легендарный Геракл, когда из-за упряжки заблудившихся в степи лошадей так вот сразу взял в жёны Ужиху...
Дервиш как-то негромко исследует природу этих скифских ведуний. Похоже, ни сам Геракл, ни тем более до поры до времени Дервиш ничего толком не знали о природе этих Ужих и их значения для всего скифского и славянского этносов...
– А ты об этом и расскажи, – с едким миролюбивым смешком предложил Дервишу Лёнька – Сам-то он о природе женщин ты знаешь не шибко, вот и покопайся в святцах, чтобы было о чём потолковать на досуге...
– С чего бы только начать?..
– С “Ужихи” и начни... Ведь до сих пор, даже опубликованную тобой, её словно бы не заметили...
– Тогда, пусть будет Ужиха, страстная праславянская мать, скифская прародительница поневоле... Мать гераклитов – Агафирса, Гедона и Скифа... Жена Таргитая...
Мать изначально лунных военачальников: пешего Липоксая и конного Арпоксая, мать солнечного Царя-Солнца Колаксая – мать лунного выродка, изначально обреченного на гибель в мире лунных племен...
Это женщина-Власть своего Лунного мира. Магическая власть, которой эта древняя мать не поделилась ни с одним из своих сыновей, оставив собствен-ым детям кровавые междоусобные распри раз и навсегда... Ибо превыше детей-Воинов на Земле она чтила планетарных Любовников!.. Ужиха… Легендарная дочь Борисфена...


УЖИХА (эротический ритуал Трипольской культуры)

* Охристость талого ручья вела к себе ведунью.
Чуть только высветит весна, как шалую колдунью
колотит, словно в зимород рождённого младенца.
Смолкал и стар и юный рот от этого коленца.
В заброды глинистых лагун из отмелей да грязи
она входила словно вьюн в полуденном экстазе.
И оставалась до темна, и тело серебрила
её прекрасное Луна, а женщина просила:
.Предстать в обличии Змеи и Роду дать продленье,
в ней ужьих “свастик” газыри являли откровенье,
и тело охрою она питала – жарким цветом,
и возвещала: “Я – змея!”, и каждый знал об этом.
И шли к ней юноши земли – грядущего предтечи.
Она брала их за грудки на детородной сече.
И колких шуток острота её не обходила –
под охрой жила нагота и женщина любила!
И охрой прелесть наготы она не прикрывала.
Ужихой выйдя из воды, она любви желала.
И начинался ритуал на выхлесте в соитье...
Хоть каждый смел, но редкий брал природное сокрытье.
Поскольку вёрткая Змея к себе не допускала
того, кто жаден был сперва, а после делал мало.
И, упоенья не сыскав, в животном отвращенье,
она впускала яд, шипя, сквозь зубы в щёк горенье.
Бесславных метила легко, прокусывая щеки,
и их мужское молоко спускала в хлад протоки.
Ей доставалось право быть вершительницей Рода, –
ее никто не смел судить – ни племя, ни Природа!
Но тот, кто был с ней на кону, тому давала славу,
тот выбирал себе жену из девственниц по праву.
Иных всех благ лишали вмиг, за то, что пред Ужихой
он так ославился, поник, а, стало быть, был хлипок.
И надлежащее ему не шло отныне в руки,
поскольку оргии язык – не только страсти муки.
С тем предстояло в новый раз всё начинать с повтора
и метил на год женский глаз такого горелова...
И сердце мучила тоска запретного касанья,
и только вдов такой искал для тайного свиданья.
За что Ужихой мечен был, за то был гневен люто –
её отныне бы убил, забив терновым прутом!
А что до ведьмы, то её Ужихою прозвали:
Она и впрямь могла в одно свить четверых перстами,
и ублажить, и обласкать, и дать в себя излиться...
Во имя Рода то пожать, что жаждут молодицы.
И был нелеп любой протест того, кто с нею не был,
но детский лепет этих мест здоров был и молебен.
Не знала хвори детворня, рождённая от силы...
И об Ужихе шла молва целительной сивиллы.
Из года в год, от века в век, от дней далёких Она
она влекла Любовь и Грех, и Праведность закона.
И не был слаб, и не был худ ни Род, ни Мир, ни племя –
и лишь мужья отпетых дур в Ужих не влили семя.
В прапраславянские века охристой ведьмы веды
хранили скифские войска, им даровав победы.
Но до потомков не дошло, – зачем нужны Ужихи,
и их седое ремесло охаивали с криком.
И полагали чудаки, не знавшие обедни,
легко путан кормить с руки, а вот Ужиху – бредни!
Поскольку нет теперь Ужих, чтоб метить слабых в щеки. –
Всё шито-крыто, мир притих: в нём – сирых биотоки.
И не умелый, а любой на праздниках зачатья
диктует будущий устой, поскольку люди – братья!
Что им бодаться и бранить друг дружку за запреты:
двадцатый век успел забыть Ужих и их заветы…
Грядущий век, верни устой Ужих в охристой коже!
И пусть пылают их соски, а травы стелят ложе,
И пусть продлится на века исчезнувшее Чудо, –
пробьётся ведьмина тропа и стихнут пересуды!
И вновь отборные до ЯТЬ восстанут детородцы,
чтобы Чернобыли унять и душ пустых колодцы.
И чтобы снова отпоить взаимоприворотно
всех тех, кому дано любить – всю жизнь бесповоротно.
И чтоб искусанные вдруг, зализывали раны
в семье, без уличных потуг, не ветрено, но рьяно.
А упоительных девиц чтоб брали Ужеловцы,
дабы рождалась детворня в любви, под мирным солнцем.
Однако, век наш не с икон, не всё-то в нём так тихо:
тот недосилием смирён, а тот живёт с Ужихой.
И тут обидно за народ, за наше поколенье –
неужто ль нам закрыли рот, иль впрямь лишили зренья?
Ужих – тех выстави на кон, коль скоро в них истома,
а сам – плодись, таков закон, до старческого слома!
И лишь с прокушенной щекой уйди с извечной нивы
в весенний буйный травостой, чтоб там сыскать крапивы.
Пока же сам ещё в соку, люби до полной меры,
с Ужихой копий не ломай – в миру её химеры:
она всё тешится, как встарь, свиваться с юной ратью,
поскольку чужда ей семья с рожденьем от зачатья.
Она на оргиях себя намеренно пытает,
поскольку всякому чужда и это точно знает.
Всё тех же, жаждущих её, в глубинном откровенье,
она охристостью любви пытает без зазренья.
Уже не в охре, а в крови сжигает странным кодом,
поскольку знак на ней Змеи и в том её Природа.
Пусть к ней приходит стар и млад, и пусть Ужиха скажет
в ком страсть, в ком боль, в ком хлад, в ком ад – и будущность предскажет.
И станет в мире хорошо, легко, светло и тихо,
поскольку знает естество с праправремён Ужиха.
Не всякой женщине, дружок, судьба дана быть в жёнах:
Иной межножия рожок змеиным светит лоном.


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 4

10.

После распития, как сказал бы сухой следственный протокол, Лешка браво уволок Наташку с уроков, потому что перед этим она очень резко сказала:

– Все, Дервиш, облом! Сижу у тебя!.. На сегодня уроки для меня кончились! Эта дура-украиничка влепила мне вторую пару за четверть. Она, что, думает меня до экзаменов не допускать?! Или ей на ужин её муженёк-баянист не подаёт яйца эпиорниса?. Только здесь я ей не доктор!...

Она ещё что-то говорила и говорила, пока, наконец, не успокоилась и незлобно заметила Дервишу на его менторное: «Натка, аксцись!», что это он подгрузил её – святую невинность избыточными знаниями про эти самые яйца, которые клали в своих гнездах юрского периода загадочные эпиорнисы, а сейчас де и период недоЮрский, и украиничка – конченная недо-тётка…

Поэтому она – Клима уволокла Лешку едва ли не на себе, уже упорно-желавшая, прямо к себе же домой. В мире ее порушенного Детства продолжался третий урок... На ее озлобленное повышенное либидо оказала влияние очередная для нашей школы дура-украинистка.

О первой такой курице Дервиш уже написал ещё прошлой осенью в своем романе "В Германию я не уеду"... Эта же влепила па­цанке в самом конце четвертой четверти выпускного класса вто­рую подряд пару по украинской литературе... А напрасно…

Это она – Наташка, вытребовала накануне у Дервиша прочесть компьютерным деткам его последний поэтический цикл «Маски эпиорниса». Дервиш читал – грассируя и заикаясь, давая пояснения, что накануне независимости этой страны его случайно издал какой-то чудак с Андреевского спуска, который ручным образом просто вписал его – Дервиша строчки в самиздатовский сборник «Яйца эпиорниса».

Но прошли годы и из тех яиц наверняка вылупились какие-то особи, чьи маски никому до времени неведомы, и оттого явлены ещё не лица, а только они - маски… Маски эпиорниса… И в том как раз вся проза повседневной окрестной жизни… Но когда поэт залазит в дебри прозаических произведений, он на время как бы теряет нить своего поэтического прошлого, хотя оно в нем не дремлет...

* Приходит день-хамелеон. – Я, – говорит, – Наполеон!
Мне, – говорит, – со всех сторон, со всех икон…
звенят литые бубенцы, и льют из золота дворцы,
и полных жемчуга ларцы гребут на кон.
.
Из пустоты да темноты, когда орать до хрипоты,
ну все равно, что до Луны – в отмах бедра.
Но жизнь, не дав в займы ни дня, с укором смотрит на меня,
и, знаешь, честно говоря, твердит: ”Пора!”

В тисненных золотом дворцах, да красоты немой в ларцах,
и под бубенчиков каскадный перезвон –
в густой малиновой тиши, такую сядь и запиши!
Пора приходит поэтических времен.

Надо сказать, что Наполеон в крови у истинных русских... А что до времен поэтических, то они мчаться на ИноРеальных стременах наших будней... Их не придумать. Они всегда такие, какие есть. И куда только нас в них не выносит; и в какие только хитросплетения и половодье чувств мы не ввергаемся ими... Одиннацатиклассники же скорее заснут от превратностей школьной программы, чем от сочно и востребованной ими разнополярности жизни.

* Напьемся симпатических чернил – бродяги и хмельные короли.
Пока еще придумают клавир, а мы уже устали без любви.
И нам уже не тронуть верхних нот, и струны не коснутся их создать –
Под пальцами волшебниц спит фагот, и арфа не желает вновь рыдать.
.
И нет уже от этого вреда, и будущее выцвело давно, –
коль не было в нем муки и труда, – и выкисло незрелое вино.
А прошлое осталось... Погоди, и будущее Музыке воздаст,
но прежде будут ветры и дожди, и кто-нибудь сочтет, что мы – балласт.
.
Но только среди звуков и икон, и преданные кем-то сотню раз,
мы снова ставим жизнь свою на кон, и говорим решительно: – Атас!

Чтение Дервиша похожи на медитации… В подсобке в такие минуты не пьют ни чай, ни винишко, в подсобке смолкает строящие кибергорода киевская и чернобыльская пацана – ребятня и дворлы окрестные. В такие минуты Дервиш пытается врачевать им Души…

* Мистер Эй рисует туман, а Мэри Гопкинс бредет по аллеям,
в облачной шале, совсем обалдев от октябрьских рассветов.
Мистер Эй рисует туман прошлых сюжетов...
А министру Наук туман позволяет мечтать о пустом:
.
– Да какие там, к лохам, науки! – Но с космическим Эхом
кто-то там говорит за углом – ладно б, только мяукал…
Украины увядший гротеск: нищета и агония вязки
сук безродных. В ней – сел политес. И на радио глупые сказки.
.
Нищета и агония стыков земного котла,
разорвавшего нас по вине одного кашевара?
– Мистер Эй, а в туманах, как прежде, не будет дерьма?
Украина, скажу вам, – не “третьи” заморские страны…
.
Нас порою трясет, и знобит, и бросает на лёд.
В нас мечта переплавилась – в страшных советских кошмарах.
Мэри Гопкинс "купилась" – Чернобыль – не вымыслов слёт,
а идея земных, неопрятных в своём, кочегаров.
.
В желтый лист – крапива над бредовостью ядерных пней. –
Много пней вместо сосен, погибшего в ЗОНЕ Полесья.
Наш министр Науки скучнейше не терпит аллей.
Он рисует туманы... Они – над Чернобылем жмутся.

Все еще сидел у компьютера тихий динозаврик Вадюша, доедая свои пельмени, и попивая сухой итальянский квас какими-то маленькими глотка­ми обиженного существа. Впрочем, ему только и всего не было однажды додано счастливого Детства…

* Он был особенно нормальным… на керосиновом ходу.
При нем был фантик повивальный, с ним Жизнь играла в Кер-гу-ду.
.
Он ей подыгрывал на скрипке, она играла с ним в Трик-Трак...
Он слыл по жизни – тонко-хлипким, но оказалось, что не так.
.
Зубаст был полночью в улыбке, но, жизнь свою зажав в кулак,
он, – днем потворствовавший скрипке, вдруг оказался… Вурдулак!

А ведь у Детства извечно свои золотые правила… И нарушать их негоже… Даже на языке журналистики Детство никогда не станет таблоидом, а всегда будет оставаться ярким многоцветным журналом, на одной из страничек которого кто-нибудь из честных общественных журналистов вдруг да и напишет о проблемах школьных компьютерных классов этой поры с их самопальными компами и героическими усилиями подвижников… к которым Лешка, скажем прямо, не принадлежит. Он просто цепкий молодой бизнесмен. Вот и сегодня Лешка, кстати, притащил в школу мультиплату для 486-го компьютера. Но не так, а под расписку от самого Дервиша и за денежку игровых малышей, утаённую по крупицам с игровых-то кружков, чтобы и в вверенном Дервишу классе появился современный комп-сетевик.

В поспешно брошенных грязных чашках остывала жижа из сливочного масла к пельменям, которые умяли те, кто разбе­жался по жизни ли, по урокам, Люлька вовсю градоначалила в своем анти-Дервише, а Вадька как-то по-детски жаловался на тер­рор отца-отставника и его угрозы выписать его из квартиры. Сам отец готовился чухать в Германию. При этом Вадюша все играл, играл и играл на компьютерах, всквозную пах высокоок­тановыми числами колец бензола, был худ, взъерошен, и к сво­им жалобам добавлял последнее – из дому его хотят угнать скотомясом в независимую армию для тех, кто не способен от нее откупиться. По сущности, для молодых это уже не армия, а "рабодельня" (ото там делают мудаков)...

Снова Машка, великий Андрюха и Люлька оккупировали в тесной приклассной подсобке по компьютеру и переживали за происходящим... Люлька сегодня многое увидела и узнала: и озверелое либидо Климы, и жидковаты плач рэкетира... Нужны ли были ей эти знания... Что тут сказать... В своем неформальном мире дети получают непостижимо больше, чем в традиционном школьном мире, и об этом уже приходится говорить. Были бы компьютеры и самовар, да еще в меру пьющий учитель...

А что же собствен­но за сегодня произошло?!. Состоявшееся составлялось из эротических плясок выпускников разных лет в виртуальном мире приобретаемого школой компьютера IBM-486. Само то, что ком­пьютер подымался за детские деньги было преступно, поэтому и понятно, почему детство совершало над ним свои ритуальные пляски...

Что-то во всей этой Реальности было крайне болезненным и просящим за себя извинения, прежде всего у Люльки, которую Дервиш просто не сумел перегнать из подсобки в жизнь, на уроки... Дервиш по сей видимости очень плохой экзорцист, особенно в мире под­растающих девочек...

Из этого мира прежде всего надо было изгонять его самого, и так оно, как видно, и будет. В принципе, можно долго было бы спорить, нужна ли была такая Реальность, но главное, что она уже существовала – зыбкая, зябкая, осуществленная.

* Кто-то гнал, кто-то трахался, кто-то все это сплевывал,
Кто-то говорил свое слово, кто-то сопли дожевывал...
.
Кто-то все это трепетно постигал в первый раз –
эту грязь суесветную, этой жизни маразм...
.
В чем-то Зоны заведомо это маленький скол,
будто кем-то отмеченный как компьютерный Scrooll.
…………………………………………………………..
Хай-лайф лучше бы, девочки, пляшут там рок-н-ролл!

После всего пережитого за сегодняшний школьный день, Дервиш уже привычно садится с Люлькой в троллейбус, и тот неторопливо развозит их по домам. Фиг-с-два всему этому миру! В нем всё суетилось, суетилось, и будет суетиться, пока время не прервет эту извечную суету сует, ибо "Суета сует,– как сказал Экклесиаст, – суетой сует и останется..." А стаканчик-второй винца-дрянца выкушенный в паузах между уроками, факультативами и компьютерными кружками выкислится в бесконечную житейскую горечь…

В вечернем кармане у Дервиша был обыкновенный учительский ноль, и Натку Попкову, чью личную жизнь с Джоном Дервиш когда-то попытался устроить да так со временем и недоустро­ил, с днем рождения Дервиш поздравил уже только по телефону.

А где-то в недалеком параллельном с его взрослым вечерним одино­чеством мире зло@бучая Клима отчаянно камасутрировала с еще более зло@бучим по темпераменту Лешкой. Своими оргазмами Клима сегодня обжигала Лешку и всю эту страну, тем самым квитаясь с тупо беспросвет­ными и бесталантными учителями...

Превратясь в ярко смелую жилистую нимфетку эта вчерашняя девочка отчаянно мстила обозлившему ее миру, в котором можно было смело коллекцио­нировать прошлое, но не возможно было жить настоящим. Поэ­тому и носила Клима на правом ухе своем бесчисленное множе­ство маленьких серебряных колечек, по числу оттраханных ей любовников, разменянных ею и разменявших её в силу их собственной человеческой несостоя­тельности...

При совокуплении с Алексеем Клима представляла, что со­жительствует с мужем дуры-украинистки, вешая ей при этом роскошные оленьи рога... Имея свой сверхобильный сексуальный талант, она могла и имела право просто не учить той укра­инской литературы, которая была настояна на хуторянско-местечковом сексе людей, доведенных до полуживотного состоя­ния.

Не за этим она пришла на Землю их ярчайшим потомком. Не будет она убиваться из-за одной груши, как два соседских рода в Кайдашевой семье, а перетрахает весь этот мир, и тогда все груши мира лягут у ее ног...

Ибо у нее ядерное постчерно­быльское либидо, и на прошлое ей наплевать. У нее просто не было адекватного нашему миру прошлого. Не будет у нее и аде­кватного прошлому миру будущего... И пусть грызут себе все нынешние учителя и правоведы промежности, но такого ядер­ного либидо у них просто не будет. Ибо сейчас каждый занят только собой. Имеющий уши да услышит, аминь!

Публика вздрагивает при использовании мною ненорматив­ной лексики. А как не вздрагивать Дервишу. По вечерам ему просто остох@ели неведомые рыбьи голоса прослушивающих устройств, искажающие собой прежде ведомые Дервишу голоса его друзей и знакомых... А, может быть, здесь дело не в прослушке, а в одних токмо пьяных глюках?

По вечерам, когда Дервиш не пьян, он просто купается в своем гордом мужском одиночестве, а затем начинает бить в колокола сонных Душ. И они иногда идут со ним на оживленную перекличку... На поверку душевных ран… Наазовём это так. И вот тогда их, по мнению Дервиша, начинают тщательным образом прослуши­вать до изнеможения... Ай да, сукины дети!.. Или агенты влияния со всех уголков Вселенной…

А то еще вдруг вспомнилась реплика одной пожилой женщи­ной, брошенная им с девочкой в качестве одобрения их внешне совместно совмещенного и странно перевернутого мира:

* "Мужчина должно быть так же отличается от женщины,
как животное от человека"...

Дервиш добавил бы, что скорее женщине необходимы привязанность и престиж, в то время, как мужчине в этом мире все время надлежит быть ко­метой, проносящейся в никуда... А то, что так цинично говорит женская мудрость, то уж в том, слава Богу!

Та женщина, как видно, знала, что и кому сказать. Ибо попала она на крайне противоречивую парочку. Как ни странно, но что бесит Дервиша в уже давно состоявшемся мирке его рачительной Дамочки, так это прежде всего то, что она ему вседозволяет и сама не гнушается вседозволенным, а считать всех баб и мужиков в их совместной постели лично Девишу давно уже не гордо и скучно... Так что его попытка номер два провалилась, и девочка как бы попала в эпицентр его персонального Чернобыля, усугубляемого бытовой пьянкой и так всяк терпимым до времени одиночеством….

Будь бы Дервиш и впрямь муж-сутенером, это хотя бы давало ему некую материальную выгоду, но Дервиш ведет себя по-иному, внешне совершенно не чувствуя себя конченным козлодоевым, а лишь притупелым от жизни таким себе рогоносцем с декоративно подпиленными рогами. Но и такая роль не больно его сегодня прельщает...

Жизнь ищет и требует обновления, даже в мире, в котором, повторюсь, каждый сегодня занят самовыживанием, а это – процесс гадкий и безобразный. Отчего только и хочется прошептать: Аминь и спокойной ночи!


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 3

8.

5 мая 1996 года...

Каждое утро, пока Дервиш едет в троллейбусе, с окрестных бильбордов несутся навстречу вызовы разномастных такси и заманушины в «Технополис», тут же в доску честно и праведно обещается обратный билет в мир всем тем опущенцам, которых прежде уронил Город ниже уровня городского асфальта, и кого уже отныне в этом мире не ждут…

* Эта посуда, и эти тарелки – этот сервиз в ярких звёздах – подделка!
Эта страна – вечный горя каприз – дедушка Хо’ бороденкой обвис.
Дедушка Хо’ носит блюд перемены: «Грабьте страну веселей, джентльмены!»
Соусов тьма, а под ними невроз – видно страна перегрелась всерьез.
.
Дедушка Хо’ наливает заначку в рюмки щерблённые нищим на сдачку,
А маргинальному миру страны горечь прошедшей народной войны….
Пал в-ущерб-ленный народ на колени, вышло бл@дво порезвится на сцене –
Грабить, лихачить, давить души в кровь, зреет подполье: «Гоните Любовь!»
.
Вызреют снова в стране баклажаны, на уши – репа, на сердце – бурьяны,
Турманы вырвутся в вольный полет, выхаркнут с болью судьбы приворот…
Славьте страну отупелых болванов рыцарством жадно набивших карманы!
Славься народ прихлебаемых слуг, – вас изничтожит не маленький Мук…
.
Скорбный и смрадный быт с уличной пылью вскоре присыплет вас черною былью:
Срамные губы облЫжет асфальт и задохнется в проклятиях альт…
Дедушка Хо’ ублажает народ чёрными струнами проклятых нот…

Ох, и дались Дервишу эти дедушки… Дедушка Хо’, Дедушка Оз….

* Дедушка Оз не волшебник уже – выжат в до слёз промокаемый мир.
Прежде чудил он во всю в кураже – нынче же лижет беззубо пломбир.
Всякое снится теперь старику – Эля с Тотошкой, их мир-домосед,
а дровосек на заправке в дугу пашет, свернувшись от древности лет.
.
Лев-серцеед наплодил зоопарк, а дуболомы в ливреях милы:
кто охраняет из них автопарк, кто – продувные, чужие миры.
Только вот сказка – она без конца: Эля смывает полуденный грим
детские две половинки лица лихо скрывают старушечий клир.
.
Лает Тотошка, чтоб буря пришла и разогнала обыденность прочь,
чтобы Бастинда по миру прошла, в сказку вливая оскомины желчь.
Желчь мрачной ведьмы в всегдашней цене приворожит и клопа на стене,
шустро растопит дорожный асфальт и заискрятся жемчужины смальт!
.
По изумрудной тропинке мечты дедушка Оз перебросит мосты
в новую, добрую, светлую грусть – сказки не старятся! Мы?!.. Хм... Ну и пусть!

…Вся компьютерная подсобка пропахла бензином. В присутст­вии десятиклассниц Люльки и Машки за компьютером круто играет шеф местных рэкетиров Вадька... Он столь круто же обеща­ет помочь в становлении компьютерного класса, и дает всем нам словцо на целых двенадцать баксов.

– Так и записывайте себе, Микки-не-Рург наш, Вадя сказал свое слово.

Пока же они пьют с ним какой-то ну менее крутой, чем его обещание, привозной итальянский сидр и заедают его двумя пачками пельменей, сваренных в самоваре... Пельме­ни в самовар лихо вбрасывает Люлька. Оттого ли, что ли они так вкусны?!.

Сама она до этого лепила компьютерный Город, на карте которого асфальты шли красноватыми графическими нитями, вдоль которых выгорали опустошенные экономическим не-Чудом кварталы… Уж такое у них было неважнецкое попечительство….

А в этом самом промежутке времени в большом компьютерном классе-зале резвятся электронные девчонки из седьмого "Д" класса. Они просто полоумят от счастья, что сегод­ня им все дозволено. Можно хоть по три-четыре игры успеть за час переставить... Дервишу не до них.

Ему на память пишут свои пожелания Машутка и Люлька... Все это похоже на день насмешли­вых маленьких динозавров. Всё время в подсобке вскипает электрический самовар – вперемежку: то чай, то вино, публика уминает пельмени и строит компьютерные города, в которых так мало, по мнению самого Дервиша воздуха и асфальта….

* Вчера ещё рыхлые краски. Сегодня – взорвался асфальт.
Поднялись анютины глазки. Пред каждой – цветочная гладь.
Над каждой – цветочное утро, где в радуге – золота плес,
как в позах любви – Кама Сутра над выцветшей прядью волос…

Торопливо записывает-вырывает из своей седеющей учительской головы Дервиш.

* Синий асфальт не умеет болеть ностальгией.
Он подрастает и падает сколами лет.
Вместе с бодрящей вчера еще всех аритмией
рваных на кадры – осколочных чувств – кинолент.
.
Синий асфальт, разорвавший зеленое лето,
мир многоцветный, разрезанный в Детстве стеклом.
Патина слов на санскрите вчерашнего цвета:
те же слова, – но иные и суть, и любовь.
.
Синий асфальт на коралловом рифе прощаний:
миг ожиданий того, что способно согреть –
алые губы на бархате свежих лобзаний.
Им не дано бесполезно и сиро говеть.
.
Всяк ортопед на уключинах стылой эпохи.
Всяк лоховед, всяк источник житейских забот.
Синий асфальт – это прошлого светлые крохи.
Выстуди их – и тогда зарыдает фагот...

Люлька стро­ит город имени Дервиша. Называется он "Анти-Дервиш"... Так вот без вычуров и амбиций... Домой она не спешит. Люльке дома неуютно... Проблемы у матери, у отца, у малышек-сестричек... Впрочем, у всех есть проблемы, старается и Дервиш подальше гнать от себя самые нелепые мысли... А в это время Машка что-то отчаянно пишет:

* "Микки, что же тебе пожелать? Задал ты мне задачу... Ну, пожелаю тебе счастье в личной жизни и здоровья, но это так тривиально. Поэтому желаю тебе 486-го компьюте­ра, творческих успехов и всего того, что желаешь себе ты сам… Привет от Маши-Маняши. Пока. 5.05.96"

Сам Дервиш желает себе строго держать с Люлькой возрастную дистанцию, ибо она все время переходит на свое любимое: "Дервиш – козел, Дервиш! – козел"… Вот она плата за слом профессиональной этической перегородки между учителем и ученицей… Дервиш козёл… .

И, действительно, Дервиш от своего невольного компьютерного адъютанта в последнее время всё больше и больше козлеет. Люль­кА же безобидно сидит себя рядом и пишет Дервишу очень долго и близоруко коряво. Дервиш страстно желал бы проник­нуть в ее писание. А она просто взяла и закрыла дневник:

– Это всё, Дервиш, – неожиданно сказала она. – Теперь ты мне не мешай – в моем городе Анти-Дервиш какие-то идиоты устроили беспорядки… Я их сейчас стану мочить, и ты мне здесь ни причем. Так что будь ниже асфальта. В моем Городе все новые улицы вместо асфальта я замощу смальтой…

– Ты бы, Люльчонок, назвала бы сей городок как-нибудь более по-земному… Ну, хотя бы в память о Припяти или Чернобыле…

– Не дождешься, в моем роду Чернобыль уже выкосил четырнадцать человек… Так что скоро сравняюсь по потерям с твоей еврейской родней… У вас, говоришь, в роду 34 человека погибла в Бабьем яру? А у меня в роду за эти десять лет умерло четырнадцать человек….

* Не все куры в золоте…
Золотушного мальчика выносит дед по утру надышать озон…
Золотым крепом убрано ложе дедка гробокопателем в могилу был положен…
А дальше все степенно и просто – подрастает мальчик: кулачища в сталь,
Не дал Бог ни огромного роста, ни на шею золотую медаль.
.
Школа закончена, время побриться – в золотой окалине окрестный асфальт.
На асфальте крупно взбитые лица – в «кровавой Мэри» хлопчика фарт.
Он кому-то сказал инако, чем тот ведал и знал до сих,
Вот и разодрана до пупа рубаха, оппонент в кровище… Мальчик – псих!
.
Ну не долечен, как знать, недоношен тяжкою ношей в общественный клич
Словно перчаткой боксерской заброшен – весь в конопушках, убийца, вампир…
Гены его распирают на части – несть в них озона, время сожгло
Радиозолями киевской масти тело и душу его…
.
Эй там, прохожий, чего ротозеешь, или тебе золотая судьба
Выпала… Нет, так её ты посеешь… В мальчике гены… К чему здесь мольба?
Богу не стоит сегодня молиться – из золотушных восстали кровей
Дети Чернобыля – им пригодится в этой эпохе одно лишь: Убей!
.
Бей за свое, за отсутствие счастье, бей за усопших чернобыльских дней.
Кто ликвидатор – не ищет участья. Кто порожден им – не станет добрей.
Выйдет девчонка синюшного цвета к этому парню и скажет: «Пошли!»
И побредут эти двое планетой, там, где для них только серые дни…
.
Детям Чернобыля вечная память… Им и рассказывать вовсе о чем?
Нет, расскажу: термояд между нами. Он-то виновен, как видно, во всём!

– Так что быть моему электронному городищу Анти-Дервишем, а асфальту – радужной смальтой!

* Магистрали рвут аорты старых уличных асфальтов,
и рождаются фиорды тучных билдингов под смальтой,
тощих билдингов форели отражаются в стекле,
словно в красках акварели серебристость Фаберже.
.
И пигмеи человечьи, свой утратив прежний вид,
устремляются в скворечье рукотворных пирамид.
А ещё, несясь в бетонных полукубах, полувешках,
заметают эскадронно след свой – в нечет да орешку…
.
А орёл да чет – не в моде, в недочете нынче те,
кто мечтает о природе, да в бетонной слободе.
Подле ангелы при дудках у житейских адских врат
на пристебах-прибаутках зазывают в зоосад!
.
В том засаде-зоосаде выдаются номерки
недомеркам при параде: «Проходите, чуваки!
Вы свои, и вам коленца здесь фиглярить до кончины…
Вам зачтется, как младенцам… жидкомозглые кретины!»

.Дервиш отходит от упорной градостроительницы к окну, и в свою очередь принимается разбирать и жадно вчитываться в Люлькины каракули в своем дневнике:

* "Ну ладно, Дервиш, желать тебе все равно ничего не соби­раюсь, принципиально. Нажелали тебе всего и без меня и хоро­шего, и не очень хорошего. Могу попросить: пей поменьше, или хотя бы, чтоб не на уроках – хотя бы, чтоб на уроках от тебя не несло по всему классу. Ну и конечно пожелаю тебе, чтобы не издевались над тобой все в школе, особенно мои одноклассни­ки... Ладно, если увлеклась, то не остановлюсь... Ставлю точку. Ю.
Постскриптум. Если ты что-то поймешь, то будет хо­рошо! "

Дервиш в шоке. За все эти годы, как учитель, Дервиш ощутил не мало на себе мелких ребячеств на грани фола, почти издевательств, но все эти годы, живя электронным зверем в своей прочной металлической компьютерной клетке он, Дервиш, был как бы огражден от своих моральных обидчиков, или на самом деле он прочно был огражден от этого страстного мира столь живых маленьких человечков.

И при всем этом они признавали в нём учителем, а взрослые чиновники от школьного образования даже повышали самого Микки-Дервиша в категорийности-шерстности. Неужели само время не увидело его тоталь­ного разложения или же по инерции всё ещё продолжали ценить за преж­де содеянное – сбор-снос этой компьютерной клетки с самого первого винтика до сих пор... От этой мысли Дервиша просто перевернуло и перетрясло как в горячке...

Здесь дело было уже не в Люльке, а в том, что Дервиш окончательно перестал быть учителем. Отныне ему надлежало самому становиться учеником и уходить в новую жизнь.

* Я привык выходить на асфальты с полусмальтой на полуподмостках,
и звучать баритонистым альтом не по голосу и не по росту…
…в какофонии сплина и тлена… Под извивами вешней земли
погибает трудяга Равенна в недозвучьях вселенской любви.
.
Мы на улицах нового века – очень трудно в нём жить и дышать
безвозмездно нелепою вехой и под ветром эпохи дрожать…
Посему, наплевав на эпоху, строим светлой души витражи,
испуская корпускулы-крохи в каждый отзвук вселенской глуши.
.
Здесь простая и добрая вечность в пересортицу прошлых дорог
непременно вплетет человечность, как велит человеческий Бог…
И тогда на асфальтах вселенной отразится восторженный май –
бесконечный, волшебный, нетленный по билетной цене на трамвай.

Позже, когда все уже разошлись, сам для себя Дервиш попытался горько суммировать: чем стал в конечном итоге весь этот стран­ный день?.. Днем накопления позитива?.. Негатива?.. Актива?.. Днем виртуальной реальности?.. Или всё же днём-предверием грядущего поражения...

9.
Быть на работе сомнамбулой не получалось. Получалось же на самом деле нечто иное: сны дервиша пересекались с реальностью. Всплывал сон-махаон…. Уезжала на ПМЖ молодая супружеская еврейская пара. Всё как водится по-анекдотному – от фамильного бриллиантина в пломбе зубов, до зашитой в резинке мужских трусов безразмерно семейного кроя в крохотном целлофановом футлярчике редкого экземпляра марки с острова Маврикия, на котором на заре марочной почты был изображен махаон…. Прибыли на место назначения – Бруклин, Нью-Йорк… Пломбу вычистили, бриллиант сдали на оценку и обнаружилось, что это едва не подделка… Естественно бриллиант бриллианту рознь… И не только по огранке от простейшей до филигранной, и не только по числу каратов, но и по чистоте… Одним словом, вкраплен был в крохотный бриллиант низкопородный топаз и золотая прожилка…

И так и сяк крутил его оценщик, но гибридность была редкой и бриллиант, то бесстыже желтел, то приобретал оттенок мочи… Короче здесь сцепились обе стороны и сделка прошла на 13 тысячах баксов… А ожидалось, позвольте потеснитесь ваше неуёмно недоумевающее воображение, тысчонок эдак сорок… За такие деньги в Нью-Йорке не пропукаешься. И тогда отец семейства вынул из семейных трусов резинку с осторожно примотанной к ней в полиэтиленовом пакете маркой с желтоватым профилем бабочки махаона на салатовом фоне… Вынул и перед тем, как продать – сфотографировал этот раритет себе на безмятежную эмигрантскую память….
Марка ушла, материальный stand_by был внезапно обретен, а увеличенную фотографию этой марки отец семейства повесил у себя в кабинете… Ну очень хотелось ему иметь этот таки кабинет, поскольку в СССР кабинеты полагались только высшей касте писателей да ещё композиторам. Ученые же зачастую обретали кабинеты уже только в ГУЛАГе….
Прошло время и у счастливого обладателя фотографии марки с острова Маврикия начали случаться прострации, далеко не просто галюционногенного свойства. Это скорее были фееричные гало, во время которых фотография бабочки-махаона обретала трехмерность и вырастала в объеме до некого махнокрылого конька-горбунка. И как только к ней прикасался её владелец, как стала переносить его бабочка по оси времени то в 1941, то в 2020 годы…. Не было очевидным, почему так пересекаются временные реалии, но обычно в 1941 году его вели в колонне киевских евреев в последний путь на кромку Бабьего яра, а в 2020 году он наблюдал собственные похороны, что тоже счастья ему не прибавляло. Утешало только то, что по желанию он мог видеть на себе то бархатные лиловую либо фиолетовую кипы, то шагреневые войлочные тех же цветов, но уже из чисто верблюжьей шерсти…
В последнем случае несчастный крепко честил поставщиков столь мрачных своих иллюзий и в утешение за это он непременно попадал на кидуш, где ему столь же непременно подавали цимус из запаренного в крутом кипятке репчатого лука в уксусе мит фефер и стопарик «Столичной» разлива 1971 года… В цимусе преобладал проперченный лук отзвуком повседневности, а вот в водке витал только привкус прошлых потерь…

Несчастный рыдал, а махаон своими огромными бархатистыми крыльями только и делал, что утирал его слезы… Как видно, на большее он не был способен, даже на разборки с поставщиками столь жутковатых иллюзий…. С поставщиками так происходит и в мире Дервиша, поскольку поставщики – вечные беспардонные сволочи.
...Вот и к Дервишу в подсобку школьного компьютерного кабинета внезапно пожаловал поставщик школьного компьютерного двора Кочерев Лешка, в прошлом выпускник 1992 года, возбужденный весной и юношескими поллюциями, которые, тем не менее у него перемежались с чувством своей персональной выгоды. Дервиш предложил ему еще немного довыпить, так как сидр с девчонками самому Дервишу как-то не показался.
– Мне, Микки-не-Рургович, пить с вами без девочек как-то не интересно.
Одиноко сидевшая Люлька не бралась Лешкой в расчет. Он уже почувствовал, что от Люльки излучаются флюиды самого Дервиша... Возникла, впрочем не грустная, заминка. Лешка все же перед одной только Люлькой стал внезапно театрально пока­зывать свою бл@дскую поволоку глаз. И это сработало. Люлька как-то по-мудрому улыбнулась, а в подсобку влетела разъярен­ная худышка с лицом алчущей жанровой жрицы одиннадцатиклассная Клима Наташка. Взгляды Алексея с Наташкой перекрестились, и в подсобке запахло биологическим электричеством... Какой-то преданный компьютерам человечек тут же ум­чался за "Медвежьей кровью", которая вошла в нас – в кого с тихой радостью, в кого с потрясающим спектром чувств, который только и способны возбуждать молодость и весна...

(продолжение следует)


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 2

5.

3 мая 1996 года

Опять ночью снились кошмары... Гнусновато и сипло пел свои незатейливые прибаутки незабвенный школьный сантехник Клим Климович, да так, что его смачные рулады густо забивали пространство:

* Вот это стыд, вот это срам – он наши мозги задолбал,
а мы стоим, как баранЫ и видим розовые сны….

Дервиш, пробуждаясь, записывает в поту:

– Смарта, по смартофону вторую вечность звоню… это Чизарцев... Позови Аниду Леонидовну...

Микки всю ночь ошивается в роли учителя труда без зряплаты.. С эксдиректором своей нынешней школы, бывшим одноклассником, с которым отсидел пять лет за одной партой – Колькой Качуром он вместо Клим Климовича чинно ремонтирует школьные туалеты... Попутно рассуждая с "дрэктором" о природе говна и усердно ищя в унитазах фекалии динозавров.

* Вот это смрад, вот это кал…

Экскременты формами и размерами в футбольный мяч на глаза так и не попадаются, но зато унитазы плотно забиты припятскими апельсинами и за ними все тянутся и тя­нутся худые руки киевских, надоевших в своем детстве, детей...

Дервиш и рад дать им апельсины, но фрукты уже зловонны, и Дервиш предлагаю их съесть Николаю, как инициатору деления украин­ских детей на две неравные касты... Над всем этим витает дух нынешнего директора-мздаимца Петра Петровича Коломийца...

То и дело кажется, что прибухнутый дирек лихо подпевает Клим Климовичу, громко оркеструя при этом фалдамы заселенного вытертого пиджака:

* По деревне мы пройдем, мы пройдем, проохаем.
Если девок не дадут – бабам загогохаем…

Это уже выше всяческих мер! И тогда Дервиш бросает сантехнический халат на пол и отчаянно ищет вы­ход...

Выход – только алия в Ерец... Там несколько встреч... Амбицион­ный униженный артист Олег Янковский лезет к Дервишу исповедо­ваться и исповедать его самого... А в это время унизивший Дервиша украинский столичный чиновник берет за руку Микки и отводит его к израильскому министерскому талму­дисту...

Пасхальная Агада, Талмуд, Тора, Мишна – в огромных томах на русском и английском языках просто завораживают Дервиша, как и лицо маленького обоятельно сабленосого талмудиста Боруха Рыбиковича.

Дервиша поселяют тут же при министерстве, а за отчаявшимся Олегом Янковским приезжает из России Михаил Боярский. Олег плачет от счастья, его утеша­ет Михаил Козаков, говоря:

– Все в этом мире нынче безумно. Вот и новый министерский талмудист Дервиш ещё недавно в Киеве ковырялся в говне. И ты знаешь, он бы до сих пор искал в говнистых фекалиях археоптерикса драгоценные возрастом камни, если бы не выехал к нам в здешний Ерец, и не нашел бы в нем сакральные книги. Эти книги и сделали его человеком, а ты, Олег, до сих пор в России отражаешь­ся в зеркалах, хотя и в Израиле на три года вперед тебя ожидал бы аншлаг. Вот смотри – это все уже оформленные заявки. Правда, это уже не успех, а только последняя волна прошлой славы...

– Так уж последней, – пытается парировать Янковский, мерно пережевывая хамсу с ананасами… При этом Олег как-то болезненно-близоруко смотрит на все эти розово-фиолетовые форматно-театральные фишки на непонятном ему иврите, и в последнюю минуту предлагает:

– Пусть все эти мишурные фишки останутся Микки. Ведь у него есть архив...

Мы с Козаковым остаемся на министерской веранде пить полуденный джус. С нами – незабвенный Борух Рыбикович, мой друг и учитель, а российские актеры спешат на теплоход "Юрий Лермонтов". Впереди их ожидает Родина, тогда как Дервиша – сладчайшая музыка великой древней книги Эстер... Среди мифических и сказочных героинь во всём мире ей нету равных... Она спасла свой народ, тогда как в России уже даже великие народные артисты страны уже более никого не спасут... Как и не спасет лохматобородый дядька имярек Солженицын, чьё имя в Украине очень быстро рассыпается в прах...

6.

А все-таки, Господи, во что обходится тебе постоянная тщета упрямого в своих заблуждениях, ущербного земного Человече­ства!.. Страстотерпец ты наш, великий!

Вот взять хотя бы все виданные за годы нашей мишурной независимости киевские тусучки...

Как для Дервиша, то сегодня любая околовсяческая тусня – тупиковая ветвь любого развития. Тусня скорее для насыще­ния ауры, а вот запах кандалов у писательского стола – это уже от работы... А работы на земле Дервишу, как писателю, на эту жизнь хватит, поскольку он гордо и долго готов вбивать свои духовные гвозди в безветренные души людей, пока в это безветрие их прыщеватых душ не ворвется Солнечный ветер...

Ибо, если от "От кутюр", то прическу своему лохматому времени мы делаем сами, пусть даже и ценой писательского ремесла...

Однако битый час проведенный за письменным столом чреват для Человечества только одной Дервиш-страницей, – быстрее не получается, и то, при условии, что в подстрочных черновиках у него забита в литобойму стола целая человеческая жизнь, со всеми ее трещинами и сколами...

В 13:15 позвонил Андрей Беличенко: Будет через два часа.

* Огонь был зол, а мысль – крамольна. Душа противилась – довольно!
Огонь был вечен на земле, в краях, где маги шли ко мне...
Но, отрешась от здешних мест, они несли свой светный крест...
не предававшие в себе всех тех, кого сожли во мгле…

Дервиш почувствовал, как постепенно превращает свою повседневную жизнь в большое литературное шоу. Быть ей, как видно, еще и Меккой для при­шлых ольмеков и киевских литчеловеков!

Зачем Девишу с его повседневным расторжением личности ещё и этот дневник?

Вспомнился отчаянный афоризм мелко поэтирующего Димки Ами:

– Чтобы не расстраиваться – надо раздваиваться…

Дервиш наверняка знал, что он – очень одинокая личность, и поэтому никогда не полагался на свою общественную полезность… Как не крути, а выходило, что во всяком случае обществу от него всегда будет только мизерная, почти минимальная польза..

Ну, вот сел и попытался разобраться со своим одиночеством... А кто этого в своей жизни не делал и куда только не несся в опрометь головой...

В очередной раз позвонил Володе Ковальчуку... Говорили о разном: у каждой Истории – свои крематории, однако, по прогнозу того же Володи Ковальчука, реакция отступает... и уступает место новым дрожжам, не забывая и о вечных дождевых червях Человечества, которые все рыхлят и рыхлят здешний социальный гумус.

...Отдельно обо всех отошедших, проведенных в бетонной клетке майских праздниках оставалось горько заметить, что три дня покалывания и пощипывания собственной изнуренной Души превратились в настоящий литературный запой...

А хотелось бы пить без про­сыпа. И Дервиш пока только концептуально представил абрис будуще­го "Самватаса" – Зарахович, Аинова, Беличенко и… Дервиш – а это уже какой-нибудь да обхват...

На наших знаменах – Единороги... Уже в прошлом двести десять минут общения с 39-летним издателем Андреем Беличенко, которые произвели на Дервиша должное впечатление. Умиротворительное настроение размягчал к тому же не верткий и тихий редактор гдавреда.... "Самватасу" пять лет, а значит он – сверстник в деле литературной агрессии, кото­рая, к сожалению, окончательно отключила Дервиша от всего про­чего мира, превратив из простого затворника в акцентиализированного поведенного человека. И от этого чувства Дервишу никогда более не отмежеваться, пусть даже и ценой собственной жизни...

Вечером Леня Барский больше всех других из тусни воспринимаемый Дервишем на личностном уровне вдруг в оторопь заявляет...

– У тебя, Дервиш, энергетика гениального человека... – Не сказать же ему, что Микки-Дервишу иногда хочется просто жрать, до одуренной сытости, и безмерного благополучия, чтобы ни о чем более не думать...

Но, как видно, сытость не для Девиша... Она оставила его не в этом году. А между тем Лёнька все грузит и грузит об искусстве версифи­кации (от лат. версия, т.е. ряды), что и есть на самом деле искус­ством поэзии, в то время как проза – это движение речи без возврата, и ее головное связующее – это кульминация или це­лый кульминационный ряд. Почему-то вспомнилось, что сегод­ня Дервиш предоплатил где-то четыре страницы очередной журнальной публикации...

Жаль что самому ему пока что этого литературного пространства мало, да и что, собствен­но, дать в скудное журнальное вместилище – Дервиш не вполне определился... А вот лимит в полмиллиона тугриков за стра­ницу – это разумные цены, только звучит-то, Господи, как!

Пока Дервиш мрачно об этом думает, Ленька Барский всё грузит о своем видении Скрябина – многокульминационного композитора, с разными уровнями кульминаций... А Дервиш почему-то припоминает, что Скря­бин любил терменвокс и электрические разноцветные лампоч­ки. Вот только не помнит, был ли изобретен в те годы, столь люби­мый под Новый год лак-цапон разноцветно ярких расцветок... Таким образом, о Скрябине проговорили. О чем бы еще нам сегодня поговорить. Ага!

– Дервиш, ты реагируй только на свои внутренние числа. Ты ро­дился 24 апреля, значит, для тебя первоприродным является чис­ло три и кратные ему на глубину в пять парсеков... Но когда нарушается логика, то тебя скорее настигает логика с точностью наоборот, тогда над тобой начинает довлеть дух приключений... Ты этот дух только примкни к перу, а в остальном, все будет конгениально...

Дервиш и Андрей плотоядно улыбаются. Теперь Андрей уже с литденежкой, а Дервиш без жрательных перспектив… Такова муза бумагомарания… И она в нынешнее время любит пошамать.

От адской жары тело подтекает и взрыва­ется мелкой потницей, ибо, как и на всяком слабоориентиро­ванном матушкой Природой теле, в такую жару на Дервише резвятся целые колонии простейших грибковых паразитов, поедаю­щих потное тело поедом... Похоже, что все они, нy, просто по­томственные сволочи...

Но в пику им в такую жару Дервиш способен провалиться в банный сон бесконечности.

* … а мы стоим, как баранЫ и видим розовые сны….

7.

4 мая 1996 года

В предустановке на день – это день постижений и осущест­вленных Надежд... Восточные мудрецы осуждают Надежду как иллюзорную сказку инфантильных духовно слабых людей, а вот христиане ставят Надежду наравне с Верой и Любовью... И от этого даже Дервишу сегодня теплее, а вот индусам – по барабану.

Узнать бы кто из них прав хотя бы сейчас: счастливейшее в тысячелетней исто­рии земли обстоятельство – в городе Самватасе-Киеве через бездну тысячелетий вновь встретились отчаянные погонщики Единорогов. В те далекие времена, в период гибели Атлантиды, они уводили в разверзающееся гиперпространство последних Еди­норогов. На Землю наступала обыденность...

Малыши и Единорожицы бежали в окружении благородных самцов. У самой кром­ки древнего океана их провожали печальными птичьими песня­ми... голубые дельфины. Древний океан пришел из-за теплого моря навсегда остудить своим необъятным телом беснующийся Санторин.

Огонь Санторина навсегда смыл с лика Земли вели­кую Атлантиду. Погонщики Единорогов – первородные отпрыс­ки вождей и жрецов Атлантиды, юноши и девушки, уходили в Запредел последними. На Земле отныне оставались только ле­генды, мифы и боги...

Рассказчик, постой, не спеши рассказывать дальше. Еще не пришло этому время... Не торопи мир, который густо отколопсировал от себя свою прошлую правду. Однажды этой правдой мир уже подавился.. Эта правда оказалась для него очень жирным деликатесом, после которого не одну последующую Ойкумкену изряд­но вытошнило...

Лучше включи телевизор, старина мой, автор, и посмотри на мир Шарля Азнавура!.. Чем не чудо?!. Вместе с Шарлем ты впустил Вселенную в свою квартиру, и эта Вселен­ная не разорвала твой мир ни радостью, ни печалью, а только подарила Тебе надежду. Ибо весь мир Шарля Азнавура – это мир великих Надежд, которые только и следует называть этой Жизнью. Не смотря ни на что, даже на то, что однажды из этой жизни ушли даже самые последние единороги... Браво, Шарль Азнавур!

Неликвиды Звуков выбиты с набора. Подмастерья споро складывают кассы.
Шепчет старый Мастер: “Подрастает Лора... Боже мой, как прытки нынче ловеласы!”
Отмывают Звуки мальчики-плебеи горными рожками тропами лесными,
где Единороги, знать, что ротозеи, бродят подле Лоры, Звуками ранимы.
.
Жрец же Оро-Оло тронул Лоре кудри: – Спрячь под диадему девичью беспечность.
– Старого атланта прорицанья трудны. – Ты уже не Дева, а седая Вечность.
Как это не страшно, верь тому, что слышишь: гибнет Атлантида! – молвил Оро-Оло.
– Мальчики... О, дети! В мир их страсти впишешь в сумерках Державы и родится... Слово!
.
– Я хочу изведать Материнства силу! – Нет, увы, не станешь Матерью атлантов,
но наступит Завтра. Ты пройдешь по илу брошенного мира в Море бриллиантов.
И прольются слёзы в сток Тысячелетий, и родятся грёзы, и родятся Люди...
Впрочем, не атланты в Радуге столетий в будущем восстанут, там, где нас забудут.
.
Ты отдай им Слово и роди Эпохи, ты отдай им Горечь и прими Прощенье.
Ты отныне – вечна! Хорошо ли, плохо... Выбор сделан, Лора, в муках озаренья.
Для Землян, что будут, ты взойдёшь Авророй, юной и прекрасной солнечной Мечтою.
Кто бы не пытался сделать тебя Лорой, станет диадема для него чертою.
.
Но и ты не сможешь диадему эту снять с себя отныне. Замысел свершился!
– Значит я Богиня. – Да, как видно это... – А Единороги. – Мир их растворился
в водах океанов... – А мальчишки Эти знали То, что будет?.. – Знали и молчали,
но тебя Богиней выбрали как Дети, те, что на рассвете Чудо повстречали.
.
– Что же мне сегодня хоронить вас, Братья. – Помяни, сестрёнка, мы уходим в Небо –
в подПространстве срезал Хаоса безладье мудрый Оро-Оло корочкою Хлеба.
Миг и растворимся мы за Горизонтом, и угаснут Судьбы, и взойдут Рассветы.
Ты одна, сестрёнка, станешь нашим Зондом раненной однажды Утренней планеты.
.
Мы уже ступили Шаг за Мирозданье. Мы тебя любили! Лора, до свиданья!..
.
.– Послушайте, Дервиш! Такие творения, мне кажется, шикарно должны выражаться через оформление экспрессионистками полотнами... Недостаёт активной визуализации, Я так считаю... Потому, как энергетический напор велик, но воздействует лишь при определённом состоянии сознания. Если “потенциальное сознание” (предполагаемого потребителя произведения) заранее подготовить соответствующей видео (визуа-) накачкой (кстати, аудионакачка в “Поисках Атлантиды” – выглядела бы шикарно!) эффект будет наиболее полным! – выписал почти театральную тераду Dingo.– Вообще, Ваши “Поиски...” – есть нечто про-Мистическое... Да, именно как зародыш неких Мистерий... Так я их воспринимаю, но... Согласно Традиции (Правда, “что это за традиция, если её не нарушить” – англичане) каждая мистерия заканчивается убиением, а после и воскрешением Божества! Дервиш, вы не подумали бы об особого рода театре?! Можно было бы также развить рок-мистерию (на манер рок-опер) под соответствующий аккомпанемент психоделической музыки...

Вчерашняя аудионакачкана сегодняшний день, увы, нигде так и не сохранилась…

В двенадцатом часу дня со школы Дервиша энергично за­брала отдохнувшая от него (Микки) за первые два дня майских праздников Дамочка, тем самым, на время возродив внешне сытую семейную жизнь при тещеньке-директрисе мило богоугодного дошкольного заведения, дающего в ее доме на стол не пропадающую ни на день из дому буженину...

А Дервиш все праздники только и прохотел жрать до боли зубов в же­лудке. Вечером по ТВ ему впервые дали рассмотреть Аллу Ду­даеву. Покойник имел потрясающий вкус... Алла обворожитель­на, да продлятся годы ее. И взгляд у женщине независим. Правда, на ее месте вдовы, стихов бы Дервиш ей не читал...Хоть и без стихов прослезился... Со стихами – хуже. Потянуло на перефраз:

* Накипь крови в гробах, натереть бы губ кандалы,
там, где прежде бы в слезах отстывали грёз кораллы...
пережившие не страх, а уже закланье века,
причитают вслух: "Аллах!" - им в крови известна веха….

А в Украине же сегодня как-то все по-животному проще. Умертвляют Души безкровно...

Там, где НОП (сакральный запрети­тельный акт), запрет, табу (все три слова одного порядка) – там вполне легко жлобу... Ибо ему и впрямь пристало жить у самого Чертушки на болоте...


Веле Штылвелд: Майский синдром, ч. 1

Рукопись этой книги была мне заказана главным редактором киевского журнала «Самватас» Андреем Беличенко и стала своеобразным хирургическим инструментом, препарирующим ту пятилетнюю агонию существования, которое проходило под знаком Черной луны...
Получалось, что не одного меня травили, обворовывали, насылали «пидбрехувачей» и писали пасквили в большие лит(ли?)журналы, например Сергей Щученко пасквильнул на мою повесть «Майский синдром», опубликованную в журнальном варианте журналом «Самватас» летом 1996 г. И это почти накануне принятия меня в члены НСПУ в 1998 г.
Так я был в очередной раз бит своим же литературным воспитанником только за право быть и оставаться самим собой...

Я отбуду свой десяток лет без амбиций и эмоций жухлых...
Ну, не дали мне велосипед – я от слёз при этом не опухну!
Пусть порой уходят за порог те, в кругу которых жил и верил...
Я отныне впрямь не одинок, так как в человечество поверил!
Я отныне – гуру и пиит, проходимец, плут и Вечный жид!
1.
1 мая 1996 года
День опосредования Реальности. Пробуждение в мае... Оно пришло через пространственный многоэпизодный, как иные уголовные дела, сон. Этот сон проходил прокатывался в Дервише густыми волнами, расчленяясь – за эпизодом эпизод – на вязкую серовато-горькую вату.
Эпизод первый: ушедшая на дежурство в фабричное общежитие мать беспокоит не желающего взрослеть сына странным предрассветным звонком:
– Миша, они здесь все невменяемы. Они просто меня убьют!
– Иди домой, – говорит матери Дервиш, – они тебе ни к чему... они тебя и пальцем не тронут….
– Сейчас ухожу, – отвечает мать. Следует зуммер, и Дервиша больше не беспокоит то, что где-то в мире, из которого возвращается мать, бесчинствуют ополоумевшие идиоты. Все ко времени обязательно сходят с ума. Как и эти, право же, полоумные... Вот-вот, и они кого-то убьют... Ну, да разве в мире что-то изменится?!. Этих посадят, а в мир явятся новые идиоты, ибо идиоты в этом мире – константа. Но она Дервишу более не интересна...
Только подумал, как тут же о хрустальный бокал, стоящий на книжной полке, щелкнул своим вежливым ноготком Домовой.
– Только не думайте ставить подвесной потолок, сир… Это вам шпалы, это вам рельсы, это вам гипсокартон. От времени его непременно покрутит, комната сожмется в пространстве на добрых 10 сантиметров, а когда потолок покривится, там соберется куча тараканистых жителей, и все они до единого будут посылать тебе прямо оттуда пламенный привет с Марса….
Эпизод второй: В пятиэтажном деревянном коттедже в Карпатах умирает Дамочка. Она очень красивая... Хоронят ее тут же, на третьем этаже, прямо в столовой. Под ее столом-могилой Дервиш хочет идеальнейшей чистоты, но как раз именно здесь обильно рассыпаны хлебные крошки и разлит крепкий цейлонский чай. Марсианский десант тараканов медленно сметает все эти лакомства, оставляя по себе обильнейшие тараканьи экскременты. Тогда Дервиш требует, чтобы все это немедленно прибрали приспешники Домового – неприхотливые расторопные дворлы, и пока те суетятся, кладет на могильный стол Дамочки кусочек серого хлебушка с маслом и луком. Тут откуда-то вдруг приходит сама Дамочка, и они долго стоят, тихо улыбаясь друг дружке. В их озябших Душах – неведомое им доселе умиротворение. Им больше никто не будет им мешать жить... Насколько ни сумеют растянуть своё время – настолько оно вновь им послужит сторицей. Они еще поживут...
Пока же дневник – вполне удобное варево, некий "грязевик" души Дервиша и людей, которые его окружают. Увы, их души ему все чаще кажутся красными флажками на традиционной охоте на волка, которым вдруг становится сам Дервиш. Скорее он даже не волк, а некий симбиот волколошади, и на черной мулиной шее его – серо-белое потное мыло...
В волчью западню безысходности Дервиш попал не вчера, но самого его все еще гонят по ней, не выпуская за красные флажки озлобленных Человеческих Душ... Нелепые гоны…
Когда-то примерно в то же время прошлого года, ему почему-то вдруг показалось, что в прошлой жизни своей Дервиш был скрадернейший меняла, ничтожно-мерзким и когтисто-цепким отвратительным человечишкой.
• Я сожгу тетрадь менялы, но за прошлое опять
буду проклят... Ведь не даром родила менялой мать…

Интересно, а что бы стал разменивать и менять в этой своей Реальности Дервиш, с ее страшной компьютерной клеткой, по которой вместе со ним мечутся электронные детки с их непостижимым для самого Дервиша желанием загнать этого ничтожно-цепкого, мерзко-когтистого зверя в какую-нибудь любую электронную лузу и набрать за это ровно столько баллов, чтобы бесконечно вырасти в своей виртуальной безумной вере в себя.
Бред не бред, а сам, Дервиш в последнее время усиленно выпивает свои маленькие литературные заметки на полях жизни, вместо того, чтобы жить. Но не может он оставить миру себя не выпитым, когда без этого ему жить больше не интересно. Это было бы более чем странно, неразумно и опрометчиво – жить просто так... И искать под ногами вечный призрачный миллион, или франк, или окурок…. За него это все время делает метчик его судьбы, оставляя Дервишу только право транслировать. И нет в нем сил от этого отказаться, и нет на это прав у него...
Обычно Дервиш залечиваю себя самостоятельно до почти полнейшего самоизлечения, как любой шелудивый пес, обретающий блеск в глазах, холод в носу и шелковистость в шерсти... Однако, какая же шелковистость шерсти у старого мула, чья первоприродная помесь волка и лошади очень уже давно вызывают удивление у него самого...
Но эта гипотетически гладкая шерстность возникает, тем не менее, у него в силу обретенной от жизни, и, ставшей уже почти физиологической, внутренней повседневной духовности. Ибо только духовность спасает его во всех жизненных передрягах...
• Учитесь на мне, люди с красными флажками вместо запорошенных бездуховностью душ! – словно говорит Дервиш при этом…
• Учитесь на мне, ибо сам по себе мелкий трудяга Дервиш – крупное пособие по бездуховности...
• Учитесь на мне, люди, исследуйте меня, публикуйте меня, но не увлекайтесь мной, ибо я, только один из вас, и мне свойственны те же падения и поражения, как и всему ущербному НедоЗвездному Человечеству, чье имя Дервиш тем не менее пишет всегда только с большой буквы.
В этом – его привязанность к Человечеству, как бы оно не роняло самого Дервиша под уровень ниже плинтуса и не выше кромки асфальта…. Аминь!
2.
Зашел вчера к Дервишу коллега-учитель Василий Сигорский, и они принялись сочинять праздник. Сочиняли из-за одного почтения к прошлому Первомаю, так как нынешний подарил им столовый маргарин, одно яйцо, плошку макаронных рожек да еще бледнолицую "Фетяску". От такого рациона на двоих никакой жок не спляшешь, а о маргарине и того более Василий очень мудро изрек:
– Маргарин – это продукт, от которого проистекает два свойства:
первое – жрать тяжело,
второе – зато срать легко...
И совсем было они духом упали, да только полоумный сосед с пятнадцатого этажа, ворвавшись в квартиру Дервиша на четырнадцатый этаж прямо на велосипеде, браво предложил, и продал им дополнительный литр домашнего алиготе. От этого жить стало легче, пить стало веселей...
Приятели вкушали алиготе и фетяску, одинаково белые, одинаково кислые, одинаково вяло-алкогольные, и Василий бурно пел дифирамбы цепторовской швейцарской посуде из хром-никеля, которую он принялся продавать:
– Это посуда с термоаккумулирующим дном, гори все верх дном!
Дальше и вовсе из полуголодной кухни понеслось в мир маловразумительное:
– Ноу Хау... Слава Мао!.. Микки, ты только найди мне трех идиотов, чтобы им таки можно было продать пару-несколько кастрюль с ручками вовнутрь... В наших поваренных книгах – с омарами х@ево... В поваренной книге от цепторской – омары есть, а у нас жрут картошку на сале... Для меня фирма "Цептор" – Души рецептер... Хром-никель 1810... Аттракцион с покупкой чреват подарком, например, солонкой на 50 гринов...
Мы должны научиться прощать друг дружку, господа и господынки украинцы с украинками... Украина не лопнет от этого пополам, и даже не репнет, искромсав нас обильным голодом и безденежьем от кабмина! Грейпфрут с ней, с нашей голодной эпохой, в которой всех нас простолюдинистых просто хотят удавить. Подарите мне стоимость цептеровской солонки и я без голода проживу на Украине месяц, не разрушив себя, и не встав на колени.
Дальше, обычное дело, перешли на обсасывание плотских тел и того, что они творят с нами, либо способны вытворить:
– Я-то – Троещина, а она: с Броваров – на Харьковский... И вообще у нее плащ выше моего роста... Жердь Иерихонова, мокрощелка артельная... Ушла к себе гордоотъ@банная, вроде как сыграла за других в конкурсе "Папа, мама, я – дружная семья"...
– А дружбану Митрохе вырезали почку, а он с протесту пошел на шашлыки. А шош, подыхать ему, бугаю здоровому... Ведь их всех не еб@т, какой ты господин... Главное – вынь и положь. А если ложить больше нечего. А тут еще мой батя – урод не слабый... И вообще, все они – эти не люди. Они просто муравьи на этой земле. Но только их топчут более ценные особи... А они и не отказываются, чтобы те их давили...
– И, вообще, Микки, ты с Юлькой попробуй, хотя ничего нового в мире ты не добавишь... Ведь каждый через это проходит. Потому, что у каждого своя тяга к Лолитам...
Вон и я, Микки, в свои восемнадцать, как конченный идиот, лазил по водосточным трубам на идиотски третий этаж... В 1986 году она от меня сделала свой первый аборт. А сбросила с себя деточку четырнадцатилетняя трогательная девочка-подолянка. Теперь бы ему было десять Отец – девочки-подоляночки был алкоголиком, мать – век провела в торговле, а сама она сегодня, в свои двадцать четыре навеки застряла в троещинской мафии, на базаре...
А в те светлые для меня годы она выставила меня на подставу по поводу налета на один подольский овощной магазин. А тогда ведь бригад еще не было... Вот и дело шилось строго под меня, как по рецепту. Не знаю, как только и соскочил... До сих пор мороз продирает... Ее @бли тогда слесаря, электромонтеры лагерные... Помню как меня с ней – вожатого и пионерку вывезли на берег речки, а там меня напоили до пупсиков. тогда и ног не вязал, а они отвели ее за верболоз и перешли к невербальной агрессии по согласию.
Какой не пьян был, а до меня это дошло. Поднялся, туфли взял в руки, и пешком на трассу. Так они меня на автомобиле догоняли, морду водкой мыли... Ей двадцать рублей в карман сунули, а у меня на "восьмерке" Жигулей, на которых везли нас к речке-озеру до сих пор аллергия... Они, уроды, когда свое дело потное сделали, то, прежде всего, вычислили на трассе меня, обмыли водой озерной, водкой лицо умыли и заставили уже не идти, а просто бежать за Жигулями, чтобы я в дороге потерялся... Мне так и пришлось полночи бежать за машиной.. Все еще перед глазами стоит какой-то смутный восемнадцатый стакан, все время полный, все время – сто пятьдесят... Такая она была констерва. Сношал весь Подол, и потом долго меня никто не мог соблазнить...
Вторая – алкоголичка. Ей тридцать пять, мне – девятнадцать... Это уже когда я, Микки, в одной из секций-холодильников по железке носился... @бал много и многих, но только после начальника секции...
Помнится одну такую подобрали на БАМе... Где-то в Забалкалье.... На полустанке с выгнутым именем... То есть гнули его под русскую ижицу, но с этого, как видно, никакого проку не вышло... А вот таежная раскосая тунгуска Бог весть откуда вышла на полустанок, шатаясь от доброго перепития... Оказалась женой охотника, которого в прошлом году задрал таежный медведь... С тех пор и пила, запивая тоску свою вдовью... А чуть что по-бабьи пробьёт, выходила к железке и, случалось, ждала по несколько дней... И симафорила своим собственным телом... Его-то рано или поздно – нет-нет да и подбирали...
Показалась скользкой и жирной... Видать, у себя на заимки питалась одной только солониною из медвежатины... Долго она с нами водиться желала. Но у начальника был свой приговор – шмотки в окно, а дальше варяжская отповедь, дескать, п@здуй, стерва, на х@й отселя... Что мне твое: "Я с вами еще поезжу!" Приехала, шваль! А тут еще гламурно добавил:
"Подруга, – ей говорю ласково, – имей же совесть – мы тебя по@бали, пока не извели весь запас одноразовых шприцов... Теперь мы очень рискуем остаться без х@ев. Ты ведь – гнилое мясо. А нам без х@ев нельзя – железка, она, большая..."
У себя на холодильной секции в то время мы обычно имели при себе парочку дюжин одноразовых шприцев с ампулами бицилина... Такой себе душеспасительный комплект – сам себя полечил, сам же себя пожалел, и сам же себя настраиваешь – какие могут быть отношения... Вот ты тут заговорил здесь вдруг о проскальзывании у тебя глупых мыслей. Микки, ты не Ксандр, – ты не сможешь выпить это безумное житейское море, в лунка-ополонках которого можно наловить массу таких свеженьких свежедоступных шлюшек... Ты только начнешь их ловить, как они уже будут готовы к твоему погребению...
От всех этих Ленок Гречан разит елейной тупостью и житейской паскудностью. Ты на краю полыньи, Микки, не оступись... Как-то и меня так п@зда засосала. ...Прошли годы после той моей лагерной пробежки прежде чем я встретил ее опять. Зашли мы с Митрофаном как-то почти уже на ночь в ресторан "Гостиный двор": на опохмелок после поздней баньки и парикмахерской. За одну только стрижку отдал, помню, пятерку... Взяли тогда бутылку водки и закусить, с грибами. Влетело в тридцать девять рублей... И тут является она в брызгах водки и подмоченными фраерами: – Алло!
Хотел было уйти: встал и направился в мужской туалет, захожу в кабинку, а она уже без трусов стоит раком, и орет почти бурым матом: "Бери меня, Васька!.. Веришь, Микки, как есть, прямо на задницу ей и вырвал, – ведь любил ее окаянно... А она стала жанровой женщиной...Я бы, Микки, ее бы и вы@бал, но не так вдруг, с лету...
А вот с другом моим она была всю ночь. Правда под утро уже, как и всякая жанровая женщина, очень грозно потребовала:
– Давай пятьдесят рублей, а не то приедет сейчас мой сутер, так он тебе рожу набьет по высшему разряду... – Здесь деваться некуда, Митроха на ходу во все свое обрядился и дал от нее чесу...
3.
Потная тема выдохлась. Пора была прощаться. Мы спустились и прошлись по киоскам... Ваське обязательно хотелось водки, но обнаружился красный сухарь... На том мы и расстались... В башке гремели цепторские кастрюли, сливные бачки от унитазов, и все время как-то обидно чавкало розовое очко жанровой женщины, поливаемое спермой и водкой...
Сейчас ни пить не следует с теми, кто способен орать: "Растлители", ни тем более делать со всего в мире происходящего маленькие трагедии Александра Сергеевича Пушкина. Рукоположен Господом на мир – живи, знай себе, проживай и не усердствуй в азах первоморали...
Ибо азы чреваты – они увлекают из жизни в какие-то морально-каббалистические бредни, тогда как снятие подобных запретов, возможно, смогло бы осуществить более разумное мироустройство, более биологичное, а значит и более счастливое в чем-то своем первопричинно-животного мира...
Но когда Дервиш звонит к трогательной Женечке Ягодке, которой вчера исполнилось тридцать лет, и вспоминает о ее хрупкости и недозволенности – снова начинает думать о том, что, черт побери, как это здорово, просто чертовски здорово, что почти все человецы Божьи почти навсегда вырвались из прежде чисто животного мира, хотя зачастую и побеждает госпожа эклектика, все в мире тасующая по своему усмотрению, и без должного указания – что из какого мира, особенно во времена Черной луны..
Микки сам не знал, откуда взялось это определение, но когда в его мир внезапно происходит Чудо, обыденность в нем вынуждена отступать... Трах-токи-дон!.. А может быть, время Черной луны – это какое-то особое, страшное чудо, к наличию которого в мире нам всем еще следует как надо попривыкнуть и не роптать... Не роптать... Ни-ни нисколько не роптать… Нисколечко!..
2 мая 1996 года
Дервиш в очередной раз кропает в свой дневничок…
О, воспарение! Да Воспарению! Иду в Славу, то есть кроплю над письменным столом, тогда как другие в силу традиции лежат пьяно носом в тарелке и не высовываются на сей счет...
Сам Дервиш весь вчерашний день провел с Василием Сигорским, как говорится, в самую пору духовной ломки... Уж ему-то она была известна... Самого брала за горло не раз... На двоих два с половиной литра сухаря, полбатона, два яйца, пятьдесят грамм масла... Пятьдесят же грамм мяса... Время душевной отсидки с одиннадцати часов утра до восьми вечера... Слава Богу, что в кой-то веки сам Бог прислал в его дом полоумного соседа с литром алиготе, иначе бы нам было на этой земле сиро. Ведь учителя, которым зарплату на праздники заеханное государство не выдаёт, должны целить себя едва ли не отходными молитвами.
Сегодня Дервиш был занят версткой письма к Володе Ковальчуку, хотя даже и делал это без особой охоты.
Скорее и чаще они просто болтают по телефону. Этот вербальный процесс их более занимает. Только так полощутся в их звонких поэтических глотках оглохшие в них самих звуки и только от этого возникает радость, что они еще сегодня звучат. А эпистолярить – это как бы предаваться литературному мазохизму... И ведь правда, писать-то приходиться только для одного единственного читателя-адресата... Стучать же постранично что-нибудь из дневников либо поэзии новенького – душа уже притупилась... Вот почитать бы чего бы конца двадцатого века, ан нет, прогрызаются пока из толковеньких только молодые, а им-то самим еще сказать не больно чего есть, увы... При всех-то талантах.
Но все же жизнь всегда делается на минусах, те же поэтажные перекрытия – минус, минус, минус... Однако всегда неглупые люди ищут ключи-плюсы, для того чтобы не потерять жизненные ориентиры. И этих плюсов-ключей на каждого в жизни вдоволь... Их надо только увидеть...
4.
Пока что Дервиш опять увидел по-разному обеспокоивший его сон:
Ему снился его собственный дух противоречия с голосом Люльки, маленького компьютерного адъютанта... Этот голос все время и как бы за кадром то ласково, то строго заставлял примерять Дервишу на себя все новые и новые галстуки, в чем-то при этом бесконечно осуждая его – столь не модного истукана... Хотя бы уже за то, что все это время Дервиш очень бестолково крутился перед невидимым внешне зеркалом в белой рубахе, но без штанов.
– Вот тебе и рубаху заправить некуда, – ворчало противоречие-адъютант, пока, наконец, не выбрало синий шелковый галстук ручной работы, подаренный Дервишу заунывно-гундосым поэтишкой Димкой Ами...
Теперь же Дервиш по-прежнему стоял при галстуке и в рубахе, но по-прежнему без штанов... Тем не менее, похоже, Люлька была отчаянно довольна, и с этим чувством Дервиш пробуждался...
В реальности все было как-то еще более кроваво-мистично и страшно. Микки что-то пыталась рассказать мать, совершенно точно зная, что и себе, и ей Дервиш запретил в доме "кровавый мери" из газетных полос и новостей на ТВ. Но происшествие произошло неожиданно рядом: в лифте одного из окрестных домов тихо зарезали двадцатисемилетнюю женщину... В это время в ее доме глухо лопнуло зеркало и заплакал ребенок... В струнах близкого ей мира прозвучал смертельный аккорд... Если Дервиш сегодня и пел себе осанну сам без шамана, если он во сне и стоял перед зеркалом без штанов, то, что произойдет лично с ним и его миром завтра?..
Когда сегодня этот мир – это его мозг и потрясающие извилины этого мозга коллизии. А любой мозг бывает интересен только до тех пор, покуда этот мир не совершает над этим мозгом насилие... Отсюда напрашивается и вывод: прозомбированные миром мозги миру не интересны!..
Сам Дервиш старается не зомбировать попавших в его мир людей. Это делал он прежде, и на том ошибался, но это время прошло. Иное дело, что всякий, кто попал в резервуары его души – остается в них навсегда: – будь-то поздоровавшийся в мае 1973 года с ним за руку президент Чили Сальвадор Альенде во время его краткосрочного посещения весеннего Киева, или его новый компьютерный адъютант Люлька, мысль о котором превращаются в наваждение...
А вот у парней, духовно вышедших в том числе и из-под него самого, нынешней бодрой литературной команды, уже несколько иное представление о здешней земной Реальности. Оно даже укладывается в их особую форму, сводимую к резюме:
У них была куча себя:
• своя водка,
• своё бабло,
• свои мысли,
• своя закуска,
• свои печатавшие их газеты…
И со всем этим они завалились к Дервишу в гости...
У них только не было даже маленькой мысли о самом имениннике. Весь тот вечер Дервиш так и просидел среди них, как облеванный... Хоть и делить с ними было ему больше нечего – отпочковавшимися и рвущими в этой жизни своё…
К двум часам по полудни, уставший от второго дня праздничного затворничества Дервиш позвонил Леониду Барскому. Текст о себе тот одобрил. Еще раз мельком хохотнул, и тут же сообщил., что ровно в 14:15 собирается в "бо марш аля фронте"– выгуливать себя… .Дервиш пожелал ему флаг в руки. .
Все последние литературные касания были какими-то вялыми... В них явно чего-то Дервишу уже не хватало... Приходилось искать новых миров, ибо в старых объявились отчаянные страстотерпцы, многих из которых напрочь отпугивала от него его нелицеприятная литературно-портретная съемка. Хотя именно она и сделает из тех немногих, кто не повелся, преданных Дервишу читателей: иронических, терпимых, мудрых... И это будет происходит так и впредь людей и судеб бесконечно взаимоприятных…


Философский трактат о сопределе Времён

Быть во власти Времени, делать всё вовремя,
вживаться во все складки времени, впитывая его на ощупь в себя,
пропуская через себя флюиды самого Времени,
Не задавая ему вопросов: отчего оно срывается
В безумие безвременья…
Ракурсы головных уборов не умолят морщин прошлых времён…
Гляди, бомжи уже несут в пункты приема вторсырья
Космические скафандры!
Кто-то ещё тянет тоненьким голоском: я ещё недавно был первым,
а его Время уже вынесли на погост…
Кто-то смотрит на себя в костюмах прошлого Времени
и гордится тем, что они ему идут,
не зная того, что костюмеры-потрошители
сняли эти костюмы с убиенных и распятых.
Аллилуйя!
Мечутся по сцене молодежные пастыри, бьют себя в грудь
И клянутся, что это они вчера убивали и грабили,
растлевали и прелюбодействовали,
а сегодня только-то всего
Приворовывают души
Неискушенных…
Вчера я плюнул бы им в рожи, а сегодня они сидят у меня под окнами
С елейными рок-концертами…
Мы кололись, мы падали на дно колодца, мы умаляли истины,
а сегодня во славу Бога живого и безразмерного
Страстно умоляем: Идите к нам! К нам! К нам!
Держите нас за руки и вы не услышите,
Как батюшки в православных церквях
Изгоняют из храмов господних
Служителей самого Аспида –
Лжепророков,
Трижды прорицая
Изыди!
Изыди!
Изыди!
Я бреду по пути пирамид…. Мне предстоит делать зачистки
Долгими тысячелетиями грядущего.
Мне предстоит вышкрябывать начисто
С древней истории землян
Имена всяческих гнид.
Мне предстоит долгими столетиями повторять в ритме тысячелетий
Одно и тоже: не жил, не блудил, не ведал что творил,
Не имел имени перед Господом нашим, не знавал других мудрецов,
потому что и они не имели имени и племен в бесконечной
Реке Времени….
Ко мне уже приходили долгой чередой прокураторы Иудеи…
У всех болела голова, всем требовался целитель,
но кто-то один в одной из реальностей
Взял да распял его
И теперь всем до единого ношу с собой в коробочке
Канадский розовый кардиоаспирин…
Денег не беру. Бесполезно.
Ни в одной из реальности
Деньги не повторимы.
Я бы рад сошкрябать их имена с наказательных плит Времени,
но не допущен прощать…
А наказывают иные….
У них мохнатые
Крылья
У них рыльца
В пуху
Они
Не
Спрашивают меня о моем вечном желании всё совместить
На одной единственной декартовой системе координат
И экстраполировать нечто усредненное.
Говорят, пробовали не однажды.
Получались и ангелы с рожками,
и черти в нимбах заоблачных
и решили оставить все
как есть.
А это значит, что они просто разрешили мне крутить
Бесконечные жернова Времени…
Теперь бреду от пирамиды к пирамиде
Простым служителем Времени
И по его указке затираю имена
Вновь оступившихся в костюмах
Адама и Евы, Ромео и Джульетты,
В скафандрах космонавтов и астронавтов
В раввинских и кардинальских шапочках:
Черных и красных, в зареве революций
И в преддверии научных открытий,
Которые в очередной раз не ко Времени
Грозят разворотить шар Земной…
Изида в Ирии отдыхает, Индра двурушничает
Кельты с гуннами пьют кефир
Галлы с дакками идут на Рим
Я бреду к очередной пирамиде…
Мне не ведомы инструкции Преднебесья
До входа в Храм, даже если там
Начертано сошкрябать
Мое собственное имя
Кармического
Наказателя….
Нах мне знать об этом
До истечения Времени
До самого конца
Всех
Сопредельных ему
Времен.

© Авторский текст Веле Штылвелда


На развилках времени встретилась Любовь. Баллада

На развилках времени встретилась Любовь
С человечьим племенем из глубин веков.
Рыцари отважные шли через миры –
подле дамы важные в латах из судьбы.

Проходили вёснами, прожигали взгляд,
на поверку взрослые в ранах, без наград.
В амулетах солнечных из нездешних мест,
много в этой повести горестей невест…

Ладанки сердечные плавила Любовь,
с тем и тяжбы вечные леденили кровь,
и ватаги злобные мрачных упырей
шли в столетья скорбные стражами дверей…

И случалась некогда и такая боль,
когда юность наперво выбрала юдоль
на развилке времени, на сретенье вех,
обрываясь намертво на глазах у всех.

И гремели бубнами, и неслась молва,
что в дороги трудные позвала труба.
И под песни эльфов, и под зонги фей
уносились загодя рыцари в Эдем…

Но в преддверье райское их вводила боль,
за которой падшею шла в миры Любовь.
И в прожилках вечности на истоке дней
нотки человечности даровались ей…

И она сквозь времени тонкие лучи
обещала каждому зарево свечи,
обещала каждой же девушке в ответ
рыцаря отважного до исхода лет…

…Сердцем благородного, но прошли века
и умчались рыцари вглубь материка,
и остались девушки до исхода лет
вдовыми солдатками старых кинолент.

То ли наши бабушки – золушки эпох,
то ли наши дедушки – в мареве дорог.
По которым медленно из веков в века
бродят чьи-то золотцы, льётся слёз река…

Ну а чьи-то молодцы на сретенье дней
ищут златокудрые локоны кудрей.
Эти кудри свяжутся в линию дорог,
по которым некогда шёл вальяжно Бог.

Он пути размеривал, хоть и не всегда
в состыковку выставил вехи и года.
И с тех пор случается – в разные миры
счастье растекается с горем до поры.

Те, кто миру преданы и желают жечь,
тем пути проведаны счастье уберечь.
И они под звездами встанут за Любовь
душами приязные до конца Времён.


Нас ведут ворЫ в законе в раритетный мир рабов!

*** Евгению Евтушенко с уважением его гражданской позиции во все поэтические времена

Мне регулярно удается конспектировать прорифмовки окрестного мира в те десятки минут, которые приходится изводить в транспортных пробках столицы.... Время пульсирует в каждом отдельном пассажире горэлектротранспорта и юрких марштуток, от пульса времени, как от огромного жаркого пульсара грядущей неизбежности, так просто не отчухрыниться.... Приходится брать Время на карандаш.... Расшифровки порой оказываются самыми нелицеприятными. А жо поробишь... Поэзия - честный и достаточно точный индикатор слепка определенного времени, из которого проистекает некое возможно допустимое будущее... И оно, увы, всё ещё имеет кровавый мазок...


1.

Для читабельности строчек данной ижицы без квот
надо выбрать стиль работы без особых обернот.
Пробудиться ли, проснуться от прошедших в мире дней -
там где парии смеются всё упорней и наглей....
.
Вот они года дестроя, вот он собственный карас,
вот тот мир, где пала Троя в сотый раз...
Осмысляя жизнь такую, так и хочется сказать:
Дайте Родину иную, дайте счастья в вашу мать!

2.

Нету якорной строки... Дождь прошел с утра аллюром,
утро смылив кракалюром подле времени реки...
В контражуре давних слов - пересортица на сдачу
век нельзя искать удачу там, где Время - птицелов.
.
Потный старый бутезёр пишет праведно и плотно
всё, что написать охотно, то, чем был он поражен.
Поразительная вещь, - не сыскать в истоках века
жизнь простого человека, словно так уж от зловещ...
.
Нас разит порой в крантец мир окрестный тем, что тесен
не хватает в мире песен для волнительных сердец.
Да к тому ещё резон - строй дворцы резные всуе,
а иначе оболдуем будешь в мире наречен.
.
И рванет девятый вал... Догадайся, недознайка,
кто в сим мире попрашайка, а кто властью облечён...
Кто под мантией творец, а кто форменный подлец.
Кто по сути адиот, а в ком дел непроворот...
.
Кто рожден был подлецом - тот не станет свят-отцом,
кто в комбриги был допущен - тот духовно был опущен.
В боксе славен правовед - морды громко бьёт годами,
а меж тем, кто правит нами? Вор, мздоимец и полпред...
.
полномочный представитель наших горестей и бед.
то ли здешний небожитель, то ли падший ангел... Бред!

3.
Обертон на обертоне, абрис Млечного пути...
Мы бредем в одной колоне, а над накми реет Пти...
Птеродактель нашей жизни, тот, что выпестали врозь
ради, собственно, Отчизны, той, что мы бросали кость...
.
А под нами - Пторичелли с его вечной пустотой -
кто расскачивал качели, тот вернулся в мир с сумой...
Кто раскачивал эпоху, тот себе был кум и сват -
крал всё, что лежало плохо - даже у Господних врат!
.
Фавн играет на свирели с однозначной глухотой -
мы уже офанарели от сей музыки тупой.
Козлоногий Фавн вприсядку пляшет зло под анапест...
Ох, изгнать бы для порядку эту мразь из наших мест!
.
Мы бредем в одной колонне - Украина: отчий дом!
Нас ведут ворЫ в законе в раритетный мир рабов!

4.

Жить в стране, где хрень из глины преподносит вязко жизнь -
это сердца именины с дивным лозунгом: "Пригнись!".
Лишь пргнутые по жизни круто вертят фортыля,
поминуя мать Отчизны да заморские края.
.
И застрельщики удачи с духовым идут ствольем
на иного, кто заплачет - цепь за цепью, день за днём!
Прут застрельщики облавы, подминая под себя
реки, горы, переправы... Мир оглох без звонаря...
.
Коновалы коноводов, казнокрады, Квазимоды -
все до времени в чести - им бы ноги унести
до того, как мир восстанет и Лозинских в ад отправит,
перемяв на холодцы тех, кто нынче пан-отцы...
.
Зажигалка чиркнет в миг, и взорвется материк
рабства, ненависти, блуда, шудры, ариев, полуды,
разновсякого хамья - грянет вырезка жлобья!
И придет в страну закон с окроваленных икон.
.
Все до времени в чести - души их в густой шерсти,
Эту шерсть порвут на корпье не трудяги сомолье,
а подымут власть на копья те, кто воют при луне...
Те, кто сведены на нет жалкой толикой монет...
.
Не цени их мелкой сечкой - будут сечь за счастья речку.
И пока в ней нет крови, власть, народ свой не гневи...
Зреет бунт, встают колонны, в бой вступают батальйоны...
Репетиция прошла - желчь - поборник ремесла...
.
Но пока это дневник, власть, меняй-ка ты свой лик,
чтоб не стал пророком тот, кто болеет за народ....
чтоб прддверие такое не случилось в зимород...


Июль 2009 г.

P.S. В поэзии автора трагическое восприятие современности, острое переживание преддверия братоубийственной гражданской войны, весьма возможной в нынешней деструктивной политической обстановке в Украине


Шма Исраэль…., диссидентская повесть, часть четвертая

За правду надо бороться... Много раз на разный лад повторять эту правду, пока эта правда не станет мифом.... Автор

Конечно, интересно и поучительно... читать откровения иного сетевого автора, который представляет из себя практического последователя украинской прикладной предметной психиатрии.

Автор столь ничтожен по своей человеческой сути мог бы не иметь отношения к данному давнему повествованию, если бы и наш Шма Исраэль был бы ординарным земным жителем, но Гошем послал ему, перенесшему расстрельный день в Бабьем яру, тихое пожизненное безумие, которое выходило на гласные звуки только два раза в сутки: в шесть часов утра и в шесть часов вечера. В эти сроки Шма Исраэль торжественно и баритонисто пел на древнем иврите псалмы Всевышнему…

Он и сном духом не ведал, что врач киевского психдиспансера, живописуя проблему взаимотрений психического больного и санитаров с согласия врача-психиатра будет констатировать присутствие в практике украинской психиатрии самых ординарных физических пыток….

Выбитый верхний зубной ряд – хи-хи...

Двери в туалете отсутствуют, психи обоих полов отправляют малую и большую нужду на виду друг у дружки и санитаров-смотрителей – ха-ха

«Я приказал сутки его не кормить...» – ге-ге (чтобы назавтра не гадил и не швырялся в меня, украинского врача, экскрементами)

..Был бы тот украинский представитель современной психиатрии простым советским ординарным врачом - грохнул бы человеку, над которым произдевался прямо в последующий диагноз вяло текущую шизофрению и отправил бы в Казанскую тюремную психбольничку... А шо... Санитары там гуторят по-татарски... Криков и печалей неудачливого психбольного не разберут….

Я не хочу продолжать всей этой мерзости... Она в украинском секторе сетевой ответственности сегодня есть! Я хочу напомнить, что Украина вот уже полтора десятка лет старанием правозащитников всех уровней отмечает всемирный день психически больных людей и гуманитарная публика всей планеты пришла бы в тихий ужас от подобного фактажа! На основании одного только этого документа государство Украину немедля надо было бы исключать из ЮНИСЕФ и Всемирной Организации Здравоохранения.

На основании того же опуса, но уже за разглашение профессиональной медицинской тайны автора надлежало бы лишить и всяческого медицинского звания и права иметь психиатрическую медицинскую практику в Украине.

Помнится один заслуженный психиатр только за интервью в несколько слов, которыми он обрисовал истинное состояние медикаментозного обслуживания киевского психдиспансера – на завтра же лишился работы.

А вот опус данного психиатра никто так и не удосужился переслать господину медицинскому министру Василию Князевичу, да и заодно такую же копию – олбудсмену украинскому Нине Карпачевой, чтобы на основании своего литизделия ответить по всей строгости Закона и пройти дисквалификацию...

Шма Исраэль…., диссидентская повесть, часть четвертая

Я сейчас пишу несколько странные воспоминания о времени, когда в нашей с Вами стране каждый второй порядочный человек хотя бы на парочку лет присаживался в ГУЛАГ, чтобы непременно уступить это право соседу...

Было в то время в СССР регулярно 15 миллионов заключенных и ещё до трех миллионов психбольных... Среди них обычно традиционно числились художники, поэты... и прочие противленцы подобным системным лекарям... Художник Шемякин, например... А уже совсем недавно проходила психкоррекцию в Москве и киевская певица Лолита...

Всякий неадекват можно жирно живописать... Моя мать десять лет умирала от перенесенного обширного правостороннего инсульта. Мне нужно было найти и привезти на такси, напоить и ублажить районного психиатра, чтобы он только выписал ей рецепт на психотропные препараты... Денег на поляну в ту пору в моей семье не нашлось. У матери развился рак желудка. Умирала она в муках...

Делайте выводы… И сегодня в Украине рутинно совершается непрерывное подсудное действо!.. На счет нарушение медицинской этики, прав человека, прав психически больных людей.... Дело модераторов фильтровать тон публикаций и не допускать конституционных завалов. А нам самое время перейти к нашему последующему повествованию, передавая его не по инстанциям... для надлежащих по этому поводу наказаний... а по велению памяти почти изустно…

…Тоталитаризм же, как система власти, в не шибко отдаленные от нас времена стоил предельно дешево и сводился к простой формуле всех возможных несчастий на головы народного инакомыслия…

Кто не с нами – тот против нас.

Тех, кто был по жизни "не с нами", непременно отправляли на сроки в тюрьмы и лагеря… Поэтому и либеральный к советской власти киевского разлива Генрих Роговский – вечный тунеядец и аспирант, не поделивший своих жизненных установок с районным фининспектором, получил надлежащий ему срок за не желание уплаты налогов за патент на преподавание и репетиторство. Срок, правда, был не больно большим, но переломным в его судьбе…. Как мелкий расхититель социмущества и очернитель советской морали с 1935 по 1938 гг. отбывал срок на строительстве и эксплуатации всенародного Волго-Дона.

Красавица народная, как море полноводная, // ты зэками отрытая теперь видна с Кремля….

Впрочем, он там занимался по сути тем же, что в Киеве: производил тщательнейшие инженерно-математические расчеты механических узлов и соединений. Правда, в Киеве это были весьма не трудные курсовые расчеты за деньги студентов-роботяг, тогда как на Волго-Донском канале эти расчеты требовала советская Родина и её гениальный вождь и учитель товарищ Сталин, который вместо очередных отметок в зачетки даровал расчетчикам зачетные партийные дни….

А ведь как всё хорошо начиналось…. Почти как сейчас… Заявил о своей досужей предпринимательской деятельности и плати налог за патент… Но патенты, они во все времена ценились по разному… Патент сапожника и патент пирожника, патент фармацевта или аптекаря, патент преподавателя или патент проститутки…

Патентов проституткам советская власть явным образом не давала, но давала никейвам некую иную лицензию, предлагая им свою крепкую пролетарскую опеку на наушничество и сексотство… Прочим же полагалось до конца тридцатых годков дело иметь напрямую с высокоморально-нравственными фининспекторами, чти потомки в девяностых возродили повсеместные фининспекции и даже финансовую полицию…

Впрочем, современные украинские предприниматели уже генетически были готовы к подобной нашести и с тридцатых годов колобродил умы старинный бородатенький анекдот.

Приходит один еврей-предприниматель и говорит фининспектору, что готов заплатить за патент одного частного дельца.

Еврей маленький, мишурненький, блаженький…

– Сколько с меня?

– Как с вас – сто рублей…

Месяц прошел… Те же двое, разговоры все те же…

– Сколько с меня?

– Как с вас – двести рублей…

Прошло ровно полгода…

– Сколько с меня?

– Как с вас – тыща рублей…

Приходит тогда через несколько деньков опять всё тот же предприниматель и приносит в батистовой тряпочке маленькую такую машинку….

– Это и есть мой бизнес…. Печатайте себе деньги сами…

Однако печатало деньги-денежки только само советское государство… Оно же и одаривало всяческих изобретателей внутригосударственными патентами, за которые платило разово точно по первой строчке приведенного анекдота. Возроптал за все годы совка только один изобретатель-фармацевт Вишневский… Только он имел собственный патент на изобретенную им противовоспалительную мазь Вишенского, которая во время Второй Мировой спасла в советских госпиталях десятки тысяч раненных красноармейцев.

А вот академик Беленький за свой аллохол в таблетках получил право на покупку «Москвича-407», передав все права на это народное успокоительное средство от печени государству. Но когда государство распалось, то в независимой Украины цены на препарат против советских цен возросли в 100 раз с трех советских копеек до 3 украинских гривен, тогда как цена на шоколадный батончик с советских 35 копеек выросла всего в семь раз до 2 гривен 20 копеек.

Вот во что обошлось стране отсутствие права на лицензию индивидуала…. Заметьте, что при этом и цены на мазь Вишневского не вырвались столь криминогенно во стократ.

Ах, будь бы страна Советов – страной частных персональных патентов, жили бы мы сегодня очень даже безбедно….

Но в стране все интеллектуалы от Генриха Роговского до великого академика Сергея Павловича Королева годами работали только за одни партийные дни да ещё горькие слёзы….

Шма Исраэль…., диссидентская повесть, часть четвертая

В Киев Генрих Роговский возвратился только к зиме…. Где-то на границе в районе колыбели Октябрьской революции российского пролетариата лихачили белофинны, и мужичья в Городе поубавилось… Вот и решил вождь всех народов в очередной раз отрегулировать развал киевского населения. Будто и не люди были в Киеве, а самые что ни на есть винтики системы, даже не шестерёнки…

Генрих несмело вошел в свой дом, правда не постучавшись, поскольку днем при домочадцах киевские квартиры не закрывались зачастую даже и на простой засов… Ганыфы сидели по тюрьмам, да и воровать в домах образцовых советских граждан было особо нечего…

Вот разве только что честь… Вот с ней-то многие в те годы оставались в накладе…. Вот почему и Генрих застал свою любвеобильную Хану в объятиях соседского часовщика - клепоухого Яши, которому возмущенный советский зэк и новоявленный муж законный тут же сломал по-варварски его натруженную не одним токмо перебором часовых пружинок и шестеренок, но и чужих бесхозных бабёнок руку, чем лишил несчастного ближайший несколько лет левых да и правых заработков на поприще женских организмов и часовых механизмов.

Хотел было Генрих тут же подать в районный ЗАГС на развод, но развод с женами всех степеней праведности для зэков было подозрительным, и далеко не смягчающим наблюдение за отсидентом обстоятельством и не приветствовалось не одними только ЗАГСами, но и всяческими карательными придатками местечковой киевской власти, о которой резонно сказывали, что когда в Москве ведут туда-сюда пальчиком, то в Киеве для пущей строгости – рубят руки по локти…

В общем, развестись с Ханой так и не срослось…. К тому же во время сцены «не ждали» увидел Генрих не только прелюбодействующую страстно жену, но и маленького почти зверька из-за печки… Он буравил отца глазами загнанного волчонка, и эти глаза ни в чем не повинной шестилетней дочери старили Генриха на добрый десяток лет.

В руках Тойба непрестанно теребила подаренную им когда-то рыжекудрую кучерявую куклу с румянцем щек из фабричного тяжелого папье-маше, что казалось, запусти девочка этой неуклюжей куклой Петрушкой в взрослых, - накрыла бы эта куколка всех их разом с их недетским спектаклем и закончила бы её немаленькие мучения….

Отцу бы при этом досталось бы только за то, что и он сам неожиданно исчез за три года, а матери - за всех тех заменителей её бабьего сиюминутного счастья, которое превратило жизнь девочки в жизнь маленького подопытного сурка, которому некий злой дрессировщик все время зло кричал на ухо: «Не спать!» Тот ещё спектакль не из пакли, да ещё недетская участь….

Генрих разрыдался, как только натолкал в шею и вытолкал обидчика в двери, но из-за одних только угольков этих печальных не детских глаз так и остался в семье… Не говоря Хане ни слова…

Но именно дочь со временем стала возвращать ему чувство какого-то особого глубинного дискомфорта, даже после супружеского и почти человеческого примирения с Ханой. Поскольку он словно обрезал некий Божественный поток почти вселенской отцовской любви, зачислив несчастного ребенка в невольного свидетеля его мужского и человеческого позора.

Отныне ей не полагалось детских кукол и праздничных утренников, отныне он стал смотреть на неё как на невольную падчерицу…. Такою она со временем и стала… Но уже тогда, когда самого отца убили на фронте….

...Соседский часовщик Яша долго лечил свою порушенную Генрихом правую руку, да так и ушел с ней в свои последние Палестины, тогда как сам Генрих в самом начале Великой Отечественной Войны записался в воины-добровольцы и ушел с маршевым батальоном на фронт, с которого его увезли в запредельный еврейский рай ненецко-эскимоские нарты.

Об этом я расскажу вам отдельно, но чуточку позже. Ибо не все уголки особого еврейского счастья можно раскрыть в одночасье. Вот, например, та же история с раскрытым прелюбодеянием. Вся она, как со временем оказалось, полностью лежала на совести старшей сестры Ханы – Гении, которая так и не смогла простить Хане, что та отбила у неё знатного жениха – будущего инженера и пурица. Это она и написала Генриху об участивших хождения к его семейному очагу неких всяческих незнакомцев.

Самой же ей по жизни пришлось довольствоваться таким же часовым мастером, Илюшей, который в отличие от Яши, был мужичонкой благостным и почти блеющим… Он-то и дожил с Геней до времени, когда уже ни самого Генриха, ни его неудачливого «заменителя» давно уже на земле не было …

Объединил их обоих – Яшу и Генриха только ещё один знак судьбы….

На вокзале маршевую роту, состоявшую сплошь из киевских евреев-ремесленников провожали на фронт синагогальные служки и кантор…. Кантор был в штатском и печально молился за еврейское воинство про себя, а том, кого со временем прозвали в Киеве Шма Исраэлем всё время порывался спеть в полный голос подобающий к данной воинской оказии псалом, но его тут же обрывали на полуслове, отчего он по-детски только недоумевал….

Яше было трудно раздеться в Бабьем Яру… Мешал так и не сросшийся в положенных местах перелом. И тогда украинские полицаи в униформе чернорубашечников потребовали у стоящих рядом людей, чтобы они ему поспособствовали…. Соседи молча помогли стащить с Якова далеко не первой свежести ветхую клетчатую рубашку… Затем партию людей погнали к месту, где их тела превращались в окровавленные человеческие трупы, а души людей переходили в царство теней…

Увидав среди бредущих к кромке Бабьего яра первую партию обесстыженых варварами мужчин и женщин своего древнего мира, прикованный к пулемету до того молчавший Шма Исраэль запел…. Ударила пулеметная очередь… Под мощный гимн Всевышнему жизнь часовщика Якова оборвалась….


Шма Исраэль…., диссидентская повесть, часть третья

Детские умы будоражили Синявский и Бродский, Леон Фейтфангер и Исаак Бабель, Михаил Булгаков и Илья Эренбург…. А ещё был и великий русский поэт Иосиф Мандельштам…. О нем уже тогда говорили:

Чем был известен Мандельштам…
Он Сталина сажал на вертел,
А в остальном, вы мне поверьте,
Стихи обычные писал…

Были и другие… Все они призывали к светочу знаний и верили во всемирное еврейское просвещения…. От Эразма Ротердамского с его блистательно «Похвалой Глупости» до Вальтера Скотта с его романтическим и мужественных Айвенго…

Узнавали неленивые, что и Кристобан Коломбо вел в Новую Индию каравеллы муромойского воинства, сплошь состоявших из евреев-выкрестов – моранов, которые были не теми конкистадорами, которые прошли на американский континент с огнестрельными мушкетами и базуками, и тем подчинили себе многочисленные индейские цивилизации, а хитрыми дипломатами, которые не столько воевали, сколько стравливали между собой индейцев, да еще вели вольные внебрачные отношения… И это при том, что привезенный из Европы сифилис, далеко не способствовал росту новой полиэтнической популяции…

Дети говорили в той или иной форме своим прогнутым под совок родителям: «Застрелитесь», и напрочь отказывались занимать их ремесленнические места….

Они искали новых степеней духовной свободы, но нарывались на этнические квоты в образовании, политике, искусстве, литературе и здравоохранении…
Они очень быстро и упорно перерастали эти квоты тем мощным позывом к счастью, которое они выстрадали на зашельмованном властями и намеренно забытом Бабьем яре…
И они потребовали выезда для себя и своих потомков… И им помогли спровоцированные властью повсеместные великодержавные антисемитские шабаши… Но прорвало плотину только к пятидесятилетию Советской власти, когда в 1967 году в СССР всё началось валится из рук коммуняк-управителей….

Но прежде, в 1966 году киевские евреи решили отметить 25-летие памяти Бабьего Яра. И вышли в колону памяти…

Их встретило оцепление уже на Львовской площади – предупредительно и жестко, переодетые в штатское люди встали дисциплинарной армейской стенкой и начали теснить ветеранов ВОВ и их детей, рассекая на соты, которые оцепляли и превращали в ловушки….

В ловушках оказывалось по пять-семь человек, одного-двух из которых скручивали умело и крепко, практически без наручников, и оттесняли к синим воронкам. Прочих били под дых тут же - больно и тихо...

Воронки стояли по периметру площади бесконечным потоком служебных такси, которых не вызывали. Воронки набивали по восемь человек и без объяснения причин задержания развозили по дальним уголкам всей Киевской области…

В тот день три часа не ходили троллейбусы по 18 и 16 маршрутам… В тот же день сотни активистов первого за 25 лет (!) дня Памяти жертв Бабьего яра добирались домой со всех уголков Киевской области по домам от трех до восьми часов…. Кому как повезло….

…В 1991 году меня с матерью привез муж моей одноклассницы Светланы Телешевой к подножью памятника в Бабьем Яру. Это ещё не была еврейская менора, но это уже был памятник народной скорби, и шли по его ступеням не только я и моя мать, но и убитый в 1995 г. президент Израиля Ицхак Рабин, и умерший вскоре от рака легких великий русский актер Иннокентий Смоктуновский…

Всё начиналось с Бабьего Яра, все прошли через его ужас в своей этнической памяти, чтобы навсегда сохраниться в истории единой этнической общностью затравленных, но не согбенных советских евреев…

… Так в Киеве отмечали 50-летие памяти всемирного Холокоста, который по сих пор вбивают в умы новых украинцев забыть…

Но в 1941 году простые украинцы были иными… Жила в ту пору на Подоле семья городских в нескольких поколениях украинцев Олейников, чьи предки, быть может, давили растительное масло из семечек подсолнухов, а на препрессовке макухи из семечковой шелухи ловили леща и коропа, пока не перебрались в город на заработки, да с тем и прикипели к рабочей подольской окраине города Киев.

Отец семейства имел то ли татарские, то ли цыганские корни… Говорят, когда еще предки этого рода ходили с возами, запряженными волами в Крым за солью, встретили как-то в пути сердобольные украинские чумаки то ли татарчонка, то ли рома, который уже год скитался после смерти своей крымской родни на соляной дороге страны. Пожалели и забрали с собой, а когда вырастили, то жить оставили в семья старшего чумака Олейника, который и дал ему право быть на этой земле украинцем.

Когда в дом Олейника ввалились немецкие жандармы, первым вопросом, который поставили жене Олейника, было короткое вопросительное слово:
– Юде?
– Нет, – решительно сказала жена и вынула из-за божницы некий документ, датированный ещё 1897 годом, в котором стояло подтверждение метрической записи «малоросс», такое же, как у соседских Алейников еще более сегодня непроизносимое всуе царское субэтническое - то ли этническое, то ли служивое «казак»….

Жандарм остался крайне недоволен… На юде был доведен стратегический план, за поимку юде премировали, а за смуглявого украинца ничего толком не полагалось… Были в избе два сына в отроческом возрасте сорванцов и дух нездоровый… Скажем прямо, несло в доме по-свински…

Немец схватился за нос, второй, чуть помельче выругался на обоих хозяев за то, что они «швайнен» и «унтерменш», но хозяйка браво сказала, что это запах свиного жира разведенного на керосине, поскольку старшенький только что переболел на брюшной тиф….

После краткого перевода на язык оккупантов, обоих жандармов тут же как ветром сдуло. Но на завтра из медицинского взвода был прислан тощий рыжий фетфебель, который нарисовал на мазанке две огромные белые буквы… Кто-то вспоминает, что так немцы писали про «инфецирен».

Впрочем, брюшным тифом на самом деле никто, слава тебе Господи, не болел. Просто после бурных событий разноцветной Гражданской войны, на которой перемешались между собой красные и белые, зеленые и интервенты, интернированные чехи, и пришлые немцы, разнузданные поляки, и бесшабашные венгры, отец семейства решил, что строится наружу – себе во вред и его семье в напасть великую, и оттого задолго до времени первых ядерных испытаний на одном только проверенном народном чутье отрыл и обустроил огромный тайный подвал, в котором до конца оккупации и пребывала его младшенькая доця Милка совершенная блондинка, которую смело мог бы усыновить самых ярый хохдойч.

Но по замыслам нацистов она должна была окончить свои дни где-нибудь на немецком брюквенном поле…. В том же подвале отец устроил и загончик для хрюшки Хрони с недюжинными подсвинками и хряком Фетфебелем, прознай о котором, реальный жандармский фетфебель бы лишился и дара речи и остатков административной цивилизованности… Он сам побагровел бы и сдал все свиное семейство на «кюхен», а отца Олейника в не менее глубокие пыточные подвалы СС.

Но карта легла иначе, и девочка Милка, и часть свиного семейства сумели пережить оккупацию… Разве только подсвинки время от времени являлись на тощем столе семьи, сами едва похожие на едва-едва перекормленных крыс, размером с тех, которые сегодня оккупировали туннели киевского метрополитена.

Впрочем, съеденные в ночное время и вскормленные в беспросветных сумерках, подсвинки эти даже теоретически не могли желать себе лучшей участи, чем быть украдкой съеденными и оказаться в тощей бездне вечно несытых хозяйских желудков….
Когда Ицык вырвался за тощий изгиб Бабьего Яра, ноги его сами повели на Подол через самые глухие его предместья… Он сам того не ведая оказался на окраине Гончарной улицы у самого дома Олейников…. Во дворе было тихо… На него надвигался прибитый к самой земле сарайчик со свежим разрытием…. Похоже, что именно так выбрасывали мещане из своих погребов излишки земли… Но именно в таком месте можно было поискать прохода в чей-нибудь не до конца отрытый подвал…

Ицык остервенело стал прорываться вглубь… Губы его тряслись, лицо бил нервный тик. Он внезапно превратился в неистового земного крота… Сработал инстинкт самосохранения, и внезапно он таки обрушился вниз….

Там-то его и оглушил хозяин лопатой. Заступ лопаты хлопнул его по височной области и он от боли оглох… Через ушные раковины внезапно хлынула кровь…
– Хто це там нам на лишенько?
– Мабуть що єврей…
– То ти вбив людину! Ой, горя нам цього ще не вистачало…
– Замовкни, бач, дихає… Принеси гарячої води та вимий його якось….
Мать, с тех для Ицыка Олейничиха стала матерью, обмыла его голову и стала обтирать тело, леденея от ужаса, что всё тело юноши было в крови…

Он пролежал несколько дней рядом с загончиком для свиней, подтекая свиной мочой и не подавая признаков жизни… За это время Олейничиха научила шестилетнюю Милку ходить за больным и обтирать уксусом его голову, руки и ноги…. Несколько раз отдельной светлой мочалой Милка капала ему в рот разведенным с уксусом раствором воды и, наконец, Ицык услыхал тихое рохканье….

«Здичавілі кнури торохкають в бадиллі….» – почему-то пронеслось у него в голове. Голова всё ещё болела. Он прикоснулся к голове и обнаружил, что он теперь острижен строго по-козацки прямо под горщик… Это его улыбнуло. Но дальше до глубины души был у юноши лёд…. Древние еврейские ангелы в его душе больше не жили… И хотя среди верующих иудеев нет юродивых подобно православным, но есть и у них свои убогие в миру, но просветленные духом…

Ицыка и прежде считали в синагоге таким, но теперь он превратился в подобного человека до самого донца своей души, не перенесшей столь огромного человеческого страданья, столь дикого нечеловеческого горя невольного очевидца, спасти жизнь которого неизвестно для чего отважился сам Гошем.

Так потянулись бесконечные бесцветные дни, месяцы, годы… Ицык принципиально свинины не ел… И потому жил едва ли не на одном картофельном клее… А ещё он делал себе лепешки из протертого зерна и крупы, которые стали в подспорье и самим хозявам-украинцам, и их русявой дочери Милке, поскольку сыновей пришлось отправить к дальней родне в село, чтобы тех не угнали на каторжные работы в Германию...

Девочка с удовольствием ела эти по сути бедуинские коржики, которые и готовились по той же бедуинской технологии… прямо на костер на двух опорных кирпичах из крепкозаваренного желтого обжига глины клался лист железа, на который наливалась одна столовая ложка жидкой крупяно-зерновой кашицы, которую Ицык перед этим тщательно часами молол, переминая до тонкого абразивного порошка…

При этом он тихо напевал у себя под носом бесконечные псалма на старинном иврите, под которые Милка порой и засыпала. Доверие делать подобное кушанье Ицык заслужил после того, когда по крупицам насобирал крошки и зернышки прямо у свиного загончика… Кушанье поразило хозяев…

– Отака вона, мабуть, ота манна небесна, – со вздохом произнес старший Олейник и как-то принес Ицыку медную ступку с пестиком и около ста граммов всяческих круп…
– Тільки не греми, бо лихо буде усім, – приказал строго старик. И Ицык стал прижимать ступу к своим тощим коленям. При этом пестиком он осторожно прошкрябывал по донышку ступы да так искусно, что казалось, что это скрипят в норе обыкновенные мыши-полевки. К этому поскрипыванию додавалось тихое хлипкое похрюкивание свинской братии, которую держали обычно в намордниках, «щоб не кавкали»….

Милка же большую часть времени уже привычно молчала, слушая с напряжение как очень тихо и благостно выводит псалмы Всевышнему её соподвальник и друг. Поскольку, когда во дворе была непогода, Милка прижималась к нему как к старшему брату, а он тихо пел, пел, и пел славу Всевышнему, превозмогая боль, которая навсегда поселилась в его блаженной душе….


Шма Исраэль…., диссидентская повесть, часть вторая

Украинская столица начала шестидесятых не любила лимитЫ, давила её и презирала всячески… И было как видно за что…

Киевский котел перемолол не только полмиллиона советских воинов, но и практически сравнял древнюю столицу восточных славян с землей… Киев к тому же столь же варварски освобождали, отутюжив будто вражеский запредельный Берлин…. И поэтому послевоенный Киев начинался в бараках и мазанках….

Позже додумались до первых щитовых общежитий, куда принимали на жительство тех из крестьян, кто получил свой первый редко заслуженный срок и завершил ходку дилеммой – возвращаться в полудикое беспаспортное существование в село без газа и электричества или, изобразив из себя мужчину, прошедшего перековку, либо посыпавшую голову пеплом целку-фанатичку, строить коммунизм в веселых и шумных бараках…

В селе было трудно, от села не было отписки, в селе был тотальный контроль и бесправная 16-часовая пахота, и поэтому именно ходаки по первой тюремной ходке возвращались уже не в почти военизированные украинские колхозы, а в бараки, где каждому полагалась койка и чашка, миска и ложка да ещё мыла немножко….

Затем грохнуло сокращение вооруженных сил и два с половиной миллиона человек разом запросили работу… В Киев получили право на въезд только самые толерантные к традиционным имперских глупостям…. Они несли веру в систему, и до 30 тысяч армейских кадровиков зажали Киев в металлические клещи махрового тоталитаризма.

Прочие лимитные семьдесят тысяч с семьями и пустопорожними аттестатами пришли на стройки подмять под себя урочную гопоту и поставить её тупо на место….

Тут-то и пошли по Киеву мордобои… Система вбивала в крестьянских отсидентов их права и обязанности, и те съежились и начали природно… рожать… Они даже почувствовали себя евреями… Такими же затравленными и гонимыми… Они даже стали здороваться и пригибаться…..

Впрочем, киевских евреев это не касалось… Они четко обнаружили свою нишу в глобальной советской бесхозяйственности, и превратились резво в парикмахеров и часовщиков, ювелиров и гальваников, в формовщиков литейных и снабженцев….
Выросли и целые школы советских бухгалтеров и экономистов, которые почти всегда были старше и умнее самого Карла Маркса, поскольку тот был просто экономистом, а какой-нибудь дядя Пиня уже старшим экономистом….

Это всех до поры до времени веселило, но все киевские часы шли точно минута в минуту, а городская иепархия счетного дела ни разу не ошибалось при расчетах потребления зубного порошка «Мята» на душу населения….

Кроме того парикмахерами отшлифовывались фасонные советские профили под полубокс, бокс и венгерку… Не иметь венгерки на голове было не достойно эпохе, а носить бокс в обществе, где почитался свободный от условностей полубокс было не эстетично…

К тому же наручные часы тоже требовали ребрендинга, апгрейдинга, тюнинга и прочистки, и к хорошему Воскресенскому часовщику Рувиму была очередь на полгода….
Кроме того, наметился рынок ну не совсем точной, но таки счетной механики с табуляторами, "Аскотами" и прочей гедеэровской хренью, и все сразу почувствовали на себе дыхание прогресса и прогрессивки. А с прогрессивкой приходили лавы и жизнь отцов, казалось, получала воистину радостное оформление…

Но только не жизнь детей… Идочка говорила своим счастливым по-советски родителям бабуле Еве и дедке Науму очень просто и веско: «Застрелитесь»…. И надо сказать, что этот сакральный лозунг пришел ей на ум, бедный мой дедка Наум, ещё в раннем школьном отрочестве…

Илья Петрович Резник в те времена слыл главным часовщиком всего советского времени на всем киевском Левобережье. А посему ежедневно он бережно обходил все окрестные советские и торговые учреждения с отверткой и маслёнкой со светлым конопляным элеем и с двумя «свежими» батарейками «Марс».

Этим необычным «энзе» он оживлял практически все в ту пору модные электрические ходики «Луч», которые управлялись с единого городского, а может быть даже республиканского центра времени. Обычно такие ходики непременно висели во всех вестибюлях и торговых залах страны, а также у парадных подъездов.

В то время как сам центр этого времени, отстающего от московского ровно на четыре минуты, был надежно скрыт от всех граждан и часовщиков города Киева.

Именно из-за этого обстоятельства Илье Петровичу страшно и горько завидовали все прочие часовщики Воскресенки, и даже Рувим не был в том исключением…. А уж прочие часовые трудяги Киевского рембытуправления – комбината-шарашки для киевских еврейских часовых дел мастеров – не были ему чета, или, скажем прямо и откровенно, – не годились даже в подмётки….

В целом, со всеми часовыми мастерами со всей Воскресенки со временем и подружился Наум, крепко отсидевший при Ежове за продажу брильянтов второй воды… В стране второй свежести в том не было ничего удивительного, вот разве только то, что брильянты первой воды делали из мелких неограненных алмазов, а брильянты второй воды из обычного осколочного стекла от молочных бутылок…

И они даже сияли… В брошах и перстнях… Перстеньках и колье… Вот только бросать на пол их, мягко говоря, не больно рекомендовалось…. Но одна, а за ней ещё одна экспрессивные гражданки таки бросили их на пол во время семейных сцен и дедке Науму катарсис их домашних истерик стоил восьми лет сталинских лагерей…

Поскольку навыков приобретать "мицийные" часы и часики от населения Наум всё же не растерял, то ему и доверяли приторговывать реставрированными ходиками на Клавдиевской барахолке, которую в народе именовали толкучкой…

К тому же него стали приглашать на миньон, что особо ценилось в мире поголовного советского атеизма… Каждую пятницу его приглашали торжественно встречать богиню Субботу и остаться на послемолитвенный сидур с уже вошедшими в кровь фронтовыми ста граммами за Всевышнего и Победу….

Толкователи подобного течения новейшего советского иудаизма навряд ли смогут объяснить этот синтез многовековой еврейской Традиции и Советской победы, а я вам без всяких научных проработок скажу, что это было удивительным духовным явлением в жизни людей, которых отторгли от Веры и Города и переселили на выселки…

В этом Городе у самого дедки Наума полувырезали семью в 1905 году… Он редко говорил о том, что практически зарезали только одну сестру, но изнасиловали всех троих, а мать после этого разбил обширный паралич. После него она не оправилась, а отец поступил не самым достойным образом… Он взял с собой самого любимого четвертого сына и бежал с ним в Америку… И затем 50 лет служил в одной из синагог Гарлема…

Выжившие во время погрома сёстры таки погибли в огне Гражданской войны, а три брата разошлись по жизни путями… Младший Вениамин стал чекистом, и его повесили свои же за ноги – головой вниз. От этого он до утра истек кровью. Но при этом таки никто не запачкался….

Дядя Лёва – тот стал ювелиром… Оттуда и произошли брильянты второй воды, которые так крепко изломали судьбу самого деда Наума… Вот отчего к старости он был остепенен званиями советского экс-зэка, кавалером двух солдатских Орденов Славы, простым гальваником и мелким спекулянтом с воскресной толкучки…

Всё это уживалось в нем, оставляя при том место для самого настоящего ребе, почти что цадика, поскольку именно он читал уже не рукописные, а книжно пропечатанные тексты из книги Тора, которую еще в 1898 г. издал в Российской империи незабвенный барон Гинзбург!

Да, именно он на всякий новый Шабат, как реальный потомок раввина брался за чтение отдельных глав на иврите от Магелат Эстер и до самого последней буквы, которой обычно начинался еврейский Шауот, он же праздник православной Троицы.

После надлежащего чтение глав голос брал в торжественном песнопении сумасшедший Воскресенский кантор… Вы, наверное, уже догадались, что это и был сам Шма Исраэль. Правда, петь он начинал прямо у себя на балконе пятого этажа стандартной кирпичной хрущевки.

В страшном военном прошлом самого Ицхака, обёрнутого в белый Талас с синими полосами, олицетворявшими плодородие Богом обетованной земли, полицаи погнали в колоне обреченных прямёхонько в Бабий яр. Но тут доморощенный кантор запел псалмы самому Всевышнему, резонно полагая, что именно тот, Всевышний непременно его защитит и всю колону остановит у бездны.

Но этого не произошло и вместо защиты от Всевышнего он получил крепки побои от украинских полицаев за то, что нарушил порядок прохождения колонны, бредущей на заклание в Бабий яр по Большой Житомирской улице…

Много позже я побывал в обетованном Иерусалиме, и могу теперь действительно подтвердить, что географически и топографически он действительно похож на славный украинский Житомир. Но обреченные этого так и не узнали… Им досталась только Большая Житомирская, по которой полицаи и начали отвешивать Ицыку тумаки, а он все пел, пел и пел….

К поющему внезапно подошел офицерский чин в фуражке с высокой тульей, на которой красовались череп и кости. Он резко приказал прекратить избиение и освидетельствовал полную человеческую неадекватность синагогального кантора.
– Это может быть даже забавно, - желчно процедил офицер и почему-то быстро решил:
– Пусть и дальше поёт…

Многие не очевидцы по одним только слухам рассказывали, что этим офицером был дан особый приказ: в тот день заклания киевских евреев - кантора Ицыка пристрелить последним, а до тех пор прямо в талесе приковать к одному из расстрельных пулемётов. Мол, более безумным чем он есть, это его уже не сделает.

Так и поступили с несчастным за несколько десятков метров от расстрельной кромки Бабьего яра.

Перед ним голыми в бездну опадали тела его соседей и просто знакомых, верующих и атеистов, стариков и детей…. Тела сплетались в окровавленные брикеты, а пулемёты строчили и строчили, отчего даже идейный палач еврейского народа Эйхман вспоминал, что он распорядился, чтобы к пулеметам вместо немцев посадили украинцев… Их психики было ему не жаль…

Гитлер идею Эйхмана поддержал. Из дивизии СС «Нохтенгаль» были присланы добровольцы… Только на сей раз под руководством немцем «нохтенгаль»-«соловейко» пел горячим свинцом.

Сегодня многие идеологи либеральной независимой доктрины очень часто забывают о подобных не алябьевских нотах, на которые фашизм спровоцировал украинцев… Вот и написал эту вставку для памяти…. Не одному только себе….

…Его подвели к окровавленному обрыву. Но ноги у Ицыка, которого даже не потрудились раздеть, подкосились прежде чем прозвучал первый выстрел.

Он начал падать, больно ударяясь о застывшие тела убиенных… От страха он перестал петь ещё накануне…

Накрапывал мелкий осенний дождь. Тела были мокрыми и, казалось, что в них ещё бродит подобно какому-то страшному черному вину последнее дыханье умерших… С груды остывших тел он неожиданно скатился вниз, и потому последовавшая за ним полноформатная пулеметная очередь прошила уже не его, а трупы покойников..

Сколько он лежал… Наверное, не очень долго. Очнулся от того, что по тропке с горки, возвышавшейся над Бабьим яром стали по одному спускаться немцы с овчарками… Да ещё полицаи с «мосинками», к которым были пристёгнуты окровавленные штыки….

Ицык судорожно сцепил пальцы ладони и захватил в пригоршни комья грязи и крови… Таким образом он измазал лицо грязевой пастой с кровью невинноубиенных и прочитал каббалическое заклинание… Ему показалось, что это жуткое заклинание сделает его невидимым для неумолимых преследователей.

Похоже, так и вышло… Наряд-дозор обошел расстрельное место с иной подветренной стороны. Так было удобно тем, кто вел перед собой на металлических армейских ремнях обученных в Бухенвальде и Заксенхаузене специальных немецких овчарок.

Собаки щерились, шерсть стояла на них дыбом… Они подозревали саму Смерть в предательстве и спешили довершить недочеты массового трупного производства.
Ицык не стал ждать их приближения. Он просто бросился бежать в темноту…



Шма Исраэль…., диссидентская повесть, часть первая

Воскресенский массив заселяли с конца пятидесятых… Правда, уже не в добротные послевоенные «сталинки», а в железо-бетонные пятиэтажно-паровозные «хрущёвки»…. Как бы слоями… Такой себе слоенный пирог населения, состоящий из отставной военщины, чумной интеллигенции, задрипанной деревенщины, которой никогда в Киеве не клеили ярлык «лимиты», и прочей энщины, состоящей из довоенных и послевоенных выселенцев из барачных улиц-местечек, постепенно уходивших на слом….

Дедушка Нюма работал в ту пору гальваником в национальном производственном объединении по выпуску грампластинок. Они были во сто крат ужаснее московских и ценились только у почитателей хора им. Веревки. Такими «платівками» можно было убить всяческие творческие побуждения, но это не мешало кавалеру двух орденов Славы относиться к своему ремеслу полнокровно и радостно.

Во-первых, гальваникам полагалось молоко. Так что восьмиклассница красавица-доця Идочка и малолетний преступник, внук-шейгиц Мишка были при молочных реках с кисельными берегами, а дедка при своих вечных сто грамм.

Этими сто да еще сто граммами полагалось промывать гальванические ванны после каждой партии заготовок, которые и становились пластинками с матрицы изготовителя, которую тоже надлежало промывать… Но…

Промывать надлежало и порушенные народной химией крепко пьющие организмы самих гальваников, и тогда по улицам и переулкам неслось местами забубенное, а местами заунывное пенье дядюшки Парлена и дедушки Нюмы:

«фату мешковую одела и деревяшки на ногах…»

«ай да вспомним, братцы, ай да двадцать первый год…»

«а койшен, койшен папигосен, подходи пехота и матросы…»

« артиллеристы, Сталин дал приказ, артиллеристы зовёт Отчизна нас…»

«расцветали яблони и груши, расцвели… каштаны над Днепром… бульвары над Невой… одесские шантаны, естественно, которые винарки… и прочие деревья в разных наливных регионах нашей необъятной Отчизны…»

Так у них возникали всяческие фантазии песенно-творческого оформления – ведь после многократных контрольных прослушек пластинок хора имени Веревки, им хотелось прогавкать уже по-свойски и высказать свой интернациональный протест, выхаркнув за гонорар некую свою особо щемящую душу песню. Естественно, за надлежащий творческий гонорар…

Тем более, что проезжали они ежедневно через остановку Орджиникидзе, где во втором номере в старом еврейском купеческом особняке с 1934 довоенного года располагалось на правах самозахвата Правление Союза писателей Украины, при котором трудились украинские советские литераторы – песенники и весьма далекие от них романисты, обычно крепко тугие на уши.

Скажите, при чем здесь великое Воскресенское переселение… и совместное творчество польского танкиста-гармониста Яцека, сына расстрелянного партработника дядюшки Парлена, чьё имя не с французского переводилось на партийно дозволенный, как «партия Ленина» и деда Наума, который от 20-тых годов и до самого полудобровольного ухода на фронт в сентябре 1941 года честно и трудно сидел на перековке из мелкого городского жулика в некрупный шмок-авторитет… для своей жены дочки и падчерецы.

Поговорим о каждом ко времени. А пока, когда выдохся классический репертуар, сыграл как-то Яцек что-то на смеси полонеза Огинского и официального гимна СССР.

Дед Наум обалдел, а дядюшка Парлен решил заработать…. И накропал текст…. В нем военные траншеи мерно переходили в послевоенные колдобины и ухабы… Над ними парил дух партии и народа столь же неумолимо, как над этой троицей алькогольно-спиртной угар…

Слова выучили, спирт подошел к концу, и тут их пробило…. Кстати, в это же время пробило ровно шесть часов вечера, что извещало конец рабочего дня, и безумный кантор-разнорабочий Изя громогласно на весь цех пропел: «Шма Исраэль».

Это не входило а программу концерта, в котором слава партии мешались с гимном Всевышнему, отчего парторг немедленно подписал прошение об увольнение всего сводного польского-еврейского хора…

Парторг Рудопрыщенко был ещё сталинской закалки и тут же настрочил очередную сексотку, в которой всемирный интернационал смешался со всемирным еврейским заговором и польской интервенцией первой трети семнадцатого века в Россию! Но в ответ на эту сексотку парторга начальник цеха беспартийный хохол Пытенко задал сакральный вопрос….

– Я тебе питаю, хто ж буде працювати… коли підуть усі ці орденоносці? Наші хлопці від тих співів Вірьовки подуріють вже з третього разу і будуть напуватися наче свині… Хай вже ці працюють, але переселемо їх аж за край гуде….

Вот этим «край гуде» и оказалась тихая советская бетонно-барачная Воскресенка…

В годы Гражданской войны старый и ловкий по части жизненной гибкости Серопрыщенко быстренько переписался в Рудопрыщенко, поскольку даже при всем уважении к красным революционным шароварам жить под фамилией Червонопрыщенко не пожелал, а в рудом виделось ему нечто народнецкое, едва ли не от самого Рудого Панька….

И так бы прошло, но в 1937 эта «ржавость» поставила его к стенке… Плюхнул жаркий металл и растекся свинцовым кремом в кровавом мозжечке…. Кровь скипелась в рыжее пятно смерти, но младший Рудопрыщенко пошел по партийной лестнице вверх, поскольку сумел вовремя отмежеваться от столь опрометчивого отца-сиромахи…

Впрочем в те минуты, когда спевшееся и спившееся накрепко интернациональное трио уже вышло за территорию цеха, в котором ковалась духовная культура советских украинцев, потянулись к цеховому бачку со спиртом и не менее пьющие парторг и начцеха…

– Чи ти зовсім дурний, рудий жоржик, чи вже не розумієш гнучкої політики партії… От зрозумій, сьогодні відлига… Тобто усім цим бевзям надано право стати ніби маленькими хазяями, і, як найперше, одному з трьох обов’язково надати житло, а двом іншим нам треба надавати по сраці….Наум, то людина роботяща, своє відсидів ще при батьку Сталіні, а Парлен – це така сволота, що де наскочиш, там і зіскочиш, усе йому не переливки… де відрегочеться, а де й підісре… А от Яцеку можна буде й купу підкласти… Він з пересердя не одразу зрозуміє в яке гівно вляпався, а як змакитрить, то вже не відскочить….

Решение было принято, руководство приняло на грудь, и кавалер двух Орденов Славы Наум Борисович Федоровский получил право на воскресенское новожительство… Но сегодня вечером он шел в Приемную союза писателей…. Поскольку ни у Парлена, ни у него самого, ни у гармониста Яцека в карманах до неприличности не хватало наличных…. Ни тугриков, ни пенёнзов….

Впрочем, у Парлена, как зоводилы, была всегда своя веская продуктивная логика… Не обошла его она и на сей раз:

– Гаразд, шрайберы, у моей Софочки всё равно сегодня будет или оргазм или слёзы… А у нас – заслуженный творческий гонорар! Айда в Правление шрайбер-поцев за гонорарной фронтовой пайкой… И под гармонь-трехрядку ветераны боевых действий Великой Отечественной ворвались вестибюль писательской не-академии….

Их встретила дородная грудастая Полина Аркадьевна с медалью «За оборону»…. Дальше прочесть не удавалось никому, поскольку оборонительный взгляд владелицы боевой медали съеживался до суглинки и выжигал на смерть…

– Стоять! – зычно рявкнула Полина Аркадьевна, от чего трехрядка зыбко кавкнула и заскулила…. – Шо за сброд в наш огород?

– Мы с песней – за гонораром….

– Ни шагу вперёд – пойте, – приказала в строгач вахтёрша

Возвращаясь в родные места
После пыльных военных дорог,
Нас уже не зовёт Колыма,
потому что в Берлине снят срок.

И теперь мы шагаем втроем
По окрестностям нашей страны,
в ней мы весело песни поем
Слава партии вне Колыми…

– Шо-то я не поняла, а с Колымой как? Или там уже и партии нет, а?

– Есть там партии… и не одна… там золото моют… в отрядах, партиях, зонах….
– Вы што ли золото мыли?

– Не-а, Наум строил Волго-Балтийский канал….

– Вот и пели бы про канал…

И теперь мы шагаем втроем
По окрестностям нашей страны,
в ней мы весело песни поем
……
Про канал и партийные дни…

– Это что за дни такие? У нас все дни партийные….

- А у зэков только те дни, когда в стране советские праздники… В такие дни велено выдавать по три нормы…. Вот мы в штрафбате и выдали тройную норму ещё в сорок первом…. Выкосили батальон фрицев-чернорубашечников…

- Вот и пойте про это…

– Про шрафбат петь нельзя…

– Так пойте про то, как фрицев рвали на части…

… Так продолжалось долго…. Наконец, Полина Аркадьевна сжалилась и погнала Наума за водкой… Перешли в зал с мягкими банкетками, где и выпили две бутылки за Победу и победителей. Полина Аркадьевна переписала теперь уже забытый текст в чистовом варианте и ушла куда-то в кабинет показывать то, за что должно быть полагался творческий гонорар…

Политкоректно слова связанные с ГУЛАГОМ, СТАЛИНОМ и прочими негативными явлениями недавнего прошлого заменили на химизацию, кукурузу, с которой всего более не ладилось у певцов и дядюшка Парлен даже припомнил, что во времена Бабьего яра это слово было проверочным тестом на еврейство…. Кукурузу убрали… Гармошку тоже приказали крепко до времени выписки гонорара зачехлить и… проспаться….

Когда наши герои проснулись, их ждала принеприятнейшая неожиданность… Вышел мелкий тип и пролопотал на местечково украинском суржике, что рукопись направлена на рассмотрение в журнал «Батьківщина». После чего всем троим предложили зайти по адресу означенного журнала ровно через месяц, а сейчас уматываться без скандала….

Это сообщил им однорукий усатый инвалид исполинского роста, который жонглировал словами … шас у@бу... и …вашу мать – так ловко, что не понять его было просто нельзя….

Оставалось тихо и печально пропеть....

И теперь мы шагаем втроем
По окрестностям нашей страны,
каждый тюхает тихо домой…
Каждый будет иметь от жены…


Сегодня – уже не вчера: вы въезжаете в завтра…

Вы только посмотрите!
Здесь каждый таки так доказывает себя!
Только не надо крошить при этом французский батон на пушистые головы бабушек из города Парижа!
Надо просто вовремя подниматься и хоть куда-нибудь ехать!
Потому что тот, кто хоть куда-нибудь едет – доказывает себя!
А тот, кто никуда не едет, доказывает себя жене….

Мы этих видали.
Они даже в постелях ни те и ни эти…
Квартирными йетти, простите мне за сравнение….
И я даже бы вам посоветовал: езжайте не на Елисейские поля, а на тусовочный казантин…

Вы были на казантине?
Так я там не был.
Там тоже, говорят, водится крупная рыба, и ловят её украинские парижане из Бердичева, Боярки и Конотопа.
А тот, кто не ловит, тот свое уже отловил.
Потому что под Броварами находится Северное кладбище, где лежит не одна славная парижанка. В тот числе, моя незабвенная мамочка…
Раз вы еще на Земле, значит вы помните о моей маме…
Или хотя бы о своей…
Вам это делает честь….
А сколько той чести надо, чтобы просто прожить на Земле человеком!

Да не езжайте никуда, а просто записывайте то, что я вам сейчас говорю!
Конечно, это не рецепт мусса из чернослива, но порой и слова что-нибудь значат….
Как, например, эти…

Обжимая пространство плеча на зажимы непрожитых лет,
гаснет сказки волшебной свеча, проливая в прошедшее свет.

Колобродят вокруг валуны подле истины выпавшей в ночь
из заветной подземной реки, уносящейся в каверну прочь.

Там из каверны брызжет рассвет на грядущую тысячу лет…

Я не продаю скраб для лица… У меня издавна нелады с этим словом. Украинцы говорят «скарб», если говорят, что душа у такого-то есть… И у него за душой есть сокровища. Тогда и сама душа у него – скарб. Даже если она у него внутри вся изморщинилась жутко.

Но те, кто продают скраб, уверяют нахально, что важнее всего избавится от внешних морщин. Как это вам нравится? Это всё равно, что попробовать неким неведомым инословьем воссоздать невоссозданное… Х-м… Хотя как знать… Иные речи без действия ещё не означают злодействия….

Иная душа, сморщившись от житейских неурядиц, превращается порой в стойкий носитель фантомных болей. Вот почему так важен некий невидимый скраб души, чтобы со временем ваша душа не стала похожа на старую морщинистую попу, или, уж простите за откровенность, на задницу.

И там, где иные женщины так быстро ведутся на фейс-скраб, иным особям противоположного пола соил-скраб просто необходим. Но даже у меня для проходящий его не хватает. Разве что им должно делиться с самыми близкими духовно людьми, тогда как до прочих у меня в кармане всегда один и тот же добрый совет: не будьте внутри себя ветрены, не доверяйтесь только одному модному банно-турецкому пилингу и молодым проповедникам всяческих броских безделиц из телемаркетов….

Одним нужен плоско посаженный унитаз, чтобы тщательнейшим образом рассматривать свои собственные какашечки с аскаридами, тогда как иным можно обойтись и аэродинамическим сливом…. С сердца вон и с глаз долой…. Пусть дальше уже с другим и впредь танцует душенька моя…

Да так, как одному моему близкому другу однажды приснилось… Он вспоминает, что как-то во сне попал на танцплощадке, где оказался в одной паре с очаровательной блондинкой, брюнеткой, смуглянкой – впрочем, здесь выбирать вам, – и она с ним кружила в каком-то удивительно танго. Он был бесконечно счастлив, но тут к нему подвалил двенадцатиголовый змей, и одной из своих голов рявкнул ему на ухо, что и он, змий Горыныч, хочет потрусить с этой милашкой задом. На что друг решительно возразил. И тогда Горыныч ворвался на сцену, и, вырвав микрофон у клавиатурной сопранной джаз-истерички, рявкнул полифонически во все свои двенадцать глоток горючих: «…с другим танцует девушка моя»…

Сам бы я никогда не стал доверять тем, кто продает всяческий скраб, вместо того, чтобы продавать хотя бы самые элементарные заглушки души. Особенно для тех невосполнимых мест, которые уже давно вызывают у меня адские фантомные боли.

Такие же, например, как при оплате за коммунальный столичный транспорт по новым мэрским расценка. Сегодня мне болит за каждые 3-4 копейки, которые я когда-то не заплатил за поездки ещё на совковом горэлектротранспорте. Теперь за это приходится платить жутко неадекватные полторы-две гривны…

Боже ж мой, во что мы, нынешние, обойдемся нашим внукам, когда внучатые племянники нынешнего мэра сделают очередной лядский перерасчет?

С ними просто нельзя жить на доверии… И потому, что они, городские управители наши, по своей духовной природе – вечно страшно несытные волки, потому и мы – всё ещё вечно житейские зайцы…

А вы таки та не были ещё в Париже?
Так я там был! Правда, в прошлой жизни…

На острове Сите я выпекал хлеб для парижан нездешнего времени. Для этого мне всегда были нужны горькие травы. Во все времена года. Но, представьте, именно с этим была сплошная морока…

И тогда я остановил свой выбор на лопухах. Они росли прямо под стенами Нотрдам де Пари, но собирать их надо было ещё на рассвете, как раз в ту пору, когда ещё сладко спят все ревностные святоши… И похрапывают с ними в унисон самые отъявленные еретики...

Собор Парижской богоматери тогда ещё только строили, а я уже выпекал тамошний хлеб с особыми груздеватыми шапками. Для этого я обкладывал хлебные поддоны самыми свежими лопухами…

Очень жаль, что тот мой хлеб в нынешнем Париже забыли, так что и спешить мне туда нынче некуда…

Не мне вполне подходят и обжимки киевских улиц, перекрытые песчаными коврижками прошлой зимы… Зимой киевские улицы так же присыпают песком, как я некогда самый изысканный бисквит отменной сахарной пудрой.

А пока по этим мягким коврижкам, мягко скользя, прорезают мир бесконечных киевских улиц всяческие «рено» и «Ситроены», «инфинити» и «доджы», «ауди» и «тойоты», «фолсфагены» и «бмв», «лады» и «порши», «лэндкрузеры» и «Мерседесы»…. Всякой твари по паре…

А с окрестных бильбордов несутся навстречу вызовы разномастных такси и заманушины в «Технополис», тут же в доску честно и праведно обещается обратный билет в мир всем тем опущенцам, которых прежде уронил Город ниже уровня городского асфальта, и кого уже отныне в этом мире не ждут.

Но вы еще верите, что ваш звонок имеет огромную силу, хотя ваш мобильник давно уже отключен за длительную неуплату… Впрочем, звоните… Хотя бы со стационарного телефона, когда доедете до своего дома.

А пока разглядывайте цыганку в странном среднеазийском байковом пестром халате, на котором преобладает бананово-лимонная гамма, и которая бродит по травянистому пяточку безопасности с инвентарным младенцем на руках. И на халате, и на младенце кем-то строгим, уж поверьте мне на слово – я не лгу, прожжены инвентарные номера…. Но и это ещё не всё. Вместо памперсов под гузло младенца подложены самые настоящие флаера интимных услуг.

Вот они и разлетаются из пеленок в смачно смазанном детской неожиданностью виде… Пряма из старинной пеленки, которой обвит сам слабо орущий младенец.

Ссыхаясь на ветру, эти имитаторы грядущих фривольных страстей тут же превращаются в сраные несъедомные коврижки… Далеко не схожие с ломтиками лавашей…. Вжик, вжик… Вжик… И эти коврижки лихо срываются в пляс перед лобовым стеклом маршрутки, едущей с Петровки на Троещину… Где-то там, на одной из троещинских околиц, где уже почти двадцать лет проживаю я, дух Вечного города, его не старый, но Вечный жид….

Значит скоро я буду дома. Хоть пока мне разговаривать не с кем… Все попутчики вышли… Я продолжаю ехать, убивая в себе себя…..

1-11 мая 2009 г.


Мальчишек учит убивать слепая ненависть с экранов

1.
Мальчишек учит убивать слепая ненависть с экранов
и книжные лотки сжигать по предписаньям талибана.
Седая ненависть юнцов – там государство бьёт баклуши,
Где нет в Отчизне мудрецов и подлецы тиранят души…
.
Но поднимается волна народным болем от причала –
в нём наша вечная беда и нашей горести начало,
и горькой Припяти исход и власть шалмана у предтечи,
и у кладбищенских ворот в гробах юнцы… А кто ответчик?
.
Когда пытается братва взорвать в стране Любви порталы,
скинхеды бьют из-за угла, а генералы пьют бывало.
Сдаётся ненависть юнцов в берсеркчьи стаи за полушку,
не чтя заветы свят-отцов во имя смрадной крупорушки.
.
И холодеют письмена, и вызревает место боя –
в войну ввергается страна, в которой травит власть изгоев!
Неужтоль пало в трын-траву её вселенское начало,
где мира молодость свою страна в могилы закачала?
.
Как в девяностые года, когда к могиле шла могила –
детей зачумленных шпана в убийц народных превратила.
У них и биты в Боже мой, и речи – Геббельса картечи,
и олигархи за спиной и черносотенные встречи.
.
Стращать безумием детей рядит держава олигархов,
чьи нынче счетчики нулей растут степенно на межбанках.
Но только вырвалась рабов страна на вольную дорогу –
не выйдет сжать её уздой нужды и властью бандерлогов….

P. S. Бандерлоги (хинди, англ. Bandar-log) — персонажи «Книги джунглей» Редьярда Киплинга, а также советского мультфильма «Маугли» по мотивам произведений Киплинга. Бандерлоги — это обезьяны; на хинди Bandar значит «обезьяна», а log — «народ». В «Книге джунглей» наиболее заметным появлением бандерлогов является рассказ «Охота Каа», в котором они похищают Маугли, заметив его сходство с обезьянами. Отношение к ним в мире Киплинга соответствует отношению к касте париев в Индии.

2.
Зонг украинских сиротинцев…

Страна отправит в интернат ещё не раз весны предтечу,
поскольку счастья сервелат не подставляет слабым плечи.
.
И материнский материк порою выстрадан до боли,
поскольку счастья тихий всхлип вдруг отторгается любовью.
.
Страна отправит в Интернет своих питомцев до рассвета,
искать обманчивый сюжет о неком счастье без ответа.
.
О некой маленькой стране, в которой выше всё и круче,
чем просто будни на земле, где вечный сговор зол гремучих.
.
Страна отправит дни в СИЗО, где наше Детство на прогулке
бредёт сквозь адово кольцо и чёрных сказок закоулки…
.
Но нас никто не приютит до самой смерти, до исхода
ни Бог, ни даже Вечный жид, ни Украина в чёрных водах…
.
Но только воды отойдут, мы сами выйдем на дорогу,
и сами выстроим страну в которой будет счастья много…

3.
Кто они сегодня эти не наши?!

Я очень давно живу в крепко перекошенном мире. Привык о том говорить честно. И ничего не скрывать. Когда в 1983 году проходила Всесоюзная перепись населения, по разным оценкам, которые так нелицеприятно микшировала советская власть, получалось, что в Киеве проживало от 76 до 84 тысяч евреев. Это говорилось с напрягом, и пряталось за 4% от общего числа жителей столицы. Самыми популярными для еврейской молодежи города Киева были Одесский и Московский институты связи, а также парочка Ленинградских, Саратовских и Иркутских вузов, где предлагалось учиться заочно. Сам я заканчивал подобным образом Одесский политехнический институт связи им. А. С. Попова с перерывами на армейскую срочную двухгодичную службу и год «академки» из-за обострения до прединфаркта ишемической болезни сердца.
Скулежа время не признавало – живёшь в столице, не уехал на БАМ: ходи на субботники, инженеришь – три раза в неделю с апреля по ноябрь езжай в колхоз и не возмущайся тем, что еврейские друзья выезжают семьями на ПМЖ, а украинские отправляются на высылку… Крушили Киевский Вавилон люто… И в дурки упекали, и за 50-тый километр вывозили, и на сроки отправляли…. Скинхедов тогда, правда, не было. Были люди более зрелые и более несчастные – сексоты… ИХ пытались понять тогда, когда они не шли до конца. Но половинчатых решений просто страна не знала. Время было гадким, вязким, не стремительным и унизительным…
Красивая еврейская пацанка встречалась с украинским отшибись пареньком. Отец категорически настаивал – он тебе не пара. Но интернациализация цвела буйным цветом. Пацанка подговорила дружков паренька, и те чуть не вышибли из её старенького папаши мозги. Прийдя в себя после сотрясения мозга, отец пересажал всех обидчиков, а девочку подловили дружки дружков и переломили ей нос. С подобной дружбой народов надо было что-то решать. Беременная от украинского паренька Лола выехала с родителями по спешной визе… И её считали счастливой!
И знаете почему? Потому, что для того, чтобы выехать, всем членам семьи предлагалось уволиться со всех работ, лишиться всех источников существования материального и ждать несколько месяцев московского разбирательства, а, кроме того, умолять остающихся не приходить на вокзал. Всех тупо в лицо снимали, чтобы снимать с работ…
Много страшного вывезли брежневские по времени евреи со своей второй родины Украины… Одна семья имела пятерых детей и три месяца не имела не гроша. И отец очередной девочки просто заплатил смазливому Аркаше, чтобы у них с её старшенькой была видимость ребенка… Было ли дело по принуждению – теперь трудно сказать. Но девочка не вынесла даже ради семьи подобного унижения и пошла на криминальный аборт…
Вывозили её в Израиль почти зеленой с хрупким искалеченным телом в черных пупырышках… Украинские дворовые алкашки обучили как выпить три бутылки портвейны и стать над горячим тазиком с кипятком… Кровь хлынула рекой…. А семья была третий месяц без гроша…
Аркадий в то время уже был отправлен на службу в Советскую Армию и помогли семье только ангелы… Просто утром отец пошел к прокурору у ушел на срок, только за тем, чтобы семья выехала из советского гетто, в котором и за образование, не признаваемое в то время в мире надлежало заплатить где-то в районе шести тысяч рублей.
Я вспомнил этих двух девочек потому, что им было семнадцать… Сегодня даже мне трудно сразу определить еврейскую девушку. Они мимикрируют под всех… Часто-густо гиперглоболизированная мода делает их никакими… Но вот когда возникают образы скинхедов, то очень часто там встречаются те же самые недореализации и комплексы… Как ни странно, но мне так и кажется, что это те детки, которые случайно почему-то выжили после таких же криминальных абортов, только по другим житейским поводам и кручинам…
Вчера я ходил с женой православной в один из троещинских храмов. Он построен в микрорайоне, где проживают чернобыльцы и их потомки… Сельский батюшка обмочил венчик и оросил меня посвяченной водой наравне с женой, весело пробормотав что-то о моих корневых связях со святой землей. После обряда он сел на лавочку. Я подошел к нему и спросил на счет моего не христианского присутствия…
Он мне сообщил, что в христианстве если один из родственников вводит в храм людей других верований, то это только приветствуется…
– А молятся ли у вас скинхеды, батюшка. Ведь при Гитлере фашисты вроде бы храмов не закрывали…
Войны батюшка не помнил, а вот чтобы отряд скинхедов пришел в храм божий молится он тоже не видел.
– Так чьи же они, батюшка?
– Не приведи Господи, наши…
– А чтобы вы могли бы им пожелать…
– А что сим сирым да убогим желать… Заговор на добро… Да еще отмолить от Сатаны… Изыди Сатана, изыди, изыди… К тому же они молоды… А сейчас к молодым многие тянутся, не приведи Господи, не в пасхальные дни говорить о них гоже…
Я рассказал батюшке о Гробе Господнем, что и ярко и радостно видеть его было и суетящихся подле представителей всех народов Земли…. Но не верю я в Иисуса… Но в Традицию верю…
– А во что веруешь? – насторожился батюшка.
– Прежде всего, в человечность…
– Вот и славно… Живи со своей верою, коль не вредна она для людей. А пути Господни неисповедимы…
Мы попрощались… В пасхальный день в два часа дня к Храму всё шли и шли припоздавшие, неся пасхи, куличи, писанки и вино… Были и детки малые, и семейные пары… Встретили семью, в которой дед был мелкокостный роме, а потомки уже больше казались украинцы и по виду и по говору… Деда слушала вся семья… Был он, как видно, самый набожный….
В Киеве осталось 12-15 тысяч евреев… Исход семидесяти тысяч человек из одного вечного Города в другой Вечный город ни человечество, ни украинцы как-то не заметили… А вот боль осталась… Потому что так и не понятно сегодня – кто они, наши? И почему мы опускаем руки, когда злостные не наши ни по духу, ни по деяниям зомбируют наших молодых на взаимоненависть и взаимоисребление… Кто они сегодня эти не наши?

апрель-май 2009 г.


Шалтай-Болтай НЕ сидел на стене

Алексей Рата:
" ...как сторонник тетраэдра, хочу представить, еще одну вершину мировой поэзии - неотразимого Каммингса в неотразимом переводе Владимира Львовича Британишского, который - так уж случилось, также соприкоснулся с аурой школы Зинаиды Григорьевны Петровой. В Интернете этот перевод и само произведение великого американского поэта и художника представлено параллельными текстами. Как это реализовать в рамках движка ХайВея я не знаю, поэтому привожу их последовательно.

В качестве вступления к этой части моего обращения поведаю подлинную историю: я своими глазами видел, как одна шахматистка из Архангельска тщательно сберегала текст этого стихотворения у себя в блокноте. В какой-то момент в ответ на мое представление своего шахматного стихотворения она открыла свой блокнот и сказала: вот как надо писать: и начала читать - Кто-то жил в славном, считай, городке...

- Кто это, - спросил я после того, как весь текст перелился в моё нутро.
- Камингс - ответила она, - больше я ничего о нём не знаю.

В те времена Интернета не было. Я частенько размышлял о том, кто же это смог так перевести - Будь то птиицежды снег?

Мне довелось остановиться в Москве в гостях у В.Л. Британишского, давнишнего приятеля моей мамы (они как раз у Зингры и познакомились!). Прожив десять дней я порешал вчсе свои вопросы в Москве и уже собирался на следующее утро уезжать. И тут я вспомнил свой вопрос и решился поинтересоваться у маститого писателя, поэксплуатировать, так сказать, его феноменальную литературную память.

- Владимир Львович, Вы меня извините, невежду, но вот всё никак не могу найти ни самого Каммингса, ни его переводчика.
- А что тебя интересует у Каммингса, - спросил Владимир Львович.
- Так вот услышал однажды в Архенгельске такие строчки: Будь то птицежды снег - и всё ломаю голову: кто это так мог перевести...
Владимир Львович расхохотался. Засыпал я с журналом Иностранная лдитература в руках, где были помещены несколько переводов моего радушного хозяина. Господи, а если бы я не осмелился тогда спросить?

Наслаждайтесь! Этот перевод для меня по сей день остаётся одной из недосягаемых поэтических вершин, на которые, как всякий путник в горах, я могу бесконечно долго любоваться и повторять про себя: Господи! Как же это красиво!

(с) Эдвард Эстлин Каммингс, Источник: http://www.uspoetry.ru/poem/22

anyone lived in a pretty how town...
anyone lived in a pretty how town
(with up so floating many bells down)
spring summer autumn winter

he sang his didn’t he danced his did.
Women and men (both little and small)
cared for anyone not at all
they sowed their isn’t they reaped their same
sun moon stars rain

children guessed (but only a few
and down they forgot as up they grew
autumn winter spring summer)
that noone loved him more by more

when by now and tree by leaf
she laughed his joy she cried his grief
bird by snow and stir by still
anyone’s any was all to her

sorneones married their everyones
laughed their cryings and did their dance
(sleep wake hope and then) they
said their nevers they slept their dream
stars rain sun moon

(and only the snow can begin to explain
how с hildren are apt to forget to remember
with up so.floating many bells down)
one day anyone died i guess
(and noone stooped to kiss his face)

busy (folk buried them side by side
little by little and was by was
all by all and deep by deep
and more by more they dream their sleep

noone and anyone earth by april
wish by spirit and if by yes.
Women and men (both dong and ding)
summer autumn winter spring
reaped their sowing and went their came
sun moon stars rain


ПЕРЕВОД В. Британишского:


кто-то жил в славном считай городке...
кто-то жил в славном считай городке
(колокол мерно звонил вдалеке)
весну и лето осень и зиму

он пел свою жизнь танцевал свой труд
мужчины и женщины (десять и сто)
не думали вовсе что кто-то есть кто
и жили как были посеешь пожнешь

солнце луна звезды и дождь
догадались лишь дети (и тех только часть
да и те повзрослев забывали тотчас
весна и лето осень зима)

что никто без кого-то не может жить
всегдажды сейчас и древожды лист
смеясь его радость грустя его грусть
будь то птицежды снег будь то бурежды штиль

кто-то был ее то (то есть весь ее мир)
а каждые с каждыми жены мужья
трудились свой танец житья и бытья
(ложась и вставая зевая) они

проболтали недни и проспали несны
дождь и солнце луна и звезды
(и только снег объяснил но поздно
как дети умеют забыть запомнить)

и колокол мерно звонил вдалеке
кто-го умер однажды вернее всего
и никто целовать уж не может его
и уложены в гроб деловыми людьми

вместе он и она почивают они
весь мир и весь мир глубина к глубине
грезят ярче и ярче в недремлющем сне
никтожды кто-то земляжды апрель
желаньежды дух и еслижды да

А мужчины и женщины (долго и длинно)
весну и лето осень и зиму
пожинали что сеяли взяв свое даждь
солнце луна звезды и дождь

Перевод В. Штылвелда.... авторский перевод оставляет желать лучшего...

Некто жил в славном, считай, городке...
колокол мерно звонил вдалеке...
лето и осень, весной и зимой
он пел, тем славя свой труд-громобой...
лорды и леди - несть им числа -
думали: вот так земные дела -
что в мире сеешь, то в мире и жнешь
что не в погоде тут дело поймешь...
коль даже дети во все времена
знают об этом как суть в дважды два!
но повзрослев, забывают в точь час
как в каламбуре, где всё баш на баш!
Так вот до смерти готовы они
жить на планете как крошки-врали..
и в погребенье своем под землей
верят они, в то, что мир весь земной
только пригрезился им на чуток -
колокол смолк и о прошлом молчок
спят почивают во сне как цари
леди и лорды старинной земли
лето и осень, весной и зимой
Господи души ты их упокой!!!

АВТОРСКОЕ ПРОЧТЕНИЕ!.. Иначе это не перевод, а формалистическая Каббала ВЕЧНОГО НЕДОПОНИМАНИЯ! НЕСУРАЗНОСТЬ, ФОРМАЛИСТИКА, ПОЧТИ ГЛУПОСТЬ!
Любой сухой подстрочник надо переводить через подстрочник души... В итоге явлен Маршак...

При том, при сем, при том при сём, при том при всём при этом
Маршак остался Маршаком, а Роберт Бернс ПОЭТОМ...

Давайте решим... Или поэтить, или получать недоконфликтный недопереведенный недотекст... Я предпочитаю учиться у Самуэля Яковлевича Маршака

Шалтай-Болтай сидел на стене
Шалтай-Болтай свалился во сне
И вся королевская конница
и вся королевская рать
не могут Шалтая
не могут Болтая
Шаллтая-Болтая собрать!

Мой перевод экпромтен... По подстрочнику... Для меня не авторитетно любое имя... Для меня авторитетна МУЗЫКА ПЕРВОИСТОЧНИКА... В предложеннном переводе она была убита и к тому же зло выщерблена... Едва не матерясь сел посмотреть, как сжать и сделать более читабельным в мире славян восточных... На авторитарность великих переводчиков мне начхать! В 16 веке я жил верно в Шотландии, сэр...
я, простите, поэт с устоявшейся строфикой, ритмикой, этическими и эстетическими ощущениями... Прочее от лукавого... Поэтической критики вообще не терплю, но принимаю только её отдельные лакомые кусочки... Прочее во вред поэтам пишут несостоявшиеся прозаики-и-и... Увы и ах... Отбой! Второй час ночи...

Заключительная реплика Алексея Рата:

С Вами не согласятся очень многие женщины... Именно женщины тонко чувствуют какие-то почти неуловимые нюансы... возможно мое ощущение тесно связано с громадным влиянием на меня именно женской поэтики, начиная еще от Сапфо... smile
Существует несколько известных версий перевода этого стихотворения, я привел тот, который в свое время произвел на меня неизгладимое впечатление, но если Вам нравится этот перевод - превосходно! Полагаю, что Каммингс от наличия многих переводов не пострадает. Собственно поэтому я и привел его собственный текст... smile
Уверен, Владимир Львович с Вами не согласится... Впрочем ведь потому и Автор, что спорит с целым миром... smile А может это и хорошо? Вы ведь с ним тоже ни в чем не соглашаетесь smile
У Вас, кстати, очень замечательный учитель... дай Бог каждому!


На фоне кофейного аромата

Брендов сегодня тьма. Об этом мальчишки на бульваре говорят грязно, кратко и веско. А назову-ка я свой «only cofee»… И тога будет понятно, что подобное может случится в любом брендовом украинском кафе, где присутствует wi-fi, мягкие диваны для посетителей, аэродинамический слив в почти театральном клозете и предупредительный микш смазливых официанток у столиков.

Пятна образовывают кофейные и рыжие шары.

– Предварительно давайте жалобу: по какой части, почему обвиняется, по каким статьям и при каких собственно обстоятельствах.

Официантки курсируют непотопляемыми мини-дредноутами по изведанным ими маршрутам, не задевая неторопливых, иногда чопорных посетителей, за каждым из которых своя кредитная история на доверии… Кто-то платит наличными, кто-то флаерами, за кого-то платят друзья, но все вместе они создают внешне усидчивый и опрятный мир очередного кофейного бренда… Изо дня в день, из года в год, из предвечности в вечность…

Рыжие шары начинают багроветь, кофейные жухнуть…

Приятного аппетита!

Only cofee.… К нему прибегаешь тогда, когда уже точно известно, как разлагается во рту, крови и желудке остаточный избыточный алкоголь… Когда возвращаешься из заскорузлых проталин выпадения памяти, и обретается твердь этого мира. Не всякого якого, но всё-таки определенней прочего безвременья.

Аморетто и капучино поданы. Время переждать инфернальный процесс…

– Три года тому назад у моего клиента – отец: всемирно известный академик, ныне очень популярный по своей научной части в Европе, – а сын пошел на разбой. То ли шутконул, то ли действительно грабил автозаправку. Так вот при нём нашли героин! Я в райотдел: подброшенного парню героина было достаточно, чтобы целого начальника райотдела немедленно снять с работы… Тяжкое преступление… Одним словом, выпустили под подписку. Но по факту разбоя: дурак – отвечай! Осталось снять групповуху. Обкурены были правда оба – и водитель, и подзащитный… Но каждый, как говорится на своей волне… Одного можно лишить прав на три года, а второму те же три годка за колючкой пересмотреть на два года условных…

...Годами жена оттачивает во мне потребность и желание возвращаться к only cofee… А оно столь переменчиво, столь разнолико, столь предсказуемо горько, но всегда на иллюзии какой-нибудь неповторимой вкусинки, от которой ожидаешь некой мироперемены, очередной подмены некой окружающей тебя несуразной публичной серости…

– Признают каждого виновным только в своём – разведут под пустой номер, а если только сплетут в одно целое, то даже принудительным лечением в закрытом санатории не отделается… Будет на виду и у МВД и у МОЗ, а от такой поруки век уже не отчухрынится…

А ещё в only cofee прекрасно что-нибудь присочинить, вытончив в стихотворную нить вроде:

Арамейцы пьют из вен кровь овечью бурдюками…

– А так, один пил за рулём кофе, второй грабил в кумаре – игрался - не игрался, хрен ведает что творил… Начнут разбираться, а тут тебе справочник наготове. Справка на справке, справка за справкой…. Того и гляди и дело станет смотреться академичнее, и поводов к задержанию останется всё меньше и меньше… И получится, что виновного по пустякам из суда гнать взашей, а экс-водиле вместо баранку крутить – пей кофе со сливками или вот как мы нынче с тобой – с венской сахарной пенкой…

А задать бы и мне вопрос, хотя бы своему ноутбуку… А скажи-ка, дружище «Dell», почему при проверке новоязного слова «флаер», ты подсовываешь мне фляер, фляер, фляер… Ну ты и фраер, старина «Dell», ну ты и фраер…

…как и вражью тех, кто в плен, попадает к ним врагами…

А в only cofee хрен отыщешь врага… Такой себе перебывочный полустанок… Перебыл, хлопнув капучино со сливками, поразмыслив над смыслом всяческой отневелированной only cofee инопородности, и пришел к выводам:

Мобилка подзаряжена, нервишки вшиты в дозу в меру присахаренного кофеина и прочих –инов, о которых мало что ведаешь, посасывая через трубочку некий антипод совкового растворимого эрзац-кофе с добавкой дубовой коры и желудевой муки… Так что там с арамейцами дальше?...

… Очень древняя вражда, очень древние обеты –
арамейцы пьют из вен лет прошедших трафареты…

– Вот так и получается, что бабло побеждает зло – одному вместо нар Канары, а другому вместо баранки кумары… Кури-кури, да только знай с кем и при каких обстоятельствах…

– Это что же получается: и один курил травку, и второй ганджубасил, да только один пошел на грабежь, а второму шьют побуждение к действию. Знать бы интересно чем? Зажигалкой?!

– Точной копией последней модели российского Макарова… Впрочем, Макаров-не Макаров, но какой-нибудь макарыч так точно к делу пришьют… Я заказал фирмовые пистолет-зажигалки… Так уже в выборе из шести моделей можно коллекцию выстраивать… Вот коллекционировал чудак… На том и повелся…

– Замысловато как-то… Хотя, почему бы и нет?

Рыхлые пятна на стена превращаются в черные прицельные яблочки… Прицел, выстрел, прицел…

Как-то всё инфернально…

За соседним столиком молодая переводчица из экскорт-агенства слушает тридцатипятилетнего индуса. Тот огорченно рассказывает о своей родной Индии, где священных коров безбоязно пускают в провинциальные ресторанчики, в то время как ему за своей священной коровой потребовалось переместится из Мадраса в Киев…

– А мы здесь как раз вас ждали! Мы ведь мировая нация животноводов!

– Разве?

– А как же – мы здесь тоже ищем своих священных коров!

– И получается?

– А у вас?

– Если честно, то у меня не очень… – индус уже бойче говорит через украинскую переводчицу. – Для ваших предпринимателей, и даже просто уличных попрошаек я просто зарубежный инвестор…

– Ну почему же так прозаически о столь непростом стыке двух не шибко имущих цивилизаций. Берите больше! Вы и есть нашей священной коровой… А как только выдоим вас, так тут же другие подставят вымя свое… Тем и живы, тем и жить будем… Мы ведь вечные животноводы. Историки наши утверждают, что едва ли ни от времен гибели Атлантиды…

Индус не понимает иронии. Он тут же подлаживается рассказывать о древнем кошмаре погибшего в атомной бойне Мохенджаро, а я ему только и повторяю: эллинам атланты завещали выпас черных свиней, а нам - антам – черных коров… Отсюда мы Черноволенки, Черноволы, Чернобыченки… Торбохваты…

– У нас тоже в Индии йоги собирают коровьи лепешки в такие же, как и у ваших торбохватов мешки, – радуется индус, уяснив общность духовную…

Но только то, что в свои мешки украинцы давно уже собирают не коровьи лепешки он так и не понял. Экскорт-переводчица натужно улыбалась, индус горько вздыхал, один другому за отдаленным столиком демонстрировал убойные зажигалки, а какой-то менеджер из прогоревшего треста умолял официантку отпустить ему кофе за флаер.

Вернее два кофе за два флаера – для себя и для своего потенциального инвестора. А денежку он обязательно заплатит… За только один кофе…. Но уже завтра…

Коровьи лепешки пятнами расползались по стенам only cofee, мешая в себе несовершенства нашего мира с едким сигаретным запахом на фоне кофейного аромата.

Март 2009 г.


От Ауто дафе до Фалунь дафа…

Современное общество с удивлением обнаруживает – нельзя объять необъятное. И это происходит в очередной раз, когда выясняется, что ни бизнес, ни монашество, ни национальная идея не делает всех одинаково счастливыми и равными перед Провидением…

Идея супермена, идея божественного, идея изначально супербожественного и сверхразумного натыкается на вечные подводные камни отдельных исторических ареалов землян.

Одним подавай западные веяния и получай мормонов и саентологию, иным желательней ориентализм с его сверхчувственными культами если не рацио, то сверхъестественного фалунь-дафисткого мироощущения…

Но и это ещё не беда… А как же быть с рядом сильнейших и древнейших религий: иудаизмом, христианством, буддизмом, исламом…

А как же быть с коммунизмом и социализмом, национал-социализмом и капитализмом… Как перебрать на четках человечества все его убеждения, религии, системы ценностей, краски…

Ясно одно… Сегодня голый атеизм прочно не в моде… Человечество обрело систему духовных привязок, которые все еще связываются в единую колыбель для кошки… Кошка мурлычет, лежа на переплетений западных и восточных систем верований и нравоучений, которые часто-густо выросли из ущербных либо исторически заплесневелых идеологий…

Блаватская не знала ни слова о грядущем тоталитаризме, а вот фалунь дафа проросла китайский тоталитарный коммунистический щит и устремилась в единое духовное небо… Свои подходы и у саентологов, которые прошили американский империализм своими нравственными постулатами добра и перебрались с этими постулированиями в нынешние страны СНГ.

Объединило эти две системы нравственных ценностей некое весьма активное непротивление злу насилия… Меседжи последовали самые светлые, предтечи оказались далеко не бесспорными, но право на жизнь на новых территориях обе системы духовных ценностей уже успели доказать через Страсбургский суд по правам человека…

Это и прекрасно, что человеческие права допустили в наш мир новых мессий. Но вместе со страждущими новых духовных знаний, пришли к нам и совершившие некие нравственные поступки до того, как обнаружится в наших странах и в наших системах координат…

Империализм очень осторожно и последовательно причесал под себя и саентологов и последователей Мун Мен Сана, а вот пострадавших в тоталитарном Китае последователей фалунь дафа мир обнаружил через призму репрессий, когда активистов этой духовной практики стали ссылать в исправительные лагеря и, вдумайтесь в цифры, более 45 тысяч осужденных лишили тех или иных внутренних органов для имплантации… представителям всё того же золотого миллиарда человечества…

Я не хочу сегодня писать о той или иной духовной практике… Я перебираю их все… Как некие четки… От гимнастических упражнений фалунь дафа мне просто хочется взлететь… Я вспоминаю себя ребенком с положительным перке в возрасте трех с половиной лет. В Пуще-Водице я единожды левитировал с койки на койку…

Нянечку, которая доложила об этом главврачу уволили за неадекватность, а мне навсегда всячески перебинтовали мои неотпавшие при рождении ангельские крылья… Затем я стал лунатиком… Но здесь уже обошлось без уколов… Мне просто подстелили под ноги мокрую рогожу… А накануне смерти матери я трагически в беспамятстве разбил третий глаз, когда бухнулся бесчувственно на коридорный бетон…


Никто не поверит… Но это мои внутренние ощущения. Зачем мне это доказывать кому бы то ни было…. Это было со мной… От меня отрезался мир внешний, божественный, соразмерный моему взращенному наперекор всяческим идеологическим ограничителям внутреннему эго… Ин сё…

Так бы и продолжалось, чтобы я приготовился к смерти физическим набором обесцененных химвеществ… Но вчера я чуть не взлетел. И принял главное из ещё одной систему системных координат…

Делай сейчас то, что делаешь и думай только об этом. Если решил идти, помни, что дорогу осилит идущий… Если воспарил, помни, что следует удержать свой полет и обрести себя в этом полёте…

Помни о пластике… Мир перетекаем, полиформичен и протяжен до той бесконечности, которую ты сам в себе способен наметить…

И вот какая еще странная штука… Я всеми фибрами души не люблю, не признаю секту Адаладжи «Посольство божье». Это моя истина, это мой постулат, но это же и чья-то система координат… В этой системе уже есть киевский мэр и целая труппа усладителей масс со всяческих попсовых топ-шоу…

Регулярно наведаются Киев мормоны со значками «старейшин» и со своим убеждением, что именно в Америке были открыты и отрыты золотые скрижали тринадцатого колена Израилевого…

В моем виденье были всякие колена древнего мира, но в каждом из них существовали те, для кого не золотой телец был высшим мерилом существования, а та протяженность вселенной, в которую он мог перетечь, не нарушая гармонических связей вселенной с иными её субъектами…

Как жаль, что меня во младенчестве закололи, в детстве затравили, в молодые годы забили голову комм-идеей, а затем предложили опуститься и запить… Вся предыдущая жизнь пройдена с потерями свойств парения, левитации, легкого блуждания по крышам этого мира, но воспарение не прервалось…

Системы духовных обвязок будут всё идти и идти с запада и востока, но их не следует превращать для себя в обязаловку, даже если президентом страны станет саентолог, а премьер-министром последователь фалунь дафа…

Как гимнастика для ума все это занимательно, а как упрочнения себя – это только ещё одна грань душевного раскрепощения…

18 января 2009 г.


Шептунок из-за печки... часть первая…

1.

Обустройство неприкаянных замшелых мирков дело неблагодарное. Даже и не думайте заморачиваться….
Если вам предложат сие. А коль да раз не предложат, то не пытайтесь…
Вас обломит на первом же повороте…
Там особая атмосфера. Там особые измы…
Там особый портал самооценки, которая не в большей мере значима, чем ваше окрестное: «Пфу!».
«Фарлфал меды мегейма меды штрык»… Воры украли не только корову, но и веревку… чтобы на ней повеситься… Вот что значит неприкаянность…
Чтобы вас так любили ваши враги, чтобы у них просто не оставалось времени делать вам неприятности…
Так говорил мой древний гражданский народ. С этого и начнём….
Не всякое вчера спешит становиться литературным завтра... как и не из всякого завтра уже возможно извлечь чисто литературное вчера... Так что в меньшей степени понимаемо: где он истинное сегодня...
Но всегда и вполне понимаемая только лишь неприкаянность…. Тем более, что её носители уходят прежде иных, оставляя по себе особое стойкое послевкусие… Некой торопливой пробежки по жизни… Без рефералов внешней сытости и обустроенности, без звонких литавров по поводу хоть малейших побед.
Собственно из них и происходят в последующем домовые… Злыднями же становятся махровые антисемиты. Но о них говорить не будем. Ни ко времени и ни к месту говорить о злыднях запечных, поскольку они не ровня домовым, из которых хоть когда-нибудь будут люди… Поскольку и вышли они из людей, и переход их был благостен, хотя и печален для окружения…
Тогда как о нелюдях печалится во все времена было некогда… ни кому и ни за какие коврижки… Так что исследование сие я бы скорей посвятил только лишь домовым, да и то на всех не хватит умишка… А посему было бы достаточно рассказать только лишь об одном…. Тем и займемся неспешно в этом году…
Подживляя в посты под чужие окололитературные тексты… Естественно, что по поводу или по причине причастности… Как бы из-за печки… Хе-хе…

2.

Свищ… Всему виною обыкновенный житейский свищ… Когда вас выдувает из вашего времени, выпукивая в наружку к эльфам, гоблинам, скворам и прочим, говорящим на битом запредельном дизуне, тогда как на цирковом дизуне в реале говорят одни только клоуны.
Дизун… Ах, этот дизун… От него кто только не тащится – от нытиков с паралитиками до политиков с сифилитиками… Случается и штучный товар… Но это исследователи. От них всегда прет ухоженной чопорностью и они не в расчет…
Итак, прежде всего, что такое дизун?
Он редко заходит на уроки по чистописанию хоть бы на волапюке или ПРЕВЕД… Он трансформирует всякий житейский мусор в краткий силлогизм и выщипывает его до гениального афоризма!
Чтоб ваши враги имели счастья вас ненавидеть! И чтоб на ваше счастье у ваших врагов не было времени на это их счастье…
Короче, чтобы им не хватило времени украсть ту верёвку, на которой вы желали бы в любую минуту повеситься, но чтобы и вам, к несчастью, не хватало бы времени отыскать в ванной обмылок, чтобы умастить эту веревку до классического удушного вервия…
Одним словом, чтобы у вас определенным образом всегда был оптимальный баланс между вашим счастьем и вашими горестями… Чтобы и у ваших врагов были друзья… И чтобы среди них были предельно схожие с вами особи – крайне горбоносистые с оголенными деснами простуженных человеческих душ… И вот чтобы вот эти-то долгоносики были на вас предельно похожи в пику вашим врагам…
Я давно знаю, что в роду каждого махрового антисемита присутствует, по крайней мере, дюжина наших «жителей иорданской долины»… А вот реально ли всех нас сволочь волоком в одну Иорданскую долину, не скажет сегодня и последний сетевой отморозок, поскольку мы тут же вышлем ему проверочный циркуляр и спросим, а почему это он говорит на дизуне, всё ближе и ближе склоняясь к идее построительства новой Вавилонской башни где-нибудь в провинциальной местечковой Касриловке… А хоть бы и на Крещатике…
Так что, если хотите научиться правильно излагать мысли на родном языке, переходите на дизун. Хотя бы на время… Для этого не обязательно идти в цирк. Достаточно проявить свою собственную всегдашнюю неприкаянность и морализировать на сей счет до одури…

3.

И хоть бедность не позор, а большое свинство, – Иегупец вам не Касриловка, и нравы в нем, да ещё в веке двадцатом, не были самыми лицеприятными…
Правда, и в те недалекие времена часто-густо случалось, что близкий сосед был лучше далекого брата, а иная шхейна и вовсе была и кумой, и зазнобой, и многим яхнам приходилось поглядывать в оба за своими муженьками-двурушниками…
То-то случалось и повыдравнных волос, и поисцарапаных лысин.
Вот и деда моего Наума уже на склоне лет, перед самым отбытием в США не минула чаша сия, и отбыл он на дожительство в далекий американский штат Арканзас с крепко исполосованной бабуле Евой лысиной…
Впрочем, это житейская хмурь скорее мажорного свойства, поскольку и до сих вспоминается только с улыбкой, как и высылка на глубинку юных сельских проказниц, арендовавших у бабушки с дедкой угол по заявке от ДШК. Дарницкого шелкового комбината. Комбинат платил за угол своей сотрудницы целых пятнадцать полноценных советских рублей, а за тридцать рублей можно было уже иметь если и не молочную речку, то хотя бы поправку в питании в виде ряженок, кефиров и бубликов….
Что и говорить… Даже древний еврейский Б-г живет себе наверху, а мучает внизу. И иной раз под ним ой ещё как крутиться приходится… Что и говорить… Больного спрашивают, здоровому дают… А там, где не дают, здоровые и сами взять норовят. Потому что безо всяких чики-пики если лежать на печи, Б-г не пошлет калачи… Даже здоровому… А уж больные… От них, как и от тучных коров, все возможные выгоды обнаруживаются только после смерти… Как это не цинично… Но эту приговорку придумала еврейская беднота, а она не шибко церемонилась ни с мёртвыми, ни с живыми…. Ибо было в ней полнейшее обнажение чувств…
Ведь это не сегодня только благодаря своей шляпе иной человечек знает, что у него есть голова… Хотя так было и прежде. Вот только шляпных фасонов за прошлый век поприбавилось, тогда как мозгов на всех по прежнему не хватает…. Я о том сколько раз прежде рассказывал у себя на уроках, что у многих так и остался в памяти одним только этим веселеньким анекдотцем…
Сидит мартышка на пальме и думает:
– А что будет, если отпустить передние лапы…
Отпустила. Зацепилась задними…
– А что если теперь отпустить задние лапы?
Отпустила. Зацепилась хвостом…
– А что, если теперь отпустить хвост?!
Отпустила. Упала с верхушки пальмы головой вниз и крепко шмякнулась оземь. Сидит, чешут шишку и думает:
– Были бы мозги – было бы сотрясение мозгов…
Сегодня же у большинства всё еще продолжается… сотрясение шляп.
Господи! Дай мне хлеба, пока я имею зубы!... И усади меня за письменный стол и в этом году, пока еще под шляпой шевелятся мозги….

январь 2009 г.


Зачетный день в засчётный год в тризначии нулей…

Время шептунов – радиовиток… Каждый на волне собственных дорог.
Каждый, как во сне, бродит среди дня… рАдиоволнЫ… в мире ВНЕ меня.

1.
Зачетный день в засчётный год в тризначии нулей.
Танцует устриц хоровод под лозунги вождей.
Чужие судьбы во Христе, а паче – нет Христа!
Распят вторично на кресте, на век сцепив уста.

Танцуют устрицы рейгтайм, и регги, и фокстрот,
а подле плавает надежд народный гореход.
Приплыли, в тазике штормит окрестная шпана.
Сей тазик к задницам прилип вселенского хамья.

И сто Удильщиков к нему из запредельных мест…
И всем им хочется рагу – весь в том их божий пест.
Но в указующем персте разлит народный яд –
народ не гнется пред шпаной – восстанет вдругоряд!

И этим жалом он разит, свершая правый суд,
И если был ты паразит, то и тебя сметут!
И по песчинке разметут по раненной земле.
И с тем забудут, не всплакнув ни каплей о тебе…

2.
Как странно жить не в выпитом колодце, когда испита уличность до дна,
где светит солнце тускло за оконцем, и чашею обитель не полна.

Но вот посулы Веры в кулуарах, где средь обитий всяческих под спуд
сверкнёт горшок цветочный в будуаре на несколько торжественных минут.

И чашки с чаем, реже с салом плюшки – на них седая возрастная пыль…
Ах, пригубить всего хоть понемножку, и пережить вновь горести и быль.

А с чашей что? Спасай себя и будя! В сим мире есть извечный запасняк…
Вот так порой живут на свете люди, хоть всё им и не эдак, и не так…

А мимо их порой проходят зримо и протекают выприсно шаги,
ушедших вдаль волшебных пилигримов, которые жить сиро не смогли.

И протекает выприсность чужая в нездешние приветные места,
они – не уголки земного Рая, а просто твердь не с чистого листа.

И подле них не жить тебе иначе, чем на ноктюрне вышедшей на миг –
большой любви бе права передачи, большой тоски без солнечных вериг…

3.
Время больших кошельков – время маленьких денег:
время прешустрых мальков, выброшенных на берег.

Хочется? На, бери! Всё раздаётся даром!
Время большой любви с маленьким перегаром.

Время треножит всласть крохи земной юдоли…
Время имеет власть… И на душе мозоли.

4.
Продаётся мир вчерашний по чуть-чуточке – до точки!
На оставлены по праву мира прошлого рассрочки.
Мира прошлого подачки додаются нам по квотам:
ноутбуки, тачки, жрачка и мобил чумные ноты…

Пересортица дебилов взяла мир в свои бразды,
и на прошлое забила, и на будущность – кранты!
Продаётся миг вчерашний по цене прошедших лет.
У кого есть лет заначка? Сдайте в прошлое билет!

5.
По дороге шли архары – всюду плыли облака,
душ нездешних авуары пролетали ввысь паря…
Без земных оркестров бравых, без заплечных вещмешков
шли строями белоглаво и без цоканья оков…

Френчи, фраки, позументы, латы в золоте, унтЫ…
Всё ни к этому моменту, всё в прошедшем… Се ля ви…
Дивный вышкол, словно стелы в космос штилями зорят –
уплывают каравеллы дивных солнечных армад….

При стечении землян… Шаг за шагом… В Божий храм!

6.
Выхожу на программу – мы прибыли в срок.
Видно, всё же не зря ела ведьма чеснок,
и на шабаше ночью седлала козла,
И пред +нгелом девой стенала она.

Выхожу на программу: сквозь Запад – Восток
вновь явил диаграмму непрожитых строк.
Непрошедшего чуда в оплывах Дали:
в чём искали причуды – в том мечту обрели.

Выхожу на программу эстетики для…
Рядом смотрят упорно родные глаза.
Рядом сретенье Кармы сквозь мира отстой,
Рядом женщина с шармом и схожей судьбой.

Выхожу на программу с родной визави –
двух сердец диаграмма в углинках любви,
двух проявленных судий единый истец –
он решает, что будет, взяв священный резец.

Выхожу на программу в очертаниях дня.
Вечных дел диаграмма предначертана для
вдохновения, счастья, и, извечно, любви –
в том есть мира участье и сердец се ля ви.

8.
Меня размазало по креслу - пришёл, увидел, наследил...
Жить стало в мире интересно, и тесно вроде... Значит жил...
Сажал деревья, пил без меры, но пресекал себя во всём,
что не желал бы для примеру, хоть был неловким карасём...
.
Год високосный - он без басен... Всё жестко, строго, по судьбе.
Возможно тем он и опасен, что подчинил меня себе.
Я стал вникать в чужие судьбы, хоть те не строились в ранжир.
и канул мир беспечных будней, и мир мне тут же предъявил...

...иные к миру интересы,- и боль, и горести до слез,
и человечества регрессы и подкабминное: "Даёшь!"...
Не стал, конечно, Заратустрой, но журналистом прожил год
глобально, солнечно, лучисто... И поддержал родной народ.

Не пью, не злюсь, не предъявляю я по-бандитски в "козы" перст.
А за Отечеством слагаю народный жесткий анапест.


Декабрь 2008 г.


«Грабьте страну веселей, джентльмены!»

1.

Огранка лет и крошку хлеба превоплощает в каравай,
и заоконный студень неба в небесный караван-сарай,
и запредельные желанья в осуществленный мечты,
и миг – в опору мирозданья, и в Веру – хрупкие персты…

Огранку слов – в холстов основы и в репликацию чудес,
И в певчих – вечных птицеловов и похитителей сердец.
В огранке наста – снов балласты, в огранке утренней росы –
алмазы в тысячи пиастров… В огранке мира только Ты!

2.

Камнезой из литозойя оттого, что пала Троя,
да ворчливые старухи загрызаются, как мухи…
Ад камней, что сад камней – ни врагов, и ни друзей.

Одноместное общенье: больше двух – в башке смятенье…
На сретенье водку пьют, чтоб прочувствовать уют…
Сад камней, как Ад камней – нет врагов и нет друзей…

Простужаются простудой не пришедшего покуда
чуда дня в причудах дня – для тебя и для меня…
Сад камней, как сад камней… Медитируешь?.. Налей!

Тот, кто часто унывает, вечно голову теряет…

3.

Эта посуда, и эти тарелки – этот сервиз в ярких звёздах – подделка!
Эта страна – вечный горя каприз – дедушка Хо’ бороденкой обвис.

Дедушка Хо’ носит блюд перемены: «Грабьте страну веселей, джентльмены!»
Соусов тьма, а под ними невроз – видно страна перегрелась всерьез.

Дедушка Хо’ наливает заначку в рюмки щерблённые нищим на сдачку,
А маргинальному миру страны горечь прошедшей народной войны….

Пал в-ущерб-ленный народ на колени, вышло бл@дво порезвится на сцене –
Грабить, лихачить, давить души в кровь, зреет подполье: «Гоните ЛЮБОВЬ!»

Вызреют снова в стране баклажаны, на уши – репа, на сердце – бурьяны,
Турманы вырвутся в вольный полет, выхаркнут с болью судьбы приворот…

Славьте страну отупелых болванов рыцарством жадно набивших карманы!
Слався народ прихлебаемых слуг, – вас изничтожит не маленький Мук…

Скорбный и смрадный быт с уличной пылью вскоре присыплет вас черною былью:
Срамные губы облЫжет асфальт и задохнется в проклятиях альт…

Дедушка Хо’ ублажает народ чёрными струнами проклятых нот…

4.

А солнце было вечно… и в солнце было чудо – в танцующей чаровне духана у огня…Здесь прибыли святые неведомо откуда в опалинах седого содомского огня…

А солнце било в латы вчерашнего злодея, отнюдь не иудея, но прибывшего в ночь…
Он был слугой Пилата, не просто ротозеем – он был его солдатом, как в вермахте точь-в-точь…

Сириец и бродяга – он жил под личным стягом и в пурпуре кровавом плясал он на крови,
и стал отцом злодея без имени и славы… Когда того распяли – он спился без любви.

Он сыну дал мочало, прокисленное в вини, но тот отверг печально мучений пущих новь –
не выдохнул на вздохе, не взял на счастье крохи и отошёл на небо дарить вовек любовь…

Кто звал его Варравой, а кто Иисусом знал – всё спуталось в анклавах, где писарь переврал…

5.

Оттиски душ – под давлением пресса огромного к ним интереса – горчат…
Когда не хватает Любви и прогресса, всё прочее в жизни – житейский салат.
Распаренный дождь вымыл утро на славу, и снова явилась весна в октябре –
буквально на полдень, по праву анклава, который сам ключник открыл на заре…

Пока шла на старте ракетном протяжка – последнее небо размеренно жгло,
явился ноябрь в ледниковых подтяжках, и в хладном дыханье зоренье пришло.
Зоренье – не зренье… Оно отовсюду фривольно невольно зорит да зорит…
Ты бей хоть на кухне усердно посуду, но – вот она, радость, и дней лазурит!

В лазоревом море судьбы и участья истомится счастье, что было мечтой.
Но только прибавишь к нему соучастья, и в миг это счастье сольется с тобой!

6.

Анфилады ломятся под напором вех: вешки дней без совести гробит человек.
Гроздями окатышей утреннего сна мчится миром солнечным радости родня.

Продувные улочки выскользнули в ночь – мира закоулочки смогут им помочь…
Переулки дивные выстроятся в ряд там, где нынче солнышко вышло на парад.

7.

Волонтеры в синих робах собирают срЕдства – карт крапленые колоды с миром по-соседству.
В каждой выточке державы вырванные годы – воеводы с бунчуками – вечные уроды.
В каждом драном воеводе свой халиф на час – Так заведено в природе и на этот раз.

8.

Пока мы въехали в лекало по запредельному мостУ –
лет было прожито немало – от нас разило за версту…

Сожженным луком, громким пуком и прочим скопищем вонцы.
звенящим грозно смрадным звуком. Сим жизнь мы брали под уздцы…

И обрывались злобно шлаки вчерашних вымыслов на миг,
у тех, кому далась наука житейских каверн не из книг…

Аппроксимация поступков сводила Ангелов с ума,
но жизнь не шла нам на уступки, мы шли на приступ… Вот дела!

Ноябрь 2008 г.


Люди покупают … центр вселенной

1.
Шейнотонкий платок, перешедший в жабо –
вот и всех поминаний затем, чтобы жить.
Эту жизнь непременно ажурно-легка,
там, где глохнет историй затейливых нить…

Там, где вязнут узлы пуповин в первый миг,
из которых, срываясь до осипа вдруг,
растворяется мир, словно брошенный круг
причитаньем из вечности в мир – я иду!

2.
Сел и умер на скамейке – прикипел на полрубля.
Мир разделен на ячейки. В каждой: миг – от А до Я.
Где-то косо, где-то криво, где-то явь наискосок,
нави жаркая крапива и стыдливый поясок.

И излучина участья на околышке мечты
вдруг рождает чудо счастья на обломках бастурмы.
И сумятицы простуда в вечной кривотолке дней
вдруг упрячется в посуду в виде радостных дрожжей.

И Эзопа дней предтеча сжалась в фирменный альков,
где фарцовщики под вечер продавать пришли любовь.
Словно в Азиях-Европах свет давно уже погас,
потому что все мы попой сели вместе в медный таз.

И живем теперь в потемках, в смутных абрисах того,
что безвольным миром правит очень жестко и чумнО.

3.
Выкладки на вкладке, выжимки на вздохе –
дед пошёл вприсядку, баба в скоморохи…
Грохнули трёхрядки старые лады.
Из мехов дохнули: Лабу, дабу, ды…

Молодые лыбу давят – им вторят:
кто из жизни выбыл – стройся вдругоряд!
Выйдем на рассвете в новой жизни ход,
Там нас встретят йетти да Чеширский кот.

У него в улыбке спрячутся усы –
он умнет на завтрак облачко хамсы.
А затем вприглядку – облачных котлет,
бабушку с трехрядкой, деда напослед…

И оставит вскоре на небес лугу
старичкам приволье с запахом рагу…
Вывернет трехрядку баба только ох!
И поставит деда на небес горох!

4.
Ветшает мир, в котором и звёзды как персты
разбросаны узором нездешней красоты…
Троллейбусный дайвинг – придавлены оба:
и он, и в объятьях с ним тесных зазноба.

Особа купается вся в конопушках.
Желаньем объятые оба друг к дружке.
На реперском ринге разбросив персты,
он едет на Крест бросить в ритме мослы.

Пока же в салоне троллейбусном тесно.
Ведь оба, похоже, на грани инцеста.
Лобзаются пылко, слюнявятся в рост…
О вечно проклятый квартирный вопрос!

Ох, это нелепое вдруг созреванье…
Пред Городом вечным сквозное лобзанье.
Сквозь арку уплывшего в небо моста,
и речки Неглинной озерца-места…

Вчера ещё речище, нынче канавки…
Вот так и кончают иные шалавки –
безветрием душ, переживших разнос,
и миг поцелуя… сквозь вечность… в засос.

5.
***Звёздный сон…

У Мега-комплекса приют – народу просто тьма:
Здесь соискатели живут в палатках без тепла.

Сонорный встроен микрофон под свод шатровых стен,
и тут же видео-обзор: кто с кем, зачем и с чем?

И хоть ворчат порой братки: коптит твой фитилек,
мне здесь, по-моему, с руки – я выбрал длань дорог…

...........................................................................


Корабль наш выстроен кондово: пять палуб, семьдесят кают,
на каждой палубе торцово – чуть десять входов, сразу ют.
Где ют, там чудо голограмма – дизайнов вычурный дворец
от мизансцен в Раю Адама, до искушения сердец…

Вот здесь – вольер, в нём птиц орава гнездовья вьет, а тут скворец
щебечет звонко не для славы, а тут согбенный свят-отец.
Но всё то – выдумка провидца, предначертавшего полет.
Здесь нет отверженных мздоимцев. Избрал первейших звездолет.

В глубинах космоса по праву они промчатся сквозь века…
Я видел сон… В нем было право не отказаться от себя…
Я выбрал то, что предлагали – никем не прерванный полет:
друзей надежды и печали и наш грядущий звездолет…

Не всем дано, конечно, это предвидеть в будущей судьбе,
но нас отправила планета навстречу радостной мечте.
Пройдя ремиссии с гротеском мы не увидим сна итог,
но навсегда застынем в фресках, сплетясь в космический лубок.

И лишь тогда, когда прибудут потомки к миру новых грёз,
они о нас не позабудут, послав нам венчик тубероз…
Не все проведаны маршруты, не все изведаны пути.
На старт! Последняя минута… Отсчет пошел, Земля, прости!


Октябрь-ноябрь 2008 г.


Условности вчерашнего мира…

"Человек становится сумасшедшим,
когда видит абсолютную власть
или большие деньги"...
- услышано в офисе Первой Украинской Земельной Биржы


1.
Человеческий мир создаёт условность.
Одну большую условность.
Перфорирует её и прожигает до боли.

Наслаждаясь болью, мир движим в инсталляции завтра.
А нам остается вчера, из которого нет новостей. –
Мы прожили его незаметно, не воплотившись в поступки.

Мир, воплощеный в поступки, – бросок и красочен.
Мир без поступков – сер.
Если только это не мир НЕДЕЯНИЯ.


Недеяние – это дзэн.
Овладеть недеянием – это карма.
Отказ от недеяния – это сансара.

Кто-то прожил вчера неистово, как гоночный автомобиль.
Повизгивая на виражах надорванными струнами тормозов.

У кого-то струны лопнули – разорвалась душа…
Но мир этого не заметил.
Он уже воплотился в завтра.

2.
Чем глубже нарезка, тем ниже подрезка –
прирезка по жизни неведомо для
каких сантиментов на грани гротеска
за подписью: «Дьявол – всем бедам родня»…

3.
Шаблонный продукт хорош, если он не ужасен.
Заправишь за чудо грош? Живи сам себе опасен.
Поскольку в твоей плотИ откроются в язвы вскоре…
Светить-то другим – свети, но лишь не себе на горе…

4.
Успешные уверены в себе – андроиды от головы до пят,
Отрезавшие память о себе и комплексы свои как сервелат…

Наружная реклама сам себя поставлена на службу суеты.
Ребрендинг человеческого «Я» – сквозная визуальность… пустоты.

Пластические формы выпрут вдруг – от пива и попкорна скосит рот.
А по небУ промчится крошка Мук, от смеха надрывая свой живот.

4.
Участие в недельном безумии заканчивается в субботу.
Остается в вечернем вчера тупорыло-тупомордый троллейбус 29-го маршрута
В кирпично-масельной расфасовке «Тульчинка»
Мы его обогнали….

Откровенная афигея «Зулусской доктрины»
сонно и вяло скрипит под ногами.
С 15-го августа в квартире ремонт.

Строители-закарпатцы через две недели сбежали.
Прихватив девятьсот зеленых коров…
Вівці ж мої вівці… Горе мені з вами
Гей-гей-гей! Ду-дуду-дуду-дуду-ду…

С тех пор не платят зарплату.
К сожалению, вокруг этого стоит занавес.
То ли антрепренер дал чосу, то ли трупа упилась…

Молчание мирового безденежья разорвало сшитый на скору руку
В киевской китайской коммуне сирый дерматиновый кошелек,
Который при жизни страдал стойкой аллергией на деньги…

И вновь в субботнее утро еду за положенными мне деньгами.
Вырывать с кровью у почти виртуальных работодателей
На Первую Украинскую Земельную Биржу,
На которой на меня положили не только информначинку,
Но и голую выворотку всех финансовых негараздов
В лоховом отечестве и глобализированной вселенной.

Пора говорить правду
и про зеленых американских коров,
и про закарпатских бесхозных овец,
и о заклании молчаливых ягнят…
Деньги давай
Деньги давай
Деньги давай
Банально было бы прикупить стадо овцебыков
И отправиться выпасать их в завтрашнее поднебесье….

5.

Гундосы смалят травку ганджубасо – зуд лестничных площадок – их альков:
Подъездов вымирающая раса из париев троещинских дворов.

Иной раз продираться в этой хмуре нелепее, чем тупо, без труда
Кружиться в пьяном вальсе во гламуре среди ушедших в кариес себя.

Истолчены в житейскую окрошку их вычуры не прожитых побед –
судьба к ним высылает неотложку, а их уже по жизни больше нет.

По «пазикам», спешащим к ним навстречу, считаются их спёртые года.
Опять хоронят их по-человечьи, опять играют лабухи жмура.

6.

С консонансами обвенчан в этот вечер этот год.
Был до прежде гутаперчев, а теперь прорвался вот.
Был до прежде – к вящей славе, а отныне – для себя:
Срезал нимб с портков державы и отправил кой-куда.

И теперь на тонкой смычке между небом и землёй
Начинаем перекличку: Гей-то, кто ещё живой…
Гей-то, кто ещё по праву утверждает свой обет
Ради солнечных анклавов, ради будущих побед…

Из троллейбуса выносят прямо к Богу старика…
Вот и прожита полова, лет опали плевела.


Мины замедленной подлости рвутся размеренно точно…, народный панегирик

1. Инвестиции в унитазы потрясли Украину.

Я объездил её ревизором сельского хозяйства в 1982-83 годах. Поражала убожество хлорированных цементных зассаных придорожных клозетов.

И вот грянула эпоха «акала-какала».
Ассенизатора были воздвигнуты в ранг спасителей нации.
Туалетная бумага, жидкое мыло и милейшие зарубежные сральники в кабинках, облицованных итальянской керамической плиткой заставили обрыдаться.

Гадить стало престижно. Гадить принялись все. И страну понесло.

Стали открываться несоразмерные стране бары и рестораны.
Услужливые гиды-официанты торжественно преподносили на блюдечках ключи от шиковых ватерклозетов.

И это в эпоху, когда жрательное изобилие как-то и загустло, и загасло.

Народ запил.
Ватерклозеты рапортовали ухоженной новизной об инвестициях, а украинским горожанам сводило животы от банальнейшего недоедания.

И, тем не менее, народ лелеял «белого друга».

Народ лелеял его стоически. По банальнейшему рецепту своих великих терпеливых предков: «Не жрать, не жрать, не жрать. Выйти на луг и посрать!»

В итоге, гадили всей страной в надежде на то, что всё как-нибудь обустроится.

Но не тут-то было. Сытые вновь и вновь гнали народ на слабительное мыло истории с вечными перевыборами за счет желудочных колик.

Мины замедленной подлости рвались в тухлых желудках уставшей за четверть лет беспредела огромной европейской нации, которая только и научилась за полтинник прожитых лет, что срать да гадить по-европейски.

Засранцы вошли в моду, а самые отменные какеры обрели свою цену в парламенте антинародном, где о новых инвестициях говорят уже только в прикид, а сколько же из них, инвестиций, можно еще прогадить…

Так и хочется отдать в Парламент команду: «Не срать! А дать уже народу пожрать».

Вот и я в очередной раз отбывая срок в своей стране без зарплаты более двух месяцев кряду, готов репродуцировать эту команду на вся родную страну:

«Пора остановить эпоху инвестиций в депутатские утепленные сральники и поговорить за народ!»



2. Киевская лавка поэтов в осколках человеческих душ…

Общество, которое состоялось.
Его не следует винить несостоявшимся прошлым.
И/или беспросветным будущим.

Стульчак, простите, фундамент общества зацементировал в нём намертво:
Маклеров, брокеров, ритейлоров,
Риелторов, девелоперов, инвесторов,
депутатов и прочее жульё неподворотное.

Столичный автоколапс зарядил Город смогом
и не скорой надеждой на автострадное будущее…

Городских автобанов не строим,
бомжей призывами не занимаем,

Чёрные проколы вен по-украински ширкой маковой
на слуху у человечества…

Адмирал Канарис не курил канабис, но нюхал марафет и каннибалил.
Что спросу с него? Фашист недорезанный.

Исколотые Европой вены амстердамских туристов обычно:
розовато-зелёные, либо бледновато-синие, либо уж совсем серо-коричневые…

Они не оставляют выразительного украинского драп-татуажа.
Его являет беспафосно троещинская трофейная ширка.

Где-то за автомобильным "шанхайчиком" её должны были сжечь
Уполномоченные милиционеры, но бабло побеждает зло…

В тридцать четыре умирают киевские поэты: Алексей Прибыльский.
В тридцать пять – киевские поэтессы – Елена Волковая…

Их уносит на эльфийские вечноцветущие плато.
Мир в преддверии поэтической глухоты.

Киевский рок-музыкант Геннадий Дунаев
Широчным татуажем прерывает рассвет
в день Святого Валентина…

Гламурные одеколоны для инфантильных девушек
больше не продаются в «крещатинской трубе»…

«Трубу» прихватывают под себя нестоличные варвары…
Здесь отныне торгуют зелено-змеистыми пирожками… с мясом.

Кто ведает, вдруг и человеченкой – мертвечиной с седалища
усопшего брадобрея.

За то, что он при жизни под старость лет
регулярно резал клиентов.

Пирожки с мертвячиной
здешним прохожим продают беззубые дамочки
с плотоядными улыбками людожерок,
которые отродясь живого мяса не ели.

Их питал стоически алкоголь –
Альфа и омега их земного существования…

Грустно бродят по переходам «щипалы» –
в замшелом «Глобусе» и «ощипать» некого.

Над «трубою» гремят акционные продувные оркестры.
Под их громовержие безобразно-чумных какофоний
пидор-политиканы привычно и громко врут,
Что они воскресят из мёртвых
Усопшую поэзию Города...

Вместе с Инной Кузнецовой и Геннадием Дунаевым,
Еленой Волковой и Алексеем Прибыльским…

И похоронят заживо зелёные пирожки
С торговыми «щипалами» и прочей уличной лабудой…

Но это случится не завтра…
Когда соло на «трубе» отыграет пробужденный от многолетнего сна
вечно юный поэтический Киев!

Октябрь 2008 г.


Джихада не будет… нет… нет… нет!

1.
Мазки маршрутного чудилы по тротуарам давят взгляд.
Рычат окрестные водилы – куда так злобно гонишь, гад?
Куда, куда…. Куде в кудельник… По понедельникам я зол.
Набит мозольностью сидельник, как рыбьим бархатом камзол.

А супер-пупер «гопотека» в салоне топчется на мыле.
Она рычит… куде в кудельник… домчи скорее нас, водила!
А я стою вполне на шару, не заплатив а ни полушку,
и сам ору: «поддай им жару консервным траханым избушкам!»

Филонить некогда… Резонить? Кого, зачем, к чему, когда?
Тебе назначена фасонить? Крути баранку сквозь года!
А что дотоле твой сидельник лужено в Лету прорастет,
так ты не злобствуй – в понедельник куде в кудельник прет народ!

И в тех, кто рядом мчит по миру – такая ж дурь наверняка.
как будто кто обмылком мыла намылил тоже их слегка…

2.
Они – Uкраинки Aфигеннные…
В транспорте их занимает чтение «Лица без маски» Сидни Шелдон.
Ими прорыт Интернет и вызваны в мир наколенные накладные текстовые вкладки модернового детектива.
Вечная пролонгация Интернет.
Читают белесые распечатки, не бесстыдно прикрытые издательскими обложками.
Прочие отыскивают в таких же распечатках:
- Философию жизни
- Философию джихажа…
Пацаки, читающие джихад, - со славянскими озерными размывами глаз.
Они далеко не волоокие восточные красотки.
Они боль и суть украинской земли.
Они прямо в микробусе хотят зачать мусульман.
Головыбритый череп подсказывает им что я либо… либо…
Иудейство вне моды…
Оно вечно…
А джихад на мгновенье…
Сидни Шелдон революционизирует мир…
Я забываю простые слова. Читать мне более нечего.
Рвутся на украинские прилавки мои неопубликованные книги.
Они будут БЕСТ!
Они станут бесцеллерами…
В обложках…
А пока…
Я мерно рифмую строчку за строчкой…
Нет памяти прошлого…
Славянская девчонка в микробусной избе-читальне жаждет джихад…
Прежде её не было в моей памяти…
И сейчас нет… нет… нет!
В памяти вечное 11 сентября…
Чили, Сантьяго, США, Нью-Йорк… Города-близнецы… Бомбовые подельники…
Альенде в армейской каске поднимается на крышу Президентского дворца, чтобы героически погибнуть от разрыва фугаса.
Ей Богу, дурак патетический…
И снова близнецы, нафаршированные брокерами нью-йоркской биржи…
Еврейцы и еврейчики из совка… Совковые ин-ти-тю… Их более нет…
НовоСветские Яго-Йорк…
Они прежде были в моей памяти…
Но сейчас их уже нет.. нет.. нет!
Есть славянская девчонка, которая пристально смотрит мне прямо в глаза.
Если я тот вожделенный Белый старец джихада, то где мой священный тюрбан…
Или хотя бы чалма…
Нет чалмы у меня…
Я киевский клерк.
Я последний киевский цадик.
Я – не погибший в нью-йорских «близнецах» немолодой совковый еврей, чьи книги скоро ковровой бомбардировкой обрушатся на человечество.
Джихада не будет… нет… нет… нет!

3.
Вот вогнало небо в нимб, всё, что выжгло до привала,
а привал пришёл бывало, приглушив походный ритм.
Помню в школе старый стол. За столом – старик с прослушкой
задал ритм карандашом, чтоб связались мы друг с дружкой.

Я выстукивал своё, он своё – в чем места мало.
– Скрипку выбросьте его, дайте ручку из пенала!
Пусть он пишет обо всём, что увидит в мире этом –
коль родился он левшой, значит, быть ему поэтом.

Так и стал поэтом я без скрипичного ля-ля.
В ритмах чувствую клаксон с незапамятных времен.

4.
В кузнеце лет в златовлас кузнецы давят меха, возжигая булат.
Пряди густые сбивают в концы прутья окатышей лет и расплат.
Вот оно время лжецов и глупцов, вот она истина первой руки –
будто стреноженный хмель молодцов удаль взорвала, гремя в молотки.

5.
Ещё, раскинь, вчера был луг и +нгельский альков –
сегодня улиц режет плуг вчерашний солнцедром.
Сегодня выжухла трава и выцвели цветы –
сегодня встали терема бетонной хохломы.

Растравит ярмарка чудес убожеством на час
И первородный дикий лес и радуги окрас.
Но архитекторы легко отрежут неба клок –
лишь в том увидят интерес и вычурность на срок.

И в этом выдуманном вновь неведомом лесу
свое отыщет место голь, как кошка колбасу.
Свои отыщутся левкас и к жизни интерес…
Мы станем хищничать на раз! На то оно прогресс!

6.
Вот хочется выстроить сказка в дождливый осенний вечОр.
Мечта – по судьбе непролазка в сентябрьский срывается флёр.
По осени прут ротозеи – былые эстеты совка.
Сегодня они дети Зея – в Бер-Шеве пьют жизни сокА.

А нам – в лунь седым да неюным оставлен Отчизны бугор,
с которого некуда плюнуть, поскольку спилили забор
соседских в дворцах государьих все те же неброских дворов,
которыми люд не-хозяин – по жизни бредет без даров.

Бродить не пристало Европой – до ж@пы такая судьба.
Мы в Киеве делаем: оп-па! Погост недалече, ха-ха!

3.
Мы не сами, мы не сами управляем чудесами – расселяем домовых по квартирам
в мире там, где давно отменили кино – домовые не носят мундиров.
От рожденья седы и по-свойски мудры – отправляются в лет крупорушку:
от стены до стены, без сумы и тюрьмы – домовые не видят друг дружку.

То ли корочка в рот, толь икорочка прёт… Это вычуры новых хозяев.
Вместо алчного рта – дух еды да тепла – вот и всё, чем живут с изначалья.
От стены до стены – от судьбы до судьбы – тридцать лет до младенческой смерти.
Да ещё три глотка, да ещё полглотка в этой вечной земной круговерти.

Сентябрь 2008 г.


Инвентаризации сентября…

1.
Приорат Сион от превратных грёз… Здесь обрел покой да терновый крест
и глядит с икон в дымке тубероз, чей едва-едва слышен анапест.

Речь его чиста – он не предал сны. Явлен был в те дни, когда мир устал.
И собрав в щепоть тонкие персты, Он явил в миру всепрощать Устав.

И присохла кровь к телу одному, и пристала боль, и сорвалась речь.
Но открылся путь к Богу самому, и отныне он в праве был истечь.

В благость прихожан да в поверье жён, да в земной анклав… Приорат Сион.

2.
В песочнице возводят пирамиды в прагматике не детской малыши.
Их прагматизм сжигает неликвиды востребованной солнечной души.

Великого всегдашнего, с натяжкой – на первое, второе и компот.
В компоте муха плавает, бедняжка, как в Балаклавской бухте атомфлот.

Под флагами услышаны обиды – трех океанов и семи морей,
в которых лет прошедших неликвиды мы топим без опорных якорей.

И солнечного времени растяжку сверяем не по гномону минут,
хоть видим своё будущее тяжким на дне бутылки водки «Абсолют»

3.

Логика бригадных генералов – перекрыть дыхание земли,
в блокпосты назначив камневалов до седой коломенской версты.

Вдоль фронтов промчаться вестовые боль резонить шквалами атак.
Кто убит – того уже забыли. Боль прошла – остался артефакт.

Артефакты трупных номиналов генералам вешают на грудь
в виде орденков от коновалов – тех, кто на куски планету рвут…

4.
А куда летит ворона, коль не крадена корона?
Коль не ждут её у трона подле солнечных ворот.
Пролетая мимо трона, умыкнет она корону.
Эта песенка знакома с дальних лет который год.

В сказке – рыцари в забралах и в коронах короли.
Только лет пройдет немало, прежде чем устанем мы
верить в сказочное чудо без кронпринцев и корон –
белоснежки отовсюду ищут сказочный альков.

5.
***Почти по Ванге

Дошли братушки до Варшавы. Седая изморозь судьбы
вела их в жесткие анклавы – в поморье, к краешку земли.

Они искали приработок, забыв песчаный Слынчев Бряг.
Забыв родимые Родопы, где жилось прежде без напряг.

Где подле каждого колодца взрывались в полночь родники.
но стало мало токмо солнца, и боль прорвала кадыки.

Теперь и им мантырить вал… Европу тащит в океан…

6.

... По истечению времени давнего сели славяне по речке Дунаю...

... по истечению время печального вышли они на святой Борисфен...


"Повесть временных лет"


По Андреевскому спуску разгласился голос ломкий –
сленг английский на закуску после стольких лет и зим.
Здесь и русский был вприкуску – польский с идиш на догрузку,
и с украинским в подгрузку с «чай вере мене» земным.

Говорливо англосаксы рассекают слов размывы –
пузырятся на асфальте душ ушедших волдыри.
Здесь ходили ратоборцы – княжьих вотчин исполины
в этом древнем изначалье русской Матери-земли.

Англотрёп у дней руины –украинцы, Украина…
УкроАкры – нерухомОсть: покупай, бери без слёз
всё, чем прежде дорожили, всё, что попусту спустили,
потому что Украина нынче вся пошла вразнос.

Смальты выжгут лихолетье и оплавят на столетья
изумрудные лужайки гольфо-лунок торжеством.
Но однажды спросят дети: «Ну, а кто же мы на свете?
Чебурашки или йетти, или более никто?»

Здесь курчавые поэты и пейсатые раввины
вперемежку шли с мирами украинских дальних сёл,
над которыми Куинджи рисовал луны картины
от шевченковских знамений – суть Геракловых столбов.

«от села за дальней горкой дивный Боричев узвоз» –
от пригорка до пригорка чумаки ведут свой воз,
правят вечными быками, рассекая Млечный путь,
от Андреевского спуска к ним добраться – в пять минут!

Как угажена столица – чумакам и не приснится –
хают в мире украинцев англосаксы всех мастей.
В Киев выбрались скупиться, чтоб им разом провалиться
прямо к чертушке на ужин под укроп и сельдерей.

По Андреевскому спуску разглашался голос громкий.
Так похоже всё на ломку, будто ширку кто вколол
в украинскую столицу – стыд и боль её безлико
древним вытоком историй в злат-нуворишей камзол!

…по истечению прожитых лет гаснет славянства над Киевом свет….
-------------------------------------------------------------------------------------
«чай вере мене», азербайджанский язык – дайте, пожалуйста, чаю


Сентябрь 2008 г.


Мгновений отточенный свет… страницы поэтического дневника

1.
Перелеском жизни по ранжиру, да по жирным заводям реки
пробегают прежние комдивы, проплывают в Лету мужики.
Оседлали резвые старушки крупорушку прежних лет и зим.
В них ума осталось на полушку, да и ту проветрил «барбузин».

И земля нисколько не покато протекает в новые века…
Пожили на светушке, ребята! Время в путь. Теперь – на облака.
Ибо там, в заоблачной юдоли вам назначат новой жизни срок.
либо же парение с консоли в вечности безликий бугорок.

2.
Чубук из бузины. Здесь сосланные впрок обкурятся травы, поскольку срок жесток.
Отдышаться едва ль среди болотных пней, чьи корни просто так повыдрали из дней.
У этих дней в пылу убожества менял, у жизни на краю отрыт расстрельный вал.
Чубук из бузины опал в душе на дно. Сегодня мир казнят за прошлое его.

3.
Точает природа из слизи и вони такие порой гаруса,
что стонет Геракл от явленной боли и рвёт на себе волоса.

Сминает титанов, эпохи и страны течение длительных лет,
но явятся миру волшебные планы – мгновений отточенный свет.

И свет этот яркий, и свет этот ближний собою пронзает века
и снова зареньем в эпохе бескнижной волхвы предъявляют себя.

4.
Господи! Вразуми всякого – и меня, и Якова.
Яков очнется, ото сна проснется,
станет разумеющим, душу брату греющим.
Прости брата Якова, как зернинку макову.

Не вызрел, не вырос, вынесли на вынос из приплодных вод.
Выплеснули в реку, под ершей опеку мертвым в чернород.
Кровью мамка капала – не бысть в мире Якова…
Подай, Господи, в горюшке к копеечке центик!

Братец был удавлен матерью в плаценте!
Девясил, детинец, материнки пот –
черный трав гостинец выжег братца плод.
Помяни, Господи, Якова, чтобы мамка не плакала...

Нет матушки, померла, теперь живу однова.
Одному – всякого. Помяни, Господи, мать мою Тойбу,
и убиенного ею во чреве брата моего Якова.

5.
Подельники удачи сожгли свои мечты.
Грядущие задачи не давят на мозги.
Живем сегодня люто, выхлёстывая мир
как сгусток Абсолюта, где водка – поводырь.

Картавлю сипло строчки чуть прожитого влёт.
Душа дошла до точки, а совесть – в зимород.
Преамбула удачи извечно для своих.
Чужие же иначе: по жизни в чуть живых.

Немереное место продвинутых на срок
без лунного оркестра, без радужных чертог.

6.
Парить над колодцем – затягивать план: небесным, нелестным земные следы
вчерашних дорог, по которым бродили, ещё не парили волшебные сны.
Еще растаможку брала расторможка, и даже немножко чужая стезя
имела иную от здешней подложку, которой служили враги и друзья.

Опоры на счастье еще не творили, опоры на радость ещё не могли.
Опорой на логику мозг воспалили – такие сырые, увы, пироги…
Но этот сырец мы привычно жевали, и с этим сырцом мы безвестность прошли,
где там нас упорно сквозь сито в скрижали на звездный олимп по крупицам внесли.

Но там перепутались будни и строчки – Оранта хранит, не читая подстрочник
изломов души на излучинах лет, где наши гаранты не знали побед.

7.
Одна песчинка не изменит ни цвета звезд, ни глас судьбы,
и пришлый +нгел не заменит простые скорбные мольбы.
Восстав из облачного гала, переступив небесный скит,
Он по земле пройдет бывало и примет мир как неофит.

И, обретаясь в этом мире, восстанет радугой дождя,
приглушит музыку в эфире и явит нового вождя.
В духовный мир преображенья внезапно вскроются пути,
как в половодье реки ленно срывают прошлого мосты.

8.
Как ужасно праздновать юродство прежде обестыженной страны –
танки захлебнуться в странном свойстве фразы «…лишь бы не было войны».
Но ворчат седые генералы – им Афган, Чечня застлали взгляд –
вот собрать бы всех их вдруг под шквалом ПТУРСов, прекратив войны парад.

9.
Вчера уронились Нью-Йорк и Сантьяго - Йорк-Яго в присяге раним
Под сенью единого звёздного флага пять тысяч внезапных могил.
.
СиДи на развилке страны диссидентов исписаны резью речей.
Вчера уронилась московская слава на связке соседских ключей.
.
У каждой станицы пылают страницы и лысые в жуть палачи
пытаясь молиться, готовы напиться во имя величья Руси.
.
Лежать в орденках батальоны и роты - к гробам не пришьёшь орденки.
Империи вязнут в великих заботах и кровь обогряют клинки...
.
Под бомбами гибнет в Сантьяго Альенде, в Нью-Йорке евреи-"совки" -
о том и об этих слагают легенды и памяти светлой стихи...
.
Норд-Остом в Москве отчеканены стеллы и снова сентябрь во дворе -
иконы низвержержены, мир - не Равенна. В нем тени усопших в огне

10.
Рампа в рамках, дамочки – сценарят волонтёры,
продувные мамочки, вислые пижоны.
Кавалеры в дамочках, в шашечном ражу –
стоики да ламочки – всем не угожу!

Прячут в душах истины гуру да сенсеи –
каждый что-то выстрадал, но завис на рее.
То ли королевский в том бы виной указ,
то ли довод веский в нём – спам вчерашних фраз.

Фразы перестроились в символы страны
той, в которой стоикам жали сапоги.
Той, в которой с Буддой разговор на ты:
становись инвестором или изыди!

По либретто новому тиснет ордена
миру безголовому мелкая шпана.

11.
Модификация духа – это когда Винни-Пух,
душу очистив от пуха, учит буддизм от прорух.
Слоник лежит на скамейке, латекса сдуты бока,
зайка скрипит на жалейке – детство уходит… Пока!

Кролики в искренней фальши мило виляют задком.
Стало быть, в будущем, дальше – вечный тандем простаков.
Кто-то однажды кого-то, стиснув в объятьях, объест
в виде рагу заливного под ресторанный оркестр.

Громко ударят цимбалы и подведут под венец
с парнем, по жизни амбалом – леди, ну просто капец!
Тут же семейная слойка спрячется в рыбий матрас.
с тем, чтоб вставать на попойки или напрячь унитаз.

Так и пребудут бездушно в потной житейской плоти –
сыто, легко, благодушно, с тем, чтоб внезапно уйти.

12.
В ожидании неожиданного неотвратное отойдет
в преломлении неизбежного чудный папоротник расцветет!
На вчерашней ещё завалинке у русалочьего моста,
где подмостные чьи-то валенки – вспыхнет радостная верста.

И по радужной перепутьице прямо к солнышку напрямик
встанет утренняя распутица, залив радугу за воротник.

13.
Завелся Змий в четырнадцать голов, и Змия нарекли по-русски – Вася,
А он всё жрал, судомничал и квасил, поскольку сбёг народный змиелов.
Но Вася чуть при пьяной голове, как тут же хвост кусал себе былинно.
И как-то перегрыз его предлинный, поскольку был привычно не в себе.

И вот лежит, искрится чешуя, и опадают под ноги искринки – -
вчера его боялась вся страна, сегодня он – причудинка Дарынка
Бери, народ, полпуда или пуд вчерашнего убоища земного.
хоть головы его ещё орут: «Удавим мир до часу рокового!»

Август-Сентябрь 2008 г.


Пурпур в свинце – это август…

1.
Заполнители времени жизни в стременах своих неудач
отрабатывают карму тризны, перетряхивая сансару.
Никогда на земле великой не угаснет их жалкий плач,
дескать, вертится жизнь не так, не в дугу для них – не на шару…

2.
В Шарм-эль-Шейхе пальцато живёт арабьё – сплошь лакейские рожи в извивах гротеска
излучают тупое: «моя – не твоё», а «моё – всё твоя» – из совкового теста!
Я бы мял их извилины в юшке из трав, что топтали весталки босыми ногами,
мускус дев друидических капнув в отвар, чтоб лакейство изжить праславянским цунами.

Но не будет другой в мире связки гранат, хоть бездонны склады украинского эха.
И не Киева токмо я ради солдат, и не ради минут сатанинского смеха.
Я давно приручил их земное: «Ату!» к лизоблюдому вслух: «Вам с женой полотенца?»
Я давно не сторонник душевных наук в этом мире сквалыг, чьё не ранено сердце.

Это вьючные в сытости шведских столов доедалы циничные, парии века.
Чуть попустишь гранату, и местный альков тут же станет палатой с тюремной опекой
Потому и держусь я за ручки гранат даже в самом уютном арабском алькове,
ибо точно известно – пустынный собрат ищет зуд антифад даже в ласковом море.

3.
Мчаться городом водилы – педорыло лисьей рысью,
за баранками не хило изворачиваясь вспять:
впереди у них дорога – далеко не недотрога,
на которой всяк немного полудьявол, полусват…

Предъявляя чуть не чудо, мчатся прытко отовсюду,
то ли просто ротозеи, то ли мрачно чудаки.
В каждом искренность мобилки – от набора до морилки
телефонными звонками, всем им важничать с руки.

Как струбцины на арене мчаться леди, джентльмены,
муромои, мародеры, марокканцы и сачки.
Мчаться к дьяволу навстречу. Хоть глаголят, – мы на вече.
В довершенье, после встречи носят серые очки.

И в очках бесцветных этих, проклинают всё на свете.
словно вышедшие йетти из исчадия земли.

4.
Пурпур в свинце – это август: лета поджаренный свищ.
словно лангуст на жаровне впрямь пригоревший артист.
Словно отпетое лето славно отъелось брусник
и на завалинке где-то в рачьих запрудах кипит.

В оторопь уличным сливам, вдоль по проспекту села –
улице с пышною гривой в зелени фруктов и сна.
Сон расплескается чуткий, там, где ушли в города
прошлого счастья минутки, сказок живая вода.

А за околицей снова стали поля на отстой
в ржавости свежей соломы с убранных в тучность хлебов.
В пурпурно-рыжей зарнице лето проносит себя
в мир, где сентябрьские птицы тучно обсядут поля.

Август 2008 г.


Пергаменты души раскатывая вспять…

1.
Душ накоплена копилка. Есть проблемка? Упредить!
Недозволенность в дурилку? Прекратить!
Вседозволенность по праву: мы на раз!
строим юную державу на отмаз!

Благозвучье с благомукой не в ладу -
с этой мерзкой подлой сукой не пойду!
Там же этнопатриоты - простаки
и вожди их адиото-дураки…

По подвалам да по ситным кабакам…
всё с начала – места мала мудакам….

2.
Кринолины на креолках, на туземках – маячки,
стринги в пластик-упаковках – их привозят морячки.
Чтят пиратские пенаты острова нейтральных вод,
вдаль плывущие куда-то и влекущие вперед.

Кринолины на ночь смяты, гаснут в полночь маячки…
Всё, как в сказочке, ребята – вобла, пиво и… качки.
От качков несёт могилой – нет уж лучше к водке пиво!
Старый сказочник устал – к маячкам душей припал.

3.
Шизохрения… Шандарашные Шандоровичи пьют кефир.
обрусевшая жизнь всегдашняя не заманит их в Тель-Авив.
Судьбы выжаты в Соловецкий край да в Колымский ад неземной –
кто такому был да по жизни рад – тот не выжил бы в мире том…

Сталин в волосе, Каин в голосе да расстрельные рвы вдали.
Много шашели в буйном колосе – будто выцвел он без любви.
Будто вызрел он в окаянности и всосал кровавые сны.
Русь привычно по пояс в гадости, словно правят ей упыри.

Век сумятишься, задом пятишься, только в прошлое не нырнешь.
Колос к колосу море катиться – боль народная, гой ты рожь…

4.
Опять стезя в лауреаты, опять работать не смоги,
когда вокруг жуют ребятЫ с густою снедью пироги.
Гламурных фраз пустые строчки уже сработались до маз.
Опять душа дошла до точки, опять ей время на Парнас.

Манипуляторы раскруток влекут народ в блошиный транс,
но время кончилось для шуток, и вновь братва кипит: «Атас!»
И вновь из бочек тулумбасы под стены властных тащат гнезд
все те, кто прожил хреновато в стране, где совесть шла в разнос.

5.
Пергаменты души раскатывая вспять, вдруг обнаружишь ты друзей фальшивых рать!
Но где-то на завалинке. в глуши светильник дружбы ты не притуши...

Друзей порой не виден эшелон - он мчится мимо попранных икон...
В божницах его окон - слабый свет. За каждым - из прошедшего привет.

В божницах его окон - слабый блик. За каждым - обстоятельный мужик.
И если ты себя не растерял - верни друзей, души умеряв шквал!

6.
Спектрограмма - лжи ни грамма в перистальтике эпох.
Режет Время пилорама, состыкуя к блоку блок.
В каждом блоке - счастья крохи, в каждом закутке - озноб.
Расписание эпохи: кому по лбу, кому в лоб!

Кому воблу, пляж да пиво, а кому - седой туман.
За туманом - снов крапива, а в тумане - растаман.
Сбрикетированно жало всех окрестных волостей
в неликвидное начало повсеместных сволочей.

Сволочат они привычно и тиранят наши дни.
На поляне земляничной - горе-ягоды они...

7.
Если выжал строчку, человек, - быть тебе отныне и вовек
толико не факелом живым, а реальным сеятелем нив!
Вот смотрю - житейский маскарад: вновь готовят армии парад.
Вновь армады строются в порту, вновь соседи бряцают: "Ату!"

И рванут по крымским виражам армии захвата без пижам,
выстроятся строгие полки и нагрянут чёрные деньки.
Кровь, безволье тихих крымских сёл - Украины горе и позор...

Август-сентябрь 2008 г.


P. S. Я никогда не даю политической оценки эпохи…. Только излагаю поэтические предощущения.


Запомни и заполни свой мир в волшебном сне

1.
Пахнет корицей и хмелем… Всюду, куда не смотри,
Вахмистр сытый Емеля жрет на печи куличи.
Пахнет ладаном и хмелем, вечный работник Балда
ищет попа в опохмеле. Только усоп борода.

Негде разжиться алтыном, жрал бы Балда сальтисон,
Если бы не был кретином, выбив попа из кальсон.
Сказок хмельная удача, но в опохмеле народ
Ищет сто грамм, а в придачу, может, кто двести плеснет.

2.
На перегреве лета гребу в пустом трамвае - под лейбой: номер-помер - ни пуха ни пера,
а подле сипло-тетки скрипят об урожае - и ширится по миру стенаний трын-трава.
Придушенные всяко, примазанные липко, придолбанные к миру вороньи гнёзда лет.
В те годы за ошибкой я совершал ошибку, но время их свернуло в малиновый планшет.

В планшете том эпоха - сплошная непонятка, как кукла-неприглядка - не стоит ни гроша.
Но мне от той эпохи - легко, светло и сладко, поскольку в той эпохе я жил на букву "Ша"!
Шатун, шалун и шудра - я жил на свете мудро: писал стихи и бражил, не напрягая жил.
Но вот иное время, иное встало семья, как будто некто рОзлил по миру рыбий жир.

Повсюду губошлепство - в саду ли, в огороде, а я пишу об этом обзорные стришки,
Хоть не был я Емелей по святцам своим вроде, но будто кто-то вставил мне новый код башки!
Не вышел в Енералы - не будь блохой на взводе, причислят в аксакалы и выдадут носки.
В носках зимой теплее и все таком же роде... Я буду в этом роде до гробовой доски!

3.
Нет дня, чтоб Музы не бывало - даруют строчки небеса
и даровитым аксакалам, и тем, кто прожил полчаса.
Но только, что речит младенец - не вразумительно ещё:
будь он провидец иль возренец - гунявит истин существо.

И опадают истин шквалы иной раз в памперсы бывало.
Ведь желторотые юнцы изрядно гадить молодцы.
Их даровитости печать: нас рать... нас рать... и снова - рать!

4.
Индикатор несуразности индуцирует нервозность,
семантические разности - дивной речи одиозность.
Вон японцы, те по капельки выжимают в слово мир -
Мураками умиляется - дескать, мы так говорим.

На планете, где извилины камнепадов вышли в ночь,
свято веруют в обилие пёстрых духов-тамогоч!
А селедки самурайские козакам одним под стать -
те де стрижки залихвацкие, та же вольницы печать!

Вот живу порой и думаю: чем же я не рыба-Кит?
Коль треску на завтрак хрумаю на японцев без обид.
Хоть плыву я на троллейбусе - еду вкалывать с утра,
и ищу загадку в ребусе: словом к слову... кутерьма.

И портки не "откутюрные" относил уже до дыр.
Стал быть тоже мы культурные, и для нас открыт эфир!

5.
Лабухи тушуются у морга: скоро ли-то вынесут жмура.
Тумборылый "Пазик" мордой в морду - смотрит в "Форд-фиесту"...
Не родня!
Не спешат покуда санитары: тары-бары, тещи, пироги,
выпитые водки самовары с закусью от бабушки Яги.

Преферанс - по сотне с мелочишкой, макияж наносится густой.
Жмур лежит степенно - тишком-нишком, не знакомый с гробовой доской.
Вист... ещё... и сотни не бывало. Значит время - в гроб жмура кладут.
- Выноси! - команда прозвучала. - Лабухи с оркестрами идут.

И оно, хотя и не фиеста, и кого-то под руки ведут:
Смерть - она, известно, не невеста, но красна, когда в гробу уют.
Санитары, лабухи и гости вперемежку, жаль, что нет попа.
Раввин просит много на погосте. Ключ на старт. Поехали... Пора!

6.
Запомни и заполни свой мир в волшебном сне - комюнити сегодня опять в большой цене!
Живёт в них сопричастье к творимому добру - приставу Энской части сей мир не по нутру.
Ни взять его да высечь, ни выбить за гроши - пристав из Энской части тоскует от души.
Владимир Маяковский пьет горькое саке, глотает рыбьи роллы с морщеньем в кадыке.

Маскульт не "От Кутюрно" протаскивают в щель несыгранность ноктюрна, как в устрицу форель.
И вот уже в салате из вобл и пахлавы, в волшебном аромате нарезаны мечты.
Лежат на лизоблюде и в патоке плывут в миры, где просто люди в безветрии живут.
Наесться и напиться б им - вот и все дела, мечтой опохмелиться подобная шпана.

Не прыгнуть им в сансару соцветием огней, но вырвет их на шару от выстраданных дней.

Август 2008 г.


В Гонолулу от Петровки можно мчаться с пересадкой

1.
В Гонолулу от Петровки можно мчаться с пересадкой,
от Багамов до Майорки – ровно столько же под банкой.
На Бермудах барракуды разгрызают пуп земли
жидко-мокрой лихорадкой отмокая от Любви.
Жуткий образ кардолинный размывает серый сон -
безиконный, безкартинный, безупречный жизни клон.

От Парижа до Гонконга мчаться донки в поднебесье.
У божков под старость ломка – слов не выбросишь из песни.
То ли онко в шоколаде, то ли запахи мимоз -
пробуждаемся в Гренаде среди веников из роз!
Странный облик кардолинный разливает серый сон
в кубки с патокой и миррой подле памятных икон...

Знать нельзя нам без морилки... Вот такие нынче сны.
Эй, гарсон, тащи бутылку... Мы проснемся в хоть бы хны...

2.
Балаган превращается в пошлость, а бездушные краски лица
в безымянную дней односложность – в рыхлый аверс лица подлеца...

3.
Стал мир древней чем наши уши – поопостыл и вышел прочь
в такие каверзы заглушек, что в ступе нечего толочь!
И тот, кто к миру привязался, тот в нем остался без лица,
поскольку в полночь оборвался, сжигая маску подлеца.

Иронически отъехав на потеху в мир иной,
пробуждаешься без смеха – да ведь я ещё живой!
Что за штуки эти глюки? Немцы взяли б их обратно.
Ненцы жрут моржа без лука – говорят, что им приятно!

Не маржа моржу досталась – был бы Кук, а так – кранты.
Только песенка осталась: ненцам лук бросай в унты!
Морж – не корж... Сожрут без лука ради сытости и... пука!

4.
Опять приснилась Атлантида: возможно, – это сон земной.
Земля на выплеске – ставрида, а чуть на всплеске – мир иной.
Нездешних фраз канва и выдох, нездешних грез обет на срок.
На этот срок никто не выбыл, не перенесся в некролог.

ПТА-АШЦ -подобье гироскопа, ПТИ-ИШЦ – в ответе за себя,
ПТА-ИШЦ, ПТИ-АШЦ – о чем молчите давно прошедшие слова?
Так разговаривали прежде атланты с гроздьями земли:
- Храни нас, твердь Земли, в надежде, что волн не смоют горбыли

Старушку нашу Атлантиду... ПТИ-АШЦ, ПТО-ОШЦ... смолкает хор
из голосов, ушедших в Иды, но говорящих до сих пор...

5.
Ах, мой Город простаков, дураков и пьяниц –
нынче сытости альков. Я в нём – иностранец!
Обнаглевшее хамьё срыгивает суши,
рядом гейша в кимоно всяко бьют баклуши.

То налево отойдет, то шагнет направо,
ну, а публика орёт: "Ходь сюда, шалава!"
Без обиды ни чуток, с ротным огнемётом –
ни к чему на рот платок, сжечь бы в миг кого-то!

Это славное: "Банзай!" нарезает ноты –
треть обоймы получай, чтоб не жали боты.
Из ошметков славно снедь сделают фаршмачно,
чтобы сытным был обед и кричалось смачно!

К нам японцы всякий раз приезжают в гости –
у якудзы острый глаз и с избытком злости.

6.
Народец ругается впрямь простовато:
- С чего начинается рубль? ... – С депутата!
- С чего начинается хлеб? ... С депутата.
Неужтоль, он соль наших бедствий, ребята?

7.
Безликость облика беспечна – она не явит образ юный.
Чуть проскрипит сверчком запечным, чуть прозудит в конце июля...
Я фотографии листаю – нелеп их бледный трафарет,
как будто прошлое читая – я выжат в нём от А до НЕТ.

8.
Мы придумали жизнь, партитуру которой
кто-то прожил неспешно, светло и легко,
хоть иные истаяли в ней бестолково,
чтоб отсеяться в памяти в мифов жнивьё.

9.
Не занимать мне, не марать чужого в мире места,
когда ещё своя тетрадь полна души контекста.
Не занимать чужую пядь, не сдав свою без боя,
когда словами жжет тетрадь душевного подвоя.

От человечества устав, мню: в птичьей стаи сладко,
но и у птиц есть свой устав, а не по жизни давка,
но и у птиц есть вожаки и те, кто отлетали -
кормить их больно, ведь они обличье потеряли.

И в полумасках прежних сил напыженные строго,
они вонзаются в эфир, чтоб наземь выпасть смогом.

Июль-август 2008 г.


Величает Грусть кого-то имяречием Любви

1.
Отступая от закланья, осуждая на любовь,
мы на кромке мирозданья охлаждаем мира кровь.
И хоть кровь кипит густая, нам не просто с нею жить,
если весточкой из Рая не поманит счастья нить.

На пульсациях вселенной у волшебного ручья
мы увидим лик Равенны средь бабья и мужичья.
В аты-баты шли солдаты, в полночь грёзы отошли -
не случилось нам, ребята, вырвать с неба горбыли.

И теперь бредем по шпалам между небом и землей,
там, где Смерть – ямщик бывалый, резко косит битюгов.
За полСмерти от причала, за полСчастья от себя
мы бредём по звездным шпалам в запредельные края.

И от этого по небу наши стелятся следы
в райский сад к земному Фебу за полМига от Любви!

2.
Величает Грусть кого-то имяречием Любви:
что с ней, как и отчего-то – не споют и соловьи.
Что с ней, кто и для кого-то – не постигнут и друзья,
уходя в года поротно – в мир, где молодость моя!..

3.
Жизнь прожить – не поле перейти: пирогами поля не измерить,
вязнут в поле Жизни сапоги, а судьбу, брат, некому доверить.
Ведь трудяга-умница – она век играет в числа Фибоначчи,
ведь судьба-то, собственно, своя – отчудит своё и не иначе!

На душе, естественно, надрыв оттого, что век она в мозолях,
оттого души иной порыв не всегда судьбу питает вволю.
И тогда безвольная она не звенит, не греет, не чудачит -
мы судьбой исследуем себя, ведь она без права передачи...

4.
Эстетики вычурный рантик на хамском отродье страны:
к рожденным пришит эксельбантик подобьем хмельной хохломы.
И вот уже тётки-матроны главенствуют там, где вчера
Матрёны сымали иконы и гнали святош со двора.

Иконы сегодня в божницах, мадонны в привычной цене:
чуть скрипнет в душе половица, так тут же фингал на лице..
В примочках газетные строчки привычно спасают лицо.
А мир, не дошедший до точки, привычно играет в серсо...
Подальше от нашей печали – знай, жмёт себе всласть на педали....

5.
О, Боже, снова говорим, мол, мир на кромке розни!
себя кромсая, мир творим, в комки сбивая козни.
Себя кромсая, миг творим, в котором без труда
легко и радостно парим неведомо куда.

6.
Объезд бесседельный мустангов – не трек на поле боевом:
нет бэтеэров, грозных танков, а просто воля и покой.
Вошли в сока младые кони, их не знавали ездоки -
им заплетали гривы ласки в густом тумане у реки.

Русалят ласки, гривы вьются, хрипят мустанги под седлом.
Ковбои весело смеются: "Мустангов в конницу сдаем!"
Иной мустанг, как вошь на шланге, так под седлом зашубуршит,
чтоб не полечь на правом фланге, когда "отход" трубач трубит.

Устала конница в эпоху бездушных ядерных ночей -
мустанги выбрали свободу без авангардных трубачей!
Иной мустанг прикинься шлангом под брачный танец манго-манго!

Июль-август 2008 г.


Дедушка Оз не волшебник уже…

1.
Солянка из поэтов и глупцов дана как данность времени иному –
льстецов в нём, что в кастрюле голубцов, и критиков – что перца в остром плове...
Но если сам творишь Земле добро – рассветы счастья встретишь всё равно!

И серебро волшебного накала превоплотит тебя из маргинала
в чудесного радетеля того, что жизнь дала – не много и не мало,
а ровно столько, сколько суждено: мечтать, творить и жить на страстном шквале
во имя, ради, имени... Чего?

Ты сам-то на Планете этой кто средь мелочей житейского Портала?..
От Бога – человек! Добро иль зло – сам выбирай на кромке мадригала...
Поскольку Жизнь – такое ремесло, что Мастерства в нём многим занимало.

2.
Мост по радуге не льется – он бездушно перекрыт,
шлакобетонным слайд-оконцем смотрит в вечность древний скит.

Наметала амбразуры старых улочек пурга –
из житейской серой хмури простилается тайга
недошедшего до веры, перешедшего в себя:
эсесеры, пионеры, рэкетиры, трын-трава...

Отбурли опохмелы, отбугристились хмелИ –
кто в лик эры, кто в старпЭры, кто куда, а мы – в цари!
Наше царство отзовется в сердце солнечно – Подол!
Здесь божницы и оконца светят памятью времен...
На Подоле улочки – мира закоулочки!

3.
Собирая миры по крупицам в лубок, пересортицу лет перебрав по часам.
Вдруг печаль понимаешь – в ней время – песок! И в неё отступают испуги и страх.
На зыбучих песках изменяется мир и глаза остывают ранимо в слезах –
изрыхляются звуки и глохнет клавир, и стоят часовые у дней на часах!

Отпуская миры по крупицам в рассвет – мы себя обрекаем страдать и любить,
мы себя назначаем на Новый Завет и уже понимаем, что учимся жить.

4.
Аренда персональной тучки – такое счастье в жаркий день,
как лучик солнышка на "кучки", как тропик в Сихоте-олень,
как преднамеренное "буду!", поскольку Будда я и йог,
но дождик восприму как чудо, как и костер, когда продрог!
.................................................................................................
Крестьяне выкажут хитринку лучистых глаз
и отступления тропинку в недобрый час,
и безнаследственное право покроют вслух –
далась им скрадера-держава – вынь Бежин луг!

И на лугу, на том подлунном уйдут в покос,
и будут веселы и юны всю жизнь всерьез,
и будут верить только в силу рабочих рук...
Жизнь от рожденья и до могилы – им – Бежин луг!
..................................................................................
Полет по-птичьи над землей, полет на грозовом предвздохе,
когда чуть выдох – счастья крохи, вот так до времени живем,
по-птичьи крошим опресноки во имя алчущих богов,
в которых наши предыстоки, и от которых мы уйдем...
Куда бы знать, коль путь далекий в эфире неба грозовом.

5.
Дедушка Оз не волшебник уже – выжат в до слёз промокаемый мир.
Прежде чудил он во всю в кураже – нынче же лижет беззубо пломбир.
Всякое снится теперь старику – Эля с Тотошкой, их мир-домосед,
а дровосек на заправке в дугу пашет, свернувшись от древности лет.

Лев-серцеед наплодил зоопарк, а дуболомы в ливреях милы:
кто охраняет из них автопарк, кто – продувные, чужие миры.
Только вот сказка – она без конца: Эля смывает полуденный грим
детские две половинки лица лихо скрывают старушечий клир.

Лает Тотошка, чтоб буря пришла и разогнала обыденность прочь,
чтобы Бастинда по миру прошла, в сказку вливая оскомины желчь.
Желчь мрачной ведьмы в всегдашней цене приворожит и клопа на стене,
шустро растопит дорожный асфальт и заискрятся жемчужины смальт!

По изумрудной тропинке мечты дедушка Оз перебросит мосты
в новую, добрую, светлую грусть – сказки не старятся! Мы?!.. Хм... Ну и пусть!

Июль 2008 г.

*** Памяти сказок Волкова Александра Мелентьевича -
советского ученого-математика, переводчика, мечтателя
и объединителя духовного - советского и американского
мегаэтносообществ. ***




Вглубь колодцев дворов забредая не раз…


1.
День за днём - незатейливость вёсен под раскосым плетеньем дождя,
заиграла на радуге осень под сурдинку ушедшего дня.
Заиграла светло, не печально, среди налитых солнцем аллей -
кто-то вызвал её в лето тайно, но о том известил соловей.

Свиристели уснули в метели, ну а в март упорхнули дрозды,
и синицы в январь улетели, а июнь окатили дожди.
Не откормишь дождливую стаю, мокнут птицы под сенью ветров,
то ли в зиму минут упорхая, то ли в сколы грядущих веков.

2.
Блуждание дворовых стариков - кто командор, кто просто неудачник.
Планета чудаков и простаков: век прожит - стал решебником задачник.

По жизни незатейливо они дожили до морщин седых и подагр,
и каждый, кто вчера еще любил, сегодня вровень мандол, ступ и пагод...

кто выбился, кто головой поник, кто спутал камнезои с мезозоем,
у каждого свой горький неолит и на душе кровавые мозоли

3.
Работает время, на клавишах трется - клавирные коды, звучащий кадастр,
полвздоха в полтерции сна остается, а музыка дней - партитуры балласт!
Здесь сонм дирижеров тревожно и чутко колдуют над нотами будущих лет,
Вербальные прутья увили колодцы, в которых удачи звучит менуэт.

Оркестр на удачу: фаготы и трубы, трембиты и флейты, тарелки и бас,
не хочется верить в печаль почему-то, хоть лихо рыдает во всю контрабас!
Чудес не бывает в стране неофитов - галерные весла приладив к словам.
я верил в их чушь - и светло, и открыто, пока королева велела: Атас!

И мчалась на крыльях мечты каравелла, и каждый, кто веру такую постиг,
в миру обретался весомо и смело, пока не залил себе за воротник.
И вот пепелище вчерашнего мира - промятые трубы, пустые слова:
пора отступать, только струнные лиры мне шепчут бессловно: еще не пора!

4.
Новый день устанет к ночи, перегрузиться до нЕльзя,
перепарится в бывальцах и отыщет мира дно.
Миг у мира - в постояльцах, и в него войдут скитальцы,
выткав прошлое на пяльцах до исхода в НИЧЕГО...

В никуда уходят звуки - несть с кем более делиться,
их созвучием волшебным оплетает трын-трава,
та, которой наст стелился, тот, что в космосе струился,
то ли кубком дней священных, толь исходом в НИКУДА!

Кто алюрово-проточно, кто легко, а кто непрочно -
все мы в миг последний станем прошлой калькою себя...
Во вчера мы просто люди - кто за это нас осудит -
все мы в глянце первоцветов пересортицы эпох.

Но пока ступаем лето, мы за ним бредем в штиблетах -
без помпезных эполетов, просто так, как бродит Бог!

5.
Когда прибываешь на планету Джи-дай, сталкиваешься с толпами паломников.
- Дай, дай! - возглашают они, протягивая перед собой руки из разноцветных хитонов.
- Чего вам, молящиеся?
- Рис дай, ячмень... пшеницу дай, кус-кус дай... Всё дай, что давали нам наши Боги на планете Земля!
...А как им объяснить, что и их боги остались в прошлом, и самой планеты Земля след простыл во вселенной?

6.
В глубь колодцев дворов забредая не раз,
бродит старый скрипач с замшевелой сумой.
льются звуки легко - полонез, падеграс,
но печальные тени встают за спиной.

Прежде молод он был - цирком мир колесил,
на парадах-але первой скрипкой звучал,
по канату на вантах упруго ходил
и любовью всегда на любовь отвечал.

Но иссякла река переездов и встреч,
и пришлось пережить отпевание лет...
И уже больше нет прежде ангельских плеч,
А в колодцах дворов - полутьма, полусвет...

В глубь колодца веков отступает рассказ,
где звучал много раз... полонез... падеграс...

Июнь-июль 2007 г.


Устроится дождь в заменители лета…

1.
Устроится дождь в заменители лета и будет мочалить троллейбусный квас.
В музее беседовать с кабриолетом не время, как видно, сейчас...
Лакей в позументах уснул в архетипах - его не пробудит чужая родня,
я помню в Швейцарии высмотрел типа -Жан-Клод сент Анжуйский служил у меня.

Он был востронос и щербат в одночасье, во всю конопат и без меры пижон,
носил гренадерское ветхое платье, рейтузы по виду почище кальсон.
И вот он теперь в новоявленном виде - напичкан соломой почище орла!
За прошлое он на меня не в обиде: форейтор, ефрейтор, трудяга, дворня.

Устроился дождь на завалинке лета один одинешенек без колеи,
в которой когда-то на кабриолете застряли мы оба - Жан-Клод & sir Me!
Оказию эту забудешь едва ли - на вист опоздали и кончился грог,
когда мы с Жан-Клодом с телеги сползали, в которой случайно везли мокрый стог.

В итоге Жан-Клод нынче вовсе из сена, а я на завалинке лет невредим,
хоть кто-то и бросит: "Ну да уж, богема", хоть я у Жан-Клода рейтузы стащил.

2.
Пострелёнок-егоза прыг по лужам: «Я летаю!»
скок над лужей: «В небе таю, будто впрямь я стрекоза!»
Большеглазая оса, по глазам не молодуха,
а душевная старуха и в душе её гроза:

- Рот, больной, откройте шире! Ваши зубы вам под стать -
ведь такие съешь-до-дыры невозможно врачевать...
Бур во рту буравит остов полузуба, полурва -
осыпается нервозно прошлых пиршеств пахлава.

В полость рта, в язычный сток осыпается оброк
лет изъеденных и зим - видно стал я уязвим...
Ох, уж Пиррова победа, ох, ух горе-лабуда -
записала меня в деды пучеглазая беда!
Но у клиники ребенок - прыг поскок:
«Я лечу как аистёнок!»... Слышит Бог!

3.
Каждый день из слов опала… Очень разные слова
говорят ничтожно мало – будто тени из подвала,
в терть избитые бывало – море плевел мчится шквалом,
шторм безумного накала… и рождается молва….

Люди, собственно, от скуки переврали этот мир,
Миг доводят до прорухи и рождается кумир!
А затем кумир с молвою сочетаются глушить
правду мира – ту, что стоит и лелеять, и любить.
Оттого не чту кумиров, что лелею святость мира!

4.
Преодолевая мерность, проживаю повседневность.
В ней известен каждый штрих - каждый вздох и каждый пшик.
Ну, скажите, что за мерзость знать заранее размерность -
жить под бременем вериг ради праздничных ковриг...

Но коврижки - дело третье. Сеет бурю вырви-ветер,
сеет утро вырви-сон... Не бросай души на кон...
Вышел срок остепениться - так и быть, пора, пора,
всё, чему уже не сбыться, разобрала детвора.

А дворня, отмерив меру злой несытости своей,
прихватила лет Химеру да с избытком жидкий клей.
Во клею том не разжиться - нет в нем вязкости штиблет,
шик-момент блеснет зарницей и угаснет в айн момент...

И спешат уже забрала снять и рыцари к стыду,
те, которым всё, блин мало, у судьбы на поводу.

5.
Мир объелся чепуховин и сносил во рту мосты.
Стал мишурен и зловонен до Коломенской версты.
И тогда явились в мире Мастера, и родили в этом мире Терема!

В каждом тереме под спудом сливный бак -
Каждый жить в красотах мира не дурак!
Встали улицею смрадные бачки за ними потянулись мужички!

В каждом завиcть завелась, как в горле кость,
Каждый выжал из себя обиды горсть...
Из-за этих из житейских передряг города подняли веси на разбрат!