Вера Тугова


Привет тебе, искусство пошлых дней!

Привет тебе, искусство пошлых дней! 

(цикл стихов)

***

Ах, как трудно быть поэтом,

здравомыслящим при этом.

всё учесть - биткойны, сленги,

в кошельке считая деньги.

На соперников коситься

да притом над рифмой биться.

Обивая все пороги,

простаков сшибать с дороги.

Желчью исходить немалой,

поминутно бредить славой.

Стиль навек изобретать,

Сквернословить, словно тать.

Философствовать за гранью,

 упиваться броской дрянью.

А потом в конце концов

отправляться в край отцов.


***

Ты постигаешь магию блудную -

нечистый разжигает аппетит,

а я по-человечески тоскую

в разъятых снах твоих кариатид.

 

Прицельный возглас, цепкая рука

тебя ведут к доступному величью.

Бесстрастно из расхожего клубка

рождаются хоралы или спичи.

 

Сомнения всеядностью поправ,

признанья ждёшь неистово и зычно -

неистребим горячий конский нрав

стегать копытом по мостам привычным.

 

И…сердцем в снег. Тотальная зима.

Окупится заряд душевной лени

игрою барабанящей ума,

ужимками весёлых привидений.

 

Стихия слов темна и глубока -

тяни за лямки истину любую,

но тучная пресытилась строка -

не время куролесить вхолостую.


Сорочья забава

Оставьте пуговку сороке,

блестящий маленький кристалл, -

когда-то царь их белобокий

той райской пуговкой играл.

 

На свет смотрел и забавлялся,

приставив пуговку к глазам-

в роскошных блёстках мир качался,

не расположенный к слезам.

 

С тех пор в душе сорочьей гулкой

стеклянный блеск, стеклянный гам-

то чувств восторженных скорлупки,

то боль своих, сорочьих, драм.

 

Трещит сорока без умолку,

строчит весёлый пулемёт.

Из ближней рощи (было б громко)

ей стуком дятел поддаёт.

 

Нашли забаву. Меркнет мир

под этот "благовест" сорочий.

Трещётка - вечный конвоир.

Пульс жизни смят и обесточен.

 

Но все довольны и вполне

заменой жизни суррогатом-

разумнее залечь на дне,

чем ощущать себя солдатом.

 

Без пуговки сороке пусто,

и как-то дремлется не в лад.

Причём здесь истина, искусство?

Таков её сорочий склад.

 

Оставьте пуговку сороке -

вы угодите ей вполне.

К чему ненужные упрёки?

Поговорим о старине.


По поводу

Пожалуй, стоит осознать, где что болит,

кто умер с верой, горькой и бесстрашной,

за тех, кто нынче много говорит,

но въяве нем, где всё своё - не наше.

 

Вам "жизнь скучна, когда боренья нет"

за скудный поэтический бульончик,

вы сбились в стадо, знаменуя цвет,

цвет жизни вашей, рожицею в пончик.

 

Застили свет "обширностью ума",

все мировые вылизав помойки,

вам не страшны сума или тюрьма -

у вас друзья и братья из-под стойки.

 

Кто ж вас сегодня, вещих, обвинит?

Жизнь  лишь довески, мерзость мутных буден.

Она как в землю вторгшийся болид:

всех примирит и что почём рассудит.

 

Тусовщики, "герои", размазня,

иронией потрёпанные  кланы,

порода развращённого "барья",

постигшего лишь ценник ресторанный.

 

Как где-то ахнет - вы скорей под спуд -

продажной демократии витии.

- Что за народ! Он бесконечно глуп,

и мы его задёшево купили.

 

Освоившись в пенатах простаков,

где каждый чих ваш чествуют во благо,

везде вам дом - трибуна остряков,

и по "уму" и почесть, и награда.

 

Все ваши "гы…"- насмешка над судьбой,

смотрящих в рот вам,  глупых и бескрылых,

ведомых не "пленительной звездой",

а лживым бредом школеной кобылы.





Сказ о расставании

Солнце блещет в окна медным тазом,

оглушает вата тишины,

будто с потолка, но как-то разом -

эхо ожидаемой войны.

 

- Ладно, успокойся: я уеду…

И тебя измучил, и детей…

День крадётся, точно зверь по следу,

пахнет неизбежностью потерь.

 

- Дочка, собери мои вещички, -

слышу явно (это обо мне).

Чиркает назойливая спичка,

клубом дым, мурашки по спине.

 

Душный дым, громоздкий серый гризли,

лезет вверх, колышется в окне.

В голове оборванные мысли -

роешься в шкафу, на глубине.

 

Тренькнет детской сказки балалайка -

сердце разорвётся пополам:

папа, бесприютный серый зайка,

скачет по долинам и холмам.

 

Вздрагивая, ловишь каждый шорох -

всё потоком слов заглушено:

- Врёв, Гостёны, Пушкинские горы -

папино счастливое кино.

 

В памяти леса, избушки, остов

церкви без макушки и креста.

Ты плывёшь, плывёшь в дыму погостов.

Вынырнешь - и снова пустота.

 

Спохватилась - впереди разлука.

Что ещё забыла положить?

Папа проповедовал науку,

повторял: по книгам надо жить.

 

Я  в его науке преуспела -

знать не знаю: в радость? на беду?

Но, конечно, для такого дела

сверху Добролюбова кладу.

 

Плотная, надёжная обложка,

с золотым тиснением слова.

Полистала книжную дорожку -

без картинок буковок канва.

 

Вечер разметал заката прядки,

опушил вершины облаков -

в полумраке зарослей на грядке

мама собирала дом и кров.

 

Жалкие отцовские пожитки -

не бывает радости с куста.

Темнота сгущалась у калитки,

надвигалась ночи маята.

 

Сыпалась пазов небесных пакля,

Оседали пыль и вязкий дым -

мир распада, выношенный Траклем,

был для нас и явным, и чужим.

 

Сам актёр нелепого спектакля

спал под вишней, вывернув карман. 

Снова ты пытаешься о Тракле.

Но причём разбитый чемодан?

 

То ли снится это, то ли мнится.

Мне теперь хоть плакай, хоть спеши.

Чёрный ворон - ветровая птица -

щиплет по ворсиночке с души.


Скажите же, за что благодарить...

Скажите же, за что благодарить?

Всевышнего ответ нам непреложен (не приложен)?

На скрепах жизни: быть или прослыть

ознобом, пробегающим по коже?

Какая-то двусмысленность, черта

под этим ветхим божьим одеялом -

и ты не тот, и я теперь не та,

так стоит ли смотреть за перевалы?

Там только музыка, и клён стучит в окно

корявым пальцем мутной непогоды,

где всё былое скручено давно,

а скучный вечер воздвигает своды,

былых повествований манифест

под шум и плеск людского окаянства.

Останется лишь одинокий крест

на все четыре стороны пространства.

 

Пусть рядом доморощенная рыбь

глаза таращит в сонные глубины,

прилюдно заявляя: "Я-то глыбь,

а рядом мелочь, узенькие спины".

Себя самооценкой не тревожь -

подумай прежде, обнажая раны,

и убедись, что и вокруг, и сплошь

не все самоубийцы и болваны.

Рассудочность - извечная строка

на уровне инстинкта и дороже

внезапных откровений из песка,

на стигмы отчуждения похожих.

А  жизнь  плывёт меж этих берегов -

от искры познаванья и сомненья

до бонвиваньих скрученных рогов

в безумной силе самоутвержденья.


Метаморфозы

Впечатление

 

Стихия жаждет. Сад впадает в детство -

как будто дразнит: взгляньте, что за вид!

Слова бессильны. Музыка бурлит.

Флажкует жизнь, ей нет  иного средства.

 

Здесь удивленье предвещает  тьму.

Возможно, ты, усердливый ботаник,

без мамок обойдёшься и без нянек -

орнамент  сада  сложишь по уму.

 

Что истинно? Похмелье или бред?

В единстве всё, чему названья нет.

Ветвей тугих провисли коромысла.

 

Мой древо- сад, вынашивая плод,

ломает сучья, ствол нещадно гнёт.

Течёт по швам магическое сусло.

 

О красоте

 

Разбитая чаша пиона -

оранжевый всплеск, фуэте…

Не страшно - ни боли, ни стона,

лишь штрих на зелёном щите.

 

А рядом жемчужною ношей

сгибались, сверкали, цвели

другие… Свежей и моложе,

не чувствуя тяжесть земли.

 

Бездумно цветение жизни

в святилище или на тризне -

то славить, то прах отрясать.

 

Последними бликами счастья

в тревоге, в юдоли ненастья

забвеньем шаги посыпать.


Метаморфозы

 

Впервые так зримо увидела, как опадает иней -

движение, вздох и полёт на прозрачно-синем.

Случайно заметила, как оголяется суть вещей -

небо было наполненным, а теперь простор сам по себе -

ничей.

Деревья - чёрные галки.  Прутья - перья торчат уныло -

на глазах ослепила мир чья-то сила.

Было…

Голубика неба, зефир деревьев - на пиру бражно.

Дыханье ветра, подголосок солнца - всё исчезает.

Страшно.

 

 


Чёрный ворон

 

                          Ты не вейся, чёрный ворон,

                          Над моею головой!

                          Ты добычи не дождёшься,

                          Я солдат ещё живой!

 

Что ворон? И чёрный, и нищий,

бедовой земли уголёк.

Всю жизнь над полями он рыщет,

чтоб высмотреть пищи кусок.

 

Да что там! И косточке рад он -

несёт драгоценную кладь

и мне непременно подкаркнет,

рискуя добро потерять.

 

Рукой помашу бедолаге -

пусты и поля, и село,

а он против ветра в отваге

тяжёлое держит крыло.

 

Из песни не выкинешь слога -

не нам закрывать эту дверь.

Тот ворон, печальный и строгий,

оплакивал землю потерь.

 

Оттуда пошло, что с бедою

связал его русский язык -

она как пошла лебедою

да к самому сердцу впритык.

 

Я помню из детских рассказов

той дедовской смутной поры -

На Воронах, чёрных, безглазых,

пахали народ упыри.

 

И страшно мне было, ребёнку,

услышать тяжёлый, глухой

на пыльной дорожной щебёнке

тот грохот его роковой.


Алёнушка

На пеньке сидела бабушка

да беззубым ртом пророчила,

листьев жёлтые оладушки

посыпала белым крошевом.

 

Бугорок по стёжке розовой

гас огарком почивального,

только издали похожего

на родное что-то, дальнее.

 

Рядом - птица-веретёнушко -

голова на спице вертится -

вдруг вспорхнула против солнышка,

не дождавшись друга-месяца.

 

Полетела с диким посвистом

над прогорклою калиною,

как-то боком, тенью, отсветом,

да судьбинушку и сдвинула.

 

Вдруг пойдёшь по лесу ровному

да споткнёшься, да провалишься

в чьё-то логово утробное -

только свист по лесу палицей.

 

Будешь дни считать подспудные,

дожидаться света белого -

чуть живая, не подсудная,

в тёмных дебрях онемелая.

 

Сосчитаешь все песчиночки,

разгребёшь пучины вязкие -

всё на ощупь да по ниточке,

и сама ты на привязочке.

 

Выбираться долго, донюшка,

да и жизнь не враз кончается.

Снова взглянешь ты на солнышко,

да другою, свет- красавица.

 

Рядом издавна на камушке

отдыхали волки-каины -

с виду ты всё та ж Алёнушка -

и тиха, и неприкаянна.

 

Но не мачехой обижена -

всё земное заколочено -

к лесу древнему приближена

да к озёрному заточию.

 

Воздадут тебе сторицею-

всё зверьё лесное явится.

Нарекут тебя сестрицею,

обо всех живых печальницей.

 

Не земная воля – птичия -

прочертила путь – дороженьку -

видно, век пробыть зегзицею -

больше крылышком, чем ноженькой.

 

Привыкай вставать по солнышку,

славить божии творения,

пить судьбу свою до донышка,

до последнего затмения.


Фольклор

Неотступная, ненарядная,

не в ладу с собою прижИтая,

ты, тоска моя неприглядная,

в золотом дожде не забытая.

Костью в горле торчит – помечена -

колотьё с утра и до вечера.

Подхватила хворь да нечаянно

и сдружилась с ней, и отчалила

в ледяную свою сторонушку -

ни покрышки ей и ни донышка.

Только вечный бой снится-видится,

не глядеть бы вглубь малой рыбице.

По углам душа разметалася,

ничего себе не осталося.

Всё шитьё-тряпьё худородное,

а сама-то тень здесь безродная.

Немотою повисли рученьки,

а печаль что пыль да колючая.

По углам скребёшь - с неба валится,

замутила сплошь, только скалится.

Соберу-ка я дни-пожиточки,

износилася вся до ниточки.

И листом была, и вселенною,

ткала жизнь свою незабвенную.

Незабвенную, трижды клятую,

на сыром суку пораспятую.

Бранью политую да простудную,

болевую жизнь да лоскутную.

Всё бочком, бочком

да толчком-ничком…

Изболелось сердечко талое -

всё капелью ушло,

истаяло.


Солдат - победитель

                                Посвящается моим родным, защитникам Родины от фашизма.

Бронзовый Солдат (дай, Боже, силы), -

нет тебе покоя искони,

и молю я у твоей могилы:

- Дотяни, родимый, дотяни!

Будешь ты (хоть голову на плаху)

рваться на последнем рубеже,

а твоя солдатская рубаха

полыхать на брошенной меже.

В пыльных сапогах и гимнастёрке

Ты прошёл по огненной реке,

не считал чужих земель задворки -

нёс свободу в дружеской руке.

Но на миг, с простреленною грудью,

задохнулся, рухнул наземь так,

что навеки  влился в гул орудий

этот вещий, внятный миру знак -

знак чужой загубленной свободы,

жарко захлебнувшейся в крови,

чтоб потом  все нелюди-уроды

до тебя подняться не могли.

Птицей стал, неумолимым ветром,

и гробокопатели твои*

обнажили кости, жилы, нервы -

до души добраться не смогли.

Мстя за малодушье и недужье,

за чужой, омытый кровью хлеб,

выбрали "надёжное" оружье -

мир оглох как будто и ослеп.

Умолчанье - верное наследство -

неугодных  бьёт наверняка.

Все, кому по сердцу это средство,

потрясают "правдой" у виска.

Лучшие сыны родной России

стали оккупантами  для тех,

кто в позоре за своё бессилье

проклинает чей-то мнимый грех.

Оккупанты за чужую землю

не рвались с гранатами под танк -

оккупанты и теперь, и прежде

зажимают всё в один кулак.

В мире, оккупированном ложью,

на своём бессменном рубеже,

ты стоишь, Солдат, светлей и строже,

хоть давно ты бронзовый уже.

5 мая 2017г.

*Примечание: в 22-ой строке идёт речь о событиях в феврале 2007 года в Таллине, связанных со сносом памятника " Бронзовый солдат"и перезахоронением праха советских воинов из братской могилы в центре города на Военном кладбище на окраине Таллина.


Россия

Всё глубина, надежная, без края,

и океаном плещется простор.

Идёшь ,как инок, землю постигая, -

её леса, равнины, разговор.

 

Особый склад певучей русской речи -

и плавный, и густой текучий мёд,

рождённый величавостью предтечей, -

с народом жили и ушли в народ.

 

Богатыри исконной русской стати,

что управлялись с плугом и мечом.

В них сила всенародной благодати

и мысли свет пронзительным лучом.

 

Тех Муромцев и Святогоров дети,

былинный сплав, могучая волна,

что в неизвестность выслала ракеты,

прославив и дела, и времена.

 

Сокровище великого замеса,

в единый воплотившийся народ, -

не пустомели, врали и повесы -

надёжный, гордый, величавый сход.

 

Творцы, писатели (эпоха не помеха),

талантов щедрых  плавный перезвон.

Толстой и Достоевский, Пушкин, Чехов -

соборность ликов, раритет имён.

 

Земля, обильно политая кровью,

лишь силы придавала ей беда.

С копьём Святой Георгий в изголовье -

в подножье - плод народного труда.

 

Жемчужины узорчатых соборов,

разбросанных по кручам и лугам.

В просторе голубом утонут взоры

и припадут к священным берегам.

 

Парят соборы, собранные Русью,

единой стаей белых голубей.

Звучит напев Бояна чутких гуслей

в парче зелёной леса и полей.

 

Вот тишину вспугнули голубицы -

вновь над Россией говор и раздор.

Сверкают белым всполохом зарницы,

червлёным стягом зыблется простор.


Гражданин вселенной

                          Из цикла "Галерея типажей"

Достойный насельник планеты,

пенаты покинул легко -

ещё б не пословицы эти -

шагать бы ему далеко.

 

Срывался, сопел, не сдавался,

всё личное выбросил вон.

Бывало, на бруствер кидался -

пугать иноземных ворон.

 

Остался живой, ну и ладно,

хоть рыльце в пуху и в шерсти -

наглядно, не очень нарядно,

зато и синица в горсти.

 

Есть крыша и стены. Под вечер

строчит  пустотелой строкой -

не то, чтоб от этого легче -

ему" по душе непокой."

 

За все мировые проблемы

страдает (спаси его Бог!),

любую измызгает тему -

любой отыграет урок.

 

Пока куролесил по свету,

устал. Замотал простатит.

К чертям бы Америку эту -

Святая Россия простит.

 

Она к забулдыжью привыкла,

права здесь удобней качать -

своё горлопанство обрыдло -

покажем, чем потчует "знать".

 

Герой выживает в безделье.

клеймит потребительский слой -

потратил последние перья

в атаке своей бредовой.

 

И вот уж чудак разговором

на чуткость кого-то берёт:

с умильным и ласковым взором

"о родине что-то поёт".

 

Смелеет, наглеет с напором -

готовьте ему пьедестал.

Он мог бы и "тушинским вором",

но шибко растратил запал.

 

Неважно, кто строил и сеял,

бирюльки искал иль балык.

-Нас всех уравняли потери, -

взывает обиженный мык.

 

Заслуженный мытарь вселенной -

всю правду он знает насквозь.

Певец о душе вдохновенный -

душевно торгует, вразнос.

 

- Да что вы с полями, с народом?

Сейчас не об этом дела.

Народ? Что-то смутное вроде -

я сам износился дотла.

 

В России, где плюнь, там пророки -

да жаль - настоящих-то нет.

Прошли Достоевского  сроки -

я сам себе вождь и поэт.

 

За всё расплатился сторицей.

За что он и против чего?

Скользит, утекает, пылится…

Посмотришь - и нет никого…


Сегодня надо мужество иметь...

Сегодня надо мужество иметь

писать с натуры, плотно, без оглядки,

когда нога невольно ищет твердь,

а в мутном небе облачные танки.

 

Сошли снега. Быльё восстало в рост.

Забликовали бабочки-беглянки.

Сосед решил почистить окна звёзд,

подставив к небу лестницу-стремянку.

 

И надо бы посеять семена,

чтобы весна глазела с каждой грядки.

Вдали гудит встревоженно страна -

у нас свои, особые, порядки.

 

Жизнь вынянчить в листке календаря,

забыв свои болячки и препоны,

пред малым чудом истину творя,

воздать земле отрадные поклоны.

 

Пред-реформаций скучное бытьё

пре-образить в живое обновленье.

Пред-станешь завтра. А теперь твоё

настало время пере-оформленья.

 

Наш график - не уйти с "передовой",

хотя об этом мы не пишем строчек,

покуда не упрёмся головой

В те язвы, что срывают без примочек.

 

Не защитят "ни царь и ни герой" -

сбиваем влёт  навязчивые  тени.

Петух - наш неизменный рулевой.

Рассветный клич - ни скидок, ни сомнений.

 

Вот солнца за окном горячий ком

уж гонит в сад - вздымать родную глину.

Оставь свои раздумья на потом.

Натура ждёт. Бесстрастно дышит в спину.


Миги и мгновения весны

ЖАВОРОНОК

Между небом и землёй

Песня раздаётся,

Неисходною струёй

Громче, громче льётся.

Не видать певца полей,

Где поёт так громко

Над подружкою своей

Жаворонок звонкий.

(Н. Кукольник. Муз. М. Глинки)

 

Лёд голубой, отражающий небо, -

взглянешь случайно - запомнишь навек

эти поля, не видавшие хлеба,

стрелки травы из-под выцветших век.

 

Кто расстелил те холстины белёсые

не на просушку - по воле ветров?

Видно, посланцы небесные с косами

здесь, на земле, разложили  Покров.

 

Им вознестись в воскресение Вербное

в память о тех, кем исхожен погост.

Но оглянись - и увидится первое -

матери плат да бубенчиков горсть.

 

Долог наш путь  меж землёю и облаком,

трепетный малый - начало начал.

вдоволь ему и лазурного промелька,

поля знакомого чуткий сигнал.

 

Как же ты, милый, нежданно-непрошенно

гнёздышко вьёшь среди пыльных дорог

в этом краю, поседевшем да брошенном,

сможешь ли жизнь заслонить от тревог?

 

Я подпеваю тебе средь безлюдия -

не прерывай ручейковую нить.

Песня твоя - на земле лишь прелюдия

к жизни крылатой сквозь вечное "быть".

 

 

В БОРУ

И. Бунину.

 

Томится снег…

Ещё он свежестью неповторим

и чист небрежно,

но где-то глубоко под ним

затеплился живой подснежник.

До срока запечатанный в конверт

из прошлогодних листьев

свободы чутко ждёт…

А старый бор над ним,

по- летнему лучистый,

счастливый миг рожденья бережёт.

 

***

Непредсказуемы весны и звуки, и цвета.

Взгляни на яблоню - знакома, да не та.

Ещё бесхитростно сплетение  ветвей,

но охрой розовой весна прошлась по ней.

Просторна даль  с крылатой синевой,

влажнеют облака расплывшейся  слезой.

А ворон, соучастник горьких тризн,

пророчества забыл, осваивая жизнь.

И неожиданно, наветам вопреки,

в приливе страстном сил и чувственной тоски,

вдруг прожурчал над полем снежным,

как ключ в глухом бору, -

и трепетно, и нежно.

 

ВЕСНА В ДЕРЕВНЕ

Вот и огороды подоспели -

гам стоит на поле и в селе.

Дружно, по-грачиному, насели,

копошимся радостно в земле.

После скукоты седой да хмари

то-то развиднелось впереди -

в суматошном солнечном угаре

сердце будоражится в груди.

Выползли старухи - прочь, хвороба!

Юбками полощут на ветру.

Жизнь на цвет, на вкус берут, на пробу.

Острым словом сыплют на юру.

 

МИГИ И МГНОВЕНИЯ ВЕСНЫ

Весна приблизилась.

Всё, кажется, остановилось,

привстав на цыпочки,

чтобы увидеть небо,

его закраину,

где что-то невесомое

скрывалось

и посылало импульсы

рожденья,

чуть слышные, чуть видимые

волны,

бегущей по небу

жемчужной чистоты.

Они являлись

из бледных облаков,

перемежённых

рассеянным и зыбким

светом солнца,

стремясь на волю

вырваться потоком,

живительным,

чтобы объять равнины

безмолвного и жадного

желанья

поймать в ладони

тёплый луч весны.

 

Деревья вдруг

заколыхались робко,

пока несмело.

Всё пришло в движенье.

Почки на вершинах,

по краю веток,

дрогнули.

Торчащие побеги,

распрямляясь,

воткнулись в неба

бледный абажур,

как будто воздух

пробуя на прочность:

готов ли он

к весенним испытаньям,

достаточно ли влаги в нём,

той ясности

естественного хода,

сей евхаристии,

что славит пробужденье

торжественной прелюдии

Весны.

 

В глубоких подземельях

чуть дрогнули

спелёнатые корни.

Так понемногу

в себя приходят пальцы,

чуть занемевшие

в отсутствии движенья,

когда заговорит

живая кровь.

 

Всё замерло,

пришло в движенье вновь,

а корни занялись

своей работой,

выпрастывая пальцы

из глуби, ощупывая

влажную пучину

земных волокон

в предчувствии

весеннего волненья.

Так просыпается

Вселенская любовь

и плоть земли

буравит осторожно.

Толчок тепла -

и заиграют краски,

 и загрохочет

бубен обновленья!

 

 

МАТЬ-И-МАЧЕХА

Средь сухой травяной канители

мать-и-мачехи всплыл островок -

не сиротской дохнуло метелью -

детским сном,  золотинкой у ног.

 

Собрались на припёке сестрички,

зародившейся жизни желтки,

позабытого поля привычки,

мха и дёрна сухого цветки.

 

Отживут…, и окраина поля

разольётся в холодную гладь.

Тёмный глянец родного Ополья

будешь мачехой ты называть.

 

Но хоронится радость с изнанки,

в прикровенной белёсой пыли,

чтобы жизни суровой подранки

к ней щекою прижаться могли.

 

Но пока наслаждайся весною,

пробудившей сиянье цветка,

что родился  на скудном подвое

вздохом поля, игрой ветерка.

 

Засмотрись в подвенечное небо,

разгреби бытования прель,

удивись, как весне на потребу

каплей землю буравит апрель.


Ода бересклету

Как часто по овражным пустырям,

взбираясь вверх, топча сырую глину,

скользя и падая, держась за купыри,

с лица сметая клочья паутины,

ты наконец взбиралась на хребет,

чтобы окинуть даль свободным взглядом,

и замечала вдруг через просвет,

что чей-то взор блестит с тобою рядом.

На тоненькой вертинке бытия

колеблется оранжево-глазастый,

срединой антрацитовой горя, -

весь любопытство - лёгкий и причастный -

ко всей древесной вялой  шелухе,

что часто - только каверза под ноги…

А тут светильник! Боже! Неуже…?

На этой позаброшенной дороге?

Посланник? учредитель? чародей?

Всей этой гущи вольный созерцатель?

Откуда, из каких таких земель,

ты вышел в мир, иного дня создатель?

Наверное, пора бы и назвать

тебя по имени - души моей спасатель -

когда вокруг и  засуха, и смять,

а ты один - бессменный вседержатель.

Пустую толчею и лабуду

спокойным осаждаешь невниманьем -

за пазуху дары твои кладу,

как оберег, как божье заклинанье.

Я вновь с тобой, мой лиственный герой,

на склоне влажном, тяжком и бугристом.

Ты всех встречаешь, сбитых по прямой,

позванивая дружески монистом.

Ты  бересклет - преславный из имён -

во тьме идущим зажигаешь свечи -

им кажется, что это только сон -

той феей-птахой мудрою отмечен.

Его ветвям не разметаться ниц -

удары ветра держит он упорно,

он встретит в поле свой Аустерлиц,

разбрасывая будущего зёрна.

И… к небу - ослепительный бросок

всей россыпью булавчатых побегов-

день Воскресенья радостно высок

среди зимы стремительных набегов.

Король садов осенних, рыцарь, Ной -

крылатый, огненный, назло всем карантинам,

сияние меж небом и землёй

сквозь боль и страх над этой вечной глиной.


Из деревни дедушке

На горе стоит Ветрилово -

под горою - Сквозняки,

Небылое да Немилово

притулились у реки.

 

В Забугорье да на Выселках

вольнолюбцы  все подряд.

- Дулю вам и чёрта лысого, -

Дубосеки  говорят.

 

Волочаевская вольница

посекла посевы ржи -

Бубенцово - те же Звонницы -

загудели у межи.

 

Забродилово, Шаталово

демократию блюдут,

а Дерновка и Стукалово

учинили самосуд.

 

То ль в Пеньковке, то ль в Болотово

сухостой старуха жгла -

полсела спалила около,

удивляется: "Дела!"

 

В Чистополье да в Неистовке

золотую рыбку ждут-

в телевизор смотрят пристально

и "Дубинушку" поют.

 

В Ведьмаковке и в Чертаново

девки верят в приворот-

веселятся свадьбы пьяные

вот уже который год.

 

Жёны ждут мужей в Брюхатово,

призадумались поля,

а стезя ведёт на Пятово,

в самостийные края.

 

А в Палищах, возле Хлудово,

свищет ветер, рвёт кусты,

и болото, то же Блудово,

у коломенской версты.

 

Пока живы, дело ладится

у российских деревень.

Шебуршит народец радостно,

только шапка набекрень.


Секрет счастливых дней

Секрет счастливых дней

Мне говорят: предметная игра

взамен тоски и мелких угрызений.

Переставлять мне кубики пора-

туда- сюда сомнения и время.

 

Вот этот кубик - мой нелепый сон -

ему пора пылиться под кроватью,

а здесь весёлый добродушный слон -

его я заключу в свои объятья.

 

На этом - земляничная пора,

кораллы ягод в зелени росистой.

Какая, право, вкусная игра -

без дураков, без бед, без колумнистов.

 

Вот облачко повисло в вышине -

его, как мяч, подкину на ладони,

и дни мои поскачут по весне,

златые, нестреноженые кони.

 

Пора, пора мне вылезти из мглы

и жить, как все, играючи и просто -

срезать по жизни острые углы,

отбросить прочь всех идолов погоста.*

 

Я поняла секрет счастливых дней-

любить и жить без хлябей и прокруста -

забыть про зов отеческих кровей,

забросить к чёрту в задницу искусство.

 

О господи! Всё встало на места -

жить без забот, сомнений и стремлений.

О господи! Святая простота:

вся жизнь - игра, без всяких исключений!

* "идолы погоста"- то бишь классики.

 

Взгляд на образ и смысл жизни

 

Весь мир как огромный музей,

как схрон дорогих впечатлений,

а жизни кружит карусель-

элизиум света и теней.

 

Так хочется это объять

душой, осязанием, вкусом:

понюхать, потрогать, заснять -

так трудно бороться с искУсом.

 

Иль с Искусом - всё ли равно.

Мелькают в глазах эстакады,

ты с ними сдружилась давно:

по ним ты промчишься как надо.

 

В деталях представится вид,

предельно и так незабвенно:

расскажут, где рухнул болид -

внезапно зажгут вдохновенье.

 

Здесь стильной активности код,

черты изощрённого вкуса,

здесь много дорог или троп:

к пророку Исайе, к Иисусу…

 

Всё впору примерить тебе,

твои интересы бездонны,

 гоняют тебя по судьбе

энергии страстные волны.

 

Не только не думать - не спать -

лови остроту ощущений!

Преступно на месте стоять

в желании острых мгновений!

 

 

***

Я перестала чувствовать природу -

застила свет сплошная хренотень -

уж не решишься, аки дух, - по водам -

сознанье тяжелеет, долог день.

Мелькаю по болотинам и кочкам-

мне не лететь - лишь только бы плестись.

Весенним ходом уплывают строчки

с ухмылкой пошловатой:" это жись".

Не верю, не предчувствую, не знаю -

коллажи снов из прошлого в горсти -

на поле жизни завязь увядает

на каждом недосказанном: прости.

Лишь громоздятся горы, только горы -

воздушные слова из облаков,

которым уготованы "просторы" -

сизифов труд отважных дураков.

Вот участь искромётного поэта -

бесследно исчезать в путине слов,

несказанных и заплутавших где-то,

в тисках не Богом созданных оков.

 

 

 


Я живу - мне от тебя покой и свет...

Я живу - мне от тебя покой и свет,

я дышу, покуда рядом дышишь ты.

Собираю для тебя зимой букет -

только ты со мной, деревья и цветы.

 

Ты молчишь всё тяжелее и больней -

разве скроешь от меня свою печаль?

Я легчайшим дуновеньем никну к ней -

ты уходишь от меня в иную даль.

 

Любование осталось нам одно,

удивление пред жизнью и судьбой -

этот мир по крохам клеили давно,

а теперь он вечно с нами - молодой.

 

Так и лепимся друг к другу – воробьи -

коротаем зимы, греемся в горсти,

вопрошаем друг у друга: чьи да чьи?

не успев сказать последнее - прости.

 

Ты сажаешь, всё сажаешь деревца -

любопытный наш зелёный детский сад.

По весне закружит лёгкая пыльца,

ветер с поля принесёт ответный взгляд.

 

Не увидим мы, а людям всё равно -

мы уходим в глубину прожитых лет -

в бесконечно неформатное кино,

из фрагментов полусобранный портрет.

 

Отойдёшь… посмотришь… молча постоишь -

просто сад. Пора безлюдья. Тишина.

Лишь свою заботу тянет в норку мышь -

видно, в правде той уверена она.

 

Вот и ты успеть стремишься тут и там,

суетишься, правишь корни, чтобы жить -

так привычен этот труд твоим рукам:

помнить всё, а что-то лишнее забыть.

 

Боль тревоги друг о друге прячем мы,

лиходейство не пускаем на порог.

Отодвинем полог нежити и тьмы,

средь зимы затеплим малый огонёк.

 

Пусть горит, насколько хватит сил у нас.

С двух сторон лелеем хрупкий этот храм -

по-звериному меняет жизнь окрас -

вдруг и сразу по обеим бьёт судьбам.


Город Утраты

                                          Памяти сестры Нины.

Какая тихая зима…

Как снег ложится безнадёжно.

Как будто бури невозможны

на свете. Только тишина.

 

Безликая глухая мякоть,

за всё воздавшая сполна.

Не засмеяться. Не заплакать.

Не вспыхнуть. Не достигнуть дна.

Оцепенением зыбучим

дома подёрнуты, кусты…

Метнёшься к воспалённым тучам -

и снова вниз - из пустоты.

Где ты, последний дух-воитель?

Блуждают корни. Ноет тьма.

Как вероломный утешитель,

над Миром Властвует Зима.

 

 

Город утраты

 

Дома что заплаты -

пестры и убоги.

Сквозь город Утраты

проходят дороги.

Одни быстротечны.

С привычною миной.

Торопятся в вечность

на зов журавлиный.

Другим одиноко.

Слепят их потери -

пустынные окна,

разверстые двери.

Их, тёмных, как листья

в застойную осень,

по улицам мглистым

всё носит и носит…

Надолго приплыли…

И здесь, на причале,

они бы любили.

Они бы молчали.

 

***

После пережитых потрясений

дороги  минуты тишины -

оживает сумеречный гений,

снова снятся розовые сны.

 

Позовёт знакомая дорога

окунуться в солнечную даль,

удивлённо хочется потрогать

бабочки цветистую вуаль.

 

Осенью бывают возвращенья

в светлые, бессумрачные дни,

но недолговечно их теченье -

хрупки , слишком призрачны они.

 

Кажется, средь мира совершенства

что-то в дверь неслышное войдёт -

и  души случайное блаженство

грубым, властным окриком сотрёт.

 

2000г.

 


Мимолётно о постоянном

Нет электричества - я растоплю камин,

поправлю складки скатерти ворсистой.

Сегодня я ничей - не "сукин сын",

не баловень "свободы" колумниста.

Горят, горят в огне черновики…

Пристрастна память - пепел отрезвляет.

Как быстро блекнут контуры строки,

Что истина и преданность святая?

Злой памяти мучительна игра -

там  правит "теология" пространства -

солдатский хитрый суп из топора,

из века в век лелеемое чванство.

На что пенять? Всё скроет темнота -

барханов бесконечные пороги.

Так примирись, родная простота, -

песок что золото - смягчает все итоги.

 

А за окном сквозь воробьиный писк

какая-то нездешняя отвага…

Наносный снег - совсем не белый лист -

замаранная мусором бумага.

И далее пейзаж помечен сплошь

мазками мела птичьих наслоений,

никак в их пестроте не разберёшь

разумный градус общих устремлений.

Но всё же покопайся - вдруг найдёшь

в расходном "сублимате" продолженье,

пока не поглотило это "сплошь"

внезапные чудесные мгновенья.


Мои карманы

Чего там только нет, в моих карманах, -

невзрачный мох, увядшие цветки –

всё в прошлогодних найдено бурьянах-

лекарства от депрессий и тоски.

Сухарики – собакам, крошки- птичкам.

В недальний отправляюсь я поход.

И если есть общенье по привычке, –

то здесь такое точно не пройдёт.

То листик подберу в пустой берлоге

травинок, пересохших на корню,

то мёртвый жук, потёртый и безрогий,

войдёт в моё привычное меню

для взгляда и коротких умозрений

о том, о сём, а боле ни о чём,

что тесен мир, однако и безмерен -

не подойти к нему с одним ключом.

Вот я стою и потрошу пожитки -

ведь надо ж очищаться от пустот,

но вместо сора выгружаю слитки,

и всё идёт совсем наоборот.

Такую философию собачьей,

наверно, некий "умник" назовёт,

но  только так, на йоту не иначе,

возможно мне движение вперёд.

А если памяти моей открыть карманы

от гордой  "Азъ" до злополучной "Ять"?

Какой застой - соблазны и обманы…

Но вам об этом лучше и не знать…



Мать-и-мачеха

Средь сухой травяной канители

мать-и-мачехи всплыл островок -

не сиротской дохнуло метелью -

детским сном, золотинкой у ног.

 

Собрались на припёке сестрички,

зародившейся жизни желтки,

солнца рыжего яркие спички

в отражении нежной строки.

 

Отцветут…,  и окраина поля

превратится в холодную гладь.

Глянцевитое это раздолье

будешь мачехой ты называть.

 

А тепло в сокровенных глубинах,

на изнанке, в белёсой пыли, -

материнская ласка для сына

и для дочки суровой земли.

 

Листья-знаки - зачин или песня -

прикровенны узлы-бугорки.

В этом мире, широком и тесном,

их почувствуешь кожей руки.

 

Но пока наслаждайся весною

этих телескопических дней,

что родили на скудном подвое

красоту без пустот и теней.

 

Ведь не зря же склоняются люди

над цветком в полусонном лесу-

я тебе это хрупкое чудо

на раскрытых ладонях несу.


С русского на русский

Мне нравится Ваш почерк деловой,

мне нравится, что я согласна с Вами,

что никогда хрустальный шар земной

не заскрипит под нашими словами.

 

Мне нравится, что Вы такой-сякой

мотаетесь по свету без привета,

а я храню свой девственный покой,

уткнувшись утром в свежую газету.

 

Мне нравится эмоций Ваших бум -

переплетенье ясности и грима,

мне нравится кипенье наших дум

с гримасами всезнающего мима.

 

Мне нравится биение сердец

не то чтоб в унисон - не понарошку,

и этот  мой с оборками чепец,

и Ваша эрудиция в полоску.

 

Мне нравится, что было и пройдёт-

и патина, и ржавчина сомненья.

Мне нравится субботний скользкий лёд,

что облаком уйдёт за воскресенье.

 


Окружи меня цветами...

Окружи меня цветами.

Как говаривали встарь,

полуночными звездами

загляни в мой календарь.

 

Там цветов и птиц страницы -

мой таинственный Грааль-

тот, что изредка лишь снится,

уходя в цветную даль.

 

Я ношу тебе букеты -

ты шутливо хмуришь бровь -

всё букеты да советы,

забываешь про любовь.

 

Дорогой, с тобой добрались

мы до облачных высот.

И порой до слёз смеялись,

и слезой сводило рот.

 

Ну, а ты, почти не глядя,

Всё бренчишь и всё стучишь,

о прошедшем даже взглядом

предпочтительно молчишь.

 

Всё храню, что не забыто

в приснопамятном году,

не засалено, не смыто

в суесловия руду.

 

Говорить совсем не надо -

понимаем всё без слов.

Наша лучшая награда -

этот час и этот зов

 

в дали, в дебри листопада

под звучащею волной -

ничего уже не надо,

только б шелест за спиной.

 

Звездопад. Деревьев очерк.

В разнолапых листьях сад.

Дорожают взгляд и почерк.

Давней осени обряд.

 

Эти  долгие прогулки

по шуршащей тишине,

странных мыслей закоулки

о тебе и обо мне.

 

Это детское желанье -

всё обнять и  всё сберечь.

Эти тихие признанья,

прерывающие речь.

 

Златокудрою  Деметрой

льёшься в спелый  листопад

и летишь по воле ветра

вне земных его преград.

 

На границе бытограда

опускаясь в мыслепадь,

ощутишь невольно рядом -

у щеки седую прядь.

 

Ты в саду скамейку ладишь,

лишь бы ноги донесли

до последнего пригляда

вечереющей любви.

 

Всё к земле стремится ближе -

от неё тепло и быль.

Наклоняешься  всё ниже.

Замираешь. Полный штиль.


Крещенское

            Чудный град порой сольётся

            из летучих облаков,

            но лишь ветр его коснётся,

            он исчезнет без следов.

                              ( Е. А.Баратынский)

 

Солнца лужёная глотка

рвёт облака на куски -

молодо, зелено, робко

в поле дрожат озерки.

 

Озими вялое  племя

на перекрестье дорог -

всякому овощу - время,

всякому колосу - срок.

 

Забордовели берёзы,

кровью наполнился лес,

падают зимние слёзы

с остекленевших небес.

 

Оловом тяжким прольются

на малахиты шатров -

ёлки рядами сомкнутся

в гуще своих киверов.

 

Всякой осаде - преграда,

тем и велик человек…

Только доверием Града

не заручиться навек.


Вдвоём с ветром

Хорошо бродить по кручам,

как гуляют облака,

с ветром, зыбким и летучим,

что валяет дурака.

 

То метелью дунет в ухо,

гнёт соловую траву,

то заноет побирухой,

старой ведьмой на миру.

 

У меня с ветрами сговор,

хоть и в мать их  перемать, -

в этом мире бестолковом

нам уж нечего терять.

 

Подбираем, что осталось,

подбиваем все концы -

нам нужна такая малость -

слушать поля бубенцы.

 

С бубенцами да по кругу

протрубить, пропеть молву:

друг нашёл себе подругу -

пыль ржаную, трын-траву!

 


Где есть истоки, нет конца… (к 150-летию со дня рождения И.А. Бунина)

Бунин  (акростих)

Былое близким назовёшь.

Умрёшь и возродишься снова

нанизывать отеческий галдёж,

изустный  жар родного слова

на стержень бытия. Крепка основа.

 

***

Холмы да перелоги,

овраги да кусты -

живёшь в своей берлоге

у самой высоты.

 

Рукой подать до неба,

а под ногой - погост,

поля не просят хлеба,

лишь травы в полный рост.

 

Над снегом потрясают

лохматой головой,

а кто кого спасает,

о том лишь ветру пой.

 

Но всё-таки отрада -

кругом своя земля,

и жизнь трусится рядом -

дорожная петля.

 

И елей мавзолеи

хранят величье зим,

и "тёмные аллеи",

и загустевший дым.

 

Всё бунинского склада -

смиренье и покой…

Зима. Россия. Лада

зегзицей вековой.

 

Который нынче век?

 

                              "Здесь человек сгорел…" (А. Фет)

 

Тут розы под спанбондом,

рогозы в семь свечей -

шагаешь снежным бродом

по зареву ночей.

 

Земля не молвит всуе,

шуршит её шуга -

обводишь взглядом туи -

мерещатся стога.

 

Переплетенье судеб.

Который нынче век?

От мира не убудет,

коль сгинет человек.

 

Никто и не заметит,

как он всё шёл и шёл,

теснимый лихолетьем,

под взглядом хмурых сёл.

 

 

На  пустоши  жизни

 

Ты можешь так просто о смерти,

служивый пера и смычка,

чтоб в мутной людской круговерти

твоя не слабела рука?

 

Отведал меды ты и брашна,

и horror твой в духе лилит,

но Слово прекрасно и страшно

лишь там, где от века болит.

 

Оставь инфернальные страхи,

пройди этот бунинский шлях

в замашной крестьянской рубахе

да в ивовых горьких лаптях.

 

Приблизься к тому, что осталось

по жизни, где каждый нашёл

не то, что в побаске слагалось -

сомнений и бед суходол.

 

Там баба, сжимаясь в овчинку,

с усталой, усохшей  душой,

всё кличет свою половинку

на пустоши жизни иной.

 

Сквозит, серебрится полынью

по стёжке земли полевой -

идёт к непутёвому сыну

разжиться краюхой сухой.

 

Внушать ей твоё пониманье?

Своё у ней в горле, как кол -

глубинное скорбное знанье,

извечный российский прикол.

 

Сожмёт в холодеющей длани

букетик цветов золотой…

(к чему ей твоё пониманье?),

прошепчет: "Красивый какой…"

 

На небо посмотрит: отрада -

плывут за стогами стога…

Уж если сложилось, так надо…

Дорога уже недолга.

 

Последним прощающим взглядом

окинет цветущий бугор -

родное зашепчется рядом:

то ль просьба, а то ль приговор?

 

Спокойна земля. Одарила

не хлебом (господь ей прости) -

престольные дали открыла

в шершавой крестьянской горсти.

 

Памяти И.А.Бунина

 

И глушь, и свет…

Так много света…

Его прозрачная канва

то будто теплится едва,

то озаряет все предметы,

в крестьянской сбруе золотясь.

Скажи мне, сребрословья князь,

зачем ты здесь и что за птица?

Иль это прошлое мне снится

с пометой вещей на полях?

Повсюду лица, лица, лица...

да полевой горячий шлях.

 

Но почему на крыльях соль

былых дорог и дальних весей?

Твой мир широк, но волей тесен.

Исхожен поперёк и вдоль.

Тревожна тишина полей,

обломны ливни, их начало,

что в зыбке родственной качали

зачатки  "окаянных дней",

раздрай и смутное предзнанье,

нелепых судеб очертанье,

где есть истоки - нет конца…

Всё волей  высшего творца.

 

Как если бы писать портрет

решился ты на склоне лет,

по капелькам черты сличая…

Полузаконченный едва,

он распылился б на слова,

лишь общий облик излучая.

 

Хрущёвские печальны дали,

глухи овражки, тёмен дол…

Цветком Стожары просияли

над памятью уснувших сёл.

Там, на миру, но без просвета

боса Россия, не одета,

но каждым смертным мужиком

по-своему не раз воспета.

Вопит орда, и в горле ком…

Но до сих пор всё ждёт ответа.


Автограф

 

      У зверя есть нора, у птицы есть гнездо.

      Как бьётся сердце, горестно и громко,

      Когда вхожу, крестясь, в чужой наёмный дом

      С своей уж ветхою котомкой.

                                                                  (И. А. Бунин)

Усадьба. Деревня. Погост.

К России особая тяга.

Поднимется в истинный рост,

страдая дворянской отвагой.

 

-За правду, хоть выколи глаз…

-Красавчик. Изгой. Женолюбец…

(Всё стерпит словесный запас)

- Короче сказать: душегубец.

 

- И с жёнами не по-людски:

всё тишью да гладью  бы… Где там.

У нас за такое- в тычки.

А им позволяют - поэтам.

 

Столкнулись упрямые лбы,

вскипела кровавая каша,

хлестнула за край, да кабы

хоть знать бы, где ваша, где наша?

 

Дымок пароходной трубы,

и палуба пляшет и гнётся…

Не видеть лунёвской волшбы.

Не пить из святого колодца.

 

От Родины – пыли столбы…

Скиталец. Живёт, где придётся…

А филин на крыше судьбы

хохочет, визжит и мятётся.

 



В очереди к врачу

Ремонт в больнице. Стоики здоровья

неловко пробираются  вдоль стен.

Согласно выполняется  условье -

не отставать в желанье перемен.

 

Друзья, враги смешались в общем хоре -

невольники привычек и систем -

объединенье розни в поголовье,

взывает к небу хоррор их проблем.

 

Где нет тепла - там правит безучастье,

лишь гонор держит планку высоко -

всяк уникум в своём понятье счастья -

до общего сознанья далеко.

 

То там, то здесь искрится раздраженье:

не так сказал иль ноту взял не ту,

не угадал аскезу настроенья,

обгадили хрустальную мечту.

 

-Зачем мутить?! Я жду со всеми вместе…

Начнут за здравье… Боже, успокой!

Всё кружат, кружат слов обидных взвеси -

больны тела, и душам нелегко.

 

Перечисляют, жалуясь, заслуги,

слеза готова выпасть из-под век.

Как резко бьют духовные недуги -

крепись, больной, ты всё же Человек!

 

Страданьем перекошенные  лица,

непониманье рушит тишину…

Хоть времени в запасе лишь крупицы -

мы будем биться в мире за войну.


В поле на холме

Как фиолетовы пейзажи

в кругу сомкнувшихся дерев,

как тишина ведёт, не смажет

по волнам поля свой напев.

 

Здесь нет имён, понятий, смысла -

всё только ржавая трава,

дорог провисших коромысло,

не в лад звучащие слова.

 

Парят в заснеженном раздолье,

шуршат в окалине куста

и оседают в изголовье

у придорожного креста.

 

Беззвучно всё. Слагают метры

холмы, шагнув за окоём,

подсвечены небесным ветром

блистают всполохи окон.

 

На западе торосы, блики

в опале дымных облаков -

жизнь бесконечно разнолика

в привычной кожице деньков.

 

Вот куропаток пёстрых стая

над полем низко проплыла -

их примет на ночлег сухая

заиндевевшая трава.

 

Два ворона согласной парой

вершат свой медленный облёт…

Ты им сродни - частица пала, -

что этим воздухом живёт.

 

Трескучим знанием озвучен

идёшь и дышишь не спеша,

лишь далеко, в юдоли жгучей,

щемит безгласная душа.

 

Однообразье утишает.

Здесь стержень жизни. Твой магнит.

Он вечен. С края и до  края

на свой манер тебя кроит.


Вирус периферии

Русский путь

Русский путь не сулишь и врагам:

то завалы, то гиблая яма...

Догорает нелепый Сезам,

горький дым волочится  упрямо.

 

И, как прежде, лукавый причёт

утешает народ погремушкой,

разевая бессовестно рот

перед каждой бесовской игрушкой.

 

Лишь " бессмертные звёзды Руси"

по снегам разливают сиянье-

ты ответа у них не проси-

слишком тягостно это признанье.

 

Ворон

Он бросил писать на сегодня.

Серебряный век… Золотой…

А ныне какая-то сводня

ведёт его слабой рукой.

 

По высям людского безумья,

по хляби стоячих болот,

где тонет как будто спросонья

его одичавший народ.

 

Сладка ли земная забота?

Крупица земли тяжела.

Мы тащим, умывшися потом,

свои « земляные дела».

 

Не спросишь у ворона каши-

он в тёмное небо летит,

крылами его он запашет,

он «Аве Мария!» кричит.

 

Вот ближе клокочет с презреньем,

свои нарезая круги,

хранитель небесного пенья

в краю, где не видно ни зги.

 

И силы уже на исходе,

и краток небесный полёт,

а голос его на свободе

куда- то зовёт и зовёт.

 

Трубит, разрывая ненастье,

в призывный свой рог роковой-

посланец небесного счастья

с извечною чёрной каймой.

 

Шуми, черёмуха…

Шуми, черёмуха, усталостью вершин,

в твоих ветвях есть небо для обзора

и долгих дум средь бледного простора

о неизбывной бренности картин.

Холодный ветер рвёт на паруса

твои одежды, осень замыкая,

но если здесь и есть подобье рая,

то миг короткий – час иль полчаса,

когда нам просияют небеса.

А дальше снова морок настаёт –

как повод для душевного расстройства –

чреда забот обыденного свойства,

давая мыслям свой привычный ход.

 

Вдали уж огрызается зима…

И выстилает путь, совсем не дальний,

и наши помыслы ничуть не идеальны:

что уголь не засыпан в закрома,

торчит в глазах колодою печальной.

И дверь гнилая, сдвинувшись с петель,

Рычит и воет, как подбитый зверь.

А мысль одна: дожить бы до весны,

когда страна гламурит и хохочет,

и бьёт в колокола…А как захочет ,

сдерёт с тебя последние штаны

под знаком и забот, и новизны.

А, впрочем, всё – привычная мура,

но точит  нас упорно, год от года.

Уж, видно, такова у нас порода,

которую не лечат доктора.

И Рильке, описав к Аиду путь,

лик Смерти начертал (не что–нибудь),

а Бродского мятежная душа

здесь каждый шаг подхватит не спеша,

впадая в эстетический запой,

что, верно, сделал бы и кто–нибудь другой.

 

Но кто же наши меряет шаги,

что в ад ли, в рай ли направляют стопы:

больные ноги, грязь и сапоги -

всё в центре «упакованной» Европы?

А всё-таки – великая держава,

которая держать себя устала,

желая ношу тяжкую свалить

на всё ещё живую инвалидь.

Родного газа синий огонёк

всё удаляется  магнитом новой жизни.

- Стремитесь, дети, послужить Отчизне…

И мы старались, волю сжав в комок…

Тут Короленко как не вспомнить речи:

плывём без устали, а всё-таки далече…

 

Зато весна, весна… Подъемлем флаги!

Тюльпана лист пробьёт осенний хлам,

и соберутся все мои «бродяги» -

шум, писк, и хлопанье, и гам –

все восклицанья радости при встрече…

Здесь каждый словом ласковым отмечен,

и человека голосу внимать -

для них всегда такая благодать!

 

Антропософия- прибежище для нас,

когда людьми и Богом позабыты,

мы плачем у разбитого корыта

и призываем свой последний час.

Но малая семья собратьев наших

сбирается у края бытия,

мы вместе пьём из сокровенной чаши,

Нам мягким пухом кажется земля…

 

И счастлива в компании такой

себе я позволяю быть собой.

 

Зимовье

Наш козлик не обрадовался снегу:

уж не отдашься радостному бегу

среди травы и сладостных кустов-

всё непонятный затянул покров.

В его глазах смятение, тоска,

и не прельщает ветка ивняка.

Он никогда не видел снега даже…

Попробовал ногой в чистейшей пряже

ступить в безвкусный липнущий кисель-

обжёгся холодом, невиданным досель.

И бросился в сарай, нырнул в нутро,

где так спокойно и всегда тепло.

Кудряшки сена медленно жуя,

осмысливает смену бытия.

Или уткнувшись в пазуху мою,

смежая веки, дремлет, как в раю.

 

А кот, вскочивши на плечо ко мне,

владенья объезжает на коне.

Ему- то снег такой совсем неплох:

его он отряхает, словно блох,

старательно со шкурки влажно плотной

и веселится с нами беззаботно.

То забежит вперёд по тропке снежной,

на спинку опрокинется небрежно,

руке доверив мягкий свой живот,

и ласки непременной чутко ждёт.

 

Вот так проходят дни, за часом час,

и  это время наше и для нас…

Здесь всё худое пролетает мимо:

хранит нас Бог от злобы и экстрима.

Лишь к зрелости прозревшая душа

познала рай и скудость шалаша.

 

Нежданная «родня» прибилась к нам,

мы с нею делим «блага» пополам.

Нас жизнь свела на этом белом свете,

мы друг за друга  вроде бы в ответе.

Наверное, впадаем в детство мы?

А может, возвращаемся из тьмы?

 

Слепая мать

Ах, мама, мама, рядом жили,

а я к тебе всё шла и шла

по бесконечным пересылам,

из Малых Ям до Покрова.

 

Сидишь и ручки на коленях,

с улыбкой детской на губах,

потусторонним гладишь зреньем

детей, потерянных впотьмах.

 

Всплакнешь и сразу забываешь,

что внучек «выжил из ума»:

теперь тебя совсем не мает

сума его или тюрьма.

 

Пока судили да рядили,

варили кашу с молоком,

он, нахлебавшись отчей пыли,

пошёл по жизни босиком.

 

И  чьи-то вязкие тенёта

 его опутали права…

Ах ,мама, мама, душно что-то…

Как я-то до сих пор жива?

 

А ты торопишься, родная,

поведать мне, что без нужды

живёшь, на Бога уповая,

и славишь все его плоды.

 

Смотрю в глубокие глазницы:

не страшно, не бросает в дрожь,

когда в луче своей  денницы

умершей Ниной назовёшь.

 

Забыты имена и годы,

забыта жизни маята,

лишь непонятною свободой

трепещут слабые уста.

 

И твоему «безумью» рада,

под вечер, в майскую теплынь,

несу тебе сирень из сада

с оттенком сизым, как полынь.

 

Предчувствие

В хрупкой нежности сердце истлело-

не пробыть, не прожить налегке,

позаброшено праздное тело,

и душа голосит  вдалеке.

 

Вечер близится. Тучи пылают

отголосками прежних миров,

надвигается глыба немая,

пригибает наш маленький кров.

 

Спит малыш, золотой подорожник,

на тяжёлой ладони земли,

что же так напряжённо тревожны

суетливые ножки твои?

 

В цыпках руки: обрыскал канавы,

строил мост, наводил рубежи,

беспокойный хранитель державы,

у своей сокровенной межи.

 

Он устал, мой малыш- созидатель,

мир латать - непростое кино,

помоги ему, Боже - создатель,

сохранить, что разрушить дано.

 

Сколько тяги на детские плечи!

Время смутное выпало нам.

Время жжёт раскалённой картечью,

время жить, время плыть по волнам.

 

Прожит день. Обгорелые тучи

всё идут, наклонясь головой,

в край чужой, обнажённый и жгучий,

где не пахнет землёй и травой.

 

Вирус периферии

Снег сыпучий и дремучий,

чтобы, как уж водится,

окропи меня на случай

кистью   Богородицы.

 

Метку белую на лоб

положи нечаянно,

заверни в глухой сугроб,

колыбель печальную.

 

И чтоб ветры пели над

русской беспредельностью,

и снега летели в лад

С этой грустной вечностью.

 

Берега вы, берега,

зыбкие, кисельные,

здесь  то  чудо, то пурга -

море беспредельное.

 

Затянуло тусклой мглой

пепелище серое,

и не взвоешь пред судьбой:

что тебе я сделала?

 

Тот цветаевский напев

о  железо крошится -

не оплакать, видно, всех

жёнам-мироносицам.

 

Всех убогих и больных,

жаждущих пророчества,

да и прочих, и иных -

пташек одиночества.

 

Пойте ж, ветры, под пургу,

как вам и положено.

Что осталось на бегу,

не сорвёшь и с кожею.

 

Жизнь как сон

                Судьбы вы, судьбы, с лица непригожие,

                треплют вас ветры, лихие, тревожные.

 

Ручеёк в овраге. Старенький плетень.

От берёз высоких  на пороге тень.

На крылечке бабка - думает иль спит,

рядом на ступеньке умный кот сидит.

Что-то шепчет бабка истово, до слёз,

чтобы ветер  крышу с дома не унёс,

чтоб ручей не высох, чтоб трава цвела-

вот и все земные бабкины дела.

 

Одинокий домик весь в снегах стоит.

На лежанке бабка – дремлет или спит?

 

Заполошной стаей налетят грачи,

встрепенётся бабка на своей печи.

Огород копает. Тяпает косой.

Умывает ноги светлою росой.

 

А на небе ясном солнца каравай.

Выходи навстречу да не унывай.

 

Утомится, сядет под берёзку, в тень,

в карусели веток утопает день.

Грабельки в сторонке, рядом, под рукой.

А вокруг нездешний вековой покой.

Поднимает бабка сонные глаза,

светит сквозь листочки неба бирюза.

Золотистой рябью воздух весь дрожит,

ручеёк в овражке сказки ворожит.

Хорошо да ясно- только песни петь,

да за песней нынче нелегко поспеть.

 

Речка-невеличка, чуть блестит вода.

Жизнь что эта речка - утекли года.

К Муромской дорожке тропка заросла,

в трёх соснах бродила - друга не нашла.

Насвистели птицы долгие пути -

так и шла  к нему бы - только не дойти.

Всё родное близко, всё - рукой подать,

а душа далёко - больно вспоминать.

Куколка – дочушка - красный сарафан,

на погосте старом ивы да бурьян.

Стаяла, как свечка, не уберегла -

отгорело сердце - пепел да зола.

 

Золотые мухи падают с берёз,

снится бабке долгий солнечный покос,

видится утешный, несказанный свет.

Отдыхает бабка: то ль жива, то ль нет?

 

Замыкает время свой привычный круг,

собирает бабка всех былых подруг.

И поются песни, и ручей журчит,

А от жизни кончик, да и тот горчит.

 

Осень в доме. Тихо. Жёлтая пыльца -

на погост дорожка - прямо от крыльца.

 

Дни

 

Люди не думают о смерти-

поглощены заботой о жизни.

Вот почему смерть приходит внезапно.

Чем ниже ценишь жизнь,

тем выше цена каждого дня.

                              Лао  Цзы.

 

Дни следов не оставляют

на земле и на песке –

то бегут, то просто тают

в синем облачном пике.

 

То плетутся черепахой,

позабыв про все дела,

становясь золой иль прахом,

дни, сгоревшие дотла.

 

Утопают в бездне света,

дремлют в зелени вершин,

в снах бессребреника лета

всё кроят на свой аршин.

 

Позаброшенные где- то

на далёком пустыре

вспоминают до рассвета

бывший свой  парад-алле.

 

Дни-пылинки, дни-соринки,

хоть мелки, но колют глаз,

дни подсказки - невидимки,

что хранятся про запас.

 

Кучи дней, толпа толпою

одинаковых примет -

ощущенье никакое:

всё на ощупь, на просвет.

 

Исчезают в искрах ночи,

меркнет звёздная  канва.

С каждым днём твой путь короче,

ненадёжнее права.

 

То ль во сне, а то ли в яви

дни пройдут, оставив след

на незримом матерьяле,

но тебя в них больше нет.

 


"...тот уголок земли..."

Осенние прописи   

Впереди долгие зимние сумерки…

Сумерки дня, настроения, жизни, здоровья.

Что ещё вплетётся в это присловье,

составит картинку недолгой вёрстки,

разделит её на дни, недели, полоски,

обрывки, осьмушки, четвертаки?

Бери хоть с правой, хоть с левой руки.

Все эти "мерить", " меркнуть", " замкнуть"-

не наполняют, отягощают путь.

К любой погоде пристанут,

но оттого легче не станет.

Всё увядающее -

лишь праздного смысла суть.

Но… попробуй забудь.

 

Каждый  день - особенный фантом.

Брызжет, искры рассыпая, память.

На душе тревога, смута, слякоть -

всё слилось в единый жизни ком.

 

Выделка листвы ещё свежа -

солнца в ней растёртые румяна.

Меркнут, ржавым выстелив поляны, -

время режет молча, без ножа.

 

Слиток солнца над лиловой тучей

плавит в тигле солнечный металл,

кроет горизонт и леса пал,

сумрак надвигается тягучий.

 

Над забродьем меркнущей листвы

шорохи недавнего пожара -

только вспышки , не хватает жара,

не горит, но тлеет изнутри.

 

Подбираешь каждый уголёк,

незаметно обжигаешь пальцы -

по привычке. Стоит ли стараться?

Что ушло - не заготовить впрок.

 

 

Утро, что вчера ещё сияло,

огрузило ветви снегом талым-

пробным стало для него пробегом

перед настоящим, зимним, снегом.

 

Сыплет с веток каплями густыми,

будто набирает чьё-то имя,

что умолкло вместе с птичьим гамом,

озадачив воздух пентаграммой.

 

 

Вскинешь занавеску - нет в помине

снега.  Лишь поникший сад.

День зачат. Знакомой палестины

давешний обыденный расклад.

Да огонь ещё журчит в камине.

 

Снова будешь листья согребать -

золотого прошлого охапки.

С жизнью не играешь больше в прятки-

плавно истекаешь в благодать.

 

В деревне

Предзимье. Первый снег,

скупой, ядрёный,

траву осыпал,

в каждой складке замер

и загустел.

Средь темнорядья

пышнеют клёнов

рыжие лохмотья,

а в сердцевине

колючих листьев

снежных  зёрен горсть

прикосновеньем лёгким

обжигает.

Поутру вершится

чреда забот,

медлительно степенных.

На знакомом пути к колодцу

остановлюсь

и осторожно трону

ромашек утренних,

припорошённых снегом,

обочь дороги  зябкий  островок.

Ступаю осторожно

и тихо говорю:

боюсь рассыпать

рассвета розовеющие гроздья.

Дрова настыли,

щукой ледяною

пускаю в печь

тяжёлые поленья.

Как разлеглись

 В широком зеве печи,

огню подставив жёлтые бока!

Вода принесена.  Дрова пылают.

И дом живёт…

Он каждой жилкой брёвен -

упористых,  крутых , шероховатых –

вещает о старинном

складе жизни -

нетленной у родимого огня.

Смотрю в окошко:

там , на ближней крыше,

беснуются сороки:

хвост по ветру спицей,

одёжки шутовские распушили,

откалывают скоком номера.

Мне не до них -

другие ждут дела…

А вечером -

прощальный взгляд на поле,

чтоб соразмерить сущее

с былым -

тем смытым,

 полуясным отраженьем,

 что на пороге

дышит напряжённо.

Так к ночи

свершается

дневной обряд неспешный,

и в поле

высветляется дорога,

и хрупкая звезда

уже горит

над тёмным лесом,

и простор задумчив,

как тихо растворённая страница,

какой-то долгой книги…

Холодеет сумрак.

Пространство дышит

глубоко и вольно…

Как бесконечна радость бытия!

 

Жизнь вблизи

Кто видит мелкое,

Не споткнётся на крупном.

(Из наблюдений.)

Что ни день, то новые картины:

с крыши снег сползает сплошняком,

на дороге вечные руины,

и привычно дремлет старый дом.

 

Лисий бег по тракторному следу,

движутся колонны облаков,

вот и я за ними тоже еду

навестить пернатых земляков.

 

Посмотреть, что стало с полем, лесом,

кладбищем, оврагом и рекой,

утолиться малым интересом-

службою своей сторожевой.

 

В потрохах дорожного бурьяна

мелких пташек быстрый перелёт,

бурой пылью сыплют на поляны,

те, что к ночи схватит гололёд.

 

С ним придёт беда зверью и птице:

панцирь ледяной не расколоть…

Но клюёт упорная синица

ледяную каменную гроздь.

 

Ей бы сала, семечек немного,

и жива пугливая душа…

Значит, завтра снова мне в дорогу-

 ладить птичий пир у шалаша.

 

Тем же перепутком возвращаюсь,

уж за лесом солнце залегло.

Каждый раз и радуюсь, и маюсь,

что за горкой ждёт меня село.

 

Хватит здесь и воли, и простора,

Грязи,  и худобы, и тоски…

То и чудо,  что по краю поля

Птиц мелькают пёстрые платки.

 

Как же так случилось, приключилось -

курица, и с курицами жить?

Всю- то жизнь над зёрнышком долбилась

и не знаешь, как его делить?

 

Дома всё работа да забота…

Только вижу: в призрачном окне

забелело праздничное что- то:

куст жасмина клонится ко мне.

Разметался, искрами блистает,

По стеклу ледышками стучит…

Завтра снегирей знакомых стая

К этому окошку прилетит.

 

Крещенская оттепель

Шалфеем запахла дорога

в крещенскую оттепель враз -

природа, не мудрствуя много,

устроила всем перетряс.

 

Капризная, вместо мороза

сильнейший ввела скользобой-

какая обычная проза -

везде и всегда под рукой.

 

Как всё растерялось в природе,

в пространстве страницы людской-

сверяли часы по погоде,

а тут оглушительный сбой.

 

И в слабых умах напряженье,

смешались и сроки, и дни.

Ведь даже котов настроенье

разладилось, чёрт их возьми!

 

И дом мой как будто наказан

за наши и чьи- то грехи,

и сам я кому-то обязан,

И полон дурной чепухи.

 

Уйду в заполошное поле,

природе и всем вопреки,

в воскресшие как-то невольно

Овраги, леса, родники.

 

Они так естественны будут -

мой дом здесь означен вполне.

Он будто на праздничном блюде,

сияет  то  въявь, то  во сне.

 

Он там, где иглистые сосны-

причудливый русский бонсай, -

стволы изогнув виртуозно,

нездешний напомнили край.

 

А может, в болотце, как небыль,

где русой осоки мысок,

куда предвечернее небо

спускается наискосок?

 

Иль в гуще растущих на гари

берёзовых в нитку стволов,

в их ярко- вишнёвом угаре,

который вдыхаешь без слов?

 

Вот так, пробираясь по чаще,

ищу свой потерянный дом,

а он-то, живой, настоящий,

таится за каждым бугром.

 

И в малом кусте и овражке

узнаешь родные черты-

ты снова родился  в рубашке ,

свободным от всякой тщеты.

 

Ромашковое поле

Белое ромашковое поле

на моём раскинулось пути.

Долюшка моя , родная доля-

всю-то жизнь по белому идти.

 

Кто же нагадал так , напророчил,

крылья дал, хоть впору и лететь,

да смотреть в ромашковые очи,

до последней ноченьки смотреть?

 

Расплескаться в чистом беловодье,

под любовный  шелест и покой,

затеряться в шёлковом приволье

тонкоструйной стёжкой полевой.

 

Одолеть остуду, хворь, морозы,

Сохранить и белизну, и стать,

словно улыбаешься сквозь слёзы,

 принимая эту благодать.

 

Хлынувшую  ветровым потоком,

разметавшись в даль свою и в ширь,

будто разгулялся ненароком

силушкою дюжий богатырь.

 

А ресницы тех ромашек поля

ласково касаются лица,

шепчут мне о матери и воле,

волюшке небесной без конца.

 

Не растил никто здесь и не холил

этих заповедных белых птиц -

их качало сельское раздолье

в колыбели трав, склонённых ниц.

 

Не споёшь, как надо, не расскажешь,

что на душу русскую легло,

только поле, полюшко подскажет,

как на ней и больно, и светло.

 

Соловей

А сегодня к окну прилетал соловей -

значит, лето - к исходу.

Он прощался со мной до безоблачных дней,

он вещал непогоду.

То винтом поднимался над тихим окном,

то томился на ветке,

наполняя тревогой наш маленький дом

на окраине света.

Трепет чуткого сердца в крыло обращал-

взмахи крыльев -  всё чаще.

То в спиральном круженье на миг замирал,

будто с нами прощался.

Он пытался сказать: время двинется вспять,

посмотри: всё как прежде-

этот стол у окна, стопка  книг и тетрадь-

постоянство надежды.

То на куст, что протягивал ветки в окне

в нетерпенье садился,

в золотистой его пропадал глубине

и в родном хоронился.

Разделяла нас хрупкая стёкол стена,

ну а в мыслях - дорога,

и так ясна была, ощутимо видна

неземная  тревога.

Упредил ты меня, звонкий мой соловей,

я тебя понимаю,

 только что же мне делать-то с клеткой моей,

я не знаю, не знаю…

Взбудоражил меня твой порыв к  высоте

посредине недоли.

Малый перьев комок, мои песни не те-

ты на воле, на воле.

Только воля твоя недолга да строга,

тяжела и опасна.

Скоро-скоро над  миром повеют снега

серым пеплом на красном.

Я бы в дом позвала да для друга сплела

из соломы лукошко -

только жизнь за стеклом для свободы мала -

весь и свет - из окошка.

Ты доверишься смело суровой судьбе,
 ну а мне  не летится.

Оттого и крылаты вы даже в беде -

нам такое лишь снится.

 

Сонет о саде

О, дай мне вволю надышаться садом -

из безвоздушья вырваться позволь -

пусть рифмой будут боль или юдоль,

но только вместе с садом, только рядом!

 

Сижу в тиши, свободой ослеплён,

качу свои нескладные колёса.

Кто видит дальше собственного носа-

тот мне родня: хоть Брут, хоть Серпион.

 

Здесь мы сплетёмся сагой о былом -

любовники особенного склада -

уйдём от мира в даль свою - с концом.

 

И грезим, и поём взъерошенным скворцом,

и вторим шуму анненского сада,

друг к другу наклонясь одним лицом.

 

Тебе

Твои руки и ноги устали,

Крылья тоже - закончен полёт.

На прощанье из листьев эмали

Детский нам смастери звездолёт.

 

Он не очень-то прочен (я знаю),

А пучина небес глубока,

Но, рассыпавшись в искры, сгорая,

Мне твоя остаётся рука…

 

Та, что много всего испытала,

Укрывая от бед и невзгод,

Всё стучала, стучала, стучала,

Словно сердца усталого ход.

 

Век работы, а дом не достроен…

Но спокойны хоть на год вперёд:

Будут бури и малые войны.

А наш сад возле дома цветёт…

 

***

Всё ж надо жить, хоть знаешь наперёд,

каким тебя одарят проявленьем,

премудростей людских сверяя ход

с неумолимым времени движеньем.

 

И молишься случайному лучу,

сверкнувшему старинной позолотой

по кронам лип, орущему грачу,

весь мир заполонившему заботой.

 

Кричи, горлань, спасая жизни ветвь,

и продолжай свой род истошным этим ором.

Разбудишь день, быть может, ты, в котором

проявятся и здравие, и крепь.

 

Роса слезою  омывает дол,

очерченный туманными стезями…

То ль лик с небес, то ль блоковский осёл

сквозят вдали печальными глазами.

 

Стоящему на краю

Откуда- то сверху солнце, стрелы спектра,

Брызжут каскадом на жидкое золото берёз.

Оно кипит, и в плавильне ветра

зыблются листья, дрожат до слёз.

Если хлынет в душу такой поток,

устоять на ногах трудно -

Вскинешься, потрясённый, - горячий ток

прожжёт скудного дня полуду.

Тело лёгкое вместе с листьями

взлетит, позабыв, - не птица.

И… рассыплется - брызнет искрами

на траву, дорогу, на лица…

 

Довольно блуждать по останкам памяти-

Хватит блуда!

Свистеть нищим скворцом

на паперти -

Эко чудо!

Сколько зряшно ты преуспел

в этих летейских бродах,

а теперь цепляешься за пустой предел -

Отдых!

Божьей милостью осыпан до края -

выметен начисто всякий сор.

А, может быть, (всё-то зная) -

это твой лучший жизненный приговор?

Только на краю стоящему

вызов жизни звучит чаяньем -

всё золото мира в чаще

твоих берёз и все печали!

 


Соловьёнок

Серый птенчик прыгает по веткам

на кусте жасмина у окна -

это предполётная разведка,

доля певчих, птичья сторона.

 

Как трудна она, небезопасна,

как отважен маленький нырок!

Соловьиной песнею – подсказкой

жизни краткой обозначен срок.

 

Но за лето выросли малышки.

Помнишь, ведь недавно над окном,

в виноградных зарослях на крыше

трепетал их соловьиный дом?

 

Уложиться в эти сроки–латы,

песню-завещание пропеть,

передать хрустальное стаккато,

что сулит то ль радость, то ли смерть.

 

Всё неважно: тяга к возрожденью,

к родине посыл врастают в кровь -

бесконечно вечное движенье,

бесконечна рифма на любовь.

 

Ты с тревогой ждёшь их возвращенья,

чутко ловишь ухом каждый звук

в белизне обвального цветенья.

Вот узнал… И крылья вздрогнут вдруг.


Срезы жизни

На лесной поляне в забытьи,

в зарослях цветущей вероники,

вечереют рубленые пни-

восковые меркнущие лики.

 

Что за леший в чаще пировал?

Пни как чаши браги круговые-

пенится опаловый бокал,

сок стекает в пролежни лесные.

 

Чья-то воля двигала пласты,

непомерна сила устроенья-

лес живой не терпит пустоты,

заполняя впадины забвенья.

 

Шелковятся нежные листы-

всем  едина терция обновы:

заблистали лютиков цветы,

всплыл сочевник озером лиловым.

 

Гул рожденья от корней волос

рвётся вверх, распахивая небо.

Брызнул изумрудный купорос

отхвативши солнечного хлеба.

 

Но внизу, на круге, жизни срез-

смотрят друг на друга неустанно

жизнь и смерть -суровый палимпсест-

У корней на пнях пузырит прану.

 

Этой были минет много лет-

бесконечна власть лесного клана.

Поминальной скатертью рассвет

на ходу  зализывает раны.

 

Никогда не смолкнет этот ток-

жажда жить средь бесконечной рубки.

Горьким мёдом льётся жизни срок

на живые, тёплые обувки.

 

Пни молчат, не дрогнут и листом-

вековой недоле подчиняясь,

к лону жизни припадая ртом,

бессловесно с братьями прощаясь.


Сonglomeratus

Плита, кастрюли – вечное скольженье

от взлёта до житейского котла  -

перформанс неуклюжего движенья

на грани фола в пекло ремесла.

 

Соединяешь прошлое с бывалым:

оскал вселенной, бытованья хлам,

абстракции Кандинского с Шагалом,

букет реприз с Дюшаном пополам.

 

Уединенья мирная планида

и кладь Земли, дрожащей жизни ось,

эклектика Москвы, стило Мадрида,

надёжность тыла, ссылки на авось.

 

Смешение времён, эпох и стилей -

костры тайги и кладбища китов.

Пробьёшься ли сквозь это "изобилье",

не потеряв ни голоса, ни слов?

 

Лишь где-то под сердечком (гули-гули)

трепещет жизнь. Не чудо ли? Жива!

Благополучно ближние уснули -

цветы и звёзды, злачная молва.

 

А ты - то сокол, обозревший дали,

то ящерка - ползучая трава -

продрав глаза и путая детали,

пытаешься постичь свои права.


Монолог мыслепродавца

          Всё мысль да мысль! Художник бедный слова! (Е. Баратынский)

          У меня лёгкость необыкновенная в мыслях. (Н. Гоголь)

 

Да что тут рассуждать? Заказ на мысли?

Вот незадача: цены-то провисли.

Вам сколько надобно? Грамм двести или триста?

Мысль продавать - не девичье монисто.

Расчёт, конечно, округлим в натуре.

Нет-нет, не отразится  на фигуре.

Хотите порцию от важного лица?

Расклад особенный - изюминки творца.

Желанье есть - мы можем и букет.

Хоть даме подарить, хоть другу на фуршет.

Изобретаем, движется мысля

и никогда, заметьте же, не зря.

Но не клади, не ложьте пальцы в рот -

смолотим всё - такой мыслеворот.

Намётки есть у нас и перспективы -

опору дайте -  мир мы осчастливим.

Охотников на мысли - пруд пруди.

Но наша уникальность впереди.

С такой контенцией желательно родиться.

Удачливость - капризная сестрица.

Продажность - на неё  весь наш упор:

глаза в глаза,  а за спиной топор.

Но будущее всё ж за этой птицей -

плесни-ка мне ещё мыслей водицы.

А, впрочем, я закончил монолог.

Уменье - в недосказанности строк. 


Чучело

Тормошили его, намучили,

разгулялись, прошлись насквозь.

Очумелое смотрит чучело,

прикипелое, на износ.

 

Из своей колеи заброшенной

чёрно-белый привычен свет,

только катятся слёз горошины

на потёртость его штиблет.

 

Где-то скрип да звонок непрошенно,

чьи-то крылышки шелестят -

из оврага, с рябины - брошенки,

стайка малая свиристят.

 

Окружили, присели, возятся,

машут крыльями у лица,

без опаски под сердцем роются

у нелепого молодца.

 

По какому-то знаку тайному

поднялись - только порх да прах,

прочертили дорогу дальнюю

в поднебесных крутых горах.

 

Ах, легка же ты, птичья вольница!

Он рванётся, бескрылый, вслед

по бурьянам да по околицам…

Утекает далекий свет.

 

Уж видение точно странное -

люди слышали, говорят…

Рукавами махая рваными,

мчалось чучело наугад.


Лирическое отступление

Своей стала тени пугаться

и долго стоять на ветру,

в дороге любому паяцу

откроешься как на миру.

 

Пора бы на классику глянуть,

подобную выбрать статью-

цепляет  внезапная память,

кружит в голове A La Vie.

 

Так здравствуй, Пульхерья  Иванна,

раненько к тебе я пришла -

в твою окунулась нирвану,

премудрость твою приняла.

 

Капот подцепила старинный,

походкой шершавой шурша,

и длинно, до чёртиков длинно,

моя расстелилась душа.

 

Ну, Гоголь! Его повестушки,

конечно, не пушкинский стиль,

но может он как-то по-русски

встряхнуть праславянскую быль.

 

Ни барышень, книжных и пылких,

ни света всесильного длань -

летает по миру кобылка,

сбирает российскую дань.

 

А после рассеет по свету -

авось кто-нибудь подберёт,

щербатую бросит монету

орлом или решкой - вперёд!

 

Пульхерья Иванна, сестрица,

не зря породнились с тобой,

а жизнь по полынному ситцу

горчит да метёт лебедой.

 

Старушка. Поющие двери.

Всё тот же привычный комод.

Но, верно, без этих потерей

неполон российский народ.

 

Познанья скупы и убоги:

из книг - часослов да псалтирь.

По жизненной водит дороге

лишь кошка - смешной поводырь.

 

Мешочки, сусеки…да ладно!

Знакома сих дней кожура.

Но сколько здесь мира и лада!

Но сколько живого добра!

 

Сумейте в растительной жизни

правдивую вынянчить нить,

людей, и далёких, и ближних,

по-божески просто любить.

 

Зачем им системности вехи,

коль чёрт оседлает трубу -

таит современный умеха

насмешку в язвительном лбу.


Ночной этюд

( по картине  И. Левитана  «Ненюфары.  Лилии в белую ночь»)

                                      …И гордые лебеди древних сказаний

                                      На белые выйдут ступени.

                                                                                    ( Н. Гумилёв)

 

Деревня на краю пустынной ночи…

И озеро в лесу, и ненюфары

колдуют на судьбу, покой пророчат

под звуки отдалённые кифары.

 

Больного сердца острые иголки,

исколотые нервы вдохновенья -

здесь исчезают жизни  кривотолки,

лишь слышен  шёпот магии забвенья.

 

Как долог взгляд в зеркальные глубины,

как лилии покоятся небрежно -

на тёмной глади - жемчуга руины,

свет ночи осторожен, бел и нежен.

 

Не страшно перейти… совсем не больно-

вон там, в глуби, твоя бушует флора.

Сплетенья стеблей движутся невольно-

на дно бросают скрытой  жизни споры.

 

Изустно  быль далёкая струится.

Невольный луч подводный сад ласкает,

а лилия воздушно серебрится -

о жизни новой ничего не зная.


Сад ещё держится...

Сад ещё держится. Солнца лучик

в ворохе листьев скользнёт устало.

Только озябшие вздрогнут сучья,

прошлые ноты услышав в малом.

 

Маршевой ротой шагают тучи,

всполох  вершин растворится в сером.

это их время, страда и случай -

всё разметут по своим пределам.

 

Каждому срок свой (увы!) назначен -

не удержать на ходу поводья.

Красными гроздьями осень плачет,

бабья пора по опушкам бродит.

 

Краткая радости грустной вспышка -

жёлтый фонарь уже тускло светит.

Лист по земле пробежит, как мышка.

Холод - по душам. Никто не заметит.


Сегодня – Нестеров, а завтра - Левитан...

Сегодня – Нестеров, а завтра - Левитан,

звучит орган душевного ненастья.

Осенний звук, печальный меломан,

сверкнёт лучом и дрогнет у запястья.

 

Пожухлых трав беспомощный поклон -

тебе ли, облакам, бегущим к чуду,

и этот звон повсюду, тихий звон,

как будто бьют  небесную посуду.

 

Подросток просветлённый у дорог,

чернец под дубом – знаменье-виденье.

Всё о родимый плещется порог -

духовный дар, святое откровенье.

 

Червлёный крест по чёрному плащу -

глубины жизни, вечное стоянье.

Сей отрок - камень, вложенный в пращу,

пробьётся чистотой сквозь ожиданья.

 

Холмы парят - вольна же божья длань.

Вершины елей в призрачном движенье.

Лампады свет мерцает через скань.

Курится ладан, чутко провиденье.

 

Покоем обволакивает сон,

живых и мёртвых высветляя лица.

Простор клубится дымкою икон,

пейзажи проплывают вереницей.

 

Но вихрь зайдёт с обратной стороны-

повеет вдруг тревогой Левитана,

взорвёт покой струящейся волны,

проснётся боль, былая дрогнет рана.

 

Зеркальна гладь чернеющих глубин,

таящих мрак и смутные камланья.

Темнеет лес – зубчатый равелин,

отчёркивая жизни подаянья.


То в золотистом плещешься дыму,

то в омут жизни заведут сомненья –

то и другое -  истинно  Ему,

творящему и взлёт, и примиренье.



 



Дао

Встречать, расставаться нелепо, по-русски,

когда самотёком, без всех обж,

несёшься по жизни сквозь все перегрузки,

чихая на каждом своём вираже.

 

Колышется клён под небесной протокой.

Щелчок как на фото снаружи, внутри,

уж выстелен день той родной позолотой,

и мама застыла в проёме двери.

 

Она свои дни по событьям считает.

Как лета мелькают, бессрочна зима-

вот так и земля из-под ног утекает,

а нам остаётся лишь дней синема.

 

Прелюдия сна перед долгим молчаньем-

дорога вперёд и пути позади…

Ты всё понимаешь нездешним сознаньем,

когда уже встречи не ждёшь впереди.

 

Объятия быстры, слеза расставанья.

Вещички свои соберёшь, словно тать.

Дальнейший твой путь  равнозначен свиданью -

чего не прибавить - того не отнять.


Как хороша сентябрьская окрошка...

Как хороша сентябрьская окрошка -

и летний жар, и яблок круговерть…

 Зачем же скопом - можно понемножку.

Успеть бы надышаться, рассмотреть

всё это изобилие цветное,

обрушившее тусклые дела.

Ведь подчиниться осени – святое -

плыви, плыви в просторы Покрова!

Теперь спеши с рассветом спелым рядом

вступить в свои осенние права-

морковку дёргать - хрусткую усладу,

в соцветьях роз отыскивать слова.

Плоды и грёзы - всё родного ряда,

всё искорки того же огонька.

Дары Вертумна сохраняешь саду

в делах чудесных Ваньки-дурака.

Вот и отходит сердце понемножку,

становится на цыпочки душа.

Вальяжный кот шагает по дорожке

в шальварах пышных - сам султан паша.


Навеянное

Золотятся вершины клёнов-

снова ты упускаешь время.

Вхолостую крутится жёрнов-

не жуёт полой жизни семя.

 

А душа разметалась в осень,

воротиться ль ей в грешное тело?

Жизнь свою наизнанку носим-

до неё, видно, нет нам дела.

 

По земле чуть ступаешь - больно-

всё каменья кругом, пороги.

Света божьего всем довольно-

замотали земные боги.

 

Вырывайся в просторы сада-

красны яблоки - дар да сердце.

Ничего от меня им не надо,

никуда мне от них не деться.

 

Тишина моя - глубь земная-

колыбелила да молила:

сторонись злых людей, родная, -

добела мою душу мыла.

 

Говорила: срывай болячки,

в темноте не ищи подкову.

Тяжелы от поклажи клячи -

тянут в явное груз былого.

 

Дерева что в саду комони:

струны мышц напряжённо чутки.

Лад нисходит в мои ладони

Голубою лесной голубкой.

 

Забродили, трепещут тени

вперемешку с кораллом солнца-

миру молишься на коленях,

свет небесный так тихо льётся.

 

 


О дураке

Идти в дорогу с дураком-

труднейшая задача:

всегда он чешет прямиком -

то кроет, то иначит.

 

Прёт через чащу напролом,

ломая чьи-то ноги,

он с аксиомой незнаком:

ему вещают Боги.

 

Твёрд в наставленьях, словно лом,

не признавая истин.

Он в распрях - сам Наполеон

на поле боя чистом.

 

Избави боже  с дураком

вам спорить откровенно-

набор -  десяток  идиом-

в его мозгу мгновенно.

 

Но всё ж он лучше подлеца

с его хитросплетеньем:

тот с червоточиной истца

возьмёт нравоученьем.

 

Ничто не стоит и солгать,

переиначить время.

Он запродаст родную мать

и будет прав пред всеми.

 

К подобной «правде» дураку

не стоит и стремиться:

и лыко нужное в строку

вплетать не научиться.

 

И вот, профукав целый век,

на той же он дороге.

Мне жаль его: всё ж человек,

хоть обделённый Богом.


Пловец

        Будет буря! Мы поспорим,

        И поборемся мы с ней…  (Н. Языков. "Пловец")

 

Вам  весело смотреть со стороны,

как в грязной луже тонет человечек?

А рядом - отражение луны,

и жалкий мир - тщеты лукавой свечи.

 

Он был и сплыл - отыгранный фантом.

Лишь в мелководье этот день отмечен.

Писака-дождь уж сыплет за углом…

Пора домой -  отметить скучный вечер.

 

Да, вот она, абсурдная бредня, -

наглядность, рассмешившая меня.

Да и творцу пора поставить точку.

 

Ну, что, пловец? И мелко, и темно,

и не спасёт тебя луны твоей рядно.

Пора кончать всю эту проволочку.


Совсем расслезилась погода...

                                             Мы забытые следы

                                              чьей-то глубины…

                                             (А.Блок)

 

Совсем расслезилась погода,
трепещут остатки листвы,
среди обветшавшей природы
родные картины ( увы!) 
 
Пусть будут равнина, дорога,
листвой запорошенный сад,
всё только для сердца и Бога -
заброшенный русский посад.
 
Какая нежданная милость
в поникших от влаги цветах
и эта алмазная сырость
на мокрых твоих рукавах.
 
Но вам без забот непонятно,
зачем в этих голых кустах
брожу я туда и обратно,
дождём растревоженный птах.
 
Зачем эти стылые ветки
в руках согреваю своих
под взглядами ставящих метки,
давящихся смехом шутих.
 
Какая-то странная дама,
уставившись в смутную даль,
растерянно ждёт и упрямо
в кустах запоздалый рояль.
 
Глухие, неровные звуки,
чуть-чуть задевая струну,
покаются в долгой разлуке
и канут в свою глубину.
 
Отчаянно, страстно, безбожно
взорвётся болезная тишь,
случайно качнётся подножье,
где ты истуканом стоишь.
 
Слезу  утирая украдкой,
не хмурься,не сетуй, не плачь.

Ведь осень с привычной повадкой -

не ждущий поживы палач.
 
Листвы отзвеневшей пожары
осветят тебя поутру,
улягутся мыши на нары
в своём заповедном углу.
 
А ты с обретённой свободой,
не зная, куда её деть,
научишься вместе с народом
и жить, и смеяться, и петь.


А может, пора непогоды

(ведь что-то там тлеет внутри)

откроет иную природу

в фасеточном  взгляде Дали.


.


Поэту - имитатору

Ты жизнь постиг и магию блудную,

пусть чёрт тебя за это наградит,

а я по-человечески тоскую

в разъятых снах твоих кариатид.

 

Прицельный возглас, меткая рука

тебя ведут к доступному величью.

Как просто из расхожего клубка

плести хорал мелодии привычной.

 

И… сердцем в снег. Бликуют свет и тьма.

Окупится заряд душевной лени

игрою барабанящей ума,

гримасами весёлых привидений.

 

Всё одноразово, в расчёте на пока.

Несётся твой Пегас наудалую.

Но тучная пресытилась строка

и часто куролесит вхолостую.


И каждым утром смотришь из окна...

И каждым утром смотришь из окна,

как истекает сад цветочным водопадом…

Бутонов всплески. Брызги. Тишина.

Цветов корзины. Пенится нарядом

шелков перемежающийся зной.

Пьянит Восток с загадочной душой.

 

Случайные сады Семирамиды

возникли вдруг средь дремлющих лачуг,

но ты, видавший и другие виды,

здесь ощущаешь нежности испуг:

прикосновенье красоту сведёт на нет -

лишь только издали мерцает дивный свет.

 

Ты мысленно скользишь по витражам

и поднимаешься всё выше, выше, выше…

Он рядом плещется - причудливый сезам.

Взлетает сердце. Льнёт к небесной крыше.

Одна картина вслед другой спешит-

здесь мир невольно сам себя творит.

 

Его нам не понять в нагроможденье снов,

в нём растворяешься - ему же быть, сияя.

На свет стремятся сонмы мотыльков

и падают, беспомощно сгорая.

Усилия живых здесь бесполезны,

когда мерцает дантовская бездна.

 

Куда б ни шёл, всё глубь веков иная -

иных красот, иного сада-рая.

Она сквозит сквозь ветхих шлюзов звон

и наших лиц совсем не различает.

Ей только грезятся все наши вздохи, стон.

Она обступит нас со всех сторон,

улыбкою изменчивой играя.


По поводу...

Если мне кто-то

        не очень в нюх

или чья-то песня

        неверно спета,

не хочу считать я

        ни блох, ни мух

и своё тавро

         налагать как вето.

 

Вседозволенность-

        истинная беда

для демократии, скушавшей

       своего ребёнка.

Тогда и в поле -

      лишь лебеда,

вместо слова живого-

       пыль, подёнка.

 

Умывать грязью

      не пристало мне,

тем более  по живому

      резать и мазать.

Но если, простите,

       живёте в дерьме,

то к каждому липнет

      эта зараза.

 

Я бы хотела

       вас не знавать,

уши заткнуть

      и глазеть поуже.

Но вы везде,

      растудыт твою мать,

в каждой уличной

       и человечьей луже.

 

Куда бежать

     от века больных,

уверенных  в своей

     правоте босячьей?

Я готова жевать

     вместо хлеба жмых,

лишь бы не знать

     ваш нрав поросячий.

 

Достали… Хоть в прорубь

      вниз головой.

Довольно вашего

      полоумного бреда.

Сколько можно твердить

      то ж и то  ж, голубь мой?

Уверена:

      пиррова будет победа!

 

А теперь  отстаньте, калеки

        с душой бумажной,

тошны мне ваши

        кваз(с) манифесты.

Зрите свой мир

       в замочную скважину.

Вам это нравится,

        а у меня ----- сиеста!*

 

*Стихотворение написано несколько лет назад по поводу конкретных обстоятельств и не имеет отношения к сайту Поэзия. ру.


Осени сбитые ритмы

Гортензий розовеют шапки,

а лето к осени припало -

всех годовых времён закладки

с пренебреженьем разбросало.

 

Проснёшься с летними лучами,

глядишь: к обеду уж закружит,

и не понять - присесть за чаем

иль прыгать прямо через лужи.

 

Разнообразие сюжетов

для  мыслевремяпровожденья

всех  дур, ленивцев и поэтов -

пора скучающего пенья.

 

Но на сегодня нам  подмога:

скупая осень ярким летом

нам посветила на дорогу,

и вспыхнул сад большим корветом

под парусами ненароком.

 

Он переполнен провиантом

и не военной ждёт тревоги -

он выглядит особым франтом

в конце концов в своём итоге.

 

В нём кочанов белеют фляги,

бутыли кабачков и грога,

изящны розовые тоги

салата "Россыпью дорога".

 

Всё слажено, как нота к ноте,

и заполняет все лакуны.

Условностью грешат цейтноты,

когда сломались дни и луны.

 

И вот цветными облаками

загружен наш корвет старинный.

Мерцают  горы за долами

вдали заманчивой картиной.

 

Вдогонку дерзкий натюрморт

своё добро взвалил на борт.

 

Он горд своей пахучей ношей

цветов и праздничных затей:

рябин оранжевый горошек

соседствует с подобьем щей.

Медовым духом пышут сливы,

и винограда срез игривый

свисает гроздьями с бортов-

агат, сапфир - живая кровь.

Хватает и у нас размаха,

чтоб удивить, поди, и шаха.

 

2. Успенье - изобилье лета -

одарит яблочным сонетом.

И флоксов терпкий аромат,

и амаранта красный бант-

всё клонит к осени. Усталость

в природе разливает лень.

Так пресыщеньем полон день.

(Ещё бы нам тепла хоть малость.)

Всё ждёт спокойствия и скуки,

уж что-то жёлтое сквозит

сквозь рукава древесной мути

и сладко сердце тяжелит

щемящей нотою разлуки.

Постой, послушай, не спеши,

перебери долгов гроши,

на миг дыханье прерывая:

здесь скоро ветры, завывая,

откроют новый свой сезон.

Так, верно, мыслил бы Назон

или другой какой поэт,

как минимум, сквозь толщу лет.

И мы, покорные закону,

держать устанем оборону,

на случай больше положась.

А случай? Чем он вам не князь?

Итак, живи не торопясь.

Среди сухой травы и тиши

Ты свой покой ещё расслышишь,

когда по листьям не спеша

гребёт усталая душа.

И ей, далёкой, невдомёк,

как ты безбожно одинок.


Женщина

Я  только женщина, прости меня, родной,

звучала я под чуждыми перстами.

Мне не вернуться в прежнюю юдоль

и не упиться розовыми снами.

 

Мне розовее яблоки в саду -

закатом полыхающее чудо.

По зареву их красному иду.

Куда иду? Зачем я? И откуда?

                                                             

Они мерцают сферами глубин,

дрожащим маревом  иного мирозренья.

Давным-давно прошёл здесь Божий сын,

и след ноги остался за ступенью

 

в другие веси, страны, города,

цветущие нездешним откровеньем,

где праЮдифь, так каменно горда,

открыла кровь на шее Олоферна.

 

Когда в вулкане дремлет камнеплавь,

мне не найти  спасения в неволе.

Что остаётся? Голову подставь,

открой себя навстречу Божьей воле.

 


Маятник памяти

Всю ночь метались ветви за окном,

о стёкла тёрлись с визгом нестерпимым,

пружина ночи то сжималась в ком,

то распрямлялась  песней муэдзина.

 

Стекала струйками воды тяжёлой взвесь,

как след слезы, изломанный и близкий,

и занавес летел наперерез

безумным танцем дикой одалиски.

 

Шумела вековая злая муть,

застив дороги и деревьев лица,

шептала тьма: довольно, позабудь

скрести ту память, плакать и молиться.

 

Но в темноте всплывали острова-

твоей души ослепшей рваный космос,-

ласкалась позапрошлая трава,

и руки гладили волос  медовых колос.

 

Мы шли по краю комканого рва,

цвели кудряшки вспыхнувшего мая.

Бежал малыш, плескалась синева

в его глазах, за каплей капля в небо утекая.

 

Совал мне в руки  встрёпанный букет,

бросал на грудь и снова мимо мчался,

безумно лёгкий,  призрачный на свет…

Ловлю руками - как же он смеялся!


Шапка Мономаха

Тяжело ты, знамя -

шапка Мономаха, -

тянем  да потянем,

аж трещит рубаха.

 

Обираем нищих -

всё в угоду клану

да счастливых ищем

по большому плану.

 

Кто в кутузке светел

и в лице, и в теле -

Барские постели

подстелить успели.

 

Забиваем дыры -

в совести -  прореха,

мена шило–мыло -

формула успеха.

 

А знамёнам виться б,

как бывало прежде,

но не те всё лица:

с прочерком надежды.

 

Подогреют страсти-

массы ищут брода

да глотают сласти

дармовой свободы.

 

Гордое величье -

стяги да шинели…

Не страна - обличье.

Кто мы в самом деле?


Дожди

Ну вот, а нам сегодня вновь брести

дождём по стёклам - муторно и длинно,

где струи тянут свет из слепоты

в виденьях дня из облаков и дыма.

 

Да что там говорить - плесни в бокал

горячего бельканто с самогоном

Дружочек мой, ты верно предсказал:

горчит вино разлива  в веке оном.

 

Ты прав:теперь скажи мне, мастер Ок,

что слово бьёт наотмашь не напрасно -

ни иглы разума, ни сердца сладкий ток

не суждено пришить к небесным пряслам.

 

Зверьё их быстро слижет языком -

соль неба и земли под лунным оком -

мне опыт этот издревле знаком,

но, зная, не становишься пророком.

 

Так вместе с августом в туманы мы плывём…

И яблоки, и звёзды опадают -

такой в дождях случается облом!

Бьют барабаны, устали не зная.

 

И только на земле упрётся взгляд

во что-то детское на запотело-красном,

но путь дождя не повернуть назад -

завис скриншот - и, видно, не напрасно.

 

 


"И душа с душою говорит..." (романс)

Вселенная души  стремится к выраженью,

томится и поёт у бездны на краю.

Единым росчерком, волнующим мгновеньем,

падучею звездой прочертит жизнь свою.

 

И чьё-то сердце вслед забьётся откровенней

сквозь ветхость и тщету обыденности злой.

Откликнется печально и смиренно:

- Я жду тебя. Мне хорошо с тобой.

 

Мы путники стихий между землёй и небом,

отпели нас давно родные голоса.

Серебряные сны нам стали вещим хлебом,

кропила нас слезой небесная роса.

 

Воспоминаний тех рассыплется присловье,

проникновенье душ - то ль роскошь, то ли бред.

Мы были для людей и былью, и злословьем,

и нас уже сейчас как будто бы и нет.

 

Но эхо звучное от этой встречи краткой

так долго будет плыть над спящею землёй

и волновать какою-то загадкой,

и обещать блаженство и покой.


Весенние превращения

Весна-художница в саду,

щедра на солнечные краски.

Здесь рябчик - рыжий какаду

лопочет что-то без подсказки.

Спиреи, нежные от сна,

как целомудренные вдовы,

их кистью розовой весна

погладит иль плеснёт медовым.

 

Пестрит "турецкая чалма",

летит по саду стайкой жаркой.

Вселенная - сама весна,

её фантазии - припарки

на все больные узелки

невольной памяти былого -

заговорят, зашепчут, и…

душа внимать и петь готова.

 

Одни глазеют на других,

кроят батисты, правят складки,

соседок чествуют портних:

- Похвально: всё у вас в порядке!

Особый почерк, нрав, настрой

у каждой маленькой пеструшки.

Часы - кузнечик заводной:

не укротить - смотри и слушай.

 

Собраться с силами, расцвесть

под благодатной негой света -

не всем под силу эта честь.

Цветение - удел поэтов.

Цветут слова: любовь, безбрежность…

Кто  спорит с этой чехардой?

Тут только нежность или вечность

всегда трепещут под рукой.

Такая льётся благодать,

что голову слегка закружит,

переведёт в другую стать,

волнением твой вздох нарушит.

 

Сегодня мы совпали в масть -

навострены глаза и уши.

Волшебная диктует власть:

пока мы живы - мы игрушки,

которыми бренчит весна,

упоена своей свободой,

лишает отдыха и сна

созданья ветреной природы.

 

Их пируэты, па (курьёз!)

витают облачком беспечным,

зависнув парашютом грёз

в вершинах яблонь подвенечных.

 

май 2019г.


Аксаков в Варварине






Славные имена России

(биографическая справка)


Иван Сергеевич Аксаков - общественный деятель, публицист, поэт, младший сын известного русского писателя Сергея Тимофеевича Аксакова (родился 26 сентября (8 октября) 1823 года в селе Надеждине Оренбургской губернии).  

По образованию юрист. Сначала - высокопоставленный чиновник государственной службы, славянофил. Впоследствии - редактор многих публицистических изданий: "Московский сборник", "День", "Парус", "Русская беседа", "Москва" и пр., на которые был наложен запрет. Некоторые из этих изданий были закрыты в основном из-за расхождений взглядов писателя с условиями цензуры, просуществовав иногда не более нескольких месяцев.

Годы сербской войны добровольцев и войны России с Турцией (1877- 1878г.) принесли Аксакову ораторскую славу и всемирную известность. Особенно ярко проявилась гражданская позиция писателя во время войны за освобождение Болгарии. Деятельность И.С. Аксакова была одним из факторов русско-турецкой войны. Писатель, выступая в московском Славянском комитете, выразил чувство горькой обиды, которую нанесла ему русская дипломатия уступками западным странам на Берлинском конгрессе, в результате чего освобождённая Болгария была разделена на две части, одна из которых должна была принадлежать Турции, несмотря на победу в войне России. Вскоре Аксакова выдвинули кандидатом на царский престол в Болгарии.

В наше время идеи И. Аксакова о славянском братстве снова становятся актуальными.

После смелой речи публициста московский славянский комитет был закрыт, а самого И.Аксакова выслали из Москвы в имение Е. Ф. Тютчевой (сестры жены писателя, Анны Фёдоровны), в село Варварино Юрьевского уезда Владимирской губернии.

Прогрессивная общественность восторженно приняла речь Аксакова, его имя стало символом честной и открытой России. Художник И. Е. Репин был послан в Варварино, чтобы написать портрет писателя для Третьяковской галереи. Вдохновлённый красотой этих мест, живописец пишет картину "Вид села Варварина", которая также хранится в Третьяковской галерее.

О событиях, связанных с жизнью Аксакова в Варварине, рассказано в известной книге В. Солоухина " Владимирские просёлки".

Дом Екатерины Тютчевой, где в течение нескольких месяцев проводил ссылку Аксаков, сохранился до сих пор. Владельцем его до Е. Ф. Тютчевой, дочери поэта и дипломата Фёдора Тютчева, был отец декабриста М. Ф.Митькова, осуждённого и высланного в Сибирь по делу декабристов. Там, в Красноярске, он и умер.

Знаменитый особняк стоит на высоком холме, откуда открываются живописные дали юрьевского Ополья. Он хорошо виден даже издали в любое время года, особенно в ясную погоду.


 АКСАКОВ В ВАРВАРИНЕ

 

Не упрекнуть бездействием позорным мою тоску (И. С. Аксаков)

 

Предыстория


Судьбе его не скажут: аз воздам…

Державная десница пригибает.

Куда идти? По прошлого стопам?

Запреты, слежки без конца… до края…

 

Он полон мыслей свежих, не клеврет,

он независим, жаждет и пророчит.

Он видит далеко … тот сильный свет…

Но, боже мой! Эй, сторож? Сколько ночи?!

 

А если здраво мыслить, - гражданин.

Не бес - чиновник, псевдосозидатель.

Аксаков - богатырь такой один!

Да вот ещё загвоздка: он писатель.

 

Чиновничья забота - доложить,

и спи спокойно: свист из уха в ухо.

-Отесенька, в России трудно жить…

ХолОдны избы, нужды да разруха.

 

Московский бум

 

И вот изгнанье из Москвы - страстей сюрприз:

конгресс Берлинский, смелый русский сокол.

- А всё-таки - он точно панславист:

как распушился! Да и царь прохлопал.

 

Высокочтимые особы,

хулители, холопы, снобы-

немало в стольной всякой сдобы

и злобы с лестью пополам:

террариум, вокзал, сезам…

Шум утомительных речей…

А он был там совсем ничей:

носил свободную рубашку

и шёл по жизни нараспашку.

 

Уж где-то позади Москва,

гудящая, как улей бесноватый.

Проверка дела жизнью - вот права…

И только здесь нужна ума палата.

 

В Варварине

 

Варварино. Окончен балаган.

Всё в угомон: и мысли, и изгнанье.

Здесь, только здесь, родимый примет стан.

И рощ кудрявых вечное сиянье.  

 

Освободился от всего вконец!

Тут хорошо, в тиши родного свода…

Но что б сказал отесенька, отец?...

Как долго здесь ждала его свобода!

 

Пейзажи шли, хоть ставь их в рамы,

туман клубился над рекой -

идиллия российской панорамы,

где труд в охотку и покой.

 

Здесь только рощи и луга-

клад живописных изобилий-

его венчали берега

да дыбились седые были.

 

Река по камешкам катила-

барашки, стружки, чисто дно

с мазками голубого ила…

Смотри, коль видеть суждено.

 

Но колокольчик неуёмный-

для всех - начало из начал-

оповещал: несутся гости,

не для игры, конечно, в кости.

Какой-то, может, генерал?

(что им сулил тот мир огромный?)

 

Здесь Репин в пыльном балахоне

герою руку пожимал,

смешком московским занимал,

а сам сиял, как царь на троне.

Портрет неспешно рисовал.

 

Аксаков - глыба, великан,

славянского защитник братства,

с огнистой гривой русоман,

он здесь нашёл своё богатство.

Сидит недвижим и спокоен,

 идей и дум упорный воин.

Валун, который ввек не сдвинешь,

Для неких - сплошь идеалист.

Всё ж одолел свой главный финиш.

Как без мечты, коль сердцем чист?

Он заслужил свой славный крест-

теперь его и чёрт не съест.


Тут царский титул ни к чему.

А  дом - изящная игрушка,

и распорядок по уму -

Казалось бы: чего уж лучше?

Сквозь стекловидную канву

тончайшей дымки понадречной

смотрел на неба синеву,

 а жизнь казалась бесконечной.

Дышала юность, и мечта

приблизилась , предстала явью -

виват, святая простота,

простись со славой и бесславьем.

Под мирный благовест церквей

России чувствовал биенье.

Он присягал на верность ей

в очередном стихотворенье.


Он утром Фебу шлёт привет,

 с откоса вниз к реке сбегает,

"сей Геллеспонт переплывает"…

Живёт себе, не свечкой тает,

не чувствуя поклажи лет.

Он снова юн, здоров и весел.

Семнадцать лет прошли без песен,

а здесь мелодия нашлась,

сама собой слагаясь, рядом.

Ей роща чуть отозвалась,

перекликаясь с тихим садом.

В вершинах лип, дубов, осин

затрепетало вдохновенье.

Да разве мало здесь картин,

рождающих души томленье!

 

И сверху, как орлу с холма,

ему открылась вся страна

в её величественной стати

и кротости своих равнин,

где колокольный звон один            

так упоительно приятен.

Душа ликует. Высоко

её безбрежное теченье,

и мыслям вольно и легко

в счастливых звуках вдохновенья.

 

Здесь, словно чаша круговая,

душа полна, полна до края.

Свободно дышит сквозь тщету

и видит только высоту

да ширь земли от рощи к роще.

(Жизнь недолга -так будьте проще.)

 

А мы, к герою возвратясь,

последний штрих ещё добавим,

покуда он здоров и славен,

вновь пишет, слов слагая вязь.

Он благодарен жизни этой

и рощам тютчевским златым.

Ему пристало быть поэтом-

с собой не спорить и с былым.

Осенней розой восхищаться,

 сны юности вручая ей...

 Природного поклонник братства

в тиши задумчивых аллей.


Политик, отошед от дел,

свою роскошницу воспел

с серьгами драгоценной влаги-

не жалко красок и бумаги,

чтоб завершить сей мадригал.

(Как Пушкин много предсказал!)

 

А что напишется сейчас
 меж вымыслом живым и делом?

Какие строки тронут нас?

"Цветите, юные! И здоровейте телом?"

Его страница всё ещё открыта:

"цареет зло", и совесть позабыта?

Слова, вопросы - несть числа...

Жизнь дрянью крепко поросла:

на теле и в душе - издержки промкомбыта.


27 июля 2019г. Варварино.


Сад облаков

Над домом моим – бурный сад облаков,

присядь со мной рядом: ты нынче суров.

 

Так низко воздушные кроны летят,

с собой увлекает неведомый сад.

 

Всё ближе распластанный по небу дым,

мешает дышать он деревьям живым.

 

Притихшими тенями в небо глядят -

собратьев не видит в них мчащийся сад.

 

То справа, то слева кружат облака -

воронье крыло, грозовая река.

 

Обвальные ливни – не яблочный груз,

земли и небес ненадёжен союз.

 

Всей тяжестью неба приникли к земле,

лишь сколок небесный скользит в полумгле.

 

Слепящий лоскут дорогой синевы

прорвался сквозь тучи: терпи и живи.

 

Схлестнулись стихии земли и воды,

и жизнь человечья- лишь капля беды.

 

И вот уж не сад - стадо дойных коров

ревёт и несётся, забывшее кров.

 

Раздутое вымя, крутые бока -

небесного нам наддадут молока.

 

Гружёные дни друг за другом идут,

сметая наш жалкий игрушечный труд.

 

Мы в небо глядим, ожидая звонков,

но застит глаза беспросветный покров.

 

На миг забываемся: те же всё сны-

границы не ведает бал Сатаны.

 


Бунт природы

И снова ветер, снова дождь

в слепом неистовстве гуляют.

Деревьев трепетная дрожь

вокруг пространство сотрясает.

Уже отпели соловьи

свой краткий срок земного блага,

лежат в бессилии ничьи

слова, и кисти, и бумага.

В вершинах шум и день, и ночь,

гремит оркестр другого рода:

в них не былых парадов мощь,

а только мощная свобода.

Природа нас берёт в полон.

Идёт, сметая лбы и крыши,

её последней боли стон

в пренебреженье не услышан.

Наверно, мир сошёл с ума,

и сходит тьма в людские души.

Да видящий узрит сполна,

да слышащий откроет уши!


Траектория

И белым изваяньем - вирджинал…

Знак жизни всей и воплощенье сада

в муаре зеленью умытого фасада,

где луч божественный нечаянно упал.

Картинное сознанье, воздух прадо,

приобретенье истинных начал.

Когда уходишь  в эту глубину,

пронзая времени и вечности препоны,

твой взгляд чурается привычной обороны -

ты с миром заодно. Лепи свою страну,

где всё со всем, причина за причиной

естественны. И жизненный отстой

тебя не закружит соломинкой пустой,

зависшею над бездны пуповиной.

 

Неровен час… Его не ждёшь отсрочки,

с опаскою отсчитывая дни,

с проклятьем и заклятием сродни,

лишь капли падают с конца последней строчки.

Неволя жить - нестрашная обуза -

"привычка свыше нам дана…"

Её нам табуирует страна -

привычку жить и мыслить не от пуза.

 


Муха

Ничтожна муха – ну, не монолит:

и разумом, да и размером – тьфу ты!

но, если всё учесть, в особенности быт,

то эта муха - редкий индивид,

который жизнь твою отравит в две минуты.

 

Чуть утро настаёт - откуда ни возьмись,

она стремглав летит к тебе на темя.

Усталый человек, ну, как ты ни стремись

найти себе покой, - её настало время.

 

То в волосах,  в ресницах шебуршит,

жужжанием противным сотрясает

пространство уха. Вторгшийся болид

по человечьей плоскости летает.

 

По голому плечу, чуть покажи ей вид

пухово-одеяльного соседства,

она, как скалолаз, щекоткою скользит  -

синдром тике - ну, то ещё «блаженство»!

 

Какой тут сон - ты весь уж начеку,

готов на битву с мерзкою злодейкой.

Но, ловко улизнув, она кричит: «Ку-ку!»,

 и ты за ней несёшься со скамейкой.

 

Не промах ты, и меткий твой удар

(на энный раз) сшибает с ног шутиху…

Спокойствия к тебе нисходит дар:

вокруг и сверху всё как будто тихо.

 

Укутавшись плотнее с головой,

ты предвкушаешь сонное затменье,

но… снова над тобой и зуд, и нудный вой -

пропеллера мушиного круженье.

 

И вот… - по новой длится это представленье.


Плач старорусцев

"На Святой Руси петухи кричат -

скоро будет день на Святой Руси" (из классики)

 

Жаль, поёт петух только наш один,

на округу всю разливается.

Собирает зёрна янтарные,

что дарила земля наша матушка.

Опустели сёла богатые,

словно ворог прошёл по родной земле.

Он святым церквам не покланялся,

не покланялся свету белому.

Разбросал везде взоры хищные,

взоры хищные да хитрющие.

А под взором тем не растёт трава,

только пыль летит подколодная,

забивает рот да глаза слепит,

чтоб забыли правду старинную.

Уж былой волшбы не осталося,

позамолкли те песни заветные,

что кропили душу надеждою,

собирали силушку во един кулак.

Стары бабоньки, старикашечки,

столь малы, хилы здесь осталися.

Ветер дунет - все и повалятся,

как гнилой плетень, на сыру траву.

Они ждут-пождут утра светлого,

да никак ему не пробраться к ним.

Тёмной силушкой всё пригублено,

горько дерево наклонилося.

С юга, с запада тучи алчные надвигаются

хмеля-браги нашей попробовать.

Испытать хотят нашу силушку,

что под камушком притаилася,

ожидая рассвета ясного.

К ночи тучи тьмой собираются,

покрывают люд  хмарью-моросью.

Льют дожди с небес  холоденькие,

застывает кровь в жилах каменных.

Только радости - цветы аленьки

по земелюшке понабросаны.

Их вскормило поле лучистое,

поливал в жару тёплый дождичек.

Да землица-то не нужна теперь,

заросла быльём да крапивою.

Вязнут ноги в тине, болотине.

Застоялые воды раскинулись,

на корню гниют травы рослые.

Только плешь кругом да бочажины.

Сколь и  жить - то  здесь всем  осталося?

Руки просятся  дело делати.

Только толк какой со былиночки,

что под ветром малым качается?

Подымают руки бессильные-

плетью высохшей опускаются.

Не промыслить глазами-то делушка,

да и те порой в пелену глядят.

Доживать бы им до таких времён

ой, не надобно, горе-горькое:

кто костыль подаст, воды кружечку

всем убогим, силой покинутым?

Догнивать им здесь, видно, заживо,

как червивый гриб, в прах рассыплются.

Что ж, такой конец неминуемый,

 удружат и тем земле-матушке,

что родила их в зыбуне-траве,

попевала всё, колыбелила.

Пела песни да задушевные,

долю прочила светлоярую.

Вот и радостней умирать теперь-

уравняла всех доля-долюшка.


Сезонные закладки (лето)

***

Марево зелёное ветвей

чутко дремлет в колыбели лета.

Тишина. Едва скользят по ней

отраженья лёгкие предметов.

 

Наплывает полдень золотой,

летним зноем налились поляны.

Поселился розовый покой

в безмятежном царстве валерьяны.

 

Тонкий воздух дышит еле-еле,

истомленно вздрагивает лист.

На небесной голубой постели

облаков надорванный батист.

 

Июль

 

Разрозненно  пылают облака,

стекает фиолетовая накипь,

дымятся и цветут издалека,

дробя ненастье, солнечные знаки.

 

Густеет небо в росписи цветной,

и воздух пахнет свежестью несмятой,

и лип тела медовой желтизной

впечатаны в лиловые раскаты.

 

***

Как сказка близко: отопри засов

и разбуди своё воображенье-

здесь мир цветист: и розов, и лилов,

а летних дней так радостно круженье.

Здесь маков факелы, созвездия гвоздик,

пионы в росах - тоны и оттенки.

Случайно даже скромный базилик

присел на солнце, выставив коленки.

 

Грозовое

 

Далёкие раскаты грома

уж миновали тёмный лес,

всё ближе тяжкая истома

ворчливой ярости небес.

 

Змеистых молний разветвленья

сверкают ужасом у ног-

какое странное явленье:

порывы  страсти, и исток

нездешних  бурных ощущений-

страх, удивление,  восторг!

 

Божественный вознёсся гений,

в котором разум изнемог.

 

Мимолётное

 

И запахи лета, и грёзы левкоя…

Ну, право, зачем наважденье такое?

За что ж это лёгкое счастье дано,

которое я позабыла давно?

 

Глаза закрываю, и мне на ресницы

слетаются сны - перелётные птицы.

Вот мне бы их, лёгких, погладить рукой

и снова пустить в поднебесный покой.

 

Открыты глаза. От привычного круга

я их отвожу, и цветочная вьюга

слепит многокрасьем бездонного дня

и в омут созвучий бросает меня.

 

Ловлю, задыхаясь от радости света,

густые октавы созревшего лета.

Ну, право, не знаю - во сне ль, наяву,

я так беззаботно сегодня живу.

 

Раздолье

 

Ухожу в покосы отрешённо

по густой полуденной траве,

на меня глазеет благосклонно

всё живое на моей земле.

 

Всё растёт, курчавое, теснится,

заполняя бреши бытия,

Ты моя отрада, чудо-птица,

русская  родимая земля!

 

Сколько же тебе творили боли

и друзья, и недруги твои-

только ты всё та же: лес да поле…

Сколько жизни, света и любви!

 

Никого… Лишь ветер колобродит,

будоража трав цветущих стать,

да счастливо буйствует природа,

высоте вверяя благодать!

 

 


СБ у погоста

А рядом - "левитанистый" пейзаж

рядном завешен туч осоловелых.

Он мается в своих - чужих пределах -

берёз, обугленных от старости, коллаж.

 

Сюда придут и розы привезут

(бумажно-воскового много чуда)

из мира новоявленного флуда,

пока "любовью" напрочь не сотрут.

 

Так всё мелеет прошлого вода,

сухие ветви тянутся к надгробьям.

Идёшь к своим хрустящим чернобродьем…

Тот  путь знаком - длиною в никуда.

 

Теснит тишайший этот уголок

( да разве мало места для разора?)

железный идол - мачт стальных опора, -

что клуб пустот по миру разволок.

Витают в воздухе обрывки странных строк…

( Как много в свете всяческого сора!)

 

Сквозь пыльный виртуальный макромир

с ушедшими слова уже не слышны…

К тропинке жмутся высохшие вишни -

ты им сродни: и обнажён, и сир.

 

А сердцем не поделишься ни с кем

иль шёпотом дичающего леса.

Но в небе, в воздухе скопилось столько пресса!

Куда его несёт? Он здесь зачем?

 

И звон в ушах, и шум со всех сторон -

бессилья вздохи и восторга стоны -

мы все готовы к новой обороне,

лишь озираемся: откуда грянет гром?

 

Здесь истин не откроет Соломон -

заводы не дымят, чуть дышат верфи…

Зато удачное, на славу выйдет селфи -

могильный холм и Новый Вавилон.


Река заката

Река огня вдоль облака  струится,

заката крылья, плавь небесных вод,

картинка вечереющего блица -

минута - две, и небо отцветёт.

 

И что останется? Воспоминанье?

Небесное свеченье? Пламя-жгут?

Да горстка времени - бесстрастного сознанья,

его не различают и не ждут.

 

Картины эти разнятся настолько,

что каждая живёт лишь только миг.

Меняется воздушная надстройка,

темнеет неопознанный язык.

 

И только взглядом тающим заметишь,

как за волной торопится волна -

всё мимолётным кажется на свете,  

плывёт всё дальше, не достигнув дна.


Лихолетье

Я вязала тебе сорочку:

пряжа облака, стебли трав,

выплетала за строчкой строчку,

нитью солнца концы спаяв.

Вырос сын - красотою в дочку -

маков цвет, соловьиный нрав.

 

Я ковала тебе кольчугу,

мастерица железных дел,

диски лун закрепляя туго,

чтоб металл под ударом пел.

Только с недругом или другом

побрататься ты не успел.

 

Я слагала пути да были,

всё по доннику с васильком.

Ты, хлебнувший полынной пыли,

по стерне пошёл босиком.

Те следы ещё не остыли -

Гамаюн их прикрыл крылом.

 

Я тебя создавала крепким,

словно вещего дуба кость,

только хрупкими стали ветки,

надломилась живая ость.

Смотришь в мир, как птенец из клетки, -

этой жизни нежданный гость.

 

Вот стоишь на ветру в сорочке

с отрешённым своим лицом,

дни идут, не дают отсрочки,

время снова жить напролом.

Лишь ушедших годов заточки

всё пылают в твоём былом.

 

Средь чужих прозвеневших строчек

многоточьем отточен век -

одиноко твоё бессрочье

драгоценный мой имярек.

 

Рожью шли, пробираясь к лесу,

снова ты - мой родной малыш.

Утекает слезой аскеза -

под свинцовым дождём стоишь.

 

Ветер полю ерошит гриву,

время лечит, но бьёт больней.

Ты уходишь в ржаную ниву,

головою сливаясь с ней.


Сенокос

О сенокос! Скрипит земная шуба,

густейшая, родная, не извне.

Кругом цветы. Зачем вы и откуда

с ножом косы попали в сердце мне?

 

 

Зачем под знойным ветром трепетали?

Зачем сияли - кровь да молоко?

Зачем в букет вас собирали дали,

и дождь средь вас топтался босиком?

 

Зачем сегодня все свои щедроты

скрутили в вал без трепета и ран,

блюдя закон - потребности заботы,

чтоб вас жевал бессмысленный баран?

 

Лежите на стерне - любимцы жизни, -

и солнце сушит лёгкие тела.

На деловой, привычной вашей тризне

не говорят высокие слова.

 

Погасло радугой манящее раздолье,

ромашковый не светится колок,

лишь ветер гонит, будто поневоле,

оставшийся случайно сена клок.

 

Но красота -  для зрения и слуха,

она ведь песня - памяти зерно,

и тленье трав - лишь продолженье духа.

Не прах, но благовоние само.

 


Не всё золото...

Фасад обласканной  души,

лишь кое-где мелькнёт изнанка.

Пиши, как все, или греши -

всё выйдет скатерть-вышиванка.

 

Самопризнания метраж,

своеобычия капризы-

ещё не высший пилотаж,

но заготовка просит визы.

 

Любуюсь обликом твоим,

где всё подогнано так ладно,

но трансцендентности любви

Пьеро оплакивает взглядом.

 

Да капельки стучат в окно,

пестрят в душе сплошные фейки,

когда уныло и давно

дождь поливает все скамейки.

 

Нет  подсудимых. Сколь ни множь -

ты здесь условностью не скован,

и даже дождь, как этот дож,

вполне и явно бездуховен.

 

Скамеек много запасных,

где для тебя пустует место -

шутов там много и шутих,

кто тоже месит тили-тесто.

 

Малюй и дальше, подбирай

к законным нотам подголоски.

Тебе ль не знать, что вечен край,

где золотят одни обноски?

 


Тёплый сон

Тёплый сон - весенний ветерок -

прилетит, коснётся мимоходом,

успокоит: день твой недалёк,

тот, что именуется исходом

 

в заповедно близкую страну

(то мелькнёт, то скроется невольно),

где родные тени обниму

в ладе с миром, без слезы, не больно.

 

Колыханье лёгкое ветвей,

тихий свет неведомо откуда…

Закружит внезапная метель,

серебром прорвётся сквозь остуду.

 

Осиянный день, благая весть,

птичье счастье, детские забавы

ласково подскажут: "Дома, здесь,

путь не страшен - по цветам да травам.

 

Жизни две легко соединить -

переход на станцию полёта.

Только нить меж ними, только нить -

как легко - пыльца да позолота.

 

Всё, что ты любила, здесь найдёшь

(косточки не все ли перемыты?),

Колыбелит золотая рожь,

человечье пахотное жито.

 

Здесь  не надо то ли быть, то ль слыть,

прятаться в лягушачьей коросте,

глубину  никчемностью прикрыть-

жить согнувшись - умаленьем роста.

 

Встанешь с непокрытой головой.

И не скорбь - свободу возвещают.

Где-то далеко твой вечный бой,

тот, из сказки, чем детей стращают.


Колыбельная для души

Ты живи, как замыслил Господь,

как молитва его прошептала,

собирая  усталую плоть,

сочленяя концы и начала.

 

В беспробудной бессоннице дней,

в скрежетании злого металла

ты забыла о жизни своей

в пелене сатанинского бала.

 

Вспоминай, вспоминай с теплотой,

как сиротствуют дали заката.

Ты за всё заплатила с лихвой,

лишь на сердце не очень богато.

 

Ты врагам научилась прощать,

затянулись твои амбразуры,

пой во здравье, всесущая мать,

соловьи лишь на время заснули.

 

Собирай нежных рой лепестков,

сожалея, что быстро опали,

только стылых не тронь мотыльков:

оживут они после печали.

 

Так врачуй, как природа себя,

то благое, привычное дело,

колос зрелый в руках теребя,

позабудь, как душа поседела.

 

Снова надо и сеять, и жать

все насущные дни и заботы -

ты же можешь, блаженная мать, -

посмотри, как полны твои соты.

 


Две калины

Цветёт калина бульденеж,
француженка по праву,
а рядом скромно в цвете беж
российская красава.
 
Венком раскинулись цветы:
фарфор с пушком, без глянца,
на блюдце ровной чистоты
под солнечным румянцем.
 
Была невинностью полна,
раскраской в колер лета,
но полыхнула белизна
в соцветиях рассвета.
 
Вдруг очертила зримый круг,
и , выглянув в оконце,
невольно видишь средь подруг
отмеченную солнцем.
 
Она так ладно сложена,
её не смять морозам.
И берегиня, и жена,
и тёплая, как слёзы.
 
Другая- белые снежки
знакомой с детства сказки:
зима, салазки и коньки-
всё ясно без подсказки.
 
Зефир слепящей белизны,
изысканность творенья,
легчайшее, без кривизны
нездешнее виденье.
 
И ноты Salvatore в ней,
феерия искусства-
напиток прим и королей,
очарованье вкуса.
 
Припадок нежности, пора
безболевого жала…
И ветром чувственность… игра
под белым опахалом.
 
Одна - изящество само,
другая полем веет…
Её горячее вино
и осенью согреет.


Преломление


ПРЕЛОМЛЕНИЕ (по мотивам картин М. Врубеля " Пан", " Царевна-Лебедь", рассказа А. Франса "Святой Сатир" в переложении Д. Мережковского).

 

Пролог

Над рассветом, влажным и седым,

ты витаешь, странное творенье,

в кронах голубых столетний дым

повторяет каждое движенье.

За хребтиной леса спит покой.

Месяц в берестяном оперенье

острым краем чертит путь домой,

в русские исконные владенья.

 

Хозяин рек, болот и пней

сидит, и нет его больней

в глухую пору темнолесья.

Из нежити, небытия

его отхаркала земля -

валун телесный поднебесья.

 

Задумчив. Старости петля

избороздила лик царя

без всех корон и погремушек,

но вряд ли смертный разберёт,

какой на сердце давит гнёт -

неслышащий закроет уши.

 

Искрят глаза, поймаешь миг,

когда коснётся краем клик,

 вернувший зренью озаренье.

Скрыт в затаённости укор -

мелькнёт, как в сумерках, топор,

блистая лезвием мгновенным.

 

На лысой голове, в кудрях,

что разметались, словно прах,

привет найдёт любая птаха,

Но, если чуждые придут

разрушить вековой приют,

он прянет дикой росомахой.

 

Крепко древесное литьё-

ещё удержит он сучьё

и не покинет эти дебри.

Деревьев повторив излуки,

надёжны, словно корни, руки -

запомни и таким приемли.

 

Изломанные пальцы рук

всё берегут волшебный звук,

и флейты не распались скрепы.

Под звук её весь люд лесной

воспрянет в пляске ветровой,

помянет прошлого заветы.

 

Отбушевали страсти в нём,

но твёрд неписаный закон.

И в гротах, средь эгейской лени,

звенел мослатым он коленом,

копытом камень рассекал,

когда в безумии скакал,

своей любовью упоённый,

свободой дерзкой окрылённый,

в желанье яростном напасть,

оливы рощи рассекая,

чуждаясь галилеян рая,

лишь одержимый зовом - страсть.

Ужасен, яростен, порочен,

весь в воплощении упасть

на задымлённый остов ночи.

 ***

О, что твой Франс с повествованьем

о их таинственном изгнанье

и превращеньем в легкий дым.

Всё это сердцу так невнятно,

где вместо срубленных дубов

нашлось им множество оков,

 пока сырые тлели пятна.

И бродил в рощах пилигрим.

 ***

Берёзки робко вкруг него

испуганны и искривленны,

 надежды ждут и обороны-

последнее он им отдаст тепло.

А в сердце за бронёю мышц

сокрыта воля человечья,

но тяжесть опускает плечи,

склонённые в раздумье ниц.

 

Теперь святой Иероним,

он служит верно только им,

белеющим и тонкокожим.

Нет ничего ему дороже,

чем их волос зелёный дым

 и по весне серёг скольженье

по мускулам его крутым-

смиренной доли наслажденье.

 ***

Болото дух хранит сивиллы

и речек с тёмною водой.

Здесь растеряется любой,

увидев ворох белых лилий.

Царевна-Лебедь просквозит

средь тростников своих привольно,

ей здесь не скучно и не больно.

Приязней прошлого магнит

и манит, и страшит невольно.

Мелькнёт лишь тенью средь зыбей

и вещее перо уронит…

И обернётся, и простонет.

(Виденье - нет его больней).

В лице лилейная печаль,

предчувствие потерь, тревога,

что розовую прозревает даль.

Беззвучный шёпот у порога-

вернуться в эти мрак и хмарь,

приют прощального избранья,

где холодок воспоминанья

как месяц - прошлого фонарь.

 

А наш забытый нелюдим,

он здесь иль сторож иль невольник?

Судьбы иной печальный дольник?

Он, сердце подаривший им?

Любовь не брызжет, но горит,

лампадным истекая светом,

бросая тень на все предметы,

хранящие черты Лилит.  

 ***

Тем и живёт тот странный край,

такой немыслимой сюиты,

чьи звуки для чужих сокрыты,

но для своих - забытый рай.

И скоро не услышишь гуда

той флейты, что сзывала всюду

на праздник жизни и утех,

не зная, что такое грех.

Сквозь Адриатики заслоны,

нарушив тёмной жизни зоны,

плывут другие уж картины:

России топкие равнины,

где старый месяц над рекой

всё сторожит былой покой.

Деревьев высится конвой.

Бликуют воды под сияньем

в тиши лесного обаянья,

да светит цветик голубой,

что всем торит тропу домой.

 

Как смутна времени река,

как призрачны её виденья,

как проступают сквозь века

расцвет, распад и разложенье.

Пласты земли - веков страницы -

десятки тысяч лет всё мнится

безумных игрищ торжество,

но в ракурсе другого зренья

и для иного измеренья

под праздным словом - волшебство.

 ***

Спеши, усталый селянин,

дорога - рытвины да кочки,

тикай домой без проволочки,

пока не всплыл былой экстрим.

Домой вернувшись, восвояси,

в свои ты заберёшься ясли.

Прислушивайся, вспоминай,

как месяц рог над лесом свесил,

Как звёзды скачут в поднебесье

и пьяно дышит краснотал.

Летит табун воспоминаний,

соблазнов, ветреных желаний.

И сотни, тысячи зеркал

дают чужие отраженья.

В них сонм смущающих видений

и прошлого живой оскал

затянут в глубину истока,

где, как положено, до срока

в гробницу всё положено,

где зреет терпкое вино.

И не найдётся ни пророка,

ни ворона, ни колдуна,

чтоб эту чашу пить до дна.

Прошепчешь только: «Святый Боже!

Покой мне всё-таки дороже.

Спаси, Господь, от той напасти,

когда в башке витают страсти."

И отвернёшься, и вздохнёшь,

 и поплывёшь - всё в рожь да в рожь…

"Дела давно минувших дней".

чем глубже - тем углы острей

и круче жизни обороты,

и веет пеплом от полей.

Мифический густой настрой

разбередит мирок простой.

живи-ка домом, дорогой!

 ***

Теперь лишь облик - в раме мета.

Картинка вздрогнет, оживёт,

глазком лазоревым мигнёт…

И вновь затихнет до рассвета.

Как прежде, всё уйдёт под гнёт,

чтоб дать простор мечте поэта.


Весенние дожди

Капли дождя, как бутоны, висят,

плачет от  счастья зарёванный сад,

весь распустил золотые поводья.

Поры земли омывают дожди,

в пух изумрудный оденут сады,

и закружит карусель беловодья.

 

Дали молочной полны густотой,

полною грудью дохнёшь высотой

в облачно- белом её оперенье.

Крошка-подснежник жемчужно сквозит-

тёплого ветра случайный транзит -

сквозь пелену дождевого рожденья.

 

Всё же успели, дошли, доползли

твари земные из чрева земли.

Лаковым глянцем румянятся почки.

Здесь, на окраине нищей земли,

радость бывает, что ни говори,

пишет весна журавлиные строчки.

 

Весь их инстинкт возрожденья зачат

первым дождём сквозь сверкающий сад,

жизнью твоей - то больной, то собачьей.

В новые дали уходит Завет,

сердцу  земли облюбованней нет,

век ей  томиться в улыбке и в плаче.

 

Иглы травы пробуравят покров –

птичьих страстей разливается зов,

неба и солнца пронзительны нити.

Здесь обживается жизни страда –

люди  и звери, трава-лебеда.

Руки и крылья трепещут в зените.


Цена жизни

Розу несли, как убитую птицу,

ветви плескались в дорожной пыли,

жизни загубленной смолкла страница,

небо спустилось до самой земли.

 

Как с равнодушной брезгливостью руки

рвали волокна упорных корней!

Что ж вы живое терзаете, други!?

Разве же это работа людей?

 

Потные лица да взгляд исподлобья…

В кучи бросали, вязали в пучки.

Лишь колыхались земные надгробья -

всё лепестки, лепестки, лепестки…

 

Вся лепестками кровила дорога.

Сад без надежд - обречённый предел.

Крошечной жизни хотелось немного -

солнца глоток да земли колыбель.

 

Тряско везли на потребу живущим

веток лежалых негодный  товар.

Вам, озабоченным "хлебом насущным",

скудной земли остывающий дар.


Сны детства

ВЕНЕРИНЫ  БАШМАЧКИ

 

В майской карусели вероника приголубит душу невзначай,

дымом голубым, что повилика, оплетёт, поманит в дальний край.

И тебе уж никуда не деться - хочешь иль не хочешь, собирай

примаверы детское наследство - ручейком полощется за край.

 

Камешки агатовые вьются, под ключом серебряным  чисты,

незабудок крошечные блюдца над водой раскинули цветы.

Средь сухой невзрачной зимней прели, на подседе тени ветровой,

башмачки венерины присели, подняли головки над землёй.

 

Башмачки - особая обувка: по шелковым с  золотом бокам

бродят шмели с басовою дудкой, по траве скользят, как по волнам.

Деловито в устье заползают, отогнув в накрапах язычок,

жаркою пыльцою осыпают тенью облюбованный цветок.

 

Башмачки венерины хранятся в той коробке детства непростой:

их наденешь - прикоснёшься к братству всех чудес из детской кладовой.

Хрупкое стебельчатое счастье, стёжки поутру да залежь снов-

жаль, что никому уж не подаришь эту заповедную любовь.

 

Много и ходила, и бродила в тех светлицах леса-городца,

где, бывало, жёсткая крапива дерзко доставала до лица.

В башмачках тех брод переходила, аки посуху летела над землёй,

раскрывала матовые крылья, трепеща над пенною травой.

 

Приземлившись на крутой пригорок, в звёзды земляничных омутов,

замирала и лежала долго, слушая земли гудящей  новь…

Замутят сознанье, забормочут чуткие лесные голоса -

жизнь и сказку небеса пророчат, вечные, как слёзы и роса.

 

А в зените неподвижно солнце прожигает кроны, листьев вязь,

 рассыпает золото червонцев, майских дней щемящую напасть.

Зовы, звоны, пролежни тумана да наплывы солнечные мги -

из каких причуд или обмана лес клубит мелодии круги?

 

Утомившись, по лесам блуждая, каждой птахе заглянув в лицо,

на стволе упавшем отдыхала, на коленях рук сложив кольцо.

Башмачки пристраивались рядом - ноги босы, шелкова трава,

в чуткой дрёме давняя  отрада - в стругах солнца пела и плыла.

 

А очнувшись, надышавшись лесом, зыбким шелковистым ветерком,

шла навстречу облакам-повесам, что сквозь солнце сыпали дождём.

Башмачки, забытые на воле, прорастали в свой зелёный кров…

Жизнь - считалка, доля и недоля средь живых и мёртвых берегов.

 

Здесь легенда растворялась в были, здесь лепилась к сердцу красота,

а ночами  плыли, плыли, плыли… в детских снах святые те места.

Рассыпалась скатерть-самобранка, давняя  улыбчивая грусть…

Где теперь та чудная полянка, с башмачками ветреный союз?

 

*Примечание: примавера – весна (в переводе с итальянского). Вероника - название весеннего цветка, образующего иногда в перелесках сплошной голубой покров.

 

 

СНЫ  ДЕТСТВА

 

В эти сны сиреневого детства

хоть на время часто прилетал.

Нет, не промотать того наследства,

что глазами, сердцем собирал.

 

Сны цепочкой бродят, хороводят,

чуть забылся, сразу на кровать,

замурлычут сладко, по погоде,

как котёнок, вдруг признавший мать.

 

Съёжатся клубочками у сердца,

только тронь - цепочка зазвенит,

заструится вереницей детства,

выплетая солнечную нить.

 

Слышится мелодия простая,

чуткий звук летит издалека:

Ветер-пилигрим, ноктюрн слагая,

трогает головку василька.

 

И деревьев раздвигая кущи,

по тропе неслышною стопой

выйдет тихо карлик всемогущий

на бугор, обрызганный луной.

 

Звёзды в седине его мерцают,

бликами ложатся вдалеке,

и огонь свечи дрожащий тает

в старческой колеблемой руке.

 

Хочется спросить - он Слово знает…

Торопясь, кричу ему: "Постой!"

Только он всё дальше уплывает,

дали золотя перед тобой.

 

Но на сердце почему-то мило,

будто подержал в руках звезду…

Как же, детство, ты меня хранило-

до сих пор оттуда я иду.


Невыразимое

Бывают дни - упиться красотой

мне хочется до самоотреченья,

где с божьим промыслом не спорит мир земной,

отдав поводья в руки провиденья.


Порой сражает эта красота,

в свой ритуальный вовлекая танец -

печаль уединённого Христа

живёт во мне, но правит вольтерьянец.

 

Я собираю мёд с её цветов

и знаю час прилива и отлива,

а головы касается покров 

в жемчужной пене сонного залива.

 

Рождения божественного час *

в капризной вечности сиянием отмечен:

она плывёт - струится свет из глаз -

Зефир цветами осыпает плечи.

 

Её морская колыбель хрупка -

скорлупку ветер подгоняет страстный,

влечёт простор, неведомый пока,

а будущее смутно и неясно.

 

Ей красота, как божий дар, дана

с любовью всех, склонивших к ней колени.

Она - прохлада, свежесть, тишина,

в ней память волн - легки её ступени.

 

Вот сердцевидки белый лепесток

скользит по водам с ношей невесомой.

Как путь её отчаянно далёк,

из пены волн и света сотворённой!

 

Кто говорит: спасает красота?

Забыта кисть и умолкает лира…

Есть только взлёт легчайшего перста

и звуки струн слепящего эфира.

 

Есть ощущенье вечного раба,

с усилием слагающего имя,

и Крестный путь, и робкая мольба

прощения в пылающей пустыне.

 

*В стихотворении есть элементы описания картины Сандро Боттичелли "Рождение Венеры". Галерея Уффици. Флоренция.

 


Весны знамение

Уйти и плотно двери притворить,

чтоб не сочилось мёртвое в живое,

способное дыханьем опалить

цветы и ветви в завязи покоя.

 

И там, внутри, по крохам собирать

всё, что осталось в жизненной тепличке:

капели с крыши, птичью благодать,

как в долгом дз-е-е-нь-нь синички-невелички.

 

Не гуглить, просто гулить не спеша,

как голуби, в простом своём обличье,

всецело лишь себе принадлежа,

приглаживая пёрышки по-птичьи.

 

Незримый кто-то руку протянул -

то не были усилья человечьи.

Деревьев просыпающийся гул

каскадом капель сыпался на плечи.

 

Неведомая чья-то благодать

тебя лепила, шила по кусочкам,

 водою оросив  за  пядью пядь

живого тела чуткое подстрочье.

 

Чистоты и частоты ощутив

у каждой ветви, соком напоённой,

слагался ненавязчивый мотив,

прилаживаясь к жизни обновлённой.

 

А прошлый мир всплывал, как постовой,

громадной рыбой, мёртвой и безликой,

в нём льдины громоздились  на постой,

круша друг друга истово и дико.

 

И боли, нанесённые людьми,

последние средь этой ветхой силы,

глазами-почками смотрели изнутри -

поверх голов душа твоя скользила.

 

Она освобождалась от оков,

срывала льда тяжёлую коросту,

летела к палестинке облаков,

вдруг  ощутив, как это стало  просто.

 

Хотелось все шажки запечатлеть

весны-малышки, протиравшей глазки, -

деревьев смутных графику и медь,

жнивьё полей, меняющих окраску.

 

Вбирать любовно  этот вешний хлам -

богатство Фавна - лежбище пустое.

Хозяин пастбищ и лугов, он сам -

с кустами земляники по бокам

витых рогов - предстал в своем покое.

 

Диковен с виду, безопасный лих

мне двигался навстречу по дороге,

склоняя голову, и благостен, и тих -

весны знаменье в прахе и в итоге.


Мартовское

Идёт тепло, но медленно, шажками,

на ощупь пробираясь по земле.

Пейзаж нарисовался, словно в раме,

на запотевшем сыростью стекле.

 

Такой туман, хоть режь его пластами,

размазывай по небу иль твори.

Весна плеснула в воздух голосами

всех петухов в окрестностях зари.

 

И лай собак разносится повсюду,

гусиный гогот звонок на пруду.

Я этому восторженному гуду

поклоны по - язычески кладу.

 

Вся эта разномастная музЫка

вдруг оглушила жизненный застой,

и хоть снега ещё кружатся лихо,

но подступает главное тепло.

 

Оно пробьёт последнюю завесу,

проступит сцена действа сквозь шугу.

Закатом высветлит межу, осколок  леса

с короной розовой на затемнённом  лбу. 


Я не был никогда на Чёрном море, На Белом тоже сроду не бывал...

Я не был никогда на Чёрном море,

На Белом тоже сроду не бывал,

Не ведал кораблекрушений горя

И, слава Богу, не видал Девятый вал!

 

Меня не тянет в пенистые волны,

Живых кораллов не пленяет вид,

Не нужно мне брюнеток крымских полных

И греческих в шелках кариатид.

http://domstihov.ru

Юрий Никитин

 

 

«Никогда я не был на Босфоре»,

море мне не в нюх, не компани.

Иногда случается такое -

у меня же просто искони.

Хочется домашних щей, ну, что же?

Не прельщают южные красы.

Я домой хочу, пресветлый Боже!

Хоть немного вымочил трусы.

Не желаю и набор их сытный,

слоган их нахальный "Включено".

Очень, патриоту, мне обидно

кушать их дешёвое вино.

Дайте речку, пни, болота, кочки,

чтобы дымом прочищался нюх,

к чёрту мне все ихни заморочки -

я природы родственной пастух.

Чтобы непременные берёзки

посреди ласкающих полян.

Чтоб баяна плыли отголоски,

чтобы баянист не в стельку, всё же пьян.

Тут-то русская душа, ликуя,

развернётся, спляшет краковяк!

Если перебрал малёхо дури,

не горюй -  под ту ж берёзку - бряк!

Всё своё приветит не взыскуя,

 члены все овеет ветерок.

Я и дома родиной балую -

душу изливаю между строк.

 

После  излияния - отрада:

словно в детстве, розовые сны,

и других мне снов совсем не надо:

пальмы, солнце, море и слоны.


Из маминой шкатулки (стихи для детей)

МАКИ

На широкой луговине

по траве зелёной вброд

маки водят хоровод.

Мотыльки вверху порхают-

за цветами наблюдают.

Ветер лёгкий набежал,

по головкам потрепал.

Подбодрить решил друзей,

чтоб кружились веселей.

- Стойте! - плачут Мотыльки.-

Потерялись лепестки!

 

ПРЯТКИ

У нас в саду на грядке

цветы играли в прятки.

Раз, два , три, четыре, пять!

Красный Мак идёт искать!

Маргаритки подмигнули

и под листики нырнули.

А сиреневый Левкой

потерял совсем покой:

- Если пахнуть так я буду,

всяк найдёт меня повсюду!

У калитки Резеда прошептала:

- Ох, беда!

Вот так чудо из чудес:

в щёлку Львиный Зев пролез,

под забором притаился,

 подорожником прикрылся.

Растерялся Красный Мак -

не найти цветов никак.

Вместо сказочной рабатки

 сплошь видны капусты грядки.

 

ЛЕСНОЕ  ПУТЕШЕСТВИЕ

Я сказочный гномик, иду через лес.

Скажу по секрету: «Там уйма чудес.

Вот здесь на полянке, заросшей ольхой,

живёт в одиночестве филин лесной.

Он света не любит,  страж леса ночной,

он дружбу заводит лишь с Бабой Ягой.

Отсюда подальше уйти я спешу -

другую полянку я вам покажу.

На ней земляника крупна и сладка

и дремлют ромашки под плеск ветерка.

Лишь солнечный лучик коснётся травы,

на этой полянке полно мошкары.

И пир тут с утра развесёлый идёт -

резвится вовсю мошкариный народ.

Танцоры весёлые ножками бьют

и тоненьким голосом песни поют.

Потом землянику едят всей гурьбой

и свежей росой запивают густой.

Хоть верьте, хоть нет, после мне удалось

надкушенных ягодок целую горсть

собрать на волшебной полянке лесной,

когда торопился под вечер домой».

 

ВЬЮГА  В  ДЕРЕВНЕ

- Ну и вьюга! Мрак кромешный!

Мама вышла за порог,

а вернулась в шали снежной

с головы до самых ног.

Одеваюсь на ходу-

всё равно гулять пойду!

Пробежалась по дорожке…

В снег закутались дома,

нет ни Тани, ни Серёжки -

я на улице одна.

Снег кружится роем белым,

ветер катит облака,

словно Снежной королевы

с неба двинулись войска.

Сосчитаю я снежинки:

раз, два,  три, четыре, пять…

десять, двадцать, двадцать пять…

Ну их - пляшут как пружинки,

невозможно сосчитать.

По двору летит солома,

с ветки снег, клубясь, упал.

Воробей на крышу дома

вылез, пискнул и… пропал.

За деревней, в поле, грозно

встала  вьюга на дыбы.

Призадумались тревожно

телеграфные столбы.

Что-то тоже грустно стало…

Хоть бы вьюга перестала.

 

ПРИ  ЛУНЕ  И  СОЛНЦЕ

- Спать не хочется, - упрямо

я твержу давным-давно.

А луна сердитой мамой

смотрит прямо к нам в окно.

 

Утром хорошо живётся -

прыг с кровати веселей!

Солнце - дедушка смеётся:

- Умывайся поскорей!

 

ПЕТИН  СОН

Ночью Пете снился сон.

В нём не страус и не слон,

не чижи, не снегири,

а лесные муравьи.

Поначалу было так:

старый  муравей-большак

просверлил оконце

из земли на солнце.

Выскочил наружу,

чуть не прыгнул в лужу.

Закричал: "Пора! Пора!

Просыпайся, детвора!

Вылезайте, отряхайтесь,

за работу принимайтесь!

Солнца ясного лучи

нынче в меру горячи".

Тут людишки-муравьишки,

чёрные, блестящие,

очень работящие,

выбирались из земли,

брали пилы, топоры,

гвозди и рубанки,

лестницы-стремянки.

Кто колотит, кто сверлит.

Кто поёт, а кто молчит.

Вот так, вот так кутерьма!

Как грибы, растут дома!

Не дома, а терема!

Стены расписные,

ставенки резные.

Под окошком деревца,

земляника у крыльца.

А вокруг стоят собаки,

позабыли и про драки.

Тоже помогали -

хвостиком махали.

Из глуши пришёл медведь,

сел в сторонке посмотреть.

Удивлялся мишка -

ловкие людишки!

А людишки-муравьишки

все дома одели в крыши,

подмели широкий двор

и покрасили забор.

Сняли тапки, сняли майки,

растянулись на лужайке.

Ус - та - ли…

Петя тоже потянулся

на кровати  и… проснулся.

Ни домов, ни леса нет,

муравьёв простыл и след.


В ином измерении

Дом зарастает деревьями и травой.

Он пока обитаем, но почти неживой.

Обычная жизнь переходит в шорох растений,

в птичью возню -

им здесь - сплошное везенье -

этакое растительное и птичье ню.

 

Жизнь человеческая идёт на спад -

Странное  дело - такой отпад

от мелких страстей, пустых желаний,

уход в невольное обаянье

Всех  этих в общем-то  ненужных вещей -

крылоплесканий бабочек, божьих коровок, едоков - клещей.

Иначе всё видишь  на этой мелкой волне -

всё извне.

 

Смотрящим в ночное небо - ирисов цвет  и абрисы – звёзды -

глазам  привольно - бесконечно глубокий  отдых.

Красиво.

Мир замещается какой-то иной, скрытой силой.

Главное - никакого насилья.

 

Жизнь идёт своим естественным ходом -

каждый  по одиночке, по законам природы.

Течёт по невидимым проводам или плывёт по водам.

Предназначено свыше - значит, тому и быть.

Кому-то по течению ветра плыть,

кому-то почти незаметно светить.

 

Нет никаких грязных следов -

всюду  живой, нетронутый, беспрерывный покров,

кое-где  разбавленный бубенцами цветов.

Люди - почти пришельцы из туманной млечности.

Среди деревьев мерцает их  звёздная лестница.

Они блуждают среди стволов, почти касаясь друг друга.

В их свечении - вся округа.

 

Разглядывают что-то в полуночной траве -

то, чему положено быть на этой земле:

ромашек пуговки, стебельки - стрелки, листья – тарелки -

всё иное, чем днём. На этом косогоре пустом

рождается какое-то другое зрение, очень чистое,

по пологу ночи рассыпается росы монисто.

 

Каждой букашке - своё место на этой тризне -

свершается великое постижение жизни -

всё сущее - в равновесии небесного смысла -

колеблется  земли коромысло.
Но это уже не тревожит сердце - всё  мимо -

земля принимает оболочку иного грима -

один из секретов  всесущего мима.

 

Небесное и земное совсем рядом - близко.

Они смотрятся друг в друга, находят общие

                                                           черты и знаки -

им неведомы другие люди и их собаки.

Бродить по траве шуршащей -

жизнь ощущать сквозящей.

В этих глубинах всё видно насквозь,

даже торчащий в сердце ином гвоздь.

 

Всё говорит со всем - это единый хор.

Голоса сливаются, струятся из земных и небесных пор.

Шёпоты листьев и звёзд звучат часами.

Может быть, чьи-то души пытаются говорить с нами?

Как хорошо в этих зарослях прорастать,

обхватив корнями земли пружинистой пядь.

 

Осенью - со сгоревшими листьями

неразличимой, пепельной стать.

Весной - прорваться сквозь  эту снасть,

прель, завязи, древесного сна докуку -

легка  присказка жизни - сон в руку!

 

Пустыня сущего кишит голосами -

прислушайтесь: это мы сами,

только уже далеко-далеко,

под самыми небесами.


Поэт и судьба

Посвящается Евгению Баратынскому

Он, как у Пушкина, Евгений-
питомец века своего-
не убежал от наслаждений
и полной мерою всего:
печали, горечи, любови…
Хватило бы на много лет,
не избежал суровой доли
наш скорбный ветреный поэт.
И в юности, беспечно властной,
Так громыхнуло по судьбе,
что не смывалась в век ужасный
печать на жизни и челе.
Как иноходца вороного,
он укротил свой дерзкий бег
Затворник счастия земного,
Он стал обычный человек.
Отмерен днями распорядок,
неспешно жизнь течёт в глуши,
но откровения тетрадок
хранят события души.
Он взят в полон, он узник доли.
Но плен ли это? Торжество
стихии слова… И неволя
вдруг обрела черты того,
что стало сутью жизни страстной,
и вольный стих берёт разбег,
когда над ржавой жизнью властно
звучит: не Бог, но Человек!


Блаженные

1.Сколько блаженных (видеть бы их) в России.
Я-то думала: они навеки остались в прошлом,
нелепые и босые,
со своим неуклюжим духовным ростом.
Но теперь явно: вхожи в какой-то магически
странный   круг,
где люди - яркими пятнами, словно дети,
оборачиваются на каждого сердца стук,
в одеждах солнечных бродят по белу свету.
Бросаются от одного к другому
со своим беспокойным вниманьем,
иных проводят привычно до дому,
А им участия надобно, как подаянья.
В несвязности слов их расчёта нет никакого,
на жизнь свою смотрят безмятежно ясно.
Они, подкидыши счастья земного,
нас, здравомыслящих, понимают прекрасно.
И малым счастливы, божии птицы,
нашедшие зёрнышко.
Разожмут ладонь - крохи ладана-
готовы делиться.
Тепло от них, как от солнышка.
Слова чужие, «умные» вбирают, как губка,
в общем, осмысленные миряне.
Не понимают искренне грубой шутки-
какие-то они среди нас инопланетяне.
Влечёт их не слава, а дар познания
только своего, особого рода.
Упорные: сквозь тернии – испытания…

Очень  редкая у них порода.
 
2. Сохрани их, Господи, дай опеку:
без них наше расчётливое пространство
одними калеками духа усеяно,
протяни вервие от человека к человеку.
Пожинаем то, что посеяно.
Устремлённые только к своей звезде,
те, на которых с иронией смотрят иные,
идут и идут по своей борозде,
в бесплодности ищут ростки живые.
Даже там, где перепутаны все пути,
по которым они шагают в своих обносках,
такие ж , как мы, дети пряника и плети,
умудряются жить идеально просто.
 
3.Куда приведут их усталые ноги?
Сядут под кустик у пыльной дороги
и вместе с птицами станут звенеть-
стало быть, петь…
А ветка сухая рядом-
радостно зеленеть.
А утром - глядишь:
сподобились улететь
вместе с птицами
           в края иные,
безмолвные,
    тихие
и родные.


Малыш

Ты летаешь, смеёшься, пылишь,

к облакам прислоняешь  коленки

или бьёшься в сердечную стенку

заплутавший в пеленах малыш.

 

Эти сосны, трава, переезд,

стук колёс по железному краю.

Я тебя не увижу, но знаю -

в сгустках солнца прочерчен твой след.

 

Ты во всём: лепечи, не молчи -

видишь: с солнцем проснулись грачи -

собираться в дорогу -  причина.

 

Лишь для птиц твой понятен  язык -

этот с неба сорвавшийся  клик -

на подножие  жизни звериной.


Семейная сага ("Факультет ненужных вещей")

От автора.

Может быть, эти заметки покажутся кому-то слишком обыкновенными, заурядными даже наивными и смешными, но иногда хочется подвести какую-то зримую черту под своим прошлым,  важной для тебя частью жизни этого свершившегося, которая определила твой дальнейший, обычный  для многих,  путь, а в какой-то мере и судьбу.

Материал, конечно, ещё сыроват и нуждается в доработке, но кто знает, вернёшься ли ты к нему ещё. Жизнь непредсказуема и часто идёт вопреки нашему вкратце набросанному в голове плану.

 

Люди не думают о смерти-

поглощены заботой о жизни.

Вот почему смерть приходит внезапно.

Чем ниже ценишь жизнь,

тем выше цена каждого дня.

(Лао  Цзы)

 

Памяти моей матери - Павловой Анны Алексеевны.

 

Часть 1. В раскладе времени.

 

Семья в  обычном времени раскладе

свой дух стремится в вечном сохранить-

всё это зряшно, шумно, может быть:

не все своей истории так рады.

Беречь иль нет забытые тирады

рассудит время, вечный следопыт,

запеленав в тенета прежний быт,

слова и помыслы  тех полуночных лет,

не канувших ни в Лету, ни  в Обет,

затем, чтобы перечитать невольно

те истины уже издалека. Довольно

храним мы в памяти из прошлого былиц,

в которых только тени милых лиц,

да смутные мелькают силуэты,

душой живущих  бережно согреты.

 

И если кто-то выживет, вот тот

возможно, сотворит из жизни свой компот,

в котором сладости от роду не бывало,

а только кислоты да горечи немало,

как в той случайно выросшей  калине,

которая грустит одна на общей глине.

А всё-таки былое с нами, не летает мимо.

Свежо, как летний дождь. Неповторимо.

 

Как мы бы ни хотели всё забыть,

что истерзало душу: быть - не быть,

а после всё замкнуло на запоры,

и отомкнуть их никакому вору

не впору.

Да и зачем ему вся эта ерунда -

листочки, памятки, заросшая беда

старинных слеповатых фотографий,

где нет лица, заплата на заплате

и желтизной приправлен колорит,

так что и время вряд ли разглядит.

 

Но как же бережно, я помню, собирала

мать наша коллективный сад своей семьи,

где мы сидели, словно снегири,

в овальных рамах старины забытой

и глянцем времени старательно покрытой.

 

Так утекает время - памяти вода ещё хранит

былых приязней сказочный магнит,

отцовский дом являет все права

на наши неслучайные рожденья.

Ещё крепки связующие звенья,

и в каждой щели брошенный фантом,

казалось бы, мог  жизни целый том

воспламенить…, прилюдно заявляя,

как мы, птенцы семьи, на ветках сидя,

из родовых своих выглядывали гриден.

Наивные, восторженные девы.

Нам всё сулило  страстные  напевы,

где мы своё грядущее поём

и  яблочки медовые  грызём,

пока нас юное подсвечивало солнце,

кораллами  зари звеня в своих оконцах.

 

Лазурный блеск наивных фотографий,

по мысли бедной матери моей,

он должен был сиять и в  глянце наших дней

без всяких но, случайностей, теней.

Когда бокал старинный

ещё наполнен был наполовину,

но этого достало и вполне,

чтоб убедиться: истина в вине.

Всё ж удивительно: живое всё иссякло,

а вещи, как нелепой жизни пятна,

как будто бы мертвы, а всех переживут.

но  новой жизни ничего  не скажут,

найдя себе какой-нибудь приют

на пыльном чердаке.

Их вместе с нашей памятью сотрут

иль поместят на стражу в назиданье,

чтоб не бросались птицами в пике.

Глумливым детям - знак - напоминанье

опасной неопознанной беды,

когда лишаешься привычной борозды.

 

Часть 2. Звенья памяти.

 

Портреты, девы, воробьиный сад

(родное незатейливо пространство)

ждут каждодневно счастья постоянства.

И тут же тот, кто нас заснять был рад

в тот мирный час семейственных идиллий,

где мы судьбу свою лишь ощупью лепили.

 

Вот тот фотограф - ловкий лицедей,

сумевший убедить проворностью своей,

что замыслом владеет он вполне -

портреты сладит нам на зависть всей родне.

(Зачем бы, кажется, той памяти елей?)

Здесь даже зятя фото наготове

в задуманной хозяйкой нашей роли:

в моряцкой форме, волос к волоску.

Тогда тот образ не рождал у нас тоску,

а только радовал пружинистой тельняшкой

да на широком поясе затейливою пряжкой.

 

Потом, как будто бы случайно, невзначай

портрет, как человек, неслышно удалился,

и край судьбы стыдливо оголился

с кончиною жены во цвете юных лет,

в глазах таившей ласковый привет,

который был прощально обращён

ко всем родным. Скрывая боли стон,

любимая красавица сестрица

навек запоминала наши лица.

Над головой со свистом бились птицы,

пророча нам грядущую беду.

когда потерянно бродили мы в саду.

Старинные приметы оживали,

но мы тогда их помнили  едва ли.

 

Беспомощность владела всей семьёй-

Ведь  жизнь (увы!) не дворик проходной,

в который можно снова возвращаться

под тень черёмухи (что надобно для счастья?!).

 

А одиночеством помеченному мужу

осиротевший дом уж  был совсем не нужен -

нелепо  жить по прошлого следам,

когда младая плоть да  треск по швам.

 

Внезапно потеряв семьи доверье,

уже стучался он в другие двери,

взывал к иным своим  богам и берегам,

и плач, и утешенье бросив нам,

как милостыню, с горем пополам.

Осколок прежней жизни здесь оставив,

нимало не заботясь уж о том,

чтоб вспоминали худом ли, добром.

Лелеет каждый все свои печали,

другую жизнь кроя в ином начале.

 

Его портрет под кипою белья

постельного был убран с глаз долой,
как злая полынья, иль ведьмина метла,

что истово  сгребла былой покой,

простые  радости метнув по удалой.

Легла меж нами свежая могила -

неведомая прежде чья-то сила.

Потом  беду, всё ту же полынью,

разрушившую прежнюю семью,

ледком подёрнуло, припудрило снежком,

но проступало прошлое бочком

водой напитанного плавленого снега -

уже былой не веяло на нас беспечной негой -

оступишься и рухнешь невзначай -

уроком робости становится печаль

и ожиданьем нового набега.

 

Так вышибают клином клин,

и открывается совсем другое зренье…

Горят в печи ещё прошедшего поленья,

но звенья памяти редеют, расслоясь,

на до и после. Итог обычно следует один:

остались только боль да пыль седин.

 

Часть 3. Люди и вещи.


А собиратель и хранитель семейных лиц -

слепая наша мать -

давно приобрела другую стать

под сенью вековых берёз,  склонённых ниц.

Лишь тот платок, шуршащий крепдешин,

столь ветхий, памяти усердный властелин,

в котором я запомнила её,

всей нашей жизни колкой суровьё,

как будто всё хранит её года

и запах сенокоса и труда.

Там, где-то в складках, в уголках таится

былого счастья ветреная птица.

 

Работы было много, но беда

тогда не двигалась обвальною лавиной,

касаясь нашей жизни вполовину.

А жизнь заполнила симфония труда.

Мы вместе шли смиренною гурьбой,

где наша быль  кипящею волной

катилась в беспрепятственный провал,

готовя нам иной девятый вал,

где всяк живущий прежде не бывал.

 

Быть может, время лечит - я не знаю,

но до сих пор безмолвно прижимаю

знакомый плат, где горше всех болит,

 и память раны те мои кропит.

А дальше - больше, если час  назначен,

прошедший день уж горечью оплачен,

и тронулось слепое колесо,

(нам  знать неведомо, куда его несёт),

быстрее набирая обороты,

сметая на ходу печальной жизни соты.

 

Настал и час, когда с семейной сени

тихонько заструились, словно семя,

скользя, портреты стали падать густо

и друг за другом.

Пришлая  пурга

запорошила лица навсегда.

Как вещи всё ж надёжнее людей:

вместилища  надёжные скорбей

и памяти печальные опоры,

к которым не прильнут бродяги  или воры.

 

Вот тот платок, что до сих пор храню

средь всех примет, поникших на корню.

Цвета на нём всё те же,

блистает золотом по краешку мережка,

а голубизна ушедших глаз, мне кажется,

не блекнет и с годами…

И к ней я прижимаюсь, словно к маме,

и что-то ей неспешно говорю -

ловлю свою последнюю зарю.

 

Надолго вещь людей переживает

(А где и ей пропасть, никто не знает).

Немою памятью застынут навсегда

и радость прошлая, и пришлая беда.

А время над тобой то блажь, а то  напасть.

Иной раз яблоку там некуда упасть.

Зальёт тебя, а то и с головой -

вот тут и размышляй, куда несёт прибой.

Иль ты убьёшь его - оно ль тебя.

Всё одинаково. Беда всегда беда.

 

Часть 4. Сквозь призрачные лица.

 

Теперь лишь только я, той странной памяти

примятая страница,

смотрю сквозь наши призрачные лица,

А время дыбится горбом прошедших лет,

лишь  изредка бросая тусклый  свет

на вдруг заговорившие детали,

нам пережитые приоткрывая  дали.

Иль пену прошлого срезаю, как веслом,

чтоб плыть туда, в открытый окоём.

Года минувшие  ещё неслышно дышат

как тихий дождь, по нашей старой крыше.

Подходят дни, отсчитанные сердцем,

когда тебе уж никуда не деться

от всклень заполонившей грудь тоски,

и с ней живёшь до гробовой доски.

 

Лишь только тот поймёт твои печали,

которого так в жизни укачало,

что лишь покоя требует душа,

воспоминаний ворохом шурша.

Иль в лучшем случае загадки для ума,

где крепостные стены да тюрьма

ни слух, ни зренье усладить не в силах.

Блуждаем  там, в минувшего извивах,

не "мысля никого ни позабавить",

ни отклик получить насмешливый и злой,

как будто раны посыпать золой.

Бутон сердечный бьётся так неровно.

Невольно ты прошепчешь: "Ну,  довольно.

                                                        С нас довольно".

 

Не лучше ль просто жить,

храня в душе безмолвные картины,

что только для тебя имеют быть,

в руках сжимая тот кусочек глины,

который можно без конца лепить.

Создать иллюзию вполне достойной мины,

что лишь тебя способна усладить -

для прочих же - безликие руины.

Тебе останется благая тишина

да с прошлой памятью неравная война,

где по зыбям воздушным Вега

всё чертит чьи-то имена

до первого задумчивого снега.


Ночной романс

Как зыблет ветер, тьма ночная

слепые призраки в лесу!

Мятутся, путь сопровождая,

сбивая хладную росу.

 

То всадники, вздымая копья,

промчатся в облачном бреду,

всей жизни взмыленной лохмотья,

роняя пеной на ходу.

 

У озера возникнет странник

молений, нестеровских грёз,

за всех и вся немой печальник

в краю осинок и берёз.

 

За каждым тайным поворотом

Знаменья, знаки, письмена…

Здесь ворон - демон волоокий -

глубины жизни зрит до дна.

 

Здесь бересклет царапнет сердце,     

касаньем лёгким утишит,

смиренную отслужит мессу

на листопад твоей души.

 

И долгий, долгий перешёпот…

И всхлипы ветра, круговерть

тревожный пробуждают ропот

сквозь лик времён: то жизнь, то смерть…

 


Поле потерь (Старая деревня)

Старая деревня

                                В этой деревне огни не погашены.
                                Ты мне тоску не пророчь!
                                Светлыми звездами нежно украшена
                                Тихая зимняя ночь.

                                Н. Рубцов

Марсианский пейзаж бездорожья,
чёрно – белые лики зимы:
то ли край, то ли только подножье
чёрно – белой, как зимы, страны.
 
Здесь, в деревне, безлюдной и нищей,
столько бед, что и не разгрести…
Только слышно над малым кладбищем
Шелестит вековое «Прости…»
 
Здесь живут, как расскажут, непыльно,
как в газете пропишут, в чести,
здесь собаки так смотрят умильно,
даже если и камень в горсти.
 
Вечерами мигают экраны
в одурманенном вьюгой окне,
и про все их душевные раны
им Малахов расскажет вполне.
 
Здесь безлюдная улица мается,
рассечённая лазером звёзд,
и всё крепче к домам прижимается
озверевший на воле мороз.
 
Но на улицу нос не высовывай,
каждый сам при своём уголке.
Только в печку поленца подсовывай
И не думай: живи налегке.
 
Так само по себе всё и сложится,

в «мыльной правде» - тепло и уют.
Ну, а если случай занеможится,
то для «скорой» дорогу пробьют.
 
Снова быль заструится привычная,
только время бежит из горсти.
Ну а эта тусовка столичная?
Что там брешут?... Господь их прости.
 
Жизнь заменит мерцанье экранами,
все чужою судьбою полны,
и окошки их кажутся ранами
на заснеженном теле зимы.
Январь 2012г.

 

Ненастье

 

Деревья – пароходы
вдоль улицы плывут,
деревья – пароходы
о помощи зовут.
И вётлы ваньки-встаньки
с огромной головой
в свои забили склянки
и подымают вой.
Скорей к земле прибиться
по хляби ледяной
и с головой укрыться
небесною полой.
Сечёт их непогода,
и не видать ни зги,
не слышно и народа,
о, Боже! Помоги!
- Бориса, мож, найдёте?
Он знает… твою мать.
- С чертями на болоте -
Чего его искать?
- Да не того Бориса…
и Глеба бы найти…
- Плывут они неблизко,
по Млечному Пути.
- Земля-то рядом, ёлки,
не надо и искать,
да только грязно, скользко:
ей нас не удержать.
И корни наши гнилы,
и сбиты якоря…
Знать, только до могилы
дотянет нас земля.
- Ох, холод пробирает
с макушки до корней,
никто нас не спасает -
по чарке что ль налей.
Деревья - тоже люди,
и всем, выходит, в прах?
Шатались мы, приблуда,
всё в тех же трёх соснах.
- Эх, жизнь моя – деревня -
берёзовая мать!
Ни леса, ни царевны,
а надо помирать.
-  Да как – то стыдно, братцы,
середь села тонуть?...
- Тебя запишут в святцы,
осиновая муть.
- А кто ж за грех ответит?
Шумит, свистит пурга…
Молочные вы реки,
кисельны берега.
2015 год.

 

От восхода до заката…

 

От восхода до заката

бью мотыгою набата

в тяжкий бубен будней злых.

ЫХ!

 

Словно горькая осина,

нет и мужа, нет и сына,

лишь ещё витает дух.

УХ!

 

Над корявою тесиной,

над страной моей любимой

выше в небо улетай.

ТАЙ!

 

Уж не будешь в среброзвёздных

облаках витать узорных,

пить с руки лазорев свет.

НЕТ!

 

Наша пашня бесконечна,

жизнь, как речка, быстротечна,

мотыльком трепещет край.

АЙ!

 

Зацепилась на мгновенье

за прекрасное виденье,

подожди, не улетай!

РАЙ!

 

Но законы отраженья

не в ладу с воображеньем:

вновь очнёшься на стерне

в бесконечной стороне.

 

От восхода до заката

долог день в стране набата.

Ты - рабочий человек!

Век… Целый  век…

2011 год

 

Поле потерь

 

Снег рычит под ногами,
словно раненый зверь,
оседает пластами
поле русских потерь.
 
То ли битвы, то ль схватки,
вперехлёст удила
на заброшенной Калке
иль вблизи Покрова.
 
Оседает в болото,
в твёрдокаменный лоб,
словно молится кто-то
иль рыдает взахлёб.
 
Кукурузы несжатой
без числа костыли,
где же кормчий, вожатый
под знамёна твои?
 
Шелест листьев бесплодных,
шорох снега в ночи,
и такой ты свободный,
хоть зови, хоть кричи.
 
Не добудишься пьяных,
не поднимешь живых,
только рваное знамя -
твой просроченный стих.
 
Поднимать - поднимали,
не вставая с колен,
ожидать - ожидали
хоть каких перемен.
 
Вот и поле уснуло,
будто кончен набег…
Кукурузное дуло
сыплет зёрнами в снег.
18 мая 2017

 

Гиперболически-ироническое

        Здравствуй, племя, младое, незнакомое! (А.С. Пушкин).

В садах не кошена трава,

стоят бурьяны-дерева.

Пространство - не охватит глаз.

Всё это наше и для нас.

Картина впечатляет очень,

особо к вечеру иль  ночью.

Как будто кто-то внеземной

метал громадной пятернёй

в снегу гигантский сеносвал -

за валом - вал, за валом - вал…

А стебли вдоль и поперёк

легли снопами у дорог,

и не свернуть, не обойти

на этом дьявольском пути.

Здесь траекторию вперёд

проложит бодрый наш народ.

Не рассосётся этот слой

и не исчезнет  сам собой.

Злой волей кибер-человек

здесь узаконил "новый" век.

Гиперболой хоть подавись,

но это точно явь и близь.

Нам в этих сновиденьях плыть

и чью-то волю воплотить.

Дорогой прежнею идём

вселенский создавать Содом.

Зудит извечная печаль:

что делать и с чего начать?

Здесь философия творца

обычно дует в два конца:

один - нам время ориентир,

"и вот на чём вертится мир".

Второй - на Бога уповай,

создав себе свой личный рай.

В конце концов тем и сильны,

что исчезаем без войны.

2015 год.

 

 

Куда ж смотреть?

 

Могилам, что на скромном том кладбище,

куда ж смотреть, как только на село да на поля,

где жёсткий ветер свищет

и в сумерках печалится земля.

 

Там  по реке надломленные ивы

увязли по колени в омутах.

Как травы бушевали там счастливо,

как славил лето вдохновенный  птах.

 

И хоть к земле теперь привязан крепко,

всё к ней, родимой, тянется душа.

Черёмуха к лицу протянет ветку,

и остановишься, и смотришь, чуть дыша.

 

Вон там, вдали, домов темнеют крыши,

и воздух пьян черничным пирогом.

Скрипит колодезь. И тихонько дышит,

теплом и хлебом дышит каждый дом.

 

Там прорастают мальвы в палисадах

и тычут в окна свежие сосцы,

там на широких домовитых грядах

таращатся спросонья огурцы.

 

Там, воздух оглашая влажным мыком,

спешат коровы в травяной запой,

и, как издревле, сенокосным ликом

встаёт зари кровавая мозоль.

 

Но всё не так. Лишь ветер оголтелый

последний разрушает здесь приют

и треплет деревеньки бедной  тело,

и мёртвой пылью засыпает пруд.

 

Разбиты окна, выломаны двери,

поникли ив обломки у стены.

Здесь порезвиться вовремя успели

любители российской старины.

 

По одичавшим тропам - вехам сада -

истлевшие игрушки мал-мала,

А над репья малиновым фасадом

усердствует безумная пчела.

 

Кой-где ярчают капли земляники,

но никнет долу перезревший плод,

Лишь рёбра крыш беспомощно и дико

поддерживают бледный небосвод.

 

Закрой глаза на это пепелище,

закрой глаза - иного не дано,

но дикий  ветер в самом сердце свищет

и жалит землю чёрное пятно.

 

А холм печальный смотрит всё туда,

куда смотреть не надо бы… и всё же…

Какой войною дышит здесь беда?

Кому из зарослей кивает чёрта рожа?

 

Он бросил писать на сегодня…

 

Он бросил писать на сегодня.

Серебряный век… Золотой…

А ныне какая-то сводня

ведёт его слабой рукой

 

по высям людского безумья,

по хляби стоячих болот,

где тонет, как будто  спросонья,

его одичавший народ.

 

Сладка ли земная забота?

Крупица земли тяжела.

Мы тащим, умывшися потом,

Свои «земляные дела».

 

Не спросишь у ворона каши –

он в тёмное небо летит,

крылами его он запашет,

он «Аве Мария» кричит.

 

Вот ближе клокочет с презреньем,

Свои нарезая круги,

Хранитель небесного зренья

В краю, где не видно ни зги.

 

Трубит, разрывая ненастье,

В призывный свой рог роковой

Посланец небесного счастья

С извечною чёрной каймой.

2015 год


Снега – недотроги

Вдоль рощи скудельной
Снега-недотроги,
С запасом недельным
Бреду по дороге.
 
С набором картинок
О славе и тризне,
С парадом улыбок
На торжище жизни.
 
С затверженным словом
При лозунгах чести,
С печатным уловом
Из бронзы и жести.
 
С извечным вопросом
О правде и кривде
Да с детским запросом
К лукавой Отчизне.
 
Берёзки, осинник-
Глухая дорога…
Поломан мобильник
У нашего Бога.
 
Снега всё кружатся,
Всё пишут и пишут…
Надеются братцы,
Что кто- то услышит.
 
Никто их не топчет:
Ни конный, ни пеший,
Лишь ветер лопочет
Мотивчик нездешний.
 
Слепят белизною,
Уносят тревогу,
К безгрешному Ною
Всё стелют дорогу.
 
С запасом недельным
Пора распрощаться,
И с лесом скудельным
Душевно расстаться.
 
Чисты, как причастье,
Летят вдоль дороги –
Доступное счастье –
Снега – недотроги.


Чужие

Они так мало с ним говорили о жизни:
То работа у них, дела…
У него   - то Наташи, то Любы, то Зины
Разжигали свои дрова…
А теперь они роботы – склонны к молчанью.
Каждый сам по себе копит сор и сопит…
На границе привычного расстоянья
Эта крепость упорно стоит.
Не прорваться теперь им друг к другу:
Мешают стены…
Не понять, не простить, не прильнуть…
Продолжается жизнь. Кровь ленивая в венах
Совершает обычный свой путь.
Но у ровности этой свои есть повадки
Своеобразные – рушить связь.
Даже овощи с их злополучной грядки
То ль смеются, то ль плачут, смеясь.
Видно, крепости этой недолго длиться…
Путь чуть брезжит. Змеится кольцо.
Не заплакать, тем более не помолиться –
Только руки сжимают лицо.


Летние фантазии и немного всерьёз

Я запустила свой цветник –
людскому вверилась тщеславью,
а он к рукам моим приник,
цветёт… и в славе, и в бесславье.
 
Вокруг него роятся дни
беспечного, густого лета,
от этой пёстрой болтовни
хмелеет голова поэта.
 
Здесь настоялся воздух свой,
лилеи полны ароматом,
урчит ночами козодой,
не внемлющий моим утратам.
 
Здесь столько малых и больших
приют нашли себе букашек,
а солнце утром сушит их
батист и шёлк ночных рубашек.
 
Я в маленькую обращусь осу,
я свой чепец найду старинный
и буду сладкую росу
пить вместе с ними в вечер длинный.
 
А дни летят, теряя след,
пыльцой цветов туманя очи.
Я собираю свой букет,
цветок к цветку сплетая к ночи.
 
Тружусь под всплески ветерка,
пока усталая, в бессилье
на ложе опущусь цветка,
сложив в блаженстве руки-крылья.
 
Пока закатное тепло
в вершинах клёнов потухает,
пока меня никто - никто
здесь и не слышит, и не знает.
 
Не узнаваема никем
скольжу пылинкой в бездне лета,
неуловимая, как тень:
тепла, легка, полуодета.
 
Я обретаю свой покой
по воле божьего веленья -
кружусь с весёлой мошкарой
на кончике стихотворенья.


Ботинки

Ты сегодня  счастливый приехал

и коробку под мышкой принёс -

чем-то давним откликнулось эхо.

Дни мелькают вразброд и вразнос.

 

- Посмотри-ка: нежданная милость,

а в глазах и вина, и вопрос, -

что со мною за блажь приключилась?

Ведь с деньгами сейчас перекос?

 

- Распродажа. Не мог удержаться.

Уступили всего за гроши.

По карманам пришлось побираться.

Вот наскрёб. Для утехи души.

 

И ходил, и скрипел новизною…

И шутил: "Можно хоть на парад".

Плащ потёртый. Оброс сединою.

Утомлённый, с ущербинкой взгляд.

 

Рада я - хоть на миг окрылился.

Значит, есть  и живинка в душе.

- Я сейчас. Приберусь только. Скрылся

на надсадном своём вираже.

 

Кратковременно нищее счастье:

каждый день оборону готовь.

Обступает, как ворог, ненастье.

Где ударит? По сердцу иль в бровь?

 

Белый короб больничной тревоги

полон боли, привычных забот.

Отказали, изношены ноги.

Мысли  вихрем: долёт? Перелёт?

 

Меришь комнату, метишь шагами -

Как он там, на своей глубине?

А в ушах: "Не рассказывай маме".

Ослепили. Но видишь вдвойне.

 

Всё - упёрлась. Углы вековые.

Осознанье нездешней вины.

Ненадёванные, неживые -

те ботинки стоят у стены.


Дева сна

Сосулька на ветвях висит

прозрачной лентой серпантина.

Мелькают дни, теряет вид

она до слёз, неудержимо.

То изогнётся по кривой

турецкой саблей паладина,

то облик сотворит иной,

на перепутье  пилигрима.

В распадке ледяном волос

прозрачной истекает негой,

роняя слез горячих лоск

на изветшавший остов снега.

Простоволосой девой сна

блестит хрустальными перстами,

и, кажется, что жизнь сама

благословит её дарами.

Пока красива и жива,

спешит отдаться в чьи-то руки,

препоручив в горячке сна

себя то ль снегу, то ль разлуке.

 

Потоки слёз последних дней

омоют душу ей и вены,

и вот уж юркий воробей

пьёт эти слёзы Филомены.

Она решила так сама,

что ледяное царство света

ушло…  И таяла она,

а сердце всё блуждало где- то.


Памяти А.Блока (по поэме "Соловьиный сад")

Стирай, поэт теней, с глаз наших жизни сор.

Твой шаг тяжёл. Пророчества без веры.

Лишь  утешением - измученный осёл,

который терпеливо ждал и предан был без меры.

 

И труд, и боль - всё давит тошнотой,

однообразьем сплющенного быта.

И жизни нет ни явной, ни иной.

И тесен мир, и прошлое избыто.

 

Твой соловьиный сад - мечта и неолит-

витает в тех, чей труд тяжёл и мрачен,

но после всех забот твой ослик мирно спит -

ему не разрешить мучительной задачи.


Он где-то рядом - соловьиный сад,

вот арабески смутные оттуда

доносятся сквозь кружево оград-

чужое неопознанное чудо.

 

И ты в движенье весь и к саду устремлён.

Ворота отперты, и лица роз застыли

в немом вопросе. Всё же странный сон -

вблизи не так хорош, как в той прекрасной были.

 

Иллюзия души - отбросить вечный крест.

Ты чуждый гость неведомо откуда.

То там, то здесь - размытый палимпсест-

мелькают двойники измышленного чуда.

 

Сомнения гнетут, небесный меркнет свет,

а рокот волн гудит  в ушах твоих  ненастьем.

Протяжный крик в глуши доносится в ответ -

и  жалоба, и стон лишённого участья.

 

Вернуться бы назад, но и осла уж нет.

И друга, и врага - все только были, были…

Лишь одиночество мучительно вослед

плывёт по камням лет в безмолвии и пыли.


Что дал Господь - успей благословить,

и .в неизбежности его сокрыта лепта

Вопрос неразрешим: то ль быть или не быть?

В нём больше темноты, а не Фавора света.


Метаморфозы

Времена сегодня не  для веры -

Эпифания иль Молох  на коне?

То желанна ты, то непомерна.

Смутный знак на имени-клейме.

 

Ты у неба в вечных подмастерьях -

тяжела гранитная плита.

Веры ждут лишённые доверья.

Птичья доля:  вера - высота.

 

То земля, то небо налегают -

всё по кругу либо напролом -

то Венеру из тебя ваяют,

то пройдутся грязным сапогом.

 

Вперехлёст раскинулись дороги,

крошево дорог, обвал "щедрот" -

крест голгоф, летейские пороги.

То прозренье, то свинцовый пот.

 

И с надеждой смотрят, и с безверьем-

кем ты стала, Спас да Оберег?

Лишь летит смычок, звеня по нервам,

сколки веры падают на снег.

 

Ты ещё жива, сосуд скудельный, -

расцветаешь в пламени зари.

Хоть терпенье веры беспредельно,

боль живёт снаружи и внутри.

 

Днём и ночью - девочка на шаре.

Штрих надежды - руки Пикассо -

то ли устоишь в немом астрале,

то ль сорвёшься в зыбкий свой песок.


И только память...

А дни прилипчивы – подсказки - неотвязки,

смешались круто отзвуки и тень,

и полоснул по сердцу тромб кавказский,

и отзвучал, и накренился день.

 

Но будто бы вчера… А вдоль лесной дороги

лишь ландыши. И у тебя в руках

цветы всё те же… падают под ноги.

Да лист сухой случайный в волосах.

Лист наших ставших эхом откровений,

где мхи болот  и ноги вязнут в них.

Из островков весенних сновидений

весь белый свет ты нёс в руках своих.

И вместе с ним меня сгребал в охапку,

мой верный друг, счастливый паладин.

Пусть хмурится всезнающая Парка -

мир был за нас, прекрасен и един.

 

Зарывшись головой в мои колени,

ты замирал… Лишь изредка вздыхал.

Лес воздвигал свои колонны - стены.

Он царствовал. Готовил тронный зал.

Ты голову покоил на коленях,

вдыхая полудетский запах мой.

- Мы будем жить с тобой в уединеньи,

дружить с зверьём и рядышком уснём.

Ты осыпал меня цветами страстно.

Случайные, под кроной леса вновь

баюкали мы бережно, согласно

свою лесную детскую любовь.

 

Ты появлялся так неотвратимо.

Весь - ветер, дождь, грозы внезапной шквал.

Я забывала жизнь свою и имя,

но помню, как меня ты называл.

Мне  было жутко, весело и зябко

купаться в бурной нежности твоей,

но ахиллесова моя дрожала пятка-

неуязвимость? Что мне проку в ней?

Наш храм был лес, таинственный, сторожкий,

таящий тень серебряных ракит.

И всё всерьёз. И всё нельзя, но можно.

Навеки всё. И сердце не болит.

Нам иглы сосен падали под ноги.

Я помню всё. Мне нынче не уснуть.

Но эти дни… Оврагов перелоги.

Тебе видней был этот странный путь.

 

Мы  мчались насмерть, обгоняя ветер.

В глазах дорог мелькала кривизна.

И куст орешника - в пожаре солнца светел,

 и свист в ушах - сводило всё с ума!

Листва кустов  хлестала  по колёсам,

земля летела из-под наших ног.

Наш "конь", рыча, взбирался на откосы,

но ты меня отчаянно берёг.

К одежде прилипали паутины,

шершавый лист мне щекотал лицо…

Куда летели мы? Всё мимо, мимо, мимо…

И только память…

Сжатая в кольцо.


Бессмертник

Хотя он вовсе не безвременник,
Его явленье иногда
В пылу всеобщего цветения
Тревожит поздние года.
 
Когда весна льняное кружево
Ткёт по оврагам и лесам
И весь ты – тишина и слушанье,
К тебе всегда придёт он сам.
 
О чём-то тайно вопрошающий,
Бесплотно лёгок, словно пух,
Он на заброшенном пожарище
Воспоминаний сладкий звук.
 
Нет, не зовите иммортелями
Его собратьев грустный ряд,
Они незримыми метелями
Над русской памятью пылят.
 
Средь травяного велеречия,
В ряду склонившихся берёз,
Он поднял вверх сухие венчики
Своих незримых миру слёз.
 
Он знак земного примирения, 
Он знает все свои права,
Его уход, его рождение
Скрывает буйная трава.


Баллада о щенке

Затоплю я камин,
Стану пить-
Хорошо бы собаку купить…
(И. А. Бунин).
 
Если рядом не осталось друзей
И от одиночества хоть волком вой,
Другом может оказаться любой,
Даже обшарпанный воробей
Из природы заоконных вещей.
А у них появился щенок –
Вечная путаница у ног,
Досадный случай, помеха в работе,
Одна из тысяч других забот.
Пригляделись ближе: цветок в корзинке,
Глаза как начищенные ботинки,
Не щенок - картинка.
Через неделю к сердцу пробил тропинку.
Средь нашего разнородья
И вдруг – такая порода!
С нищетой в обнимку сидели
И враз раз–бо-га–те–ли!
Теперь каждый день в доме праздник-
Такой оказался проказник!
Чуть утро - ножонками по полу к ним топочет:
Целоваться хочет.
 
Известно всем: нет у недели конца-
Работай на дяденьку – подлеца,
Работай до липкого пота,
Не кончается эта забота.
Пока торопились, молчали, ели,
Ничего замечать не смели.
Увидели после: глаза погрустнели,
Корочкой носик, ничего не просит.
- Ну, как же так, дорогуша?!
Послушай меня, покушай!
А ему всё хуже и хуже.
Леченье принял разумный, как Будда,
Не чуял худа.
 
А у отца именины сердца-
Пят-ни-ца!
Конечно, изволил испить винца-
Всё-таки: Пят-ни-ца!
В доме полнейший сумбур, кавардак,
Каждый своё толкует,
Только всё это всуе.
-Да ведь он умирает, Булька наш!
-Бабий шантаж!
Схватила, прижала к груди: «Да тише ты! Погоди!»
А он свою привычную принял позу:
Семейный бонза!
И всё поучал, поучал, поучал…
Лишь Булька молчал.
Бабочка сердца его ворохнулась… затрепетала… упала…
Никто ничего не услышал-
Не стало тише.
Пока порицал, требовал, словоточил,
Остывал тельцем сыночек.
 
Не ведало сердце, любовью отпетое,
Корыстью и ложью вовек не задетое,
Что рука, одарившая хлебом,
Любовь измеряет обедом…
 
Бродить наконец устал или бродить-
Тоска и юродство!
Ляпнулся на кровать – спать!
 
А утром – сплошное сиротство…
Время жить
            и пора умирать.


Жар-птица. Сказочка

            Цветы засохли,
            но семена летят,
            как чьи-то слёзы.

            (М. Басё).
 
Не вещунья, не синица
с чужедальней стороны
залетела к нам Жар-птица
из-за моря, где вольны
волны с гребнями тугими,
да синеет ширь небес.
Увидал её детина,
то ли ангел, то ли бес.
Не дурак, но себялюбец,
разворотливый шарпей.
Так вонзай скорей трезубец,
чтоб навек была твоей.
Без труда идёт добыча
прямо в руки игрока,
краснопёрая Жар-птица,
что летела в облака.
Заарканил, прикарманил
да верёвкою к земле…
Крылья свяжет, смажет раны,
крест поставит на челе.
Что от века он хозяин
этой птицы непростой
да в руках своих оставит
ключик малый, золотой.
Чтобы в час его любимый
ту игрушку заводить,
потешаться в вечер длинный,
как крылами будет бить.
Вьются радужные перья,
Рвётся сердце из груди,
А детинушке веселье:
- Ну-ка кругом походи!
Ей собакой предлагает
весь свой век ему служить,
сожалеет, что не лает -
дом могла бы сторожить.
Изощрённей и вернее
не сыскать ему наук -
ведь свернуть бедняге шею
мог бы серый вмиг паук.
Но пока ещё не время -
Серый птицу бережёт:
поднимает настроенье,
сердце просится в полёт.
Пусть побьётся в паутине.
Всё заткал: окошки, дверь.
Света белого не видит
птица божия теперь.
В ожидании - желанье,
чтоб томилась и ждала
благодетеля вниманья -
крошек хлеба да тепла.
 
А когда затихнет птица
и поникнет головой,
он ей Вольную подпишет
да закрутит вензель свой.



Прогулка

Какой прекрасный день! К теплу мелькает мошка.
Обнявшись, мы идём по колкому жнивью.
Я влюблена в тебя теперь совсем немножко,
и это не каприз, а просто дежавю.
Кружится у лица и глохнет слово в мёде
густого воздуха, что тормозит слова.
Здесь наша речь пуста - совсем не в лад природе,
здесь властвуют её негласные права.
За нас здесь говорят просторы, дали, треки
да под ногой шуршащая трава.
Здесь мы не люди, просто человеки,
забредшие под сень Господня Покрова.
 
Вдали горит закат багровою порошей
и облако в слезах проносится, как тень.
Мгновенный полумрак, но солнечные крошки
успели окропить всем светлым этот день.
В такой безлюдный час всплывает молча память,
чтоб говорить сполна, нам свой назначив срок,
мне вспомнилась весна, цветущих яблонь замять
и у тебя в руках наш первенец - сынок.
Неслась в просторе песнь - транзистор сыпал звуки
о яблонях в цвету, о чуде наяву,
мы в будущие сны протягивали руки
и видели одну сплошную синеву.
А лепестков метель стелилась нам под ноги,
по белому пути не знаешь, как ступить.
Блаженный божий дар - не знать итог дороги,
а если наперёд… не хватит силы жить.
 
Нам не войти теперь в одну и ту же воду,
а линия судьбы как горизонта нить -
в единый круг замкнёт любовь и тень свободы
и будет, словно зверь, нас чутко сторожить.
Ты не качнёшься с ней ни вправо и ни влево -
из олова солдат верна навек посту.
Родилась, верно, ты той Орлеанской девой,
что знала лишь обет да ветра глухоту.
Картинку повернёшь - и, кажется, что снова
как в сказке, оживёт, чему дивился глаз,
но перевёртыш пуст, и Парка держит слово –

глухое поле, лес да мошки перепляс.


Неизбежное

Как внятна мне печаль глухих полей

и эта бесконечная дорога,

и в тёмной раме тесных тополей

окно небес и неизбежность Бога.

 

Слова  уходят в свой последний путь,

слегка помедлив молча у порога.

Ты остаёшься с кем-то, как-нибудь,

как воробей, на вертограде Бога.

 

Твоя судьба всецело перед ним -

швырнёт в бурьян иль пустит на свободу.

Среди холодных, бесконечных зим

здесь каждый познаёт свою природу.

 

Тот жизнью обозначенный предел,

свершившийся заранее сурово.

Оставшийся внезапно не у дел

вдруг ощутит: вначале было Слово.


По кругам своим

Упало яблоко… И стихло всё вокруг,

лишь листья потихоньку трепетали.

Невидимый замкнулся чей-то круг

в безветрии, в безмолвии печали.

Как будто слово с онемевших губ

сорвалось вдруг и покатилось в дали,

дорожной пыли поднимая клуб,

и только губы всё ещё дрожали.

 

А после - кучи яблок кувырком

с коричневым, по-старчески, румянцем…

Потом темнели, обращаясь в ком

тягучей глины, скомканной, без глянца.

Всё, что осталось… Но ещё тогда

рубинами горело и сверкало

то дерево познанья и труда,

об участи детей заботясь мало.

 

Пришла весна, рассеяв зимний дым,

введя поспешно все свои порядки,

и как-то утром, ясным, голубым,

пропалывая, как обычно, грядки,

миниатюрный увидала сад:

на узкой ленте сбережённой влаги

стояли крошки-яблоньки подряд,

одна к одной, как буквы на бумаге.

 

Те буквы, из которых мы слова

слагали важные и забывали в спешке.

Они живут сначала, но едва…

А после стынут дымной головешкой.

Бывает, остановится душа,

чтоб вытряхнуть судьбы своей пожитки:

нелепые броски карандаша,

колючие, досадные ошибки.

 

Я выполола свой случайный сад

сурово, безнадёжно, без оглядки,

но горечи тяжёлый этот ад

не заменить той чистотой на грядке.

Те слитки снов, несбывшихся, не в лад,

ушли в небес клубящиеся были,

как вырванный когда-то с корнем сад,

как те слова, в которых мы застыли.

 

А жизнь была по-своему права:

чуть-чуть тепла и слёз, чтоб растопили

все эти ледяные острова,

что к нашим берегам  теперь приплыли.

 


На кладбище

            И ты красотою дивила,

              Была и ловка, и сильна…

              Н.А. Некрасов.

 

              Кто живёт без печали и гнева,

              Тот не любит Отчизны своей.

              Н.А. Некрасов.

 

Развозят по тихим кладбищам

умерших до срока людей,

где травы и гуще, и чище

и где голосит соловей.

 

Цветы, поминальные свечи,

чтоб всё было как у людей,

священника тихие речи,

и взрослые взгляды детей.

 

Прикрывшись словами о Боге,

что, сколь, мол, отмерил, - всё так,

бренчит и бренчит по дороге

бессмысленный русский пятак.

 

Скажите, что землю любила,

трудов подымала пуды.

Косила, рубила, валила,

как конь, не скривив борозды.

 

Но люди не в меру стыдливы,

да кто же их всех разберёт?!

От лени иль близкой могилы

молчит отупевший народ.

 

Покойник здесь будто не к месту,

привычка скорее, обряд…

В земле от покойников тесно,

и землю они бременят.

 

Отряд похоронный сподобен -

ещё б ему форму под стать.

Как стало в России удобно

и как же легко умирать!

 

Чужие, но крепкие руки

поднимут и в землю воткнут,

и жалкие наши старухи

покорно землицу берут,

 

берут её прямо с лопаты,

что им чужеземец суёт,

бросают на гроб угловатый,

скривив по-старушечьи рот.

 

Торопят, торопят, торопят…

Ведь скольких ещё хоронить!

Какая же это забота -

Дурёху Россию зарыть!

 

Зарыть…и забыть. И забыться

в угарном беспамятстве дней…

В селе и в богатой столице

хоронят усталых людей.

 

Когда разойдутся крестьяне,

уйдёт на поминки народ,

покойницу птица вспомянет

и тихую песню прольёт.

 


Даже страшно строчкам на бумаге с Балтикою быть наедине.

Даже страшно строчкам на бумаге

С Балтикою быть наедине.

 

ШТОРМ  БАЛТИКИ

http://domstihov.ru

 

Лето убежало без оглядки.

Осень уронила в море медь,

Словно мало Балтике осадков,

От которых можно поседеть.

 

У Нептуна мощная стихия

В водах из тревоги штормовой.

Потому не зря пишу стихи я

Пламенной горячею душой.

 

Вой звериный ветра в полумраке.

Парусник в расплавленном огне.

Даже страшно строчкам на бумаге

С Балтикою быть наедине.

 

                Евгения Пашина

 

……………………………………………………………….

 

В море - медь. От осени, наверно.

Нам сегодня плакать и терпеть -

Балтика - порядочная стерва,

от которой можно поседеть.

 

Осень по-старушечьи слезлива,

Молнии, как пулемёт, строчат,

Море - кипяток, вздымает гриву,

хочет утопить нас, как котят.

 

Ветер в парусах наделал дыры,

рубище надулось, словно  скат,

надо что-то делать в этом мире,

и рублю я в бешенстве канат.

 

А корабль уж набок завалился,

скрежет, вспышки адские грозы,

вот бы Айвазовский удивился,

как ему утёрли мы усы!

 

И Нептун, конечно, на подхвате,

где-то в злобе бродит Посейдон.

Я- то тоже кукла не на вате:

пляшет в голове моей огонь.

 

Воет лихо ветер в полумраке,

парусник и я в живом огне,

страшно даже строчкам на бумаге

быть со мной сейчас наедине.

 

Парусник откинул, видно, ноги-

весь шипит в расплавленном филе,

но меня не сломит вал сторогий -

я - поэт, не только  дефиле.

 

Ой мне, нагнала я тут бодяги:

что-то размечталась чересчур.

Хоть и стерпят строчки на бумаге-

всё же объявляю перекур.

 


Берёза в снегу

                                        "Где твои крылья, которые нравились мне?"

 

Та берёза вершиной увязла в снегу,

ветер бренное тело сгибает в дугу,

лишь следит за полётом невиданных птиц,

да сметает пурга слёзы с мёрзлых ресниц.

Неужели вот так суждено ей стоять,

провожая глазами небесную рать,

обнаженно горючей, не взявшей разбег,

у запястья дорог, где обугленный снег?

Ей, чьи вольные крылья когда-то несли

над сверкающей гладью цветущей земли.

Сколько их по обочинам пьяных дорог

терпеливо мотают положенный срок!

Бензовоз налетит, перегаром дыша, -

только вскинутся ветви, да дрогнет душа!

И за снежною пылью оставят во мгле

щепки белые вроссыпь на грязной земле.

Ах, берёза-душа, обращённая в мрак,

только слышала брань ты да вопли собак,

тех, что скудную пищу деля меж собой,

погружают окрестность в томительный вой.

Но когда-то придёт этот час неземной,

что почувствуешь ты размозжённой спиной,

приподнимешь примятые в прахе листы

и захочешь на землю взглянуть с высоты.

Снег растаял. Такая кругом тишина!

Вот и кончилась странная эта война.

И нездешняя возле тебя благодать.

Снова в кроне твоей птичек божиих рать.

Средь разломов ветвей, выгнув шейку дугой,

шелестит ручеёк под твоей головой.


Земное и небесное (танка)

Звёзды-журавли

Зимнее небо.

Гроздья созвездий висят.

Клин одинокий средь них.

Звёзды мои, журавли,

Что ж припозднились вы так?

 

Синичка

В зимние дни

долго в раздумье сижу.

Глазки синички в окне.

СытА ль, голоднА ли она,

Только всегда весела.

 

На лугу

Бурьяном зарос луг,

Утопавший в цветах.

Жалко до слёз.

Сколько здесь вёсен провёл!

Вечной считал красоту.

 

Река жизни

Как жить нелегко,

Коль знаешь заране

Подарки судьбы.

И всё же надеждой живёшь-

Извилиста жизни река.

 

Миров столкновенье

Рано проснулся -

Слышу шаги за стеной.

Мать суетится -

Завтрак готовит семье.

В явном  ли мире живу?

 

Взлёт

Только вчера

Ветки жасмина в саду

Снег тяжелил.

Утром спасительный дождь

Дал им свободу взлететь.

 

Льдинка

Утром смотрю:

Льдинка на ветке висит.

Радость в душе -

Ты ли, подружка моя?

К вечеру нет уж её.

 

Стремительность жизни

Невзначай заболел.

Зимний свой сад вспоминал.

Вышел сегодня

И с изумленьем смотрю:

Всюду пробились ростки.

 

Луна и астры

Астры в саду,

Звёздами смотрите  в ночь.

Вас не затмит

Даже луна из-за туч.

Кто ж разрешит этот спор?

 

Прогулка

С козами погулять

Вышла по травам густым.

Села с газетой в тени.

Шалунья тут уж как тут-

Белый листочек жуёт.

 

Бег времени

Дни и ночи печаль-

Дождь сыплет  в моём саду.

Меркнут роз лепестки.

Зачем опадаете?

Не успел насмотреться.


Закоулки (короткие стихотворения)

По прочтении одной журнальной страницы

Кто кровь свою выматывает рвано,

кто щиплет лавр с печального Христа…

Какая-то немыслимая драма -

всё в полости единого листа.


Пчела

Вцепившись лапками  в упругий пласт цветной,

в душистых снах пчела окоченела.

Не разлучить безжизненное тело

с мелодией земной.

 

О, муза! (из раннего)

Мелодию души пытаюсь передать старанием пера.

Порой мне это плохо удаётся,

и муза многомудрая смеётся

наивным упражненьям школяра.


Полоса жизни

Ты коси, коси, коса,-

за ней жизни полоса,

полоса, полоска,

нашей доли сноска.

С поля - прямо в небеса.

 

То не истина…

То не истина, что болит,

где фантомные боли зреют.

И вполне добродушный вид

растерзавшего птицу зверя.

 

Красотой ослепил букет-

воска блеск на могилке странный.

Ты купи мне туда билет,

где не меркнет лик осиянный.

 

Призрак зим

На дно оврага ветром намело

охапки листьев, охристых, багряных…

Последнее потухшее тепло

легло на остывающих полянах.

 

И так дохнуло чем-то с высоты,

отрывистым и леденяще мглистым,

что призрак зим на миг увидел ты

не в серебре, а тускло-золотистым…

 

Борьба с собой

Вся жизнь - борьба с самим собой,

но цель даёт обычно сбой,

иль строит рожи небылица.

Лишь  опыт знает: будешь биться

упорно в стенку головой.

 

Осколок зимы

Зимы осколок в памяти храни,

как снег, порхающий от фонаря в тени.

Не говори: "Он навевает грусть".

И грусть, и радость вместе будут пусть.

 

Связанные воедино.

Деревья, в небо устремясь,

с землёй поддерживают связь.

И в одиночестве высоком

земные их пронзают токи.

 

След

Какой ты след оставишь на земле?

Ты хочешь память вырубить в скале?

тебя мне жалко: столько лишних мук!

Порой бессмертен песни только звук.

 

Сила привычки

Хоть упряжь привычки нам свыше дана,

но счастье едва ли заменит она.

 

Мечта

Мечта всплывает - сладкий коммунизм,

и верят многие в бессмысленный трюизм.

Их истина: как хорошо -то было…

Совместный труд и общая могила.

 

Творцы

Один, как курица, высиживает образ -

другой пригоршней мечет жемчуга…

У каждого свой путь, тропинка, космос,

И только Бог отмерит берега.

 

Что есть любовь?

Что есть любовь?

Гармония сердец?

Пожар души?

Фантазии венец?

Случайное единство тайных уз?

Иль безнадежья роковой союз?

Неведома как тайна бытия:

для всех - одна,

для каждого - своя.

 

Мета

Всегда поэт поймёт поэта-

на них - особенная мета.

 

О мудрости

Терпимость - всякой мудрости черта.

Так отчего ж беснуетесь вы столько?

Нашли в стогу пропавшую иголку?

Так радуйтесь. Ах, острота не та!

 

Поэту

Своим изяществом сразили вы меня.

Да вы же знаете: нет дыма без огня.

Ведь даже крохотный жемчужина - цветок

льёт аромат тому, кто в этом знает толк.

В своём саду цветы распределяя,

волшебник вы земной, познавший тайны рая.


Пожалей букашку

Пожалей букашку, темногривый день, -

за её рубашку уцепилась тень.

Не стряхнуть, не сбросить -

Время - бремя - в лёт.

Тяжела и ноша, тяжек и полёт.

 

О,  люди!

Один стал жертвой лести и похвал,

другого завистью сразили наповал.

Так люди сами пестуют пороки -

гордыни грех, уныния истоки.

 

Особая дружба

Есть осадок в нашей дружбе-

понимаем с полуслова:

если явно тролль сконфужен,

мы его назначим снова.

 

Миротворец

Миротворцем быть желает

тот, кто истину скрывает.

Этой истины предмет

для него всегда секрет.

 


Сталкер

Счастье, счастье, куда закатилось,
как мои с червоточиной дни?
Утекло, заросло, умалилось,
потерялось в родимой пыли
тех дорог, по которым шагала
за румяным смешным Колобком,
он подмигивал мне как бывало:
- Ничего, потерпи, перетрём.
Вездесущий, собой неказистый,
он учил меня жить на пока,
обтекаемой быть, безбугристой,
как с подраненной плотью строка.
Утекать от врагов, укрываться
в сонной темени вязких кустов,
темноты и волков не бояться,
а тем более рваных хвостов,
что мели по следам осторожно,
так похожи сноровкой… и в масть,
мне от этой повадки острожной
впору было в уныние впасть.
Паренёк мой с поджаренным боком
много слов сохранил про запас,
выдавал он мне их ненароком
с русской искрой в изюминках глаз.
Много песен мы с ним перепели
про судьбу и злосчастия час,
ну а годы всё мимо летели,
было им, как всегда, не до нас.
Прикатились к родному порогу,
а кругом лебеда да полынь.
И дороги-то… только лишь к Богу,
и в душе застоялая стынь.
Остановка уж, видно, надолго…
Колобок закатился на печь.
Говорит: «Дом нашёл, слава богу,
буду жизнь от несчастий беречь».
Но не страшны мне больше напасти:
всё мне по боку, всё трын-трава.
То, что надобно нынче для счастья:
с грядки лук да в печурке дрова.
Да чтоб крепко в трубе завывало,
чтобы вечная теплилась даль.
Всё, что знала (не жаль), растеряла,
расплескала крылами печаль.
Я как будто вчера лишь родилась –
сказка, быль, золотой колобок…
Верно, это мне только примнилось.
Спи, душа. Не толкай меня в бок.


Поэты и читатели

Вот я пишу:  сплетаю строчки в свиток.

Мои надежды, чаянья, мольба

порой бывают откровенной пыткой.

Но чья-то оттопырена губа:

ей мой демарш  ну что-то вроде дышла:

куда она вильнёт - туда и вышло.

Пропали ли мои надежды, стоны

средь  этой бесполезной обороны?

Один читатель мой реальнейшую клизму

мне в сказку превратил, в подобье коммунизма.

Но мне понравился сих мыслей поворот:

к реальности найти совсем другой подход.

И не единожды подобные детали

мне мысли новые и поводы давали.

Так что ж, читатель, без тебя никак

мне не вписаться в жизненный бардак?

Но совпадения, буквальные притом,

скучны, глупы, как зеркало с котом.

Увидев в зеркале свой облик сообразный,

кот познаёт, что мир разнообразней.

Единомышленник звучит, конечно, веско,

но слишком правильно, как в суд тебе повестка.

И отмотаться ты, конечно, не моги:

обязан соответствовать -

такие пироги.

Но где ж тогда, поэт, высокое чело,

какое к Богу обращаешь ты зело?

Святое одиночество, особый разговор

с Творцом всесущего, его ночной дозор?

Где сокровенность, глубина науки,

к которой ты протягиваешь руки

и подымаешь дыбом волоса,

чтоб неземная выплыла краса

твоих и слов, и вымыслов нездешних?

Ужели быть скворцом в пустой скворечне?

И где та мысль, что всё соединит?

Один известный и прославленный Пиит

писал, что только тот поэт изрядный,

кто к Богу обращает понт приватный.

Другие же - пустые рифмоплёты:

читателю польстить - святая их забота.

Щекотка чувств и пошловатый вкус

приятны  большинству - читательский союз.

 Но легковесных тем и мыслей бестолковых

не выдержит твоё честнОе слово.

Кто изменял призваниям своим,

потом собой же был он и  судим.

А неразумному втолковывать азы-

тот самый труд, что испытал Сизиф.

 

Так как же быть в конце концов  творцу,

как путь познать к хибаре иль к дворцу?

Наверное, не изменять себе,

отринув напрочь линии в судьбе.

Идти своей тропой и в счастье, и в беде

и каждый день не думать о себе.

Пред Богом и царём достоинство иметь:

и вовремя сказать, и вовремя стерпеть?

Поэзия - кроваво ремесло,

и, если уж тебе так зверски повезло,

готовь и соли пуд, и лодку, и весло.

Иди, поэт, к своим родным пределам

и счастлив будь, что занимался ДЕЛОМ.

А что ж читатель? Тоже ведь родня.

Как мне без них? Ему как без меня?

Пожалуй, если  правду - матку пишешь

И сам себя хоть раз в неделю слышишь,

и не крива  дороги колея,

то, верно, потрудился ты не зря.

И кто-то в том пути тебя услышит,

поймает истину, продолжит разговор,

 а, может, даже разгорится спор,

лишь было б в том весомое начало…

Ах,  как меня всё это укачало…

Возможно, друга обретёшь ты с этих пор

и с ним продолжишь важный разговор,

пока Земля ещё теплом и светом дышит…

Тебе он эпитафию напишет.


До и после (два сонета)

Дни похожи, словно сланцы-

ты и я в прекрасном танце.

Если это не согласье,

то хотя б разнообразье.

Где-то брезжит неглиже-

получилось так,  mon  cher.

 

***

Он: в порыве fantasy, средь русской новизны,

ты убрала своё чело цветами.

Этюд  хорош. Вполне подходит к раме.

Но лучше б это было со спины.

 

Она:  перебираешь маков лепестки

и на себя взираешь с отдаленья…

Пыльцой легчайшей, облаком прозренья,

забытым сном к себе вернёшься ты.

 

Плывут цветы, упавшие с чела.

Смотри: облюбовала их пчела,

и прорастают маков сердцевинки.

 

Переплелись ладони и трава….

Естественность по-прежнему права-

на белой розе ни одной пылинки.

 

***

Заведомо условленное утро,

и снег уж сел, деревья окропя.

На кухне звон посуды и дитя-

ты всё свершаешь вовремя и мудро.

 

Во Франции, как помнится, бистро*

уловлено от русских офицеров,

где их замысловатые манеры

приказы отдавать (вот веселО)

 

родили тип кофейни (сверхпростой),

чтоб и минута не была пустой.

Но крепко приросло корнями слово

 

к той атмосфере чёткости живой:

ну, так почти, как и у нас с тобой.

Ах, если б ты молчала без напора!

 

* версия об этимологии слова "бистро" предположительная.


Ворон

Я с вороном дружу. У нас свои дела.

Он гнёзда сторожит, что на краю оврага,

а я в пруду напротив дёргаю бодягу.

И каждый бережёт  свои права.

Он одиночка - в стае не живёт.

Не попрошайка. Голод терпит гордо.

Его медлительный задумчивый полёт

напоминает осторожность волка.

Другие птицы есть, что заполняют двор,-

еды для них всегда здесь изобилье,

и всё-таки толкутся, сыплют сор.

Что движет ими: жадность иль бессилье?

Бывает, ссорятся. Дерутся иногда.

Величественный ворон - никогда.

Он вечно в стороне, всегда один-

своих полей суровый господин.

 

Он звука лишнего напрасно не проронит.

С подругою своей порой летают врозь,

но всё-таки на близком расстоянье,

чтоб местность обозреть своим вниманьем.

Незначащее видят как бы вскользь:

И шумный двор, и происки вороньи.

Его боятся люди, как котов сверхчёрных,

уродливых, с их точки зренья, жаб.

Считают их на магию способных,

иль безобразья облик им придав.

 

Когда-то в Скандинавии суровой

считался он особым существом,

Средь птиц являясь чудо - божеством.

И сам великий Один обожествлял его,

из множеств выделяя одного.

Так в  их легендах повествует Слово -

изящно и по-своему сурово.

Бывало, бог один

блестящим вороном парил среди равнин

как призрак мудрости и непреклонной воли,

 довольствуясь  особой этой ролью.

 

Мне в вороне созвучно постоянство

и поведенья своеобразный шарм:

 он уважение внушал своим убранством,

и никогда не шастал по кустам.

Сначала я (стереотип мышленья)

его боялась. Крик его гортанный,

особенно над самой головой,

пугал меня внезапностью нежданной.

Он птицей был свободного паренья,

готовой иль к  защите, или к мщенью.

Вот-вот, казалось, ринется он в бой,

свои пенаты защитив собой.

 

Руками отбиваясь от беды,

я убегала с пыльной борозды.

Престранным я ему казалась существом

и действия мои, наверно, тоже.

Он голос напрягал, стращал всерьёз -

ведь жизнь для нас - лишь скопище угроз.

А мир, хоть и худой, казался нам дороже:

ни тот и ни другой не лезли вон из кожи.

И всё-таки  пугали мы друг друга - два врага-

чуть что готовые удариться в бега.

Он громко каркал и кружил над домом,

как головня, над пламенем зелёным.

 

Но пожалела я его однажды, той зимой,

когда снега покрыли даже крохи пищи,

бурьян сухой и поля пепелище.

Раздумывая над судьбой его лихой,

Я не спешила в тёплый домик свой.

Ему еду на пашню принесла.

Кто знает, может, тем его спасла.

Зима была и снежной, и суровой-

беда тому, кто без еды и крова.

 

С тех пор мой враг заметно изменился.

Меня, быть может, принял за свою,

тем более -  живём мы на краю.

И люди здесь встречаются нечасто,

что вовсе не считаем мы несчастьем.

И всяк из нас с судьбой своей смирился.

Не сразу он нас  дружбой одарил,

Но постепенно взмах его широких крыл

к земле приблизился, а  крики стали реже,

И в них не слышался призыв его мятежный.

 

Средь осторожных, обделённых птиц

 меня он выделил, не знаю почему:

опасность не сулила иль тюрьму?

И тихо так, над садом пролетая,

Уж издали собрата узнавая,

курлыкал, как журавль.

Ну что-то вроде полосканья горла:

пью и пью…

Так нежность выражал он мне  свою.

А я ему вослед: "Здорово, брат!

Ну, как сегодня: беден иль богат?"

Так и живём - два одиноких друга вроде…

И по одной летаем мы дороге.


Поэту

                                                             А. Б.

Тебе легко достигнуть звёзд,

сверкать и плыть соцветьем Леты.

Твой неопознанный полёт -

свеченье ровное кометы.

 

Всю жизнь сполна переберёшь

по ведомым тебе приметам

и сердцем трепетным поймёшь

предназначение поэта.

 

Внимая шороху листов,

весь мир держа на чуткой длани,

земли колеблющийся зов

ты ощущаешь, словно пламя.

 

Как ночь пронизывает! Взгляд

подобен схватке рукопашной-

в нём воплощённой мысли яд,

её цветение и пашня.

 

Ярчайший сплав - мужская честь

и ветер странствий паладина.

Тебе под силу эта взвесь -

"Тяжелозвонкая" стремнина.

 

Подобно птице в небесах,

паришь, не ведая недоли,

и, отряхая жизни прах,

свою испытываешь волю.

***

Ваши стихи манят,

зовут куда-то за край.

Блистает на поле брани

чистейшего сплава сталь.

 

Лишь за порог смею

взглядом из-под ресниц.

Раненых птиц жалею-

больно им падать ниц.

 

Небо - стеклянный купол.

То не стекло - вода.

Воздуха горсть нащупал

и полетел - туда…

 

Радостно, без отмашки,

и пустячок - беда.

Ты родился в рубашке -

то не стекло - вода.


Отмеченные друг другом

Каждая осень хоть чем-то отмечена,

в каждой особенный терпкий покой -

та одинокая нота предвечера,

что кровоточит и дышит судьбой.

 

Ах, эти судьбы - "цветы запоздалые"!

Только блеснёт огонёк голубой,

в листьях прозрачных те искорки малые,

их пригибает морозной волной.

 

Нет у них воли, и сроки пропущены.

вспышки на сердце, которым не рад…

Только на миг к любованью допущены,

топчут тропинки свои наугад.

 

Бродят по миру тщеты богомазами,

тонут в потёмках рисованых грёз.

Волею божьей не миропомазаны -

братья и сёстры осин и берёз.

 

И потому-то друг другом отмечены

в этой сиротской сгорят голытьбе -

души усталые клонятся к вечеру,

крылья слагают на плечи судьбе.

 

Эта стихия родная, извечная-

степи да лес - за стеною стена,

словно ямщицкая песнь бесконечная-

смерть да любовь за волною волна.


Побоище репья (фантасмагория)

Побоище репья. Кусок пространства.

Отвалы снега. Мёрзлая земля.

Здесь обитало местное "дворянство" -

вокруг дворы, погосты, тополя.

 

Нашли покой средь кочек и болотин.

Вон там склонился сивоусый дед.

А тут - простор, и тел лежащих сотни,

лишь за скелетом тянется скелет.

 

Здесь воинства бесчисленные рати

трубили лЕта в свой победный рог,

но божьей не дождались благодати-

трава молитвенно устлала всем порог.

 

Что на виду, порублено снегами

и в жалкой немощи скребёт скрипящий наст.

Порывы  ветра тяжкими мазками

их члены хрупкие небрежно леденят.

 

Ах, боже мой! Не Чингисхана гости

поганые, не вражье суровьё.

Зачем же здесь, на травяном погосте,

вы окликаете: "Твоё иль не твоё?"

 

Побитый растревоженный татарник

как алый всплеск пчелиного труда. 

То в памяти. Теперь - покорный ратник -

не полыхнёт над струпьями страда.

 

Зато весной приплод их очевиден:

семян насеяно - ах батюшки мои!

Что птицы не возьмут из чёрных гриден,

пробьётся летом всполохом листвы.

 

И только одиночки средь поляны

забытые, черны, как вороньё,

ещё  стоят незыблемо, упрямо,

воздевши к небу ветхое копьё.

 

Иль булаву, просыпавшую семя

на белый снег, как злая родовА.

А дальше, сколь хватает глаз и лени,

поникшая соловая трава.

 

 

Но сколько зряшно погибало здесь народа-

Под корень срыт земли немой посыл…

На этом пепелище ищешь Бога?

Здесь только ангелы… и те совсем без крыл.


Берёзка на церкви (триптих)

Берёзка на церкви

 
Белизна, пронзающая камень,
А над нею – кручи- облака…
Распростёрлась через синий пламень
В бездну уходящая река.
 
Движется… То слышится угроза,
То блаженством пенится струя.
В колыбели каменной берёза
леденеет на её ветрах.
 
Нет, она не шепчет об отраде
Травяных, ей недоступных снов:
На церковной каменной громаде
Тесно от разбитых валунов.
 
Не пытались расспросить о давнем,
В светлый сад хотели перенесть,
Но живые корни с серым камнем
Не на жизнь сомкнулись, а на смерть.
 
Где завязка сокровенной драмы?
На останках каменных тогда
То ль любовь свои воздвигла храмы,
То ли непонятная вражда?
 
А она перебирает ветви,
Словно пряха, давнюю кудель,
Ветер ловит отголоски песни
Только ею видимых земель.
 
Звук вершится слаженно и стройно,
И величье побеждает смерть.
Отчего же бесконечно больно
На неё, высокую, смотреть?
 
Попутчица (Берёзка на церкви 2)

Автобус плыл, кренясь,
по бездорожью,
и женщина,
С лицом темней и строже
иконных ликов,
двигаясь с трудом
по грязному и скользкому проходу,
неслышно подошла и села
со мною рядом.
-Вы, помните, писали
стихотворение-

«Берёзка на церкви»?...
«Берёзка на церкви»

она сказала, как будто бы

берёзка на крови.

Как будто было
что-то ей родное
в звучанье долгом том:
берёзка на церкви-и-и.
Лицо дрожало
болезненным каким-то холодком.
- А разве Вам, -
неловкое я подбирала слово, -
Вы поняли?...
 Редактор местный наш,
отменный весельчак и балагур,
мне говорил,
что толку нет в софизмах.
Он счёл софизмом
странное творенье -
советовал писать
поближе к жизни.
Она смотрела недоумевающе:
- Берёзка на церкви?
Печальная,
она припоминала что-то
и заставляла вспомнить и меня:
случайно, там,
в потрёпанной газете,
средь сообщений важных
и « реляций»
она судьбу прочла…
Но далека, я видела, она была
от той судьбы,
возвышенной и странной.
Свои  печали волновались в ней.
Да как же я,
как я могла забыть?.
Там даль её, и слёзы, и любовь,
и камень под усталою ногою…
Ведь это к ней,
как в песне, одинокой,

затерянной в пространстве

утлой жизни,
К ней тянется берёзка на церкви!
Так на дороге, посредине жизни,
Друг к другу
Прислонились мы случайно…
Взгляд вопрошал:
- Ведь это обо мне,
ты не могла не знать

моей судьбы -
мы жили рядом
долгие недели!
Я медленно кивнула:
- Да, о ней…
 
Неделей позже, помню,
я узнала,
что умерла
попутчица моя.
Её похоронили рядом с мужем,
Буяном и ханжой.
Я ходила к её могиле -
сырая глина
чётко отпечатала следы.
Пластмассовый букетик
дрожал над свежевскопанной землёй.
Большие пожелтелые берёзы
Курились в небе.
Было пусто, тихо.
Мне вспомнилось:
Берёзка на церкви…

Берёзка на церкви. 3

Я снова оказалась в тех местах,
где юности руины так согласно
соединились с останками
опустошённой церкви.
Она тонула в зарослях кустов,
напоминая остов огромной рыбы,
выброшенной морем,
(Хотя морей здесь не видали вовсе),
наполовину вросшая в пространство,
которое сужалось с каждым годом
и поглощалось патиной времён.
Но ещё остались ветхие колонны
у разрушенного входа
и лысый купол, гладкий, беззащитный,
как лоб младенца.
Из далИ обугленными ветками мерцала
моя берёзка, голая, без листьев,
с корою - пожелтевшей скорлупой.
Она погибла на исходе лета
ещё вовсю бушующей природы,
на почве камня, иссушённой зноем.
Но чудо! Рядом колокольцами листвы
звенело, волновалось и ершилось,
с ветром споря,
другое продолженье прежней жизни -
замена той, что стала силуэтом,
лишь бледной тенью, уходящей в небыль,
с надломленной поникшею вершиной,
свисавшей вниз на каменный погост.
Но та, младая, не ведая ни горя, ни скорбей,
уже рассвета зёрна собирала
с ветвей сирени капельками рос.
Внизу, в траве, не тронутой никем,
кипело, волновалось и жужжало
содружество бесчисленных созданий:
шмелей и пчёл, и всякой мелкоты,
клубящейся, меняя очертанья,
мерцанием в полуденных лучах.
Так замыкался круг на ноте
бурно плещущейся жизни,
ликующей средь мёртвых берегов,
близ этой позаброшенной церквушки,
в развалах тления, уже не живописных,
неприбранных в тщете и запустенье
беспечного людского забытья.
Иная жизнь здесь шла своей дорогой,
отставшая от бренности земной,
судьбу свою вверяя высшим силам,
лишь созерцая издали приметы
иного неопознанного мира,
как эта тонкоствольная берёзка -
неведомый укор бесстрастной жизни
взамен другой, до срока изнемогшей,
познавшей рано жизненный предел.
Но это, живое и трепещущее чудо,
создание из воздуха и камня,
смотрело в небо сотнями листов,
как будто сверху ожидая чуда,
прислушиваясь к зову сфер воздушных,
не ведая, что чудом была она сама,
случайно возвращённая из пепла,
из материнской плоти, слитой с камнем
безжизненным…
И всё ж дающим жизнь.
 
Из опыта печального я знала,
что мы не в силах изъять её
из каменных венцов.
Что не удастся перенести её
в другую почву,
что она должна пройти
весь этот путь
от камня и до камня,
по крохам собирая скудный « хлеб»,
как брошенное кем-то подаянье,
чтоб только выжить,
прозвенеть листами,
наполнив смыслом этот странный мир.
А умирая, бросить семена
на каменную почву безнадёги
ростком неумирающей надежды.
Она хранила колыбель свою,
казалось, для какой-то новой жизни
в неистовом желанье воплощенья,
открытая ветрам и звёздной пыли.


"Вот нехотя с ума свела" (Парафраз. Грибоедов " Горе от ума")

"Вот нехотя с ума свела"…

Порой, лишившись света и тепла,

творит душа такие выкрутасы…

А наш герой другой, нездешней расы.

Его за повод просто не возьмёшь,

в другую жизнь шутя не обернёшь.

Что чувства? Скудной нивы траты.

А рядом боль всегдашняя утраты.

Нам - наша горница, а вам - свои палаты.

- Вы шли бы, сударь, прочь -

какие  разговоры.

Ведь на дворе уж ночь,

а Ваши звонки шпоры.

Услышат невзначай.

Довольно говорили.

Вас пригласить на чай?

Да слишком много пыли

нагнали Вы - скажу Вам не в укор,

меня смущает дерзкий  Ваш  напор.

Давным-давно коробочка полна -

в глазах не только сор - все признаки бревна.

Не сосчитать осколки наших душ,

заложенных в любовное стремленье.

Здесь охладительный потребуется душ,

чтоб разрешить напрасное волненье.

Такая глушь порой, такая густота…

Не та, что брызнет вдруг смородиной с куста.

Ассортимент совсем другого рода.

Крепчает ветер. Дышит непогода.

А наш удел - укрыться поскорей

от злых напастей, ветреных страстей.

Пусть будет сердцу капельку больней…

- Но каждому - своё, - мне шепчет лиходей.


На день рождения сестры

Я не люблю приветственных речей:

рутина слов блестит, но греет мало.

как мне тебя порой недоставало

средь лиц надменных или стукачей.

 

Ты сказки мне любила говорить-

Я лепетала: «Почитай ГогОля»,

как будто бы неведомую долю

Уже тогда пыталась ощутить.

 

Как Аленький цветочек рдел в душе!

Как рвались сердца струны золотые!

Нести свой крест, обеты те былые,

Сестра моя, готова ль ты уже?

 

 О наша жертвенность! Напрасная печаль.

Мы русский слепок, русская картина.

В ней Блудного одушевленье сына-

Благая и немыслимая даль.

 

Но мы судьбу разделим пополам,

Как чашу горькую, сомненья не изведав.

- Не отличай утраты от победы, -

из мудрых кто-то повторяет нам.

 

И ведомо: утрата - озаренье,

чистилище для облика и глаз,

усталой жизни прямоговоренье,

твой взгляд на мир  жестокий - без прикрас.

 

Чего ж желать?  Молитвы утешенья?

Хоть музыка души звучит  едва,

и  также долу клонится трава -

в благословенный  тихий час моленья.

 

В  берёзовой пурге святые те  места.

Как светел путь! Как ноша тяжелеет…

И вот уж тени наши тихо реют,

Прощальным ветром клонятся к листам.

 

Моя родная! Как ты там, вдали?

Давай отпустим все свои печали.

Как чудна  сверху живопись земли,

Родной земли, где вместе побывали!

 

Есть только путь - далёкий - до звезды,

Звезды судьбы над Гефсиманским садом…

Я чувствую, что ты со мною рядом…

И близко - чьи-то лёгкие следы.


Времена

Мне пристало общаться с теми,
кто не ведает сном ли, духом,
как мы здесь убиваем время,
что рождалось в крови и муках.
 
Разворошенным стало небо.
Мы – птенцы и своё лопочем
в ожидании грёз и хлеба
корень жизни точим да точим.
 
С наших яблонь зелёных листья
опадают вместе с рассветом,
не успевши своё осмыслить -
как попало лежат, валетом.
 
Время стало большой прорехой,
неразборчивы песнопенья,
накануне «красного смеха»*
забываем закон спасенья.
 
Все отжимки своей мокроты

Выставляем под знаком «нечто»,
а текущие «позолоты»
упираются в слово «вечность».
 
Отголоски стыда витают –
на сегодня им мало спроса,
только прошлое увлекает -
настоящее под вопросом.
 
Хорошо лишь, когда под вечер,
отодвинув пространство мига,
шевелить, как листает ветер,
бесконечную жизни книгу.
 
Примечание: «Красный смех» - название рассказа Л. Андреева.
В тексте ст-ия употребляется как нарицательное наименование.


Воробьиный галоп (памфлет)

Ты глядишь со своей колокольни-

всё тебе уже ясно вполне:

расклевал чьё-то сердце - довольный,

только сам ты - совсем не в броне.

 

На чужое - Аника ты воин-

мечешь  ядрышки вишен с куста.

И  плюёшь  со  своей колокольни-

ты там царь, а внизу - мелкота.

 

Словно всех расставляешь по росту -

пышет гордость. Смешной дуралей.

Всё по сути твоей очень просто:

с колокольни и бык-муравей.

 

Да и в жизни тебе всё понятно:

Наклевался - чирикай смелей.

В окруженье занозистом братства

только клюв бы тебе поострей.

 

Если кто-то тебе против перьев -

соберёшь все силёнки в комок -

то подкупишь своим ложнопеньем -

не сумеешь - горошиной в бок.

 

Сам - певец ты, конечно, изрядный -

воробьиная песня проста:

чик-чирик - наглотался и ладно.

Чики-рики - свалился с куста.

 

Что клевать? Всё подряд, что придётся, -

ягод плоть или мякоть дерьма -

всё сгодится для малого роста

и для мелкого вровень ума.

 

Суетливость крикливого блуда,

режет уши назойливый трёп-

с колокольни, с куста ль - отовсюду

воробьиный несётся галоп.

 


Отдаю долги

Отдаю долги -
            мету к порогу
дни пустые, смутные тревоги,
стоптанные жизнью сапоги.
Отдаю долги
            свечой и мылом
коробейник ветоши счастливый -
крыша есть, да кислы пироги.
Отдаю долги
            сребром да златом,
злою долей,
подзаборным матом,
пригоршнями муторной лузги.
Сколько, господа, ещё с меня
солнечных восходов и закатов?
Если не хватает этой платы,
пусть добавит добрая родня.
 
Вот и без долгов…
Кудряво время!
И не давит ласковое бремя.
Кроток, как Иона (был таков).


Птица пролетит...

Птица пролетит. И хлопья снега

падают, как будто в полусне -

ощущенье крова и ночлега

всё яснее в этой тишине.

 

Приглушённость девственной пороши,

мягкие, неслышные шаги…

всё о чём-то давнем и хорошем

вспомнится  под всполохи пурги.

 

Пробудиться - тяжкое явленье -

холод зренья в мысленной глуши.

Каждый день - осколки сновиденья,

снежность потревоженной души.

 

Воробей ли по дорожке скачет,

иль синицы мечется перо -

этот мир давно уж кем-то начат

как-то беспокойно и пестро.

 

Но не мы слагали эти "святцы",

не скрепляли  статуса  игры.

Ты уж перестала улыбаться…

А  зима всё жжёт свои костры.


Хоронила бабка кота...

Хоронила бабка кота -

не жалела для него живота.

Тот приблудный к ней кот - новосёл

перед смертью домовину* нашёл.

Персональную сосиску имел,

на продавленном диване сидел.

Шкурка вытерта до кожи, бокам

с дармового не жиреть молока.

Перед смертью получил всё сполна,

но какая-то смущала вина

проходящих мимо добрых людей-

отводили все глаза поскорей.

Перед мискою с едой - кот без сил.

Не о пище - о другом голосил.

Что-то важное сказать кот хотел…

Может, просто тосковал он без дел.

Нудил мяком и хозяйку - как быть?

Как и старость, и болезнь победить?

Только сердцем кот поверил в людей,

да кошачий бог уж ждёт у дверей.

Затерзала несудьбина кота -

вот такая у него  маята.

Стали с бабкою похожи они:

виноватые совсем без вины.

И в слезящихся глазах та ж тоска,

и ни шерсти, ни волос у виска.

 

Похоронит бабка горе-кота,

и такая на душе пустота!

Будет бить за поклоном поклон -

целый день простоит у икон.


Такая вот любовь

1
Лес, что медведь с взъерошенною грудью,

буреет пятнами, в накрапах, в седине.
То зверем явится, то белоногой чудью
бежит за мной по скомканной стерне.
Куда бежишь? Я и сама не знаю,
где нынче становиться на ночлег.
Мне до тебя из ада и до рая
предназначался утренний побег.
Но ты и вдоль и поперёк исхожен с гаком,
изучен весь, с ложбинки до куста,
я, словно вислоухая собака,
по звукам, запахам узнаю те места.
Вот чаги бурая с пыльцой темнеет чаша,
и гонобобель сиз, а тут брусники след.
Я в бурелом могу войти бесстрашно,
не ободрав коленки о скелет
побитой бурей застарелой ели,
что поперёк дороги полегла.
Её собратья даже не успели
посторониться… Дрогнула, пошла…
Ствола обломки разбросав повсюду,
и комель - спрут над бездною завис.
Смотрите, удивляйтесь лесу, люди:
здесь жизни логово и смертушки каприз.
Естественный, простой и непонятный:
жила, росла, как сорная трава
лесного братства. Только лишь вчера
шумела грозно, яростно, невнятно…
сегодня ж рухлядь, ветошь, пустота.
Так вязну, лес, в тебе, признав твои права,
пряма, как просека, что просияла рядом.
Здесь забываю человечества слова -
другие песни мне поют твои наяды.
И долго так стою, в зенит уперши взгляд,
в благую сень распахнутого неба,
где ястреба висят так близко, сбившись в ряд,
взыскуя своего лесного хлеба.
Ну, что же, лес? Прощаюсь, как с роднёй,
и даже легче: слов искать не надо.
Ты на ладони весь: хоть битый, но живой.
А я невидима в стволах твоих - наяда.
Такая вот безгласная любовь.
2
Но и с роднёю ладить надо тоже.
И с тем, кто метит даже и не в бровь,
А прямо в глаз: пускай - ему ж дороже.

Я с этим примиряюсь вновь и вновь.

Так и положено: любовью за любовь.
Но как-то отвлеклась: всё трогает меня.
Идти назад иль с мыслями собраться?
Глаза отводит смутная родня.
Но нем язык. Ужели возвращаться
мне к тем, которым лучше без меня?
И как мне выразить слова без слёз и пресса?
Что я могу оставить им взамен?
Тяжёлый шум простуженного леса?
Иль боль несуществующих измен?
Я положу те самые, в труде насущном руки
на плечи им. И что же? Изумление? Испуг?

Во взглядах нескрываемая скука…

Как трудно жить в предчувствии разлук.

Вблизи меня беспомощные лица.
И только руки, руки вздрогнут вдруг…
и упадут подстреленною птицей,

не завершив объятий жалких круг.
Так искры гаснут в чреве пустоты,
в натужности никчемной разговора.
Блеснут на время милые черты
и потухают в суетности спора.
Как искры разожжённого костра,
который пепелищем станет скоро.


Преображение

Всё погрузилось в белизну:

кусты, заборы и деревья, -

и птицы тёмным на снегу

метались в поисках кочевья.

Везде следы признанья ей,

преобразившей мир снаружи.

Каким он чистым стал теперь,

зимою вознесённый дружно

в другую стать и ипостась,

на ранг величия былого.

Ах, эта белая напасть,

лишившая и сна, и крова!

 

А снег всё лился в прошлый век

водою зыбкой и весёлой,

и удивлялся человек

вдруг отпустившей странной боли.

 


И. Босх " Воз сена" (Экфрасис).

Здесь нет людей - есть пошлость устремлений.

Огромный воз взметён до облаков -

кусок добра, причина вожделений,

гнилое яблоко раздора простаков,

к богатству дармовому устремлённых,

готовых в ослепленье убивать,

как это сено, рвать себе подобных

и лестницу позора подставлять,

чтоб выше к небу вознести пороки,

где символ вечности торчит пустым горшком.

О, люди! Видно, зря для Вас уроки -

сознанье забивает сена ком.

Аббат и князь среди толпы, не мимо.

Спокоен зритель. Движется  кино.

И всё натура, правда, алла-прима,

всё откровенно, - так заведено.

Как страшен мир, ослепший от наживы.

Корёжит истину искусный лицедей-

уж сонм ужасный всей нечистой силы

вцепился в воз и тащит с ним людей

во тьму болотную, где черти надувают

воз сена новый - искуса пузырь…

Обвязка лопает… Лишь прах и пыль взлетают!

И вновь над миром властвует упырь.

Скрипят веков неструганые доски,

стрижёт всё лишнее безумный брадобрей.

А Бог - игрушка, призрачный и плоский,

плывёт над кучей брошенных людей.


Рассказ бабки Пелагеи о своей жизни (рифмованный фразовик)

              Въехала в прошлое

              всем существом и всем сущим…

              Мне говорят: «Живи настоящим»…
              Да где же его обрящешь?

 - Прошлое помню да живо так:
мерцает, словно медный пятак.
Стоит перед глазами бабка,
одна жила,
ничего не нажила.
Купила гроб, поставила в сенях.
идёшь - спотыкаешься,
к вечности приобщаешься.
Не хочешь, а пялишься,
смотри, говорят, провалишься.
Испугалась тогда:
молодая была.
Как же так? Заживо себя хоронить?
А сейчас думаю:
может, тоже купить?
заранее,
чтобы никого не беспоко-и-ть?
Да что это я?

Всё про гробы да про гробы,
уж лучше бы про грибы.
В лесах бродила до вечерней зари.
Берёзки, дубки…- с каждым поговори.
Словно с друзьями - так их любила…
Можно было бы –

жизнь там проводила.
Косить – тоже любила,
дрова колоть –
мужа бы не уколоть.
Всё говорит: «Жаловаться любишь».
Да что ж? Иногда и пожалишься,
а больше радуешься.
Не понимает,
а всё- таки донимает.
Есть такие – уж не скажу упыри –
а с червоточинкою внутри.
Такие вот жуки – древоточцы –
дерево изнутри точат.
А выйдешь в поле и охолонешь…
Весь мир как на ладони:
сияет, блещет,
как мотылёк, трепещет.
Больно – то и не от чего,
а радости через край…
Откуда что и берётся –
и пусто, а наскребётся.

А настоящее –
время неподходящее.
Оно и не настоящее даже:
стоит на страже,
Кого и чего – непонятно,
но… неприятно.
Людей не видно,
и на душе пустынно.
Все по домам сидят,
что делают – не знаю.
Скота нет – не обряжают,
вечер что ль провожают?
На улице, уж повторю, ни души,
только собаки лают,
свои свадьбы справляют,
то ль ругаются, то ль поздравляют
кого-то с годиной,
известно ведь – животина.
А люди все в ряд
у телевизоров сидят,
при свете синюшном
сосчитаешь подушно.
Чужие судьбы сличают –
свои не замечают.
Артистов вроде много

и неплохие,
только везде, можно сказать,

одинаковая стихия:
этак похоже –
что всё перепутать можно.
Ежели все эти картинки сплести,
то одна большая получится.
Только зачем уж мучиться?
Всё и так ясно:
до деревни Красной дойдёшь,
в царство царя Гороха попадёшь,
а там по накатанному пути
Кати да кати…,
пока не надоест
и скука глаза не съест.

Хотела о прошлом,
А тут и настоящее всплыло.
Хотя в прошлом радости – то

больше было.
Потому и вспоминается –
Одно за другое цепляется.
Вот и свила воедино
все эти картины.
И что ж получается?
Жить – то, выходит,-

только маяться.
Вот такой получился ответ:
Ни прошлого, ни настоящего нет.
Так, суета сует.
Из мелких деталек склёпано
да кое – как и заштопано.
Искорки радости
на фоне большой гадости.


Говорят, что жизнь –

море бурлящее.
Какое уж там бурлящее?
Уж ладно – не настоящее,
А в общем – то

уж совсем ледащее.
Куда поведёт –

только кормчие знают,
да и то навряд.
Орут невпопад
да руками машут,
будто бы поле пашут.
А о будущем

и загадывать нечего:
дожить бы до вечера.

Если прошлого и настоящего нет –
Каков ответ?
Сиди у печки и жди,
когда петух жареный клюнет –
очередную пакость подсунет.
Ну, да ладно, нам уж не страшно:
что до кладбища, что до пашни.
Всё одним цветом крашено,
в одной кадке заквашено.
Детишек вот только жалко:
ждут ведь чего – то
в этом болоте…
Есть и которые что – то там ищут…
но об этом - особая притча.


Путь


                                                 В.Т.

Я нашла тебя в этой сплошной темноте,

размыкая окрестности взглядом.

Мы приблизились к некой опасной черте,

только ощупью двигаясь рядом.

 

Доверяя тебе, сомневаясь в себе,

словно Брейгеля смутные лица,

потерявшие силы в неравной борьбе,

мы уже не могли возвратиться.

 

Только холод в груди - невесёлый расклад,

что мы значим сейчас друг для друга?

Только мысли вразброд, узнаваемый взгляд,

этот пристальный взгляд ниоткуда.

 

Да незримая связь, что прочнее родства

 и  причиннее дня рокового.

Этот свет, проникающий в суть естества

сквозь судьбу в сокровенное слово.

 

А за нами никто не ударит в набат.

Лишь родные бессильные руки.

Оседает вдали одиночества взгляд,

Этот  взгляд, запорошенный мукой.

 

Оглянуться нет сил, а глаза не вперёд-

всё назад, где родимые рощи,

где остались долги, корка хлеба, что мёд…

Путь из дома мне виделся проще..

 

Мы идём и идём через времени гон,

только слыша друг друга, что рядом,

а на небе созвездье горит Орион,

обжигая нас  огненным взглядом.

 


«Поэт в России больше, чем поэт.»

«Поэт в России больше, чем поэт.»

Размах таков, как и сама Россия,

но, боже мой! Как фразу износили!
И вряд ли возродиться ей на свет.
Но всё-таки скажу. Неузнанный «пророк»,
себе присвоив пушкинское имя,
всегда чужим мелькая пред своими,
скрутить себя сумел в бараний рог.
(Какой-то басенный здесь слышится урок.)
Он век потратил узнаванья ради.
Безумный Гоголь жёг свои тетради -
он вслед за ним бросался в жерла строк.
Вериги тяжкие судьба его несла,
он вместе с нею ранил словом души,
он Божий глас неутомимо слушал,
он правде открывал свои уста.
И вот скрипит его литература,
как старая надломленная ось,
какие испытанья привелось
узнать! Но строчка - дура
усвоила и ремесло, и нрав
стегать по сердцу рифмами тугими
и вверх ползти по стенам, крепостными
камнями душу в клочья изодрав.
Он дружен был с деревьями. Воздушным
листом кружился в междуречье слов.
Он познавал свой мир без дураков,
И мир был создан для него - созвучным.
Он быть хотел… Влачился в пыльном сраме,
глас дерзкий возвышал до облаков,
несчастный, спорил с Богом, как Иов,
но истина молчит в вселенском гаме.
Он видел, как сонливое курьё
по ворохам стихов его бродило.
Беспечное, в своей купалось пыли,
не помня имя смутное его.
Им до него и до «бессмертных» строчек,
конечно, не было ни дела, ни забот:
они едою набивали рот
и на дорогу сыпали комочки.
Слепое солнце, колея да куры –
вот здесь сомкнулись все его права.
И от бессмысленности ныла голова,
не ведая достойной конъюнктуры..
Споткнулся на словах он: страсть и сила.
Их не было. Печальная стезя.
Он слишком шебутной, у нас нельзя
за планку лезть. Исход унылый.
И если чей-то безупречный тренд
в тот путь, как в сбрую вечную, упрётся,
Судьба его нам грустно улыбнётся:
поэт в России больше, чем поэт.


Цветы на Рождество

Форзиций шевелились лепестки
крылами бабочек и, расправляясь робко,
янтарным слепком тлели изнутри
в хрустальную завёрнуты обёртку.
 
Цветы живые нам явил Господь
на Рождество. То знак благоволенья,
и мы так явно ощутили плоть
младенца чудного, земного от рожденья.
 
Лепились свечи в золоте ветвей,
светились и теплом своим, и лаской,
как будто в средоточии ночей
вошла весна рождественскою сказкой.
 
Она стелила всюду стол и кров
в плавильном тигле вечных откровений,
и нашей жизни сорок сороков
нам не хватало в шорохе прозрений.
 
Среди морозной ясности земной
цветы мерцали - тихие лампадки,
соединясь с иконою живой,
где Божий мир был ясен и в порядке.
 
Струился ладан в позолоте дней,
и путь цветка ложился в шаг господний,
так в сумраке томительных ночей
колеблется лишь отзвук первородный.
 
А Богоматери, смотревшей на дитя,
чей взор в себя, задумчив, обратился,
земной предел привиделся Христа -
младенца, что на этот свет явился.


Явление зимы

Пришла зима. Рассыпала снега.

В пуховые колодцы опустила

все наши охи, вздохи да заботы

о днях грядущих: не успели к сроку.

Теперь и дела- лазить по сугробам

торить себе дорожки и тропинки

в урочищах зимы, в садах безделья,

сезонных усыпальницах природы.

Да ладить время, чтоб огрехи числить

в недавнем прошлом. Круче не бывает.

Когда-то говорили: " дум стремленья",

а ныне лишь "прорехи бытия",

которые и залатать не в силах-

повсюду уши ослиные торчат.

 

Зиме довериться - единственный исход…

Как благостно изношенному телу

остановиться где-то за селеньем,

в пустынном необжитом волчьем поле,

и смотреть…

Вот плавностью своей невыразимой

углы кривые, ветхий хлам древесный

зима беременем нежнейшим награждает.

На деревьях ещё мазками отзвуки метелей,

клочки осенних брошенных "знамён",

но всё пустое ветром уносимо

за тлеющий, как слиток, горизонт.

А здесь, под светом лунным,

всё чисто так, и снежно, крупнозвёздно.

Лишь лист кленовый- стёршийся пергамент

из глубины веков и расстояний

трепещет и роняет письмена,

 как зёрна затерявшихся сказаний.

Здесь редкой праздности

 ещё не верит разум,

но вольная среди снегов и света

из вещих снов, одушевлённой яви

смотрю, как в одиночестве высоком

рождается союз Земли и Неба

без тяжести привычных нам усилий,

единым взмахом только струй воздушных.

Из небесных житниц струятся,  катят,

несутся волн бурливые потоки

в тот край, где красота нерукотворна,

но откровенна родственному взору.

 

А небесный скульптор

уже другие вылепил картины…

Боже правый!

в такие дни Творенья

довольно мне и маковой росинки,

а ты являешь целый мир к моим ногам!

2017г. Рождество.


Новогодье

А утро снова инеем играет.

Вчера оттеплило, а нынче повезло.

Что будет завтра, вряд ли кто-то знает.

Покуда пишет Белое перо.

И хорошо.

В улыбке Белоснежья

есть просветленье сумрачных умов-

довольно нам былых  столпов гниенья,

Харона в лодке, воющих миров.

Блажен незнающий: незлобен и спокоен.

Он всё приемлет, пятна подотрёт.

Немого  бытия незримый воин,

закрыв глаза, он движется вперёд.

 *  *    *

Под крылом  лежит дорога,

до конца расписан путь.

Лиц земных уж очень много,

лиц небесных лишь чуть- чуть.

В Новогодье к нам синичка

по стеклу  стучит крылом -

глазки- бисер, ножки- спички

да лимонное перо.

Крошка жизни плутоватой,

неба  щедрого щепоть-

вот уж ты совсем богатый,

Не оставил нас Господь.

Парашютики-снежинки

сыплет с неба чей- то ковш.

Превращаются в росинки

на ресницах - божий дождь.

Промывает, очищает

замутнённый жизнью взгляд,

колокольчики Валдая

для тебя ещё звенят.

Ель с махровыми кистями

в оторочке серебра

плавно машет рукавами-

моет душу добела.

Над развалами сиреней,

в тонкоструйности берёз

притаился дух осенний,

борода мокра от слёз.

Руки, пальцы вниз повисли,

что-то чертят на ветру,

растревоженные мысли

превращая в мишуру.

В иней ,в блеск, в многообразье

этих звёздчатых миров.

В хрупкий лёд, немое счастье

недосказанности слов.

В чутком льдистом полумраке

звона тихого полёт

в пору волка и собаки

по околицам плывёт.

Мелос плавного звучанья

в том струении с  небес,

шорох тихого касанья

рукавов твоих и плеч.

Ожидаемая радость -

то ль прощанье, то ли взлёт?

Белых крон лунообразность

куполами к небу льнёт.


Фантазии льда

Молю о тепле – ледяные цветы
упали ничком на ограду,
их стебли прозрачны, как девы персты,
смотрю на них пушкинским взглядом.
 
Дождём ледяным истекает мой сад,
стеклянной сквозит паутиной,
зловеще красив прихотливый наряд,
серебряной брызжет патиной.
 
Но дышит ли странная та красота,
в алмазных браслетах блистая,
то ль жизнью иль тайной трепещут уста,
фантазии льда завершая?
 
Впечатаны в лёд кисти зыбких рябин,
сомкнулись зеркальные спицы,
и вечности миг, хоть и неповторим,
уловлен, как райская птица.
 
То миг единенья, то час литии...
И вот уж ломаются пальцы
в трагическом взмахе актёрской игры
безликого архискитальца.
 
Он молча вошёл в околдованный сад
под хрупкие арки деревьев
и тихо застыл замыкающим ряд,
невидимый в снежности перьев.


Заброшенный дом

Как, деревня, зовут, величают тебя?

Я твой дом на окраине помню,

от тебя кой- какая осталась родня,

но не здесь - все живут отдалённо.

 

Он стоит на бугре, этот дом - нелюдим,

и окошки распахнуты в поле,

он никем не любим и никем не храним

на своём одиноком просторе.

 

Если снизу смотреть: то ли свадьба идёт-

окна все и душа нараспашку,

только где ж затерялся весёлый народ,

что плясал, разрывая рубашку?

 

Дом в окошки кричит: «Вот сейчас полечу!

Пусть-ка дали чуток пораздвинут.

Золотую по ветру пущу епанчу,

прямо к солнцу, крылатую, кину!»

 

Оглядишься  вокруг: нет людей здесь давно,

лишь деревья растут, словно дети,

без присмотра родных и без радостных снов,

под метели стенанье  да ветер.

 

Только старый бедняга, глухой инвалид,

иногда их от стужи прикроет

Да в метельную ночь, когда сердце болит,

скрипом ставней своих успокоит.

 

И глядит, и глядит он в туманную даль…

Как собака, хозяина вспомнив,

вдруг завоет, уткнувшись в косматый февраль,

только дрожь пробегает по брёвнам!

 

Кто- то ладил его, мастерил по уму,

всё связал: и концы, и начала…

А теперь, одичавшему, тяжко ему-

Жизнь по рёбрам его отстучала…

 

Да закройте, закройте же очи ему,

сам в себе он найдёт утешенье,

что смотреть ему в эту промозглую тьму-

нет в ней жизни, и нет в ней забвенья!

 

Ну а если хозяин нездешний придёт

и « детишек» последних порубит,

чтобы плёвенький свой оснастить огород,

как и все « полноценные» люди?

 

Но ему ты, конечно, не вправишь мозги,

не споёшь свои лучшие песни,

будет строить, тесать и забор возводить,

а людей-то в округе… - хоть тресни.

 

И закроется даль, что куда- то звала,

хоть печальна была и лохмата,

только всё- таки ею держалась земля…

Небогата? Да что ей, горбатой?!

 

Так закройте, закройте же окна ему,

как глаза мертвецу закрывают!

Что он смотрит в свою бесконечную тьму?

Что он сердце моё надрывает?!


Зимний день

Белые султаны в голубом цвели,

из купели неба звоны до земли.

Сыплет сверху иней лепестковый пух,

на заборе голубь навостряет слух.

Усыпляет зренье плавность белизны-

божьего творенья склейки не видны.

Осторожность взгляда сквозь ресницы сна-

глубина - отрада - не достигнешь дна.

Где-то там, в вершинах, суета сорок-

плещут сверху иней шёлком чистых  строк.


Сад после ночи

Сад после ночи - хрустальная зала,

изморозь листьев хрустит под ногой.

Белка ль волшебница здесь побывала?

Сколько вокруг скорлупы золотой!

 

Сказочным сном ещё грезит спирея,

красные свечи вознёс барбарис.

Капли ночные, от света немея,

с листьев сползают беззвучные вниз.

 

Так просыпается сад после ночи,

ветреной ночи предзимнего дня,

весь в отголосках недавних пророчий,

в метках осенних, на лапах дождя.

 

В хрупких набросках узнаешь едва ли

искус иль руку творца и певца…

Птицы ль небесные здесь ночевали

и, осмелев, пили воду с лица?


В эти сказочные дни

Белозерье.  Как лёгок и свеж первопуток!

В серебристой пурге твои сани скользят поутру.

Добрый Дедушка наш, удели нам  десяток минуток -

прочитай наши письма на чистом просторном снегу.

Ты не просто Мороз, как волхвы, наделённый дарами,

в эти смутные дни, где смешались снега и дожди,

осчастливь нас душевными ясными днями,

в снежных розах кусты на румяной заре подари.

Ты для нас Параклит, чьё участие жалуют боги,

и готовы содействовать службе твоей непростой.

И Тибулл, и Вергилий к тебе простирают дороги,

чтобы мир укрепился той мудрой для всех правотой.

Чтоб живые узрели Раймона - хранителя кущи

в пыли звёздных равнин, зажигающих свет к Рождеству.

Чтобы каждый бездомный, отверженный и неимущий

ощутил своё счастье в снежинке, прильнувшей к усталому лбу.

Одари же всесильных хоть крошечной долей доверья,

чтоб сиянье дворцов не слепило сиротство лачуг,

чтобы настежь открытые избранным узкие двери,

беднякам не внушали с рождения вечный испуг.

Красотой одари, что богатств многократно нужнее,

чтобы души смягчились, подтаяв, как воска свеча,

чтоб иконные лики Христа в эти дни по церквам просветлели,

как светлеет душа от Кастальского дара - ключа.

Пусть январь подойдёт к нам на мягких заснеженных лапах

и, как мама, поправит большому ребёнку постель.

Пусть в больничных покоях, лекарством пропахших палатах

никогда не закроется для сострадающих дверь.

 

Словно путники, мы в одиноком пространстве блуждаем,

ищем истины свет, что чуть брезжит над миром глухим,

где Младенца Чудесного руки незримо витают,

раздвигая пургу и глаза застилающий дым.

 

Примечания:

Параклит (Параклет) - защитник, утешитель.

Тибулл, Вергилий - поэты Древнего Рима.

Раймон- имя ангела - хранителя.

Кастальский ключ - родник на горе Парнас ( Древняя Греция), священный ключ бога Аполлона и муз, дарующих вдохновение поэтам и музыкантам.


Страсти зимы

Вломилось снежное пространство,

введя с собой чудес напасть,

подарки вьюжного убранства

не успеваешь принимать.

Но за окном такое  яство,

такой наплыв страстей зимы,

преображённый в жажду странствий

по вольным зыбям целины.

Пыхтит и пухнет, духом вьётся,

клубится пышный каравай,

пока совсем не испечётся

в круговороте диких стай.

Кора чуть брезжит сквозь лепнину

разлапых яблонь на виду,

там возвышаются вершины,

 меняя образ на ходу.

Там стрёкот по утрам сорочий,

там взрывы снега, как снаряд,

и прямо в очи, прямо в очи

бросает иглы снегопад!


Не бывает чуда много (ДК-8)

Ветерок - шалун болтливый -

заигрался с грустной ивой.

Рассыпает  побрякушки -

ивы снежные игрушки.

Ёжик, зайчик, кот, лягушка -

все волшебные зверушки, -

сами прыгают с ветвей,

только их собрать успей!

Прихвачу с собой в дорогу-

не бывает чуда много!


Не бывает снега много (ДК-8)

Небывалая метель-

это иней полетел.

На глазах темнеют кроны,

потускнели их короны.

Пухнут в небе облака,

сыплют снег, как из  мешка.

Вот так щедрая зима:

будут полны закрома!

Нам подарочек от Бога-

не бывает снега много!


Закоулки (короткие стихотворения)

Другу

 

На унижении ближнего

возвыситься, видимо, просто,

но это высоты лишь нижнего

и нечеловечьего роста.

 

Глухим

 

С глухими  объясняться бесполезно:

не тот резон, и музыка не та.

И эта безнадёжная черта

со временем становится железной.

 

Любвеофил

 

Он любит всех без остановки:

что мочи есть, сколь хватит сил.

На нём сплошные маркировки-

прославленный любвеофил.

 

Наболевшее

 

В интенции раба -

энергия кольца:

она настолько в нас засела,

что ожидание предела

сродни предчувствию конца.


Лунный свет

Лунный свет зеленеет, нарезан, как дольки лимона.
То янтарной смолой обливает деревья в саду,
то сквозь дрёму ветвей светит яростным оком дракона,
я повсюду в саду по его отраженьям иду.
 
Он дурманит и дразнит меня нежно-розовым яблочным духом,
золотисто-карминною охрой по снегу горит.
Словно плод ощутим, прямо с дерева просится в руку,
Надкуси его мякоть – узнаешь, чем сердце болит.
 
Я иду, будто скована этой оливковой тиной,
ощущая под пристальным взглядом чужого лица,
то обманчиво скрытые глазу стальные глубины,
то в груди человечее сердце слепого птенца.
 
В лунатическом сне растворяются лица и даты,
Только вехи пронизаны светом и ветром насквозь.
Но куда ты идёшь? Нет конца этим лунным палатам…
То, что чувствуешь ты, неосознанно прячется в ночь.
 
Чьи – то крылья свистят, рассекая туманную волочь,
и болота снегов налились этой лунной водой,
и неслышная здесь надвигается медленно полночь…
А над кромкой небес безмятежно клубится покой.



Краснеет калина...

Краснеет калина. Как быстро сбывается осень.

И птиц невесомых не так уже дерзок полёт.

Сияет небес только чуть замутнённая просинь,

но ветер-вещун так неистово дерево гнёт.

 

Он нам ворожит долгим шелестом лип у обочин:

кому-то взорваться, сгореть на осеннем ветру,

когда этот мир так щемяще красив и порочен,

А дворник неряшливый хлам лишь сгребёт поутру.

 

Всё ж есть уголки, где плющом зарастает ограда,

где тихо звенит остывающий к вечеру зной.

Сюда ты придёшь, на опушку вишнёвого  сада,

по-детски поплакать в ладони её золотой.

 

И будешь смотреть, вспоминая то маски, то лица,

до боли поняв эту тяжкую, вечную суть,

как мышка-душа, одинокого ветра сестрица,

приют себе ищет, чтоб только  спокойно вздохнуть.

 

Сплетения трав  укрывают её по привычке.

Земля, остывая, своё посылает тепло.

И мыслится ей, что не все ещё кончились спички.

А прочее - сор, палых листьев сухих барахло.

15 сентября 2017


Ёжик

Дождик льёт, вода бежит,
за окошком лужи,
ёжик под дождём лежит,
никому не нужен.
 
По своим спешил делам
споро, деловито,
угодил в корыто к нам -
вот вам и корыто.
 
Был солдатик да пропал,
не нужна погоня,
уж какой там сериал,
безнадёжный номер.
 
Утром, только что пришли,
заглянули в воду -
от дождя лишь пузыри
да комочек вроде.
 
Положили на траву -
весь как на ладони,
опустили голову,
слова не пророним.
 
Все шерстинки на виду,
даже не намокли –
рассмотри его беду:
он лежит, не вздрогнет.
 
А солдатик как живой,
только нос не прячет.
Что с тобой? Ну, что с тобой?
Что ж не мог иначе?
 
Вроде весь в порядке сам:
целый, не поранен,
и для жизни прежней к нам
он спешил по рани.
 
Не привычный нам «трофей»
любопытства ради.
Весь как есть. И весь ничей,
прост, как лист в тетради.
 
И совсем свободным стал,
не страшны обиды,
но колючесть потерял -
камуфляж для вида.
 
А бывал и посмелей,
да не нужно прыти -
без зубов и без когтей
подлое корыто.
 
Лучше бы в погоне злой
с яростной собакой
вздыбил ты иголок строй,
словно воин в драке.
 
Лучше бы… Ну, что сказать?
Горькая судьбина…
А ежиха - тоже мать.
Верно, ищет сына.


Прикосновение

Твой портрет - тихий взгляд из дали

в белопенных цветах, будто в раме.

Пахнет детством прогретой земли-

ты букет собираешь для мамы.

 

Ветку к ветке прилаживай, пусть

ароматом знакомым струится

лепестковая нежная грусть,
овевая знакомые лица.

 

Вот и жизнь -  лишь цветами, изволь,

пролетела, пропела по нотам

эти до, ре, ми, фа, ну а соль

прикипела к всегдашним заботам.

 

Бесконечно бы бродить в саду:

закоулки, куртины, овражки,

только память рогозой в пруду

к берегам льнёт, как прежде, вчерашним.

 

Прошлой былью откликнется день

с полусгнившею старой скамьёю-

ждёт отца наклонённую тень,

что неслышно прошла стороною.

 

Лишь намёки, проросшая быль -

что могло быть, да хрупко сложилось:

сколько толков - обычнейший стиль,

от которого слякоть да сырость.

 

Хорошо здесь молчать в тишине,

след торить сквозь молочные росы.

В потемневшей зелёной волне

заплетаются ноженьки босы.

 

Будто всё здесь родное извне

притерпелось подолгу прощаться,

схоронилось в  своей глубине

и не хочет никак возвращаться.

 

Лишь касание чьей-то руки -

онемение чуткой ладони…

А глаза то  слепят васильки,

то подмаренник - белой истомой.

 

Всё так бережно помнит тебя.

Ощущение слова дороже -

средь ручейной травы полынья

незабудок - морозцем по коже.

 

Пусть и так - отголоски мечты:

днём - цветы, ну а вечером - звёзды.

В средоточье земного пути

только их постоянство возможно.

 

В небосвод запрокинешь лицо

и стоишь, созерцая просторы,

взглядом медленным, звёздной пыльцой

растворяясь в созвездии Оры.


На грани

Полетели бабочки мгновенья -

ворожеи танца нимфалид,

радужного ветра оперенье,

по лугам, где цвет ещё горит.

 

Двинулись по солнечному следу

лепестками летней теплоты,

золотыми прядками рассвета

растворяясь в краткости мечты.

 

Дни ещё лучатся - сказка, чудо!

Утра всплеск - бальзамы да елей.

Не понять, за что нам и откуда -

мир цветной, без призраков теней.

 

Это было лето без изъяна

в безмятежной лёгкости своей-

без упрёков, лести и обмана -

неизменных спутников людей.

 

Восторжествовала степень света,

освежила жизненный застой -

сада "беззаконная комета"

каждый день меняла нрав и строй.

 

И до удивленья, отупенья,

словно выдул в дудочку Вертумн,

бога изощрённые творенья

странно волновали "нежный ум."

 

Белизна фарфоровых гортензий

превращалась в розовый эклер

без капризной воли вдохновений,

просто так. Без домыслов и мер.

 

Вся нелепость стала наважденьем

серых будней, топом пустоты,

и вело незрячих провиденье

в светлый терем сказки и  мечты.

 

Вертолётов утреннее бденье,

тяжкий выстрел, шабаш политесс

не меняли общего строенья

на легчайшей линии небес.

 

Сосуществовали где-то рядом

тишина и хроника звонков,

но  пока сиял под вещим взглядом

святый Богородицын Покров.

 

Август. 2018г.

Примечание: Вертумн - древнеримский бог времён года, растительности преобразований.


Вечерняя метель

Мчатся бесы рой за роем
В неоглядной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне.
(А. С. Пушкин).
 
Солнце за облако край перевесило,
воском стекает истаявший свет,

смутно на небе в предчувствии вечера,

Ни образов, ни молчания нет.
 
Катится под ноги ведьма - метелица,
Тысячеглавым свиваясь кольцом,
Только берёзы, извечные пленницы,
Светят сквозь мглу помертвелым лицом.
 
Кто замесил это жуткое варево?
Дымом исходит лампада - свеча,
Лютою стужею сердце раздавлено,
Только рука всё ещё горяча.
 
Призрак ли там, иль собака натуженно
Воет, скликая нездешний народ,
Сердце собачье от века простужено-
Сердце научено - знать наперёд.



Он бросил писать...

Он бросил писать, как бросают пить,
когда утешенья мало,
когда исчезает былая прыть
и крысы ползут из подвалов.
 
Он встал на дороге один на один,
готовый сразиться с тьмою,
но тьма расползлась из широких равнин,
окутав его с головою.
 
Он взглядом окинул и дом, и сад,
где мысли роились, как пчёлы,
где был он, как в детстве, невинно рад,
рисуя свои глаголы.
 
В груди тяжело шевелилась душа
и пробовать крылья хотела.
Как бабочка, в коконе тесном шурша…
И вдруг прорвалась… Полетела!
 
Пока он по прошлого шёл берегам,
она уже дом облетела
и пыль отряхнула с оконных рам,
где бабочки тельце истлело.
 
Над нею струился тот хрупкий свод,
как волос её ребёнка,
и муха билась в дверной пролёт,
и плакала тонко- тонко.
 
О, как здесь хотелось остаться ей
среди нежилого порядка
и долгие слушать рассказы вещей,
пометы узнав и закладки.
 
Пространство и время чертили круги,
дыханьем одним согреваясь,
былое и близкое – други-враги
лица её тихо касались.
 
И в верхнем, закатом горевшем окне,
паук уже ткал паутину,
а жизнь трепетала на донышке-дне
сквозь пыльную солнца патину.
 
Но ей возвратиться положено в срок…
Он там, на дороге, остался,
в дешёвом пальтишке, озяб и продрог -
он с телом ещё не расстался.


Ах, какая скупая зима...

Ах, какая скупая зима -
по снежинке к холму припадает,
на дорогу ложится плашмя
да всё тает и тает.
От зимы - по дороге платки
редкой вязки пуховой,
и цепочкою - чьи-то шажки
в зимней крови.
Небо - воз, преогромнейший стог.
Мелос вьюжит и вьюжит.
Всё вращается, ширится круг
и внутри, и снаружи.
Да возница глядит вполприщур,
запелёнаты руки.
Видно, в облаке снежном вздремнул
в бормотании скуки.
Мягко,  плавно рябит перелог -
снежноликие волны.
Истончается, меркнет исток
средь зимы теплокровной.
Стог осыплется до листа -
уж редка снеговая завеса.
Чернотою прострелит черта
проступившего леса.
А возница в смятении сна
всё летает, летает…
меж землёю и небом зима
вырастает.

Январь 2017 г.


От осени до весны


Как свищет ветер осенний!

Тогда лишь поймёте мои стихи,

Когда заночуете в поле.

            Басё.
 

***
О лист кленовый!
Ты как государство
Со множеством дорог.


***
Вечер придёт, как всегда.
Яблоком красный закат
Молча к ногам упадёт.


***
В поле дуб одинокий
Застыл распятьем-
Великан - иноверец.


***
Шум бури
Выгнал из леса ворона.
Летит, сам не зная куда.


***
Стволы берёз и безмолвие.
Лай собаки в зимнем лесу
Будто с другой планеты.


***
Тёмная ель
На вырубке
Бороздит вышину одиноко.


***
Сучок, похожий
На рукоять револьвера,
Возле сосны, в снегу…


***
Меж старых сосен
Усталым шагом брожу -
Замкнулось время.


***
Зачем берёзе
Этот неудобный изгиб?
Насилие над собой?


***
Наполнило лес звуками
Весеннее солнце-
Сблизило расстоянья.


***
Вокруг стволов берёз-
Глубокие чаши.
Весенний напиток.


***
Можжевельник увяз в снегу,
А только что тянулся к солнцу.
Внезапная метель.


***
Весной даже венчик
Сухого цветка над снегом
Сорит пыльцой.


***
Кочка травы
Показалась из снега
Со спутанными после сна волосами.


***
Шаг за шагом
Освобождается из-под снега
Карта цветов и трав.
 


Следы

Следы на кромке льда, пропитанные влагой,
меж льдистых кочерыг, на плавленом снегу,
смятение следов - как знаков на бумаге –
бредут себе гурьбой сквозь снежную шугу.

Заборы без конца. Простор закольцевали,
лишь кое- где в просвет – лохмотья бытия,
уставшей жизни сей знакомые детали,
из коих лепим мы свои же жития.

Сквозь вензели дерев открылась жизни данность.
бери, пока дают, – какая недолгА,
сгущённого житья прогорклую реальность,
 а дальше всё снега, безмерные снега…

Нелепый воробей с куриным пухом в клюве
торопится к зиме латать своё гнездо.
Как мы похожи все, покуда не уснули -
латаем и кроим все наши от и до.

Привычно бережём мы жизнь в сухом остатке,
хоть и понятен путь - чего ж её беречь?
Как водится, у нас, конечно, всё в порядке,
но ветхости своей не остановишь течь.

На мокрых крышах снег истрёпанной рогожей,
и головы холмов он тоже побелил -
аналог бытия, как символ, непреложен -
Нам долго колесить вокруг своих могил.

Карикатурно всё – с какой-то горькой силой
кричать до хрипоты, венчая свой недуг,
нам повиниться бы перед ничьей Россией,
но времени в обрез, всё как-то недосуг.

Дела, одни дела, чтоб сладить прожитуху
и хламом запастись – хоть туго, всё же жить.
Мы гоним от себя видения разрухи
и ловим без конца скользящей жизни нить.

Скорей, скорей в поля – освободиться телом,
руками и душой сырой простор объять.
Всё знаем наперёд – меж вымыслом и делом -
И как нам стоит жить, и как нам умирать.

Глазами отдохнём на этих бурых пядях
исконной тишины невспаханной земли…
И выпрямится след стежками или гладью,
и вспыхнет горизонт тем Спасом на Крови.

Пройдём стезёй травы, задев былья оборки.
Пунктирные следы засыплет снегопад.
Сомкнётся строй метлиц, исчезнут оговорки.
Останется лишь взгляд из-под небесной створки –
нездешний и земной суровый недогляд.

2017г. Ноябрь.

 


Август

Пахнет флоксами летняя речь,

августейшие дни наступают,

сиречь бьётся  о крышу картечь -

грохот яблок свой срок возвещает.

 

Мощь и лёгкость, земля и вода

рвут плодов золотых оболочки.

Стрекозиные крылья - слюда,

акварельного воздуха строчки.

 

Вкусов, запахов, красок литьё-

в тигле августа все обобщенья.

Гладиолус склоняет копьё

на ладони сплошного цветенья.

 

А в Успенье и спелость, и спех-

к сроку спелость и спех урожая.

Отчитается август за всех,

подношенья - дары принимая.

 

Щедро свой пораскинул покров,

сюр плодов - хоть выписывай лица

всех времён годовых. Полнокровь -

арчимбольдова века страница.

 

Пышут слава, и гордость, и стать,

благородная поступь осанки.

Президентство ему не под стать-

Император - с лица и с изнанки!

 

Август. 2018г.


Мать и сын. Метки жизни.

В ночи дорога. Полная луна.

И небо - океан в торосах

с долиной убелённых облаков.

Со мной малыш,

случайный лучик света,

среди миров, разъятых беспощадно

плывёт у материнского бедра.

В родительской покуда теплоте,

из шрамов и ожогов звёздных неба

заманчивую лепит он картинку.

Его вопросов милый кавардак

смущает негу венценосной ночи

и сердце тяжелит.

Слова его, как яблоки, шуршат

и падают в сплетенье трав дорожных,

в их шерстяные мягкие корзинки.

Мои слова, не достигая цели,

цепляются за скомканную мглу-

ответчиком мне быть не по себе.

Луна лепная выплыла из туч

и ликом нарисованным играет:

то в мрак уйдёт, то вынырнет опять.

Потоки света стелются за нею,

как Парки позолоченные нити.

Малыш к луне протягивает руки,

стараясь хрупким пальчиком потрогать

её тугое выпуклое око.

В нём просыпается взыскующий творец,

а искушенье слишком очевидно.

Насквозь земной, он не проник ещё

в астральный холод мёртвых обобщений.

Мы с ним одни, одни, как существа,

пришедшие неведомо откуда,

чтоб оживить картину

безлюдной  загустевшей зрелой ночи.

Прелюдией земного ему звучат

иероглифы деревьев,

их тонкие рисунки - отраженья

в эмали неба, и близкий дом

на снеговой поляне

с дымком игрушечным

из розовой трубы.

Всё это живо, как в чудесной сказке,

и просится на лист для воплощенья…

Мне ж скитаться вечно

по этим обескровленным равнинам.

***

А дома всё как прежде:

разбросаны игрушки на полу,

блестит зрачками

лупоглазый мишка,

приветствуя домашних.

Под тёплым светом лампы на столе

рисунки межпланетных кораблей.

И динозавры… их луга и плавни.

Бревенчатые стены

источают аромат сосновый леса.

Печи зев ещё хранит

последнее тепло.

Приятно приложить к её бокам

озябшие ручонки

и ощутить невидимые волны,

как тёплые  коровьи  воздыханья.

Здесь - дом,

покинутый случайно , ненадолго,

и радостно найдённый

на звёздной карте малых расстояний,

где меток неизменно постоянство:

Дом… Яблоня… Дорога полевая…

 


И белым пламенем палила...

И белым пламенем палила
Зима окрестные леса…
На то, что есть, на то, что было,
Смотрели молча небеса.
 
Вороний клёкот отдалённый
Задел верхушки тишины:
Не встрепенулся ветер сонный,
Лес не стряхнул остатки тьмы.
 
Расхристанно лежало поле
Под гнётом набухавших туч,
Как будто нехотя, невольно
Скользнул по небу бледный луч.
 
И, никого не согревая
И не пытаясь отогреть,
Рябин испуганная стая
Всё продолжала тихо тлеть.
 
Какой-то сон неразрешимый
Старалась выдержать земля,
А он тянулся непрерывный,
Тяжёл, как камень бытия.
 
Стихийной силою незримой
Пейзаж ломало вкривь и вкось,
Как будто падала картина,
Земли расшатывая ось.


Мне без тебя черёмухою не цвесть...

Мне без тебя черёмухою не цвесть,
Я без тебя - слезинкою по лицу,
Глиной была, а сегодня – жесть -
Сердце распластано в исповеди Творцу.

Время снимает тяжесть пустых надежд,
Нам же привычней, крепче на том стоять -
Смотрим на мир из-под усталых вежд:
Лица друг друга учимся различать.

Ветер предзимья треплет безлюдный сад,
Скрепа годов с каждой новой болью сильней,
Дело за малым – листьев златой опад
Ты в чашу жизни, смерти ли лей да лей…

Будет зима теплей, а летА щедрей,
Только всё это, милый, да не про нас…
Ты не гони теперь, придержи коней -
В кои-то веки выдался светлый час.

Скорбь и покой среди нестеровских равнин,
Небо с землёю колышутся тихо, в лад,
Вот и приходит время, лёгкое, словно дым,
Путника зреть, мелькнувшего средь оград.
 
Кем же я стала тебе, женой, сестрой?
Матерью, может быть, - раны твои студить?
Жизнь промелькнула сойкою голубой,
Зря зарекались из копытца того не пить.

Ну, а сегодня равно - что здесь, что там,
Жизнью единой повитые и судьбой…
Неумолимо смутное - по пятам…
Примешь ли, Боже, странников, на постой?




Как трудно всё по имени назвать

              Ведь я - сочинитель.

              Человек, называющий всё по имени,

              Отнимающий аромат у живого цветка… (А. Блок)

 

Смотри, как крыши край преобразился-

на старом шифере - убранство ришелье

в сплетенье хрупком нежной каприфоли

средь листьев голубых, цветов дерЕна,

белеющих атласной пуповиной.

Здесь всё богатство красок и рисунка-

изгибов чутких, лиственных тонов.

то жадное растений единенье,

пронизанное солнечной глазурью,

божественным волненьем заиграло.

Проснулись угольно - оранжевые шмЕли

в нарядном бархате своих цветных камзолов,

подхваченных у тальи пояском,

добавили движения и бликов.

Гудливые хранители богатств

бессчётных кладовых,

не унести которые, не спрятать.

О, эти гномики с блестящими глазами!

К губам подносят дудки каприфоли

и выдувают тонкий аромат-

то золотой, то розовый с подсветкой

из длинных, тонких , гнутых лепестков

в раструбе матовом с изящною проточкой.

 

Кусок ничтожно серого пространства,

острый угол, слепое пугало нечаянного жала

вдруг засиял. Квинтиллион частиц,

из солнечного света сотворённых,

сквозящего сквозь листья и цветы,

на тонком растре чудных превращений!

Да, да, художник, как бы ни стремился,

не в силах приручить ты

 всей этой красоты живую ткань,

являющей неведомо откуда

все эти сочленения, витьё,

сплетённые рукой нечеловечьей.

Поймать неуловимое дыханье,

свечение оттуда - ниоткуда.

Так радуйся живой натуре страстной

и не пытайся поймать её порханье

на зыбкой коже солнечного дня.

Неуловимо каждое мгновенье

и не корыстью щедро рождено-

порывом вечным жизни проявленья.

А аромат? Он носится повсюду

и на заборах ветхих повисает,

и празднует, и убирает сор

слепого равнодушья и страданья!

Созданья наши - в красках ли,  словах-

лишь эхо краткое свободных примыканий-

ружьё, которое стреляет мимо цели,

предмет и мук, и тщетных вожделений.

Неповторим тот космос бытия.

Нам остаётся слепок, острота тщеты,

с природою беспомощные счёты

и гул стрелы, летящей к зримой цели,

но только мимо, беспощадно мимо…

 


Старый солдат

Из реплик полусмытых или фраз

ты вырастаешь в памяти - живое.

- Вся жизнь – борьба, -  учили с детства нас. -

Оно всегда с тобою - поле боя.

Терпение  - и  вера, и сестра.

Шальная пуля тело подкосила.

Держись, солдат, твоя Сапун-гора

и не такое в жизни выносила.

Из памяти не вырвешь и куска.

Отметины, что ввек не зарастают,

то будто  тают - лёд и облака,

то набегут встревоженною стаей.

Всё голоса вокруг, всё голоса…

Смешные, детские, и боль сочится снова.

Они - роса, из прошлого слеза, -

привычно всё, и нет пути иного.

Их столько выплакано, тех поспешных слёз,

так прикипела горькая водица,

что отшатнёшься поначалу в  дрожь,

когда через тебя идут все эти лица.

Такая выросла на памяти мозоль,

что задевает давние картины…

Да, он прошёл с Кавказа до Берлина

и уцелел, забытый, но живой.

А здесь упёрся в родственную глину.

В её крутой, безжалостный замес,

что всех живых не кутает в простынки.

Предвосхищая новый Гудермес,

"своим" - "чужим" назначит поединки.

Здесь рабская и прочая недоля-

пучина, батрачина да сума.

Здесь и моё картофельное поле -

Аустерлиц и горе от ума.

 

- Не горбись, дочка! - пьяно он кричал.-

Всю пенсию отдам - ступай в науку!

Богат, как Маркс, - трёх дочерей сбодал…

(Не размышляя долго, - мыкать муку.)

Весь шар земной крутился, как волчок,

в его мозгах (всемирные проблемы!),

когда  он, подхватив свой бардачок,

и немоты, и боли рушил стены.

С транзистором в саду своём - король,

с есенинской любовью - повитухой

черёмухой беременную боль

он  утишал и зрением, и слухом.

Эфира хриплого и шумы, и щелчки

не умаляли мыслей вдохновенья.

Его осанна камня и доски

нуждалась и в подпитке, и в забвенье.

Бежал навстречу с криком: "Посмотри!"

Тащил, как жук, бесчувственную ногу,

но слёзы рвались, пело из груди:

- Скворцы приехали! Вот только что с дороги.

А вечером заката трогал гладь,

свои с крыльца обласкивая дали…

- Ты нА  зиму мне валенки не ладь…

И так обыденно слова его звучали.

 


Жизнь, прожитую наспех, в трудах...

Жизнь, прожитую наспех, в трудах,

без любви, лишь в долгах худосочных,

только вскинешься - порох и прах,

не опишешь, но вспомнишь построчно.

 

Под сурдинку зелёной тоски,

под коленца словесного бреда

перечтёшь от доски до доски,

подытожишь "сизифа победу".

 

Ручеёк под ногой -  склянь да дрянь

и течёт неизвестно откуда -

здесь когда-то бежал спозарань -

жизнь встречать ожиданием чуда.

 

Птичий дворик, дырявый плетень

мир вмещали легко, без усилья:

нескончаемый солнечный день

да черёмухи белые крылья.

 

Недописанный бросишь листок

и пойдёшь поскитаться по саду,

как хромой воробей, - скок да скок,

будто легче от этой надсады.

 

Удивишься: в сухой борозде

 видел зорче, предчувствовал  ярче -

принцем был, приближённым к звезде,

повилику цеплял на запястье.

 

Каждый штрих не о том и о том,

брезжит истины свет в промежутках-

вот возьму и займусь-ка трудом,

хватит в небе гоняться за уткой.

 

Боль чужая заденет крылом-

всё всерьёз, на разрыв, не на шутку.

Каждый волен рубить топором

иль о мире сложить прибаутку.

 

Выбирай то, что вровень с тобой-

уж не счастье - душе утешенье.

Не дружил ни с сумой, ни с тюрьмой,

а потери склоняют к прозренью.

 

Выбирай, хоть лавчонка пуста,

на душе и подавно не густо,

но такая кругом красота,

и на диво толстеет капуста.

 

Птахи малые чертят круги,

клювом бьёт по окошку синица.

Как посмотришь вокруг - всё долги,

хоть сквозь землю от них провалиться.

 

Сколько рожиц с надеждой глядят

на тебя - человека вселенной,

бестолковая жизнь на пригляд,

но откуда ж взялось вдохновенье?

 

Вот и дождик пошёл по грибы.

всё омоет: деревья и лица.

Посмотри: по щербинам судьбы

скачут капли -  слезинки-былицы.

 

Сентябрь. 2018г.


Равнина. Ночной дозор.

Всё кроется в природе неспесивой:
то будто видятся, то вновь уходят в тень
ночных дорог неспешные извивы
да вспышки дальние забытых деревень.
 
Безмолвие простора оглушает.
И всё обман, всё будто невпопад…
Былого пепла хлопья опадают,
мгновенный росчерк пишет звездопад.
 
Какая глушь! Какое бездорожье!
Но что-то в них влечёт тебя сюда.
Синеет сумрака свинцовое подножье,
летают эльфов смутные стада.
 
Ты только тень видения иль вспышки,
неразличима сфер небесных муть,
всех дум твоих печальные излишки
развеет ветер, мнится долгим путь.
 
Здесь по-другому видятся просторы -
колючих трав нехоженых приют.
Здесь схима ветра, заклинанья Оры
как будто тихо вдаль тебя зовут.
 
Былых становищ серые курганы -
вместилища страданий и молвы,
дурной травой затянутые раны,
и лай собак, и дальние костры.
 
Всё ощутимее небес тяжёлых вымя -
вот-вот прольётся жизни млечный сок
и оживёт уснувшая равнина,
где, вспыхивая, тлеет уголёк.
 
Тебя прожгут глаза ордынской теми,
и звон мечей, и ханский шестопёр.
Один средь них - и чуждый между ними -
Случайный гость? Пришелец? Волонтёр? 


13 октября 2017


Из цикла стихотворений "Деревья"

***

Цветут деревья. Зреют дали.

Как братья, мы - спина к спине-

сидим. И листьев пасторали

земную сказку вяжут мне.

Велосипед отброшен в тень,

А липа – царство-государство…

Она цветёт. И этот день

сродни венчанию на царство.

Калёных лиственных октав

звучанье – мантра вековая.

Колеблется тяжёлый сплав,

его материя живая.

Цветы топорщатся, жужжат

и держат на весу мгновенья,

ветвей душистый водопад

овеян негой нетерпенья

вписаться золотым шатром

в видение июльской сини…

Старинный парк. Дорог разлом.

А дни – степенные гусыни.

И барышень уездных слов

застенчивость. Их смысл кудрявый.

Воспоминанья, грусть, любовь

У деревеньки одичалой.

 

***

Невольники иного знанья

Скользим глазами невпопад

По стогнам дерева. И явно

вдруг ощутим ответный взгляд.

Его молчание – вино-

душистым жаром сердце греет,

стихийных мыслей полотно,

как завязь лета, бременеет.

Так сокровенный человек

в тиши древесной колоннады

уловит жизни вечный бег,

её беспечные рулады.

В глубинах корни, где вода,

 земли волокна и основа.

Деревья эти – сторожа

и устроители покрова,

и острокрылого стрижа

приют на куполе собора.

Блаженством солнца налиты,

в краю полуденного звона

сомкнут прохладные персты

на зрелой точке небосклона.

 

Как беспрепятственно и вновь

ты проникаешь в это снова-

в веков натянутую новь

явлением живого слова.


Величие на миг, на час…

Под ветром зыблются покровы…

Но в сумраке осенних фраз

они уж падчерицы снова.

 

***

 

Под трепет листьев вольно плыть,

порывы ветра ощущая,

из малого себя творить,

как лист, под солнцем вырастая.

 

Мечтаем каждый о своём,

неразделимы наши лица.

Далёкий светит окоём

Сквозь пряжу листьев и ресницы.

 

А рядом – рощица берёз

в листве кисейной и пахучей,

их косы в сторону занёс

внезапный ветер перед тучей.

 

Гроза идёт, и ветра лёт

сквозь створки листьев проникает.

Дождины крупные вразлёт

лицо и шею обжигают.

 

И это всё из века в век

Сопровождает вас, летучих, -

ненастье, буря, вечный бег…

Природы бунт – всего лишь случай.

 

Как только солнца карамель

коснётся лаской вас певучей,

сияет радугой капель,

стекая с листьев влагой жгучей.


***

Люблю, когда шумят деревья,

когда округлых листьев новь

мне напоёт о чём-то древнем,

как быль, как вечная любовь.

 

Шуршит кора, древесный сок

сквозь дрёму движется к вершинам.

Стремленье это как поток,

как зов земли под тяжкой глиной.

 

Крепчают формы и цвета,

одежды развевает ветер…

Какою далью красота

В лесу аукает и светит!

 

Он – крепь, и юность, и покой –

отмечены любые лица.

Он проживает жизни роль,

чей очерк на стволе хранится.

 

Немой свидетель бытия

и всех небесных заморочек,

он будет биться, как земля,

средь инстаграмм своих и точек.

 

Он выполняет странный долг –

никто его не призывает,

а рядом с ним бессмертный полк

его собратьев вырастает.

 

Последнее посланье нам

отметил кистью Арчимбольдо*.

Приют и птицам, и ветрам

лес сохранял. Ему не больно.

 

*Джузеппе Арчимбольдо – итальянский живописец, декоратор 16 века, в своеобразных картинах которого использовались природные элементы: фрукты, овощи и прочий природный материал. Некоторые художники и критики 20 века

усматривали в его творчестве предвосхищение сюрреализма.

 

***

Как вам живётся вверху, деревья,

там, где небесный свод колыхает

солнца лучи, словно стрелы - перья,

те, что к закату неспешно тают?

 

Утром вас розовый будит иней,

Куполы - кроны взлетают стаей.

Белая память под стать вершинам -

в ней утонуть - отголоском, краем.

 

Инея свет ослепляет блеском,

с веток серебряный дождь струится…

Вам величаться в облаке этом.

Вам возноситься к пределам птицей.

 

К вечеру ты не заметишь даже,

что здесь витало, клубилось, пело.

Грифель стволов как всегда на страже -

выстрелом - жалом прострелит тело.

 

Век истекает - с постА до пОста,

время летит - потихоньку тает…

Время приходит - открыть Ворота -

в прежние двери уже не пускает.


***

Под шум тополей заоконных
качают тебя не спеша
древесного мира колонны-
то ль спит, то ли дремлет душа.
 
Но всё-таки всё ощущает:
сквозные порывы ветров,
и трепет. И белые стаи
плывущих сквозь сон облаков.
 
Душа, устремлённая в выси,
Лишь пальчиком держится за…
На тоненькой ниточке виснет,
на той, что не видят глаза.
 
Вот-вот оборвётся опора
бесшумно, незримо, никак…
И ты, опалённый простором,
помчишься в белеющий мрак.


13 сентября 2017

 


Устроитель времени

Ты бесценное время в пригОршнях носил,

не считая бессмысленной эту работу,

и, когда не хватало истраченных сил,

ты по каплям цедил серых дней позолоту.

 

Извлекая из будней, порожних забот

свой особенный смысл, для тебя лишь понятный,

не хотел ты пускать эти дни в оборот,

отдирал, как болячки, незримые пятна.

 

Возвращая центон неизменных вещей,

ты впускал себе в душу покой постоянства -

без привычных словес "на фига" и "ничей"

ты лепил в этой глине родное пространство.

 

Но кончается всё. И забытых могил

зарастают куртины ухоженных правил.

Кто же после тебя (устроителем был)

это время, как скатерть, встряхнёт и расправит?


Разговор по душам

И… на покой. Усни, деревня, под шум черёмух и шлепки

по лужам талым, что издревле от скверны лечат и тоски.

Уж, кажется, твоя путина сойдёт и скоро. Человек,

как новенький пятиалтынный, из нор своих свершит побег.

Чтоб подышать просторным  небом  вблизи затопленных лачуг,

где разве что в достатке хлеба, а прочее - испуг,

чтоб не сорвало ветром крышу, чтоб ноги тяжело, но шли…

Обыденность сминает душу  иль топит, только пузыри

пойдут по луже  вместе с сором и прошлогоднею листвой,

А "разговоры стихнут скоро", покрывшись пеплом и золой.

Но есть приятные моменты, и даже в жизненный застой:

порою залетают ветры и остаются на постой.

Ветра удачи и прибытка от нашей матушки - земли,

что начинается не с пыток, а дальше… чёрт её дери.

Она ещё, голубка, наша, воздетый нами ветхий флаг.

Капустой кормит, простоквашей, а прочее для нас - ништяк.

Как в сказке с дедом и медведем, с ней не приходится хитрить -

вершки и корешки к обеду она готова подарить.

Выходит всё довольно просто и удивительно вполне:

всё заготовлено для роста и не утоплено в вине.

Блестит глазёнками картошка, и почки зреют на виду -

разнообразная окрошка - спасенье жизни на ходу.

Как только забушует пламя зелёной кровушки дерев,

премудрая святая мама в свой сад войдёт и в тот же хлев.

В достатке здесь земли и воли, и потечёт речонка вновь,

забыв про прошлые недоли, - в остатке чувствуя любовь.


То ли ветер шумит...

***

То ли ветер шумит, то ль дорога железная дышит-

всё с одной стороны, где в ненастье сгущается взор.

В эту пору снегов иль дождей сквозь небесную нишу

тусклый свет проливает фонарь из воздушных бесчисленных пор.

 

Оголились холмы сиротливой травы придорожной,

где репейник-бобыль очертил свой последний предел.

Над тоскою дорог, непролазно слепых, безнадёжных,

тот репей-поводырь оказался совсем не у дел.

 

Это дождь декабря, растерявший и сроки, и свойства,

прострочил этот мёртвый, почивший под снегом декор.

Что зима погребла. Но сломалось мирское устройство

преизбытком воды в застывающих  скважинах нор.

 

Снег в низинах сошёл. Потайные задвигались воды.

Пьёт земля в полусне, заливая лохмотья теней.

Ей сейчас не до нас - наизнанку любая погода.

Вот репей прицепился двойным одиночеством дней.

 

Только крошево зги, в пелене отдалённой свеченье,

этот свет неземной, заревым растекаясь пятном,

тянет душу туда, к верховым чужедальним селеньям,

будто светит оттуда родительский брошенный дом.

 

Чуть очнёшься от сна - бормотанье в ночи вороватой.

То петух над сараем скрежещет, гремит из жестянки крылом.

Он явился из мглы - петушок от Додона хрипатый-

оловянное небо скребёт обветшалым пером.

 

Нет ни звука в ответ, нет ни отклика свыше и дале,

только мутная стынь оголённых бесцветных небес,

только влажные крыши на сером шуршащем провале

да тяжёлый вдали почерневший в испарине лес.

 

Декабрь 2017 г.


Всё сплелось в легчайшую триаду...

Всё сплелось в легчайшую триаду:
Поле, лес и неба пуховьё -
Вот и всё – и большего не надо,
Только б сердце плакало моё.
 
От любви и счастья – не от муки:
Есть река и холм невдалеке.
Протяни слабеющие руки,
Ощути природу налегке.
 
Опадает иней, опадает…,
Обнажая хрупкость бытия,
Вот деревьев голубая стая
Облаком по небу проплыла.
 
Всё непрочно: дунет снеговеем,
И исчезнет прямо на глазах
Краткое пришествие апреля
В снежной пене, медленных слезах.
 
Словно здесь соперничают рядом
Замысел небесный и земной:
Поманят нездешнею отрадой,
Испугают поступью стальной.
 
Ну а ты, мой милый человече,
Этой встрече несказанно рад
И бежишь, торопишься навстречу,
И рукою ловишь снегопад.
 
Меньше видишь – больше ощущаешь
Кожею, рукою, существом,
Словно ты, как иней, тоже таешь
В том пространстве, чуждом и простом.
 
Эта связь стихий неповторима,
Недоступна слабому уму –
Отпечаток смазанного грима,
Призрак детства, спрятанный во тьму.