Вера Тугова


Малыш

Ты летаешь, смеёшься, пылишь,

к облакам прислоняешь  коленки

или бьёшься в сердечную стенку

заплутавший в пеленах малыш.

 

Эти сосны, трава, переезд,

стук колёс по железному краю.

Я тебя не увижу, но знаю -

в сгустках солнца прочерчен твой след.

 

Ты во всём: лепечи, не молчи -

видишь: с солнцем проснулись грачи -

собираться в дорогу -  причина.

 

Лишь для птиц твой понятен  язык -

этот с неба сорвавшийся  клик -

на подножие  жизни звериной.


Семейная сага ("Факультет ненужных вещей")

От автора.

Может быть, эти заметки покажутся кому-то слишком обыкновенными, заурядными даже наивными и смешными, но иногда хочется подвести какую-то зримую черту под своим прошлым,  важной для тебя частью жизни этого свершившегося, которая определила твой дальнейший, обычный  для многих,  путь, а в какой-то мере и судьбу.

Материал, конечно, ещё сыроват и нуждается в доработке, но кто знает, вернёшься ли ты к нему ещё. Жизнь непредсказуема и часто идёт вопреки нашему вкратце набросанному в голове плану.

 

Люди не думают о смерти-

поглощены заботой о жизни.

Вот почему смерть приходит внезапно.

Чем ниже ценишь жизнь,

тем выше цена каждого дня.

(Лао  Цзы)

 

Памяти моей матери - Павловой Анны Алексеевны.

 

Часть 1. В раскладе времени.

 

Семья в  обычном времени раскладе

свой дух стремится в вечном сохранить-

всё это зряшно, шумно, может быть:

не все своей истории так рады.

Беречь иль нет забытые тирады

рассудит время, вечный следопыт,

запеленав в тенета прежний быт,

слова и помыслы  тех полуночных лет,

не канувших ни в Лету, ни  в Обет,

затем, чтобы перечитать невольно

те истины уже издалека. Довольно

храним мы в памяти из прошлого былиц,

в которых только тени милых лиц,

да смутные мелькают силуэты,

душой живущих  бережно согреты.

 

И если кто-то выживет, вот тот

возможно, сотворит из жизни свой компот,

в котором сладости от роду не бывало,

а только кислоты да горечи немало,

как в той случайно выросшей  калине,

которая грустит одна на общей глине.

А всё-таки былое с нами, не летает мимо.

Свежо, как летний дождь. Неповторимо.

 

Как мы бы ни хотели всё забыть,

что истерзало душу: быть - не быть,

а после всё замкнуло на запоры,

и отомкнуть их никакому вору

не впору.

Да и зачем ему вся эта ерунда -

листочки, памятки, заросшая беда

старинных слеповатых фотографий,

где нет лица, заплата на заплате

и желтизной приправлен колорит,

так что и время вряд ли разглядит.

 

Но как же бережно, я помню, собирала

мать наша коллективный сад своей семьи,

где мы сидели, словно снегири,

в овальных рамах старины забытой

и глянцем времени старательно покрытой.

 

Так утекает время - памяти вода ещё хранит

былых приязней сказочный магнит,

отцовский дом являет все права

на наши неслучайные рожденья.

Ещё крепки связующие звенья,

и в каждой щели брошенный фантом,

казалось бы, мог  жизни целый том

воспламенить…, прилюдно заявляя,

как мы, птенцы семьи, на ветках сидя,

из родовых своих выглядывали гриден.

Наивные, восторженные девы.

Нам всё сулило  страстные  напевы,

где мы своё грядущее поём

и  яблочки медовые  грызём,

пока нас юное подсвечивало солнце,

кораллами  зари звеня в своих оконцах.

 

Лазурный блеск наивных фотографий,

по мысли бедной матери моей,

он должен был сиять и в  глянце наших дней

без всяких но, случайностей, теней.

Когда бокал старинный

ещё наполнен был наполовину,

но этого достало и вполне,

чтоб убедиться: истина в вине.

Всё ж удивительно: живое всё иссякло,

а вещи, как нелепой жизни пятна,

как будто бы мертвы, а всех переживут.

но  новой жизни ничего  не скажут,

найдя себе какой-нибудь приют

на пыльном чердаке.

Их вместе с нашей памятью сотрут

иль поместят на стражу в назиданье,

чтоб не бросались птицами в пике.

Глумливым детям - знак - напоминанье

опасной неопознанной беды,

когда лишаешься привычной борозды.

 

Часть 2. Звенья памяти.

 

Портреты, девы, воробьиный сад

(родное незатейливо пространство)

ждут каждодневно счастья постоянства.

И тут же тот, кто нас заснять был рад

в тот мирный час семейственных идиллий,

где мы судьбу свою лишь ощупью лепили.

 

Вот тот фотограф - ловкий лицедей,

сумевший убедить проворностью своей,

что замыслом владеет он вполне -

портреты сладит нам на зависть всей родне.

(Зачем бы, кажется, той памяти елей?)

Здесь даже зятя фото наготове

в задуманной хозяйкой нашей роли:

в моряцкой форме, волос к волоску.

Тогда тот образ не рождал у нас тоску,

а только радовал пружинистой тельняшкой

да на широком поясе затейливою пряжкой.

 

Потом, как будто бы случайно, невзначай

портрет, как человек, неслышно удалился,

и край судьбы стыдливо оголился

с кончиною жены во цвете юных лет,

в глазах таившей ласковый привет,

который был прощально обращён

ко всем родным. Скрывая боли стон,

любимая красавица сестрица

навек запоминала наши лица.

Над головой со свистом бились птицы,

пророча нам грядущую беду.

когда потерянно бродили мы в саду.

Старинные приметы оживали,

но мы тогда их помнили  едва ли.

 

Беспомощность владела всей семьёй-

Ведь  жизнь (увы!) не дворик проходной,

в который можно снова возвращаться

под тень черёмухи (что надобно для счастья?!).

 

А одиночеством помеченному мужу

осиротевший дом уж  был совсем не нужен -

нелепо  жить по прошлого следам,

когда младая плоть да  треск по швам.

 

Внезапно потеряв семьи доверье,

уже стучался он в другие двери,

взывал к иным своим  богам и берегам,

и плач, и утешенье бросив нам,

как милостыню, с горем пополам.

Осколок прежней жизни здесь оставив,

нимало не заботясь уж о том,

чтоб вспоминали худом ли, добром.

Лелеет каждый все свои печали,

другую жизнь кроя в ином начале.

 

Его портрет под кипою белья

постельного был убран с глаз долой,
как злая полынья, иль ведьмина метла,

что истово  сгребла былой покой,

простые  радости метнув по удалой.

Легла меж нами свежая могила -

неведомая прежде чья-то сила.

Потом  беду, всё ту же полынью,

разрушившую прежнюю семью,

ледком подёрнуло, припудрило снежком,

но проступало прошлое бочком

водой напитанного плавленого снега -

уже былой не веяло на нас беспечной негой -

оступишься и рухнешь невзначай -

уроком робости становится печаль

и ожиданьем нового набега.

 

Так вышибают клином клин,

и открывается совсем другое зренье…

Горят в печи ещё прошедшего поленья,

но звенья памяти редеют, расслоясь,

на до и после. Итог обычно следует один:

остались только боль да пыль седин.

 

Часть 3. Люди и вещи.


А собиратель и хранитель семейных лиц -

слепая наша мать -

давно приобрела другую стать

под сенью вековых берёз,  склонённых ниц.

Лишь тот платок, шуршащий крепдешин,

столь ветхий, памяти усердный властелин,

в котором я запомнила её,

всей нашей жизни колкой суровьё,

как будто всё хранит её года

и запах сенокоса и труда.

Там, где-то в складках, в уголках таится

былого счастья ветреная птица.

 

Работы было много, но беда

тогда не двигалась обвальною лавиной,

касаясь нашей жизни вполовину.

А жизнь заполнила симфония труда.

Мы вместе шли смиренною гурьбой,

где наша быль  кипящею волной

катилась в беспрепятственный провал,

готовя нам иной девятый вал,

где всяк живущий прежде не бывал.

 

Быть может, время лечит - я не знаю,

но до сих пор безмолвно прижимаю

знакомый плат, где горше всех болит,

 и память раны те мои кропит.

А дальше - больше, если час  назначен,

прошедший день уж горечью оплачен,

и тронулось слепое колесо,

(нам  знать неведомо, куда его несёт),

быстрее набирая обороты,

сметая на ходу печальной жизни соты.

 

Настал и час, когда с семейной сени

тихонько заструились, словно семя,

скользя, портреты стали падать густо

и друг за другом.

Пришлая  пурга

запорошила лица навсегда.

Как вещи всё ж надёжнее людей:

вместилища  надёжные скорбей

и памяти печальные опоры,

к которым не прильнут бродяги  или воры.

 

Вот тот платок, что до сих пор храню

средь всех примет, поникших на корню.

Цвета на нём всё те же,

блистает золотом по краешку мережка,

а голубизна ушедших глаз, мне кажется,

не блекнет и с годами…

И к ней я прижимаюсь, словно к маме,

и что-то ей неспешно говорю -

ловлю свою последнюю зарю.

 

Надолго вещь людей переживает

(А где и ей пропасть, никто не знает).

Немою памятью застынут навсегда

и радость прошлая, и пришлая беда.

А время над тобой то блажь, а то  напасть.

Иной раз яблоку там некуда упасть.

Зальёт тебя, а то и с головой -

вот тут и размышляй, куда несёт прибой.

Иль ты убьёшь его - оно ль тебя.

Всё одинаково. Беда всегда беда.

 

Часть 4. Сквозь призрачные лица.

 

Теперь лишь только я, той странной памяти

примятая страница,

смотрю сквозь наши призрачные лица,

А время дыбится горбом прошедших лет,

лишь  изредка бросая тусклый  свет

на вдруг заговорившие детали,

нам пережитые приоткрывая  дали.

Иль пену прошлого срезаю, как веслом,

чтоб плыть туда, в открытый окоём.

Года минувшие  ещё неслышно дышат

как тихий дождь, по нашей старой крыше.

Подходят дни, отсчитанные сердцем,

когда тебе уж никуда не деться

от всклень заполонившей грудь тоски,

и с ней живёшь до гробовой доски.

 

Лишь только тот поймёт твои печали,

которого так в жизни укачало,

что лишь покоя требует душа,

воспоминаний ворохом шурша.

Иль в лучшем случае загадки для ума,

где крепостные стены да тюрьма

ни слух, ни зренье усладить не в силах.

Блуждаем  там, в минувшего извивах,

не "мысля никого ни позабавить",

ни отклик получить насмешливый и злой,

как будто раны посыпать золой.

Бутон сердечный бьётся так неровно.

Невольно ты прошепчешь: "Ну,  довольно.

                                                        С нас довольно".

 

Не лучше ль просто жить,

храня в душе безмолвные картины,

что только для тебя имеют быть,

в руках сжимая тот кусочек глины,

который можно без конца лепить.

Создать иллюзию вполне достойной мины,

что лишь тебя способна усладить -

для прочих же - безликие руины.

Тебе останется благая тишина

да с прошлой памятью неравная война,

где по зыбям воздушным Вега

всё чертит чьи-то имена

до первого задумчивого снега.


Ночной романс

Как зыблет ветер, тьма ночная

слепые призраки в лесу!

Мятутся, путь сопровождая,

сбивая хладную росу.

 

То всадники, вздымая копья,

промчатся в облачном бреду,

всей жизни взмыленной лохмотья,

роняя пеной на ходу.

 

У озера возникнет странник

молений, нестеровских грёз,

за всех и вся немой печальник

в краю осинок и берёз.

 

За каждым тайным поворотом

Знаменья, знаки, письмена…

Здесь ворон - демон волоокий -

глубины жизни зрит до дна.

 

Здесь бересклет царапнет сердце,     

касаньем лёгким утишит,

смиренную отслужит мессу

на листопад твоей души.

 

И долгий, долгий перешёпот…

И всхлипы ветра, круговерть

тревожный пробуждают ропот

сквозь лик времён: то жизнь, то смерть…

 


Поле потерь (Старая деревня)

Старая деревня

                                В этой деревне огни не погашены.
                                Ты мне тоску не пророчь!
                                Светлыми звездами нежно украшена
                                Тихая зимняя ночь.

                                Н. Рубцов

Марсианский пейзаж бездорожья,
чёрно – белые лики зимы:
то ли край, то ли только подножье
чёрно – белой, как зимы, страны.
 
Здесь, в деревне, безлюдной и нищей,
столько бед, что и не разгрести…
Только слышно над малым кладбищем
Шелестит вековое «Прости…»
 
Здесь живут, как расскажут, непыльно,
как в газете пропишут, в чести,
здесь собаки так смотрят умильно,
даже если и камень в горсти.
 
Вечерами мигают экраны
в одурманенном вьюгой окне,
и про все их душевные раны
им Малахов расскажет вполне.
 
Здесь безлюдная улица мается,
рассечённая лазером звёзд,
и всё крепче к домам прижимается
озверевший на воле мороз.
 
Но на улицу нос не высовывай,
каждый сам при своём уголке.
Только в печку поленца подсовывай
И не думай: живи налегке.
 
Так само по себе всё и сложится,

в «мыльной правде» - тепло и уют.
Ну, а если случай занеможится,
то для «скорой» дорогу пробьют.
 
Снова быль заструится привычная,
только время бежит из горсти.
Ну а эта тусовка столичная?
Что там брешут?... Господь их прости.
 
Жизнь заменит мерцанье экранами,
все чужою судьбою полны,
и окошки их кажутся ранами
на заснеженном теле зимы.
Январь 2012г.

 

Ненастье

 

Деревья – пароходы
вдоль улицы плывут,
деревья – пароходы
о помощи зовут.
И вётлы ваньки-встаньки
с огромной головой
в свои забили склянки
и подымают вой.
Скорей к земле прибиться
по хляби ледяной
и с головой укрыться
небесною полой.
Сечёт их непогода,
и не видать ни зги,
не слышно и народа,
о, Боже! Помоги!
- Бориса, мож, найдёте?
Он знает… твою мать.
- С чертями на болоте -
Чего его искать?
- Да не того Бориса…
и Глеба бы найти…
- Плывут они неблизко,
по Млечному Пути.
- Земля-то рядом, ёлки,
не надо и искать,
да только грязно, скользко:
ей нас не удержать.
И корни наши гнилы,
и сбиты якоря…
Знать, только до могилы
дотянет нас земля.
- Ох, холод пробирает
с макушки до корней,
никто нас не спасает -
по чарке что ль налей.
Деревья - тоже люди,
и всем, выходит, в прах?
Шатались мы, приблуда,
всё в тех же трёх соснах.
- Эх, жизнь моя – деревня -
берёзовая мать!
Ни леса, ни царевны,
а надо помирать.
-  Да как – то стыдно, братцы,
середь села тонуть?...
- Тебя запишут в святцы,
осиновая муть.
- А кто ж за грех ответит?
Шумит, свистит пурга…
Молочные вы реки,
кисельны берега.
2015 год.

 

От восхода до заката…

 

От восхода до заката

бью мотыгою набата

в тяжкий бубен будней злых.

ЫХ!

 

Словно горькая осина,

нет и мужа, нет и сына,

лишь ещё витает дух.

УХ!

 

Над корявою тесиной,

над страной моей любимой

выше в небо улетай.

ТАЙ!

 

Уж не будешь в среброзвёздных

облаках витать узорных,

пить с руки лазорев свет.

НЕТ!

 

Наша пашня бесконечна,

жизнь, как речка, быстротечна,

мотыльком трепещет край.

АЙ!

 

Зацепилась на мгновенье

за прекрасное виденье,

подожди, не улетай!

РАЙ!

 

Но законы отраженья

не в ладу с воображеньем:

вновь очнёшься на стерне

в бесконечной стороне.

 

От восхода до заката

долог день в стране набата.

Ты - рабочий человек!

Век… Целый  век…

2011 год

 

Поле потерь

 

Снег рычит под ногами,
словно раненый зверь,
оседает пластами
поле русских потерь.
 
То ли битвы, то ль схватки,
вперехлёст удила
на заброшенной Калке
иль вблизи Покрова.
 
Оседает в болото,
в твёрдокаменный лоб,
словно молится кто-то
иль рыдает взахлёб.
 
Кукурузы несжатой
без числа костыли,
где же кормчий, вожатый
под знамёна твои?
 
Шелест листьев бесплодных,
шорох снега в ночи,
и такой ты свободный,
хоть зови, хоть кричи.
 
Не добудишься пьяных,
не поднимешь живых,
только рваное знамя -
твой просроченный стих.
 
Поднимать - поднимали,
не вставая с колен,
ожидать - ожидали
хоть каких перемен.
 
Вот и поле уснуло,
будто кончен набег…
Кукурузное дуло
сыплет зёрнами в снег.
18 мая 2017

 

Гиперболически-ироническое

        Здравствуй, племя, младое, незнакомое! (А.С. Пушкин).

В садах не кошена трава,

стоят бурьяны-дерева.

Пространство - не охватит глаз.

Всё это наше и для нас.

Картина впечатляет очень,

особо к вечеру иль  ночью.

Как будто кто-то внеземной

метал громадной пятернёй

в снегу гигантский сеносвал -

за валом - вал, за валом - вал…

А стебли вдоль и поперёк

легли снопами у дорог,

и не свернуть, не обойти

на этом дьявольском пути.

Здесь траекторию вперёд

проложит бодрый наш народ.

Не рассосётся этот слой

и не исчезнет  сам собой.

Злой волей кибер-человек

здесь узаконил "новый" век.

Гиперболой хоть подавись,

но это точно явь и близь.

Нам в этих сновиденьях плыть

и чью-то волю воплотить.

Дорогой прежнею идём

вселенский создавать Содом.

Зудит извечная печаль:

что делать и с чего начать?

Здесь философия творца

обычно дует в два конца:

один - нам время ориентир,

"и вот на чём вертится мир".

Второй - на Бога уповай,

создав себе свой личный рай.

В конце концов тем и сильны,

что исчезаем без войны.

2015 год.

 

 

Куда ж смотреть?

 

Могилам, что на скромном том кладбище,

куда ж смотреть, как только на село да на поля,

где жёсткий ветер свищет

и в сумерках печалится земля.

 

Там  по реке надломленные ивы

увязли по колени в омутах.

Как травы бушевали там счастливо,

как славил лето вдохновенный  птах.

 

И хоть к земле теперь привязан крепко,

всё к ней, родимой, тянется душа.

Черёмуха к лицу протянет ветку,

и остановишься, и смотришь, чуть дыша.

 

Вон там, вдали, домов темнеют крыши,

и воздух пьян черничным пирогом.

Скрипит колодезь. И тихонько дышит,

теплом и хлебом дышит каждый дом.

 

Там прорастают мальвы в палисадах

и тычут в окна свежие сосцы,

там на широких домовитых грядах

таращатся спросонья огурцы.

 

Там, воздух оглашая влажным мыком,

спешат коровы в травяной запой,

и, как издревле, сенокосным ликом

встаёт зари кровавая мозоль.

 

Но всё не так. Лишь ветер оголтелый

последний разрушает здесь приют

и треплет деревеньки бедной  тело,

и мёртвой пылью засыпает пруд.

 

Разбиты окна, выломаны двери,

поникли ив обломки у стены.

Здесь порезвиться вовремя успели

любители российской старины.

 

По одичавшим тропам - вехам сада -

истлевшие игрушки мал-мала,

А над репья малиновым фасадом

усердствует безумная пчела.

 

Кой-где ярчают капли земляники,

но никнет долу перезревший плод,

Лишь рёбра крыш беспомощно и дико

поддерживают бледный небосвод.

 

Закрой глаза на это пепелище,

закрой глаза - иного не дано,

но дикий  ветер в самом сердце свищет

и жалит землю чёрное пятно.

 

А холм печальный смотрит всё туда,

куда смотреть не надо бы… и всё же…

Какой войною дышит здесь беда?

Кому из зарослей кивает чёрта рожа?

 

Он бросил писать на сегодня…

 

Он бросил писать на сегодня.

Серебряный век… Золотой…

А ныне какая-то сводня

ведёт его слабой рукой

 

по высям людского безумья,

по хляби стоячих болот,

где тонет, как будто  спросонья,

его одичавший народ.

 

Сладка ли земная забота?

Крупица земли тяжела.

Мы тащим, умывшися потом,

Свои «земляные дела».

 

Не спросишь у ворона каши –

он в тёмное небо летит,

крылами его он запашет,

он «Аве Мария» кричит.

 

Вот ближе клокочет с презреньем,

Свои нарезая круги,

Хранитель небесного зренья

В краю, где не видно ни зги.

 

Трубит, разрывая ненастье,

В призывный свой рог роковой

Посланец небесного счастья

С извечною чёрной каймой.

2015 год


Снега – недотроги

Вдоль рощи скудельной
Снега-недотроги,
С запасом недельным
Бреду по дороге.
 
С набором картинок
О славе и тризне,
С парадом улыбок
На торжище жизни.
 
С затверженным словом
При лозунгах чести,
С печатным уловом
Из бронзы и жести.
 
С извечным вопросом
О правде и кривде
Да с детским запросом
К лукавой Отчизне.
 
Берёзки, осинник-
Глухая дорога…
Поломан мобильник
У нашего Бога.
 
Снега всё кружатся,
Всё пишут и пишут…
Надеются братцы,
Что кто- то услышит.
 
Никто их не топчет:
Ни конный, ни пеший,
Лишь ветер лопочет
Мотивчик нездешний.
 
Слепят белизною,
Уносят тревогу,
К безгрешному Ною
Всё стелют дорогу.
 
С запасом недельным
Пора распрощаться,
И с лесом скудельным
Душевно расстаться.
 
Чисты, как причастье,
Летят вдоль дороги –
Доступное счастье –
Снега – недотроги.


Чужие

Они так мало с ним говорили о жизни:
То работа у них, дела…
У него   - то Наташи, то Любы, то Зины
Разжигали свои дрова…
А теперь они роботы – склонны к молчанью.
Каждый сам по себе копит сор и сопит…
На границе привычного расстоянья
Эта крепость упорно стоит.
Не прорваться теперь им друг к другу:
Мешают стены…
Не понять, не простить, не прильнуть…
Продолжается жизнь. Кровь ленивая в венах
Совершает обычный свой путь.
Но у ровности этой свои есть повадки
Своеобразные – рушить связь.
Даже овощи с их злополучной грядки
То ль смеются, то ль плачут, смеясь.
Видно, крепости этой недолго длиться…
Путь чуть брезжит. Змеится кольцо.
Не заплакать, тем более не помолиться –
Только руки сжимают лицо.


Летние фантазии и немного всерьёз

Я запустила свой цветник –
людскому вверилась тщеславью,
а он к рукам моим приник,
цветёт… и в славе, и в бесславье.
 
Вокруг него роятся дни
беспечного, густого лета,
от этой пёстрой болтовни
хмелеет голова поэта.
 
Здесь настоялся воздух свой,
лилеи полны ароматом,
урчит ночами козодой,
не внемлющий моим утратам.
 
Здесь столько малых и больших
приют нашли себе букашек,
а солнце утром сушит их
батист и шёлк ночных рубашек.
 
Я в маленькую обращусь осу,
я свой чепец найду старинный
и буду сладкую росу
пить вместе с ними в вечер длинный.
 
А дни летят, теряя след,
пыльцой цветов туманя очи.
Я собираю свой букет,
цветок к цветку сплетая к ночи.
 
Тружусь под всплески ветерка,
пока усталая, в бессилье
на ложе опущусь цветка,
сложив в блаженстве руки-крылья.
 
Пока закатное тепло
в вершинах клёнов потухает,
пока меня никто - никто
здесь и не слышит, и не знает.
 
Не узнаваема никем
скольжу пылинкой в бездне лета,
неуловимая, как тень:
тепла, легка, полуодета.
 
Я обретаю свой покой
по воле божьего веленья -
кружусь с весёлой мошкарой
на кончике стихотворенья.


Ботинки

Ты сегодня  счастливый приехал

и коробку под мышкой принёс -

чем-то давним откликнулось эхо.

Дни мелькают вразброд и вразнос.

 

- Посмотри-ка: нежданная милость,

а в глазах и вина, и вопрос, -

что со мною за блажь приключилась?

Ведь с деньгами сейчас перекос?

 

- Распродажа. Не мог удержаться.

Уступили всего за гроши.

По карманам пришлось побираться.

Вот наскрёб. Для утехи души.

 

И ходил, и скрипел новизною…

И шутил: "Можно хоть на парад".

Плащ потёртый. Оброс сединою.

Утомлённый, с ущербинкой взгляд.

 

Рада я - хоть на миг окрылился.

Значит, есть  и живинка в душе.

- Я сейчас. Приберусь только. Скрылся

на надсадном своём вираже.

 

Кратковременно нищее счастье:

каждый день оборону готовь.

Обступает, как ворог, ненастье.

Где ударит? По сердцу иль в бровь?

 

Белый короб больничной тревоги

полон боли, привычных забот.

Отказали, изношены ноги.

Мысли  вихрем: долёт? Перелёт?

 

Меришь комнату, метишь шагами -

Как он там, на своей глубине?

А в ушах: "Не рассказывай маме".

Ослепили. Но видишь вдвойне.

 

Всё - упёрлась. Углы вековые.

Осознанье нездешней вины.

Ненадёванные, неживые -

те ботинки стоят у стены.


Дева сна

Сосулька на ветвях висит

прозрачной лентой серпантина.

Мелькают дни, теряет вид

она до слёз, неудержимо.

То изогнётся по кривой

турецкой саблей паладина,

то облик сотворит иной,

на перепутье  пилигрима.

В распадке ледяном волос

прозрачной истекает негой,

роняя слез горячих лоск

на изветшавший остов снега.

Простоволосой девой сна

блестит хрустальными перстами,

и, кажется, что жизнь сама

благословит её дарами.

Пока красива и жива,

спешит отдаться в чьи-то руки,

препоручив в горячке сна

себя то ль снегу, то ль разлуке.

 

Потоки слёз последних дней

омоют душу ей и вены,

и вот уж юркий воробей

пьёт эти слёзы Филомены.

Она решила так сама,

что ледяное царство света

ушло…  И таяла она,

а сердце всё блуждало где- то.


Памяти А.Блока (по поэме "Соловьиный сад")

Стирай, поэт теней, с глаз наших жизни сор.

Твой шаг тяжёл. Пророчества без веры.

Лишь  утешением - измученный осёл,

который терпеливо ждал и предан был без меры.

 

И труд, и боль - всё давит тошнотой,

однообразьем сплющенного быта.

И жизни нет ни явной, ни иной.

И тесен мир - прокрустово корыто.

 

Твой соловьиный сад - мечта и неолит-

витает в тех, чей труд тяжёл и мрачен,

но после всех забот твой ослик мирно спит -

ему не разрешить мучительной задачи.

 

Но ты в движенье весь и к саду устремлён.

Ворота отперты, и лица роз застыли

в немом вопросе. Всё же странный сон -

вблизи не так хорош, как в той прекрасной были.

 

Иллюзия души - отбросить вечный крест.

Ты чуждый гость неведомо откуда.

То там, то здесь - размытый палимпсест-

мелькают двойники измышленного чуда.

 

Сомнения гнетут, Фавора меркнет свет,

а рокот волн гудит  в ушах твоих  ненастьем.

Протяжный крик в глуши доносится в ответ -

и  жалоба, и стон лишённого участья.

 

Вернуться бы назад, но и осла уж нет.

И друга, и врага - все только были, были…

Лишь одиночество мучительно вослед

плывёт по камням лет в безмолвии и пыли.


Метаморфозы

Времена сегодня не  для веры -

Эпифания иль Молох  на коне?

То желанна ты, то непомерна.

Смутный знак на имени-клейме.

 

Ты у неба в вечных подмастерьях -

тяжела гранитная плита.

Веры ждут лишённые доверья.

Птичья доля:  вера - высота.

 

То земля, то небо налегают -

всё по кругу либо напролом -

то Венеру из тебя ваяют,

то пройдутся грязным сапогом.

 

Вперехлёст раскинулись дороги,

крошево дорог, обвал "щедрот" -

крест голгоф, летейские пороги.

То прозренье, то свинцовый пот.

 

И с надеждой смотрят, и с безверьем-

кем ты стала, Спас да Оберег?

Лишь летит смычок, звеня по нервам,

сколки веры падают на снег.

 

Ты ещё жива, сосуд скудельный, -

расцветаешь в пламени зари.

Хоть терпенье веры беспредельно,

боль живёт снаружи и внутри.

 

Днём и ночью - девочка на шаре.

Штрих надежды - руки Пикассо -

то ли устоишь в немом астрале,

то ль сорвёшься в зыбкий свой песок.


И только память...

А дни прилипчивы – подсказки - неотвязки,

смешались круто отзвуки и тень,

и полоснул по сердцу тромб кавказский,

и отзвучал, и накренился день.

 

Но будто бы вчера… А вдоль лесной дороги

лишь ландыши. И у тебя в руках

цветы всё те же… падают под ноги.

Да лист сухой случайный в волосах.

Лист наших ставших эхом откровений,

где мхи болот  и ноги вязнут в них.

Из островков весенних сновидений

весь белый свет ты нёс в руках своих.

И вместе с ним меня сгребал в охапку,

мой верный друг, счастливый паладин.

Пусть хмурится всезнающая Парка -

мир был за нас, прекрасен и един.

 

Зарывшись головой в мои колени,

ты замирал… Лишь изредка вздыхал.

Лес воздвигал свои колонны - стены.

Он царствовал. Готовил тронный зал.

Ты голову покоил на коленях,

вдыхая полудетский запах мой.

- Мы будем жить с тобой в уединеньи,

дружить с зверьём и рядышком уснём.

Ты осыпал меня цветами страстно.

Случайные, под кроной леса вновь

баюкали мы бережно, согласно

свою лесную детскую любовь.

 

Ты появлялся так неотвратимо.

Весь - ветер, дождь, грозы внезапной шквал.

Я забывала жизнь свою и имя,

но помню, как меня ты называл.

Мне  было жутко, весело и зябко

купаться в бурной нежности твоей,

но ахиллесова моя дрожала пятка-

неуязвимость? Что мне проку в ней?

Наш храм был лес, таинственный, сторожкий,

таящий тень серебряных ракит.

И всё всерьёз. И всё нельзя, но можно.

Навеки всё. И сердце не болит.

Нам иглы сосен падали под ноги.

Я помню всё. Мне нынче не уснуть.

Но эти дни… Оврагов перелоги.

Тебе видней был этот странный путь.

 

Мы  мчались насмерть, обгоняя ветер.

В глазах дорог мелькала кривизна.

И куст орешника - в пожаре солнца светел,

 и свист в ушах - сводило всё с ума!

Листва кустов  хлестала  по колёсам,

земля летела из-под наших ног.

Наш "конь", рыча, взбирался на откосы,

но ты меня отчаянно берёг.

К одежде прилипали паутины,

шершавый лист мне щекотал лицо…

Куда летели мы? Всё мимо, мимо, мимо…

И только память…

Сжатая в кольцо.


Бессмертник

Хотя он вовсе не безвременник,
Его явленье иногда
В пылу всеобщего цветения
Тревожит поздние года.
 
Когда весна льняное кружево
Ткёт по оврагам и лесам
И весь ты – тишина и слушанье,
К тебе всегда придёт он сам.
 
О чём-то тайно вопрошающий,
Бесплотно лёгок, словно пух,
Он на заброшенном пожарище
Воспоминаний сладкий звук.
 
Нет, не зовите иммортелями
Его собратьев грустный ряд,
Они незримыми метелями
Над русской памятью пылят.
 
Средь травяного велеречия,
В ряду склонившихся берёз,
Он поднял вверх сухие венчики
Своих незримых миру слёз.
 
Он знак земного примирения, 
Он знает все свои права,
Его уход, его рождение
Скрывает буйная трава.


Баллада о щенке

Затоплю я камин,
Стану пить-
Хорошо бы собаку купить…
(И. А. Бунин).
 
Если рядом не осталось друзей
И от одиночества хоть волком вой,
Другом может оказаться любой,
Даже обшарпанный воробей
Из природы заоконных вещей.
А у них появился щенок –
Вечная путаница у ног,
Досадный случай, помеха в работе,
Одна из тысяч других забот.
Пригляделись ближе: цветок в корзинке,
Глаза как начищенные ботинки,
Не щенок - картинка.
Через неделю к сердцу пробил тропинку.
Средь нашего разнородья
И вдруг – такая порода!
С нищетой в обнимку сидели
И враз раз–бо-га–те–ли!
Теперь каждый день в доме праздник-
Такой оказался проказник!
Чуть утро - ножонками по полу к ним топочет:
Целоваться хочет.
 
Известно всем: нет у недели конца-
Работай на дяденьку – подлеца,
Работай до липкого пота,
Не кончается эта забота.
Пока торопились, молчали, ели,
Ничего замечать не смели.
Увидели после: глаза погрустнели,
Корочкой носик, ничего не просит.
- Ну, как же так, дорогуша?!
Послушай меня, покушай!
А ему всё хуже и хуже.
Леченье принял разумный, как Будда,
Не чуял худа.
 
А у отца именины сердца-
Пят-ни-ца!
Конечно, изволил испить винца-
Всё-таки: Пят-ни-ца!
В доме полнейший сумбур, кавардак,
Каждый своё толкует,
Только всё это всуе.
-Да ведь он умирает, Булька наш!
-Бабий шантаж!
Схватила, прижала к груди: «Да тише ты! Погоди!»
А он свою привычную принял позу:
Семейный бонза!
И всё поучал, поучал, поучал…
Лишь Булька молчал.
Бабочка сердца его ворохнулась… затрепетала… упала…
Никто ничего не услышал-
Не стало тише.
Пока порицал, требовал, словоточил,
Остывал тельцем сыночек.
 
Не ведало сердце, любовью отпетое,
Корыстью и ложью вовек не задетое,
Что рука, одарившая хлебом,
Любовь измеряет обедом…
 
Бродить наконец устал или бродить-
Тоска и юродство!
Ляпнулся на кровать – спать!
 
А утром – сплошное сиротство…
Время жить
            и пора умирать.


Жар-птица. Сказочка

            Цветы засохли,
            но семена летят,
            как чьи-то слёзы.

            (М. Басё).
 
Не вещунья, не синица
с чужедальней стороны
залетела к нам Жар-птица
из-за моря, где вольны
волны с гребнями тугими,
да синеет ширь небес.
Увидал её детина,
то ли ангел, то ли бес.
Не дурак, но себялюбец,
разворотливый шарпей.
Так вонзай скорей трезубец,
чтоб навек была твоей.
Без труда идёт добыча
прямо в руки игрока,
краснопёрая Жар-птица,
что летела в облака.
Заарканил, прикарманил
да верёвкою к земле…
Крылья свяжет, смажет раны,
крест поставит на челе.
Что от века он хозяин
этой птицы непростой
да в руках своих оставит
ключик малый, золотой.
Чтобы в час его любимый
ту игрушку заводить,
потешаться в вечер длинный,
как крылами будет бить.
Вьются радужные перья,
Рвётся сердце из груди,
А детинушке веселье:
- Ну-ка кругом походи!
Ей собакой предлагает
весь свой век ему служить,
сожалеет, что не лает -
дом могла бы сторожить.
Изощрённей и вернее
не сыскать ему наук -
ведь свернуть бедняге шею
мог бы серый вмиг паук.
Но пока ещё не время -
Серый птицу бережёт:
поднимает настроенье,
сердце просится в полёт.
Пусть побьётся в паутине.
Всё заткал: окошки, дверь.
Света белого не видит
птица божия теперь.
В ожидании - желанье,
чтоб томилась и ждала
благодетеля вниманья -
крошек хлеба да тепла.
 
А когда затихнет птица
и поникнет головой,
он ей Вольную подпишет
да закрутит вензель свой.



Прогулка

Какой прекрасный день! К теплу мелькает мошка.
Обнявшись, мы идём по колкому жнивью.
Я влюблена в тебя теперь совсем немножко,
и это не каприз, а просто дежавю.
Кружится у лица и глохнет слово в мёде
густого воздуха, что тормозит слова.
Здесь наша речь пуста - совсем не в лад природе,
здесь властвуют её негласные права.
За нас здесь говорят просторы, дали, треки
да под ногой шуршащая трава.
Здесь мы не люди, просто человеки,
забредшие под сень Господня Покрова.
 
Вдали горит закат багровою порошей
и облако в слезах проносится, как тень.
Мгновенный полумрак, но солнечные крошки
успели окропить всем светлым этот день.
В такой безлюдный час всплывает молча память,
чтоб говорить сполна, нам свой назначив срок,
мне вспомнилась весна, цветущих яблонь замять
и у тебя в руках наш первенец - сынок.
Неслась в просторе песнь - транзистор сыпал звуки
о яблонях в цвету, о чуде наяву,
мы в будущие сны протягивали руки
и видели одну сплошную синеву.
А лепестков метель стелилась нам под ноги,
по белому пути не знаешь, как ступить.
Блаженный божий дар - не знать итог дороги,
а если наперёд… не хватит силы жить.
 
Нам не войти теперь в одну и ту же воду,
а линия судьбы как горизонта нить -
в единый круг замкнёт любовь и тень свободы
и будет, словно зверь, нас чутко сторожить.
Ты не качнёшься с ней ни вправо и ни влево -
из олова солдат верна навек посту.
Родилась, верно, ты той Орлеанской девой,
что знала лишь обет да ветра глухоту.
Картинку повернёшь - и, кажется, что снова
как в сказке, оживёт, чему дивился глаз,
но перевёртыш пуст, и Парка держит слово –

глухое поле, лес да мошки перепляс.


Неизбежное

Как внятна мне печаль глухих полей

и эта бесконечная дорога,

и в тёмной раме тесных тополей

окно небес и неизбежность Бога.

 

Слова  уходят в свой последний путь,

слегка помедлив молча у порога.

Ты остаёшься с кем-то, как-нибудь,

как воробей, на вертограде Бога.

 

Твоя судьба всецело перед ним -

швырнёт в бурьян иль пустит на свободу.

Среди холодных, бесконечных зим

здесь каждый познаёт свою природу.

 

Тот жизнью обозначенный предел,

свершившийся заранее сурово.

Оставшийся внезапно не у дел

вдруг ощутит: вначале было Слово.


По кругам своим

Упало яблоко… И стихло всё вокруг,

лишь листья потихоньку трепетали.

Невидимый замкнулся чей-то круг

в безветрии, в безмолвии печали.

Как будто слово с онемевших губ

сорвалось вдруг и покатилось в дали,

дорожной пыли поднимая клуб,

и только губы всё ещё дрожали.

 

А после - кучи яблок кувырком

с коричневым, по-старчески, румянцем…

Потом темнели, обращаясь в ком

тягучей глины, скомканной, без глянца.

Всё, что осталось… Но ещё тогда

рубинами горело и сверкало

то дерево познанья и труда,

об участи детей заботясь мало.

 

Пришла весна, рассеяв зимний дым,

введя поспешно все свои порядки,

и как-то утром, ясным, голубым,

пропалывая, как обычно, грядки,

миниатюрный увидала сад:

на узкой ленте сбережённой влаги

стояли крошки-яблоньки подряд,

одна к одной, как буквы на бумаге.

 

Те буквы, из которых мы слова

слагали важные и забывали в спешке.

Они живут сначала, но едва…

А после стынут дымной головешкой.

Бывает, остановится душа,

чтоб вытряхнуть судьбы своей пожитки:

нелепые броски карандаша,

колючие, досадные ошибки.

 

Я выполола свой случайный сад

сурово, безнадёжно, без оглядки,

но горечи тяжёлый этот ад

не заменить той чистотой на грядке.

Те слитки снов, несбывшихся, не в лад,

ушли в небес клубящиеся были,

как вырванный когда-то с корнем сад,

как те слова, в которых мы застыли.

 

А жизнь была по-своему права:

чуть-чуть тепла и слёз, чтоб растопили

все эти ледяные острова,

что к нашим берегам  теперь приплыли.

 


На кладбище

            И ты красотою дивила,

              Была и ловка, и сильна…

              Н.А. Некрасов.

 

              Кто живёт без печали и гнева,

              Тот не любит Отчизны своей.

              Н.А. Некрасов.

 

Развозят по тихим кладбищам

умерших до срока людей,

где травы и гуще, и чище

и где голосит соловей.

 

Цветы, поминальные свечи,

чтоб всё было как у людей,

священника тихие речи,

и взрослые взгляды детей.

 

Прикрывшись словами о Боге,

что, сколь, мол, отмерил, - всё так,

бренчит и бренчит по дороге

бессмысленный русский пятак.

 

Скажите, что землю любила,

трудов подымала пуды.

Косила, рубила, валила,

как конь, не скривив борозды.

 

Но люди не в меру стыдливы,

да кто же их всех разберёт?!

От лени иль близкой могилы

молчит отупевший народ.

 

Покойник здесь будто не к месту,

привычка скорее, обряд…

В земле от покойников тесно,

и землю они бременят.

 

Отряд похоронный сподобен -

ещё б ему форму под стать.

Как стало в России удобно

и как же легко умирать!

 

Чужие, но крепкие руки

поднимут и в землю воткнут,

и жалкие наши старухи

покорно землицу берут,

 

берут её прямо с лопаты,

что им чужеземец суёт,

бросают на гроб угловатый,

скривив по-старушечьи рот.

 

Торопят, торопят, торопят…

Ведь скольких ещё хоронить!

Какая же это забота -

Дурёху Россию зарыть!

 

Зарыть…и забыть. И забыться

в угарном беспамятстве дней…

В селе и в богатой столице

хоронят усталых людей.

 

Когда разойдутся крестьяне,

уйдёт на поминки народ,

покойницу птица вспомянет

и тихую песню прольёт.

 


Даже страшно строчкам на бумаге с Балтикою быть наедине.

Даже страшно строчкам на бумаге

С Балтикою быть наедине.

 

ШТОРМ  БАЛТИКИ

http://domstihov.ru

 

Лето убежало без оглядки.

Осень уронила в море медь,

Словно мало Балтике осадков,

От которых можно поседеть.

 

У Нептуна мощная стихия

В водах из тревоги штормовой.

Потому не зря пишу стихи я

Пламенной горячею душой.

 

Вой звериный ветра в полумраке.

Парусник в расплавленном огне.

Даже страшно строчкам на бумаге

С Балтикою быть наедине.

 

                Евгения Пашина

 

……………………………………………………………….

 

В море - медь. От осени, наверно.

Нам сегодня плакать и терпеть -

Балтика - порядочная стерва,

от которой можно поседеть.

 

Осень по-старушечьи слезлива,

Молнии, как пулемёт, строчат,

Море - кипяток, вздымает гриву,

хочет утопить нас, как котят.

 

Ветер в парусах наделал дыры,

рубище надулось, словно  скат,

надо что-то делать в этом мире,

и рублю я в бешенстве канат.

 

А корабль уж набок завалился,

скрежет, вспышки адские грозы,

вот бы Айвазовский удивился,

как ему утёрли мы усы!

 

И Нептун, конечно, на подхвате,

где-то в злобе бродит Посейдон.

Я- то тоже кукла не на вате:

пляшет в голове моей огонь.

 

Воет лихо ветер в полумраке,

парусник и я в живом огне,

страшно даже строчкам на бумаге

быть со мной сейчас наедине.

 

Парусник откинул, видно, ноги-

весь шипит в расплавленном филе,

но меня не сломит вал сторогий -

я - поэт, не только  дефиле.

 

Ой мне, нагнала я тут бодяги:

что-то размечталась чересчур.

Хоть и стерпят строчки на бумаге-

всё же объявляю перекур.

 


Берёза в снегу

                                        "Где твои крылья, которые нравились мне?"

 

Та берёза вершиной увязла в снегу,

ветер бренное тело сгибает в дугу,

лишь следит за полётом невиданных птиц,

да сметает пурга слёзы с мёрзлых ресниц.

Неужели вот так суждено ей стоять,

провожая глазами небесную рать,

обнаженно горючей, не взявшей разбег,

у запястья дорог, где обугленный снег?

Ей, чьи вольные крылья когда-то несли

над сверкающей гладью цветущей земли.

Сколько их по обочинам пьяных дорог

терпеливо мотают положенный срок!

Бензовоз налетит, перегаром дыша, -

только вскинутся ветви, да дрогнет душа!

И за снежною пылью оставят во мгле

щепки белые вроссыпь на грязной земле.

Ах, берёза-душа, обращённая в мрак,

только слышала брань ты да вопли собак,

тех, что скудную пищу деля меж собой,

погружают окрестность в томительный вой.

Но когда-то придёт этот час неземной,

что почувствуешь ты размозжённой спиной,

приподнимешь примятые в прахе листы

и захочешь на землю взглянуть с высоты.

Снег растаял. Такая кругом тишина!

Вот и кончилась странная эта война.

И нездешняя возле тебя благодать.

Снова в кроне твоей птичек божиих рать.

Средь разломов ветвей, выгнув шейку дугой,

шелестит ручеёк под твоей головой.


Земное и небесное (танка)

Звёзды-журавли

Зимнее небо.

Гроздья созвездий висят.

Клин одинокий средь них.

Звёзды мои, журавли,

Что ж припозднились вы так?

 

Синичка

В зимние дни

долго в раздумье сижу.

Глазки синички в окне.

СытА ль, голоднА ли она,

Только всегда весела.

 

На лугу

Бурьяном зарос луг,

Утопавший в цветах.

Жалко до слёз.

Сколько здесь вёсен провёл!

Вечной считал красоту.

 

Река жизни

Как жить нелегко,

Коль знаешь заране

Подарки судьбы.

И всё же надеждой живёшь-

Извилиста жизни река.

 

Миров столкновенье

Рано проснулся -

Слышу шаги за стеной.

Мать суетится -

Завтрак готовит семье.

В явном  ли мире живу?

 

Взлёт

Только вчера

Ветки жасмина в саду

Снег тяжелил.

Утром спасительный дождь

Дал им свободу взлететь.

 

Льдинка

Утром смотрю:

Льдинка на ветке висит.

Радость в душе -

Ты ли, подружка моя?

К вечеру нет уж её.

 

Стремительность жизни

Невзначай заболел.

Зимний свой сад вспоминал.

Вышел сегодня

И с изумленьем смотрю:

Всюду пробились ростки.

 

Луна и астры

Астры в саду,

Звёздами смотрите  в ночь.

Вас не затмит

Даже луна из-за туч.

Кто ж разрешит этот спор?

 

Прогулка

С козами погулять

Вышла по травам густым.

Села с газетой в тени.

Шалунья тут уж как тут-

Белый листочек жуёт.

 

Бег времени

Дни и ночи печаль-

Дождь сыплет  в моём саду.

Меркнут роз лепестки.

Зачем опадаете?

Не успел насмотреться.


Закоулки (короткие стихотворения)

По прочтении одной журнальной страницы

Кто кровь свою выматывает рвано,

кто щиплет лавр с печального Христа…

Какая-то немыслимая драма -

всё в полости единого листа.


Пчела

Вцепившись лапками  в упругий пласт цветной,

в душистых снах пчела окоченела.

Не разлучить безжизненное тело

с мелодией земной.

 

О, муза! (из раннего)

Мелодию души пытаюсь передать старанием пера.

Порой мне это плохо удаётся,

и муза многомудрая смеётся

наивным упражненьям школяра.


Полоса жизни

Ты коси, коси, коса,-

за ней жизни полоса,

полоса, полоска,

нашей доли сноска.

С поля - прямо в небеса.

 

То не истина…

То не истина, что болит,

где фантомные боли зреют.

И вполне добродушный вид

растерзавшего птицу зверя.

 

Красотой ослепил букет-

воска блеск на могилке странный.

Ты купи мне туда билет,

где не меркнет лик осиянный.

 

Призрак зим

На дно оврага ветром намело

охапки листьев, охристых, багряных…

Последнее потухшее тепло

легло на остывающих полянах.

 

И так дохнуло чем-то с высоты,

отрывистым и леденяще мглистым,

что призрак зим на миг увидел ты

не в серебре, а тускло-золотистым…

 

Борьба с собой

Вся жизнь - борьба с самим собой,

но цель даёт обычно сбой,

иль строит рожи небылица.

Лишь  опыт знает: будешь биться

упорно в стенку головой.

 

Осколок зимы

Зимы осколок в памяти храни,

как снег, порхающий от фонаря в тени.

Не говори: "Он навевает грусть".

И грусть, и радость вместе будут пусть.

 

Связанные воедино.

Деревья, в небо устремясь,

с землёй поддерживают связь.

И в одиночестве высоком

земные их пронзают токи.

 

След

Какой ты след оставишь на земле?

Ты хочешь память вырубить в скале?

тебя мне жалко: столько лишних мук!

Порой бессмертен песни только звук.

 

Сила привычки

Хоть упряжь привычки нам свыше дана,

но счастье едва ли заменит она.

 

Мечта

Мечта всплывает - сладкий коммунизм,

и верят многие в бессмысленный трюизм.

Их истина: как хорошо -то было…

Совместный труд и общая могила.

 

Творцы

Один, как курица, высиживает образ -

другой пригоршней мечет жемчуга…

У каждого свой путь, тропинка, космос,

И только Бог отмерит берега.

 

Что есть любовь?

Что есть любовь?

Гармония сердец?

Пожар души?

Фантазии венец?

Случайное единство тайных уз?

Иль безнадежья роковой союз?

Неведома как тайна бытия:

для всех - одна,

для каждого - своя.

 

Мета

Всегда поэт поймёт поэта-

на них - особенная мета.

 

О мудрости

Терпимость - всякой мудрости черта.

Так отчего ж беснуетесь вы столько?

Нашли в стогу пропавшую иголку?

Так радуйтесь. Ах, острота не та!

 

Поэту

Своим изяществом сразили вы меня.

Да вы же знаете: нет дыма без огня.

Ведь даже крохотный жемчужина - цветок

льёт аромат тому, кто в этом знает толк.

В своём саду цветы распределяя,

волшебник вы земной, познавший тайны рая.


Пожалей букашку

Пожалей букашку, темногривый день, -

за её рубашку уцепилась тень.

Не стряхнуть, не сбросить -

Время - бремя - в лёт.

Тяжела и ноша, тяжек и полёт.

 

О,  люди!

Один стал жертвой лести и похвал,

другого завистью сразили наповал.

Так люди сами пестуют пороки -

гордыни грех, уныния истоки.

 

Особая дружба

Есть осадок в нашей дружбе-

понимаем с полуслова:

если явно тролль сконфужен,

мы его назначим снова.

 

Миротворец

Миротворцем быть желает

тот, кто истину скрывает.

Этой истины предмет

для него всегда секрет.

 


Сталкер

Счастье, счастье, куда закатилось,
как мои с червоточиной дни?
Утекло, заросло, умалилось,
потерялось в родимой пыли
тех дорог, по которым шагала
за румяным смешным Колобком,
он подмигивал мне как бывало:
- Ничего, потерпи, перетрём.
Вездесущий, собой неказистый,
он учил меня жить на пока,
обтекаемой быть, безбугристой,
как с подраненной плотью строка.
Утекать от врагов, укрываться
в сонной темени вязких кустов,
темноты и волков не бояться,
а тем более рваных хвостов,
что мели по следам осторожно,
так похожи сноровкой… и в масть,
мне от этой повадки острожной
впору было в уныние впасть.
Паренёк мой с поджаренным боком
много слов сохранил про запас,
выдавал он мне их ненароком
с русской искрой в изюминках глаз.
Много песен мы с ним перепели
про судьбу и злосчастия час,
ну а годы всё мимо летели,
было им, как всегда, не до нас.
Прикатились к родному порогу,
а кругом лебеда да полынь.
И дороги-то… только лишь к Богу,
и в душе застоялая стынь.
Остановка уж, видно, надолго…
Колобок закатился на печь.
Говорит: «Дом нашёл, слава богу,
буду жизнь от несчастий беречь».
Но не страшны мне больше напасти:
всё мне по боку, всё трын-трава.
То, что надобно нынче для счастья:
с грядки лук да в печурке дрова.
Да чтоб крепко в трубе завывало,
чтобы вечная теплилась даль.
Всё, что знала (не жаль), растеряла,
расплескала крылами печаль.
Я как будто вчера лишь родилась –
сказка, быль, золотой колобок…
Верно, это мне только примнилось.
Спи, душа. Не толкай меня в бок.


Поэты и читатели

Вот я пишу:  сплетаю строчки в свиток.

Мои надежды, чаянья, мольба

порой бывают откровенной пыткой.

Но чья-то оттопырена губа:

ей мой демарш  ну что-то вроде дышла:

куда она вильнёт - туда и вышло.

Пропали ли мои надежды, стоны

средь  этой бесполезной обороны?

Один читатель мой реальнейшую клизму

мне в сказку превратил, в подобье коммунизма.

Но мне понравился сих мыслей поворот:

к реальности найти совсем другой подход.

И не единожды подобные детали

мне мысли новые и поводы давали.

Так что ж, читатель, без тебя никак

мне не вписаться в жизненный бардак?

Но совпадения, буквальные притом,

скучны, глупы, как зеркало с котом.

Увидев в зеркале свой облик сообразный,

кот познаёт, что мир разнообразней.

Единомышленник звучит, конечно, веско,

но слишком правильно, как в суд тебе повестка.

И отмотаться ты, конечно, не моги:

обязан соответствовать -

такие пироги.

Но где ж тогда, поэт, высокое чело,

какое к Богу обращаешь ты зело?

Святое одиночество, особый разговор

с Творцом всесущего, его ночной дозор?

Где сокровенность, глубина науки,

к которой ты протягиваешь руки

и подымаешь дыбом волоса,

чтоб неземная выплыла краса

твоих и слов, и вымыслов нездешних?

Ужели быть скворцом в пустой скворечне?

И где та мысль, что всё соединит?

Один известный и прославленный Пиит

писал, что только тот поэт изрядный,

кто к Богу обращает понт приватный.

Другие же - пустые рифмоплёты:

читателю польстить - святая их забота.

Щекотка чувств и пошловатый вкус

приятны  большинству - читательский союз.

 Но легковесных тем и мыслей бестолковых

не выдержит твоё честнОе слово.

Кто изменял призваниям своим,

потом собой же был он и  судим.

А неразумному втолковывать азы-

тот самый труд, что испытал Сизиф.

 

Так как же быть в конце концов  творцу,

как путь познать к хибаре иль к дворцу?

Наверное, не изменять себе,

отринув напрочь линии в судьбе.

Идти своей тропой и в счастье, и в беде

и каждый день не думать о себе.

Пред Богом и царём достоинство иметь:

и вовремя сказать, и вовремя стерпеть?

Поэзия - кроваво ремесло,

и, если уж тебе так зверски повезло,

готовь и соли пуд, и лодку, и весло.

Иди, поэт, к своим родным пределам

и счастлив будь, что занимался ДЕЛОМ.

А что ж читатель? Тоже ведь родня.

Как мне без них? Ему как без меня?

Пожалуй, если  правду - матку пишешь

И сам себя хоть раз в неделю слышишь,

и не крива  дороги колея,

то, верно, потрудился ты не зря.

И кто-то в том пути тебя услышит,

поймает истину, продолжит разговор,

 а, может, даже разгорится спор,

лишь было б в том весомое начало…

Ах,  как меня всё это укачало…

Возможно, друга обретёшь ты с этих пор

и с ним продолжишь важный разговор,

пока Земля ещё теплом и светом дышит…

Тебе он эпитафию напишет.


До и после (два сонета)

Дни похожи, словно сланцы-

ты и я в прекрасном танце.

Если это не согласье,

то хотя б разнообразье.

Где-то брезжит неглиже-

получилось так,  mon  cher.

 

***

Он: в порыве fantasy, средь русской новизны,

ты убрала своё чело цветами.

Этюд  хорош. Вполне подходит к раме.

Но лучше б это было со спины.

 

Она:  перебираешь маков лепестки

и на себя взираешь с отдаленья…

Пыльцой легчайшей, облаком прозренья,

забытым сном к себе вернёшься ты.

 

Плывут цветы, упавшие с чела.

Смотри: облюбовала их пчела,

и прорастают маков сердцевинки.

 

Переплелись ладони и трава….

Естественность по-прежнему права-

на белой розе ни одной пылинки.

 

***

Заведомо условленное утро,

и снег уж сел, деревья окропя.

На кухне звон посуды и дитя-

ты всё свершаешь вовремя и мудро.

 

Во Франции, как помнится, бистро*

уловлено от русских офицеров,

где их замысловатые манеры

приказы отдавать (вот веселО)

 

родили тип кофейни (сверхпростой),

чтоб и минута не была пустой.

Но крепко приросло корнями слово

 

к той атмосфере чёткости живой:

ну, так почти, как и у нас с тобой.

Ах, если б ты молчала без напора!

 

* версия об этимологии слова "бистро" предположительная.


Ворон

Я с вороном дружу. У нас свои дела.

Он гнёзда сторожит, что на краю оврага,

а я в пруду напротив дёргаю бодягу.

И каждый бережёт  свои права.

Он одиночка - в стае не живёт.

Не попрошайка. Голод терпит гордо.

Его медлительный задумчивый полёт

напоминает осторожность волка.

Другие птицы есть, что заполняют двор,-

еды для них всегда здесь изобилье,

и всё-таки толкутся, сыплют сор.

Что движет ими: жадность иль бессилье?

Бывает, ссорятся. Дерутся иногда.

Величественный ворон - никогда.

Он вечно в стороне, всегда один-

своих полей суровый господин.

 

Он звука лишнего напрасно не проронит.

С подругою своей порой летают врозь,

но всё-таки на близком расстоянье,

чтоб местность обозреть своим вниманьем.

Незначащее видят как бы вскользь:

И шумный двор, и происки вороньи.

Его боятся люди, как котов сверхчёрных,

уродливых, с их точки зренья, жаб.

Считают их на магию способных,

иль безобразья облик им придав.

 

Когда-то в Скандинавии суровой

считался он особым существом,

Средь птиц являясь чудо - божеством.

И сам великий Один обожествлял его,

из множеств выделяя одного.

Так в  их легендах повествует Слово -

изящно и по-своему сурово.

Бывало, бог один

блестящим вороном парил среди равнин

как призрак мудрости и непреклонной воли,

 довольствуясь  особой этой ролью.

 

Мне в вороне созвучно постоянство

и поведенья своеобразный шарм:

 он уважение внушал своим убранством,

и никогда не шастал по кустам.

Сначала я (стереотип мышленья)

его боялась. Крик его гортанный,

особенно над самой головой,

пугал меня внезапностью нежданной.

Он птицей был свободного паренья,

готовой иль к  защите, или к мщенью.

Вот-вот, казалось, ринется он в бой,

свои пенаты защитив собой.

 

Руками отбиваясь от беды,

я убегала с пыльной борозды.

Престранным я ему казалась существом

и действия мои, наверно, тоже.

Он голос напрягал, стращал всерьёз -

ведь жизнь для нас - лишь скопище угроз.

А мир, хоть и худой, казался нам дороже:

ни тот и ни другой не лезли вон из кожи.

И всё-таки  пугали мы друг друга - два врага-

чуть что готовые удариться в бега.

Он громко каркал и кружил над домом,

как головня, над пламенем зелёным.

 

Но пожалела я его однажды, той зимой,

когда снега покрыли даже крохи пищи,

бурьян сухой и поля пепелище.

Раздумывая над судьбой его лихой,

Я не спешила в тёплый домик свой.

Ему еду на пашню принесла.

Кто знает, может, тем его спасла.

Зима была и снежной, и суровой-

беда тому, кто без еды и крова.

 

С тех пор мой враг заметно изменился.

Меня, быть может, принял за свою,

тем более -  живём мы на краю.

И люди здесь встречаются нечасто,

что вовсе не считаем мы несчастьем.

И всяк из нас с судьбой своей смирился.

Не сразу он нас  дружбой одарил,

Но постепенно взмах его широких крыл

к земле приблизился, а  крики стали реже,

И в них не слышался призыв его мятежный.

 

Средь осторожных, обделённых птиц

 меня он выделил, не знаю почему:

опасность не сулила иль тюрьму?

И тихо так, над садом пролетая,

Уж издали собрата узнавая,

курлыкал, как журавль.

Ну что-то вроде полосканья горла:

пью и пью…

Так нежность выражал он мне  свою.

А я ему вослед: "Здорово, брат!

Ну, как сегодня: беден иль богат?"

Так и живём - два одиноких друга вроде…

И по одной летаем мы дороге.


Поэту

                                                             А. Б.

Тебе легко достигнуть звёзд,

сверкать и плыть соцветьем Леты.

Твой неопознанный полёт -

свеченье ровное кометы.

 

Всю жизнь сполна переберёшь

по ведомым тебе приметам

и сердцем трепетным поймёшь

предназначение поэта.

 

Внимая шороху листов,

весь мир держа на чуткой длани,

земли колеблющийся зов

ты ощущаешь, словно пламя.

 

Как ночь пронизывает! Взгляд

подобен схватке рукопашной-

в нём воплощённой мысли яд,

её цветение и пашня.

 

Ярчайший сплав - мужская честь

и ветер странствий паладина.

Тебе под силу эта взвесь -

"Тяжелозвонкая" стремнина.

 

Подобно птице в небесах,

паришь, не ведая недоли,

и, отряхая жизни прах,

свою испытываешь волю.

***

Ваши стихи манят,

зовут куда-то за край.

Блистает на поле брани

чистейшего сплава сталь.

 

Лишь за порог смею

взглядом из-под ресниц.

Раненых птиц жалею-

больно им падать ниц.

 

Небо - стеклянный купол.

То не стекло - вода.

Воздуха горсть нащупал

и полетел - туда…

 

Радостно, без отмашки,

и пустячок - беда.

Ты родился в рубашке -

то не стекло - вода.


Отмеченные друг другом

Каждая осень хоть чем-то отмечена,

в каждой особенный терпкий покой -

та одинокая нота предвечера,

что кровоточит и дышит судьбой.

 

Ах, эти судьбы - "цветы запоздалые"!

Только блеснёт огонёк голубой,

в листьях прозрачных те искорки малые,

их пригибает морозной волной.

 

Нет у них воли, и сроки пропущены.

вспышки на сердце, которым не рад…

Только на миг к любованью допущены,

топчут тропинки свои наугад.

 

Бродят по миру тщеты богомазами,

тонут в потёмках рисованых грёз.

Волею божьей не миропомазаны -

братья и сёстры осин и берёз.

 

И потому-то друг другом отмечены

в этой сиротской сгорят голытьбе -

души усталые клонятся к вечеру,

крылья слагают на плечи судьбе.

 

Эта стихия родная, извечная-

степи да лес - за стеною стена,

словно ямщицкая песнь бесконечная-

смерть да любовь за волною волна.


Побоище репья (фантасмагория)

Побоище репья. Кусок пространства.

Отвалы снега. Мёрзлая земля.

Здесь обитало местное "дворянство" -

вокруг дворы, погосты, тополя.

 

Нашли покой средь кочек и болотин.

Вон там склонился сивоусый дед.

А тут - простор, и тел лежащих сотни,

лишь за скелетом тянется скелет.

 

Здесь воинства бесчисленные рати

трубили лЕта в свой победный рог,

но божьей не дождались благодати-

трава молитвенно устлала всем порог.

 

Что на виду, порублено снегами

и в жалкой немощи скребёт скрипящий наст.

Порывы  ветра тяжкими мазками

их члены хрупкие небрежно леденят.

 

Ах, боже мой! Не Чингисхана гости

поганые, не вражье суровьё.

Зачем же здесь, на травяном погосте,

вы окликаете: "Твоё иль не твоё?"

 

Побитый растревоженный татарник

как алый всплеск пчелиного труда. 

То в памяти. Теперь - покорный ратник -

не полыхнёт над струпьями страда.

 

Зато весной приплод их очевиден:

семян насеяно - ах батюшки мои!

Что птицы не возьмут из чёрных гриден,

пробьётся летом всполохом листвы.

 

И только одиночки средь поляны

забытые, черны, как вороньё,

ещё  стоят незыблемо, упрямо,

воздевши к небу ветхое копьё.

 

Иль булаву, просыпавшую семя

на белый снег, как злая родовА.

А дальше, сколь хватает глаз и лени,

поникшая соловая трава.

 

 

Но сколько зряшно погибало здесь народа-

Под корень срыт земли немой посыл…

На этом пепелище ищешь Бога?

Здесь только ангелы… и те совсем без крыл.


Берёзка на церкви (триптих)

Берёзка на церкви

 
Белизна, пронзающая камень,
А над нею – кручи- облака…
Распростёрлась через синий пламень
В бездну уходящая река.
 
Движется… То слышится угроза,
То блаженством пенится струя.
В колыбели каменной берёза
леденеет на её ветрах.
 
Нет, она не шепчет об отраде
Травяных, ей недоступных снов:
На церковной каменной громаде
Тесно от разбитых валунов.
 
Не пытались расспросить о давнем,
В светлый сад хотели перенесть,
Но живые корни с серым камнем
Не на жизнь сомкнулись, а на смерть.
 
Где завязка сокровенной драмы?
На останках каменных тогда
То ль любовь свои воздвигла храмы,
То ли непонятная вражда?
 
А она перебирает ветви,
Словно пряха, давнюю кудель,
Ветер ловит отголоски песни
Только ею видимых земель.
 
Звук вершится слаженно и стройно,
И величье побеждает смерть.
Отчего же бесконечно больно
На неё, высокую, смотреть?
 
Попутчица (Берёзка на церкви 2)

Автобус плыл, кренясь,
по бездорожью,
и женщина,
С лицом темней и строже
иконных ликов,
двигаясь с трудом
по грязному и скользкому проходу,
неслышно подошла и села
со мною рядом.
-Вы, помните, писали
стихотворение-

«Берёзка на церкви»?...
«Берёзка на церкви»

она сказала, как будто бы

берёзка на крови.

Как будто было
что-то ей родное
в звучанье долгом том:
берёзка на церкви-и-и.
Лицо дрожало
болезненным каким-то холодком.
- А разве Вам, -
неловкое я подбирала слово, -
Вы поняли?...
 Редактор местный наш,
отменный весельчак и балагур,
мне говорил,
что толку нет в софизмах.
Он счёл софизмом
странное творенье -
советовал писать
поближе к жизни.
Она смотрела недоумевающе:
- Берёзка на церкви?
Печальная,
она припоминала что-то
и заставляла вспомнить и меня:
случайно, там,
в потрёпанной газете,
средь сообщений важных
и « реляций»
она судьбу прочла…
Но далека, я видела, она была
от той судьбы,
возвышенной и странной.
Свои  печали волновались в ней.
Да как же я,
как я могла забыть?.
Там даль её, и слёзы, и любовь,
и камень под усталою ногою…
Ведь это к ней,
как в песне, одинокой,

затерянной в пространстве

утлой жизни,
К ней тянется берёзка на церкви!
Так на дороге, посредине жизни,
Друг к другу
Прислонились мы случайно…
Взгляд вопрошал:
- Ведь это обо мне,
ты не могла не знать

моей судьбы -
мы жили рядом
долгие недели!
Я медленно кивнула:
- Да, о ней…
 
Неделей позже, помню,
я узнала,
что умерла
попутчица моя.
Её похоронили рядом с мужем,
Буяном и ханжой.
Я ходила к её могиле -
сырая глина
чётко отпечатала следы.
Пластмассовый букетик
дрожал над свежевскопанной землёй.
Большие пожелтелые берёзы
Курились в небе.
Было пусто, тихо.
Мне вспомнилось:
Берёзка на церкви…

Берёзка на церкви. 3

Я снова оказалась в тех местах,
где юности руины так согласно
соединились с останками
опустошённой церкви.
Она тонула в зарослях кустов,
напоминая остов огромной рыбы,
выброшенной морем,
(Хотя морей здесь не видали вовсе),
наполовину вросшая в пространство,
которое сужалось с каждым годом
и поглощалось патиной времён.
Но ещё остались ветхие колонны
у разрушенного входа
и лысый купол, гладкий, беззащитный,
как лоб младенца.
Из далИ обугленными ветками мерцала
моя берёзка, голая, без листьев,
с корою - пожелтевшей скорлупой.
Она погибла на исходе лета
ещё вовсю бушующей природы,
на почве камня, иссушённой зноем.
Но чудо! Рядом колокольцами листвы
звенело, волновалось и ершилось,
с ветром споря,
другое продолженье прежней жизни -
замена той, что стала силуэтом,
лишь бледной тенью, уходящей в небыль,
с надломленной поникшею вершиной,
свисавшей вниз на каменный погост.
Но та, младая, не ведая ни горя, ни скорбей,
уже рассвета зёрна собирала
с ветвей сирени капельками рос.
Внизу, в траве, не тронутой никем,
кипело, волновалось и жужжало
содружество бесчисленных созданий:
шмелей и пчёл, и всякой мелкоты,
клубящейся, меняя очертанья,
мерцанием в полуденных лучах.
Так замыкался круг на ноте
бурно плещущейся жизни,
ликующей средь мёртвых берегов,
близ этой позаброшенной церквушки,
в развалах тления, уже не живописных,
неприбранных в тщете и запустенье
беспечного людского забытья.
Иная жизнь здесь шла своей дорогой,
отставшая от бренности земной,
судьбу свою вверяя высшим силам,
лишь созерцая издали приметы
иного неопознанного мира,
как эта тонкоствольная берёзка -
неведомый укор бесстрастной жизни
взамен другой, до срока изнемогшей,
познавшей рано жизненный предел.
Но это, живое и трепещущее чудо,
создание из воздуха и камня,
смотрело в небо сотнями листов,
как будто сверху ожидая чуда,
прислушиваясь к зову сфер воздушных,
не ведая, что чудом была она сама,
случайно возвращённая из пепла,
из материнской плоти, слитой с камнем
безжизненным…
И всё ж дающим жизнь.
 
Из опыта печального я знала,
что мы не в силах изъять её
из каменных венцов.
Что не удастся перенести её
в другую почву,
что она должна пройти
весь этот путь
от камня и до камня,
по крохам собирая скудный « хлеб»,
как брошенное кем-то подаянье,
чтоб только выжить,
прозвенеть листами,
наполнив смыслом этот странный мир.
А умирая, бросить семена
на каменную почву безнадёги
ростком неумирающей надежды.
Она хранила колыбель свою,
казалось, для какой-то новой жизни
в неистовом желанье воплощенья,
открытая ветрам и звёздной пыли.


"Вот нехотя с ума свела" (Парафраз. Грибоедов " Горе от ума")

"Вот нехотя с ума свела"…

Порой, лишившись света и тепла,

творит душа такие выкрутасы…

А наш герой другой, нездешней расы.

Его за повод просто не возьмёшь,

в другую жизнь шутя не обернёшь.

Что чувства? Скудной нивы траты.

А рядом боль всегдашняя утраты.

Нам - наша горница, а вам - свои палаты.

- Вы шли бы, сударь, прочь -

какие  разговоры.

Ведь на дворе уж ночь,

а Ваши звонки шпоры.

Услышат невзначай.

Довольно говорили.

Вас пригласить на чай?

Да слишком много пыли

нагнали Вы - скажу Вам не в укор,

меня смущает дерзкий  Ваш  напор.

Давным-давно коробочка полна -

в глазах не только сор - все признаки бревна.

Не сосчитать осколки наших душ,

заложенных в любовное стремленье.

Здесь охладительный потребуется душ,

чтоб разрешить напрасное волненье.

Такая глушь порой, такая густота…

Не та, что брызнет вдруг смородиной с куста.

Ассортимент совсем другого рода.

Крепчает ветер. Дышит непогода.

А наш удел - укрыться поскорей

от злых напастей, ветреных страстей.

Пусть будет сердцу капельку больней…

- Но каждому - своё, - мне шепчет лиходей.


На день рождения сестры

Я не люблю приветственных речей:

рутина слов блестит, но греет мало.

как мне тебя порой недоставало

средь лиц надменных или стукачей.

 

Ты сказки мне любила говорить-

Я лепетала: «Почитай ГогОля»,

как будто бы неведомую долю

Уже тогда пыталась ощутить.

 

Как Аленький цветочек рдел в душе!

Как рвались сердца струны золотые!

Нести свой крест, обеты те былые,

Сестра моя, готова ль ты уже?

 

 О наша жертвенность! Напрасная печаль.

Мы русский слепок, русская картина.

В ней Блудного одушевленье сына-

Благая и немыслимая даль.

 

Но мы судьбу разделим пополам,

Как чашу горькую, сомненья не изведав.

- Не отличай утраты от победы, -

из мудрых кто-то повторяет нам.

 

И ведомо: утрата - озаренье,

чистилище для облика и глаз,

усталой жизни прямоговоренье,

твой взгляд на мир  жестокий - без прикрас.

 

Чего ж желать?  Молитвы утешенья?

Хоть музыка души звучит  едва,

и  также долу клонится трава -

в благословенный  тихий час моленья.

 

В  берёзовой пурге святые те  места.

Как светел путь! Как ноша тяжелеет…

И вот уж тени наши тихо реют,

Прощальным ветром клонятся к листам.

 

Моя родная! Как ты там, вдали?

Давай отпустим все свои печали.

Как чудна  сверху живопись земли,

Родной земли, где вместе побывали!

 

Есть только путь - далёкий - до звезды,

Звезды судьбы над Гефсиманским садом…

Я чувствую, что ты со мною рядом…

И близко - чьи-то лёгкие следы.


Времена

Мне пристало общаться с теми,
кто не ведает сном ли, духом,
как мы здесь убиваем время,
что рождалось в крови и муках.
 
Разворошенным стало небо.
Мы – птенцы и своё лопочем
в ожидании грёз и хлеба
корень жизни точим да точим.
 
С наших яблонь зелёных листья
опадают вместе с рассветом,
не успевши своё осмыслить -
как попало лежат, валетом.
 
Время стало большой прорехой,
неразборчивы песнопенья,
накануне «красного смеха»*
забываем закон спасенья.
 
Все отжимки своей мокроты

Выставляем под знаком «нечто»,
а текущие «позолоты»
упираются в слово «вечность».
 
Отголоски стыда витают –
на сегодня им мало спроса,
только прошлое увлекает -
настоящее под вопросом.
 
Хорошо лишь, когда под вечер,
отодвинув пространство мига,
шевелить, как листает ветер,
бесконечную жизни книгу.
 
Примечание: «Красный смех» - название рассказа Л. Андреева.
В тексте ст-ия употребляется как нарицательное наименование.


Воробьиный галоп (памфлет)

Ты глядишь со своей колокольни-

всё тебе уже ясно вполне:

расклевал чьё-то сердце - довольный,

только сам ты - совсем не в броне.

 

На чужое - Аника ты воин-

мечешь  ядрышки вишен с куста.

И  плюёшь  со  своей колокольни-

ты там царь, а внизу - мелкота.

 

Словно всех расставляешь по росту -

пышет гордость. Смешной дуралей.

Всё по сути твоей очень просто:

с колокольни и бык-муравей.

 

Да и в жизни тебе всё понятно:

Наклевался - чирикай смелей.

В окруженье занозистом братства

только клюв бы тебе поострей.

 

Если кто-то тебе против перьев -

соберёшь все силёнки в комок -

то подкупишь своим ложнопеньем -

не сумеешь - горошиной в бок.

 

Сам - певец ты, конечно, изрядный -

воробьиная песня проста:

чик-чирик - наглотался и ладно.

Чики-рики - свалился с куста.

 

Что клевать? Всё подряд, что придётся, -

ягод плоть или мякоть дерьма -

всё сгодится для малого роста

и для мелкого вровень ума.

 

Суетливость крикливого блуда,

режет уши назойливый трёп-

с колокольни, с куста ль - отовсюду

воробьиный несётся галоп.

 


Отдаю долги

Отдаю долги -
            мету к порогу
дни пустые, смутные тревоги,
стоптанные жизнью сапоги.
Отдаю долги
            свечой и мылом
коробейник ветоши счастливый -
крыша есть, да кислы пироги.
Отдаю долги
            сребром да златом,
злою долей,
подзаборным матом,
пригоршнями муторной лузги.
Сколько, господа, ещё с меня
солнечных восходов и закатов?
Если не хватает этой платы,
пусть добавит добрая родня.
 
Вот и без долгов…
Кудряво время!
И не давит ласковое бремя.
Кроток, как Иона (был таков).


Птица пролетит...

Птица пролетит. И хлопья снега

падают, как будто в полусне -

ощущенье крова и ночлега

всё яснее в этой тишине.

 

Приглушённость девственной пороши,

мягкие, неслышные шаги…

всё о чём-то давнем и хорошем

вспомнится  под всполохи пурги.

 

Пробудиться - тяжкое явленье -

холод зренья в мысленной глуши.

Каждый день - осколки сновиденья,

снежность потревоженной души.

 

Воробей ли по дорожке скачет,

иль синицы мечется перо -

этот мир давно уж кем-то начат

как-то беспокойно и пестро.

 

Но не мы слагали эти "святцы",

не скрепляли  статуса  игры.

Ты уж перестала улыбаться…

А  зима всё жжёт свои костры.


Хоронила бабка кота...

Хоронила бабка кота -

не жалела для него живота.

Тот приблудный к ней кот - новосёл

перед смертью домовину* нашёл.

Персональную сосиску имел,

на продавленном диване сидел.

Шкурка вытерта до кожи, бокам

с дармового не жиреть молока.

Перед смертью получил всё сполна,

но какая-то смущала вина

проходящих мимо добрых людей-

отводили все глаза поскорей.

Перед мискою с едой - кот без сил.

Не о пище - о другом голосил.

Что-то важное сказать кот хотел…

Может, просто тосковал он без дел.

Нудил мяком и хозяйку - как быть?

Как и старость, и болезнь победить?

Только сердцем кот поверил в людей,

да кошачий бог уж ждёт у дверей.

Затерзала несудьбина кота -

вот такая у него  маята.

Стали с бабкою похожи они:

виноватые совсем без вины.

И в слезящихся глазах та ж тоска,

и ни шерсти, ни волос у виска.

 

Похоронит бабка горе-кота,

и такая на душе пустота!

Будет бить за поклоном поклон -

целый день простоит у икон.


Такая вот любовь

Лес, что медведь с взъерошенною грудью,

буреет пятнами, в накрапах, в седине.
То зверем явится, то белоногой чудью
бежит за мной по скомканной стерне.
Куда бежишь? Я и сама не знаю,
где нынче становиться на ночлег.
Мне до тебя из ада и до рая
предназначался утренний побег.
Но ты и вдоль и поперёк исхожен с гаком,
изучен весь, с ложбинки до куста,
я, словно вислоухая собака,
по звукам, запахам узнаю те места.
Вот чаги бурая с пыльцой темнеет чаша,
и гонобобель сиз, а тут брусники след.
Я в бурелом могу войти бесстрашно,
не ободрав коленки о скелет
побитой бурей застарелой ели,
что поперёк дороги полегла.
Её собратья даже не успели
посторониться… Дрогнула, пошла…
Ствола обломки разбросав повсюду,
и комель - спрут над бездною завис.
Смотрите, удивляйтесь лесу, люди:
здесь жизни логово и смертушки каприз.
Естественный, простой и непонятный:
жила, росла, как сорная трава
лесного братства. Только лишь вчера
шумела грозно, яростно, невнятно…
сегодня ж рухлядь, ветошь, пустота.
Так вязну, лес, в тебе, признав твои права,
пряма, как просека, что просияла рядом.
Здесь забываю человечества слова -
другие песни мне поют твои наяды.
И долго так стою, в зенит уперши взгляд,
в благую сень распахнутого неба,
где ястреба висят так близко, сбившись в ряд,
взыскуя своего лесного хлеба.
Ну, что же, лес? Прощаюсь, как с роднёй,
и даже легче: слов искать не надо.
Ты на ладони весь: хоть битый, но живой.
А я невидима в стволах твоих - наяда.
Такая вот безгласная любовь.
 
Но и с роднёю ладить надо тоже.
И с тем, кто метит даже и не в бровь,
А прямо в глаз: пускай - ему ж дороже.

Я с этим примиряюсь вновь и вновь.

Так и положено: любовью за любовь.
Но как-то отвлеклась: всё трогает меня.
Идти назад иль с мыслями собраться?
Глаза отводит смутная родня.
Но нем язык. Ужели возвращаться
мне к тем, которым лучше без меня?
И как мне выразить слова без слёз и пресса?
Что я могу оставить им взамен?
Тяжёлый шум простуженного леса?
Иль боль несуществующих измен?
Я положу те самые, в труде насущном руки
на плечи им. И что же? Изумление? Испуг?

Во взглядах нескрываемая скука…

Как трудно жить в предчувствии разлук.

Вблизи меня беспомощные лица.
И только руки, руки вздрогнут вдруг…
и упадут подстреленною птицей,

не завершив объятий жалких круг.
Так искры гаснут в чреве пустоты,
в натужности никчемной разговора.
Блеснут на время милые черты
и потухают в суетности слова.
Как искры разожжённого костра,
который пепелищем станет скоро.


Преображение

Всё погрузилось в белизну:

кусты, заборы и деревья, -

и птицы тёмным на снегу

метались в поисках кочевья.

Везде следы признанья ей,

преобразившей мир снаружи.

Каким он чистым стал теперь,

зимою вознесённый дружно

в другую стать и ипостась,

на ранг величия былого.

Ах, эта белая напасть,

лишившая и сна, и крова!

 

А снег всё лился в прошлый век

водою зыбкой и весёлой,

и удивлялся человек

вдруг отпустившей странной боли.

 


И. Босх " Воз сена" (Экфрасис).

Здесь нет людей - есть пошлость устремлений.

Огромный воз взметён до облаков -

кусок добра, причина вожделений,

гнилое яблоко раздора простаков,

к богатству дармовому устремлённых,

готовых в ослепленье убивать,

как это сено, рвать себе подобных

и лестницу позора подставлять,

чтоб выше к небу вознести пороки,

где символ вечности торчит пустым горшком.

О, люди! Видно, зря для Вас уроки -

сознанье забивает сена ком.

Аббат и князь среди толпы, не мимо.

Спокоен зритель. Движется  кино.

И всё натура, правда, алла-прима,

всё откровенно, - так заведено.

Как страшен мир, ослепший от наживы.

Корёжит истину искусный лицедей-

уж сонм ужасный всей нечистой силы

вцепился в воз и тащит с ним людей

во тьму болотную, где черти надувают

воз сена новый - искуса пузырь…

Обвязка лопает… Лишь прах и пыль взлетают!

И вновь над миром властвует упырь.

Скрипят веков неструганые доски,

стрижёт всё лишнее безумный брадобрей.

А Бог - игрушка, призрачный и плоский,

плывёт над кучей брошенных людей.


Рассказ бабки Пелагеи о своей жизни (рифмованный фразовик)

              Въехала в прошлое

              всем существом и всем сущим…

              Мне говорят: «Живи настоящим»…
              Да где же его обрящешь?

 - Прошлое помню да живо так:
мерцает, словно медный пятак.
Стоит перед глазами бабка,
одна жила,
ничего не нажила.
Купила гроб, поставила в сенях.
идёшь - спотыкаешься,
к вечности приобщаешься.
Не хочешь, а пялишься,
смотри, говорят, провалишься.
Испугалась тогда:
молодая была.
Как же так? Заживо себя хоронить?
А сейчас думаю:
может, тоже купить?
заранее,
чтобы никого не беспоко-и-ть?
Да что это я?

Всё про гробы да про гробы,
уж лучше бы про грибы.
В лесах бродила до вечерней зари.
Берёзки, дубки…- с каждым поговори.
Словно с друзьями - так их любила…
Можно было бы –

жизнь там проводила.
Косить – тоже любила,
дрова колоть –
мужа бы не уколоть.
Всё говорит: «Жаловаться любишь».
Да что ж? Иногда и пожалишься,
а больше радуешься.
Не понимает,
а всё- таки донимает.
Есть такие – уж не скажу упыри –
а с червоточинкою внутри.
Такие вот жуки – древоточцы –
дерево изнутри точат.
А выйдешь в поле и охолонешь…
Весь мир как на ладони:
сияет, блещет,
как мотылёк, трепещет.
Больно – то и не от чего,
а радости через край…
Откуда что и берётся –
и пусто, а наскребётся.

А настоящее –
время неподходящее.
Оно и не настоящее даже:
стоит на страже,
Кого и чего – непонятно,
но… неприятно.
Людей не видно,
и на душе пустынно.
Все по домам сидят,
что делают – не знаю.
Скота нет – не обряжают,
вечер что ль провожают?
На улице, уж повторю, ни души,
только собаки лают,
свои свадьбы справляют,
то ль ругаются, то ль поздравляют
кого-то с годиной,
известно ведь – животина.
А люди все в ряд
у телевизоров сидят,
при свете синюшном
сосчитаешь подушно.
Чужие судьбы сличают –
свои не замечают.
Артистов вроде много

и неплохие,
только везде, можно сказать,

одинаковая стихия:
этак похоже –
что всё перепутать можно.
Ежели все эти картинки сплести,
то одна большая получится.
Только зачем уж мучиться?
Всё и так ясно:
до деревни Красной дойдёшь,
в царство царя Гороха попадёшь,
а там по накатанному пути
Кати да кати…,
пока не надоест
и скука глаза не съест.

Хотела о прошлом,
А тут и настоящее всплыло.
Хотя в прошлом радости – то

больше было.
Потому и вспоминается –
Одно за другое цепляется.
Вот и свила воедино
все эти картины.
И что ж получается?
Жить – то, выходит,-

только маяться.
Вот такой получился ответ:
Ни прошлого, ни настоящего нет.
Так, суета сует.
Из мелких деталек склёпано
да кое – как и заштопано.
Искорки радости
на фоне большой гадости.


Говорят, что жизнь –

море бурлящее.
Какое уж там бурлящее?
Уж ладно – не настоящее,
А в общем – то

уж совсем ледащее.
Куда поведёт –

только кормчие знают,
да и то навряд.
Орут невпопад
да руками машут,
будто бы поле пашут.
А о будущем

и загадывать нечего:
дожить бы до вечера.

Если прошлого и настоящего нет –
Каков ответ?
Сиди у печки и жди,
когда петух жареный клюнет –
очередную пакость подсунет.
Ну, да ладно, нам уж не страшно:
что до кладбища, что до пашни.
Всё одним цветом крашено,
в одной кадке заквашено.
Детишек вот только жалко:
ждут ведь чего – то
в этом болоте…
Есть и которые что – то там ищут…
но об этом - особая притча.


Путь


                                                 В.Т.

Я нашла тебя в этой сплошной темноте,

размыкая окрестности взглядом.

Мы приблизились к некой опасной черте,

только ощупью двигаясь рядом.

 

Доверяя тебе, сомневаясь в себе,

словно Брейгеля смутные лица,

потерявшие силы в неравной борьбе,

мы уже не могли возвратиться.

 

Только холод в груди - невесёлый расклад,

что мы значим сейчас друг для друга?

Только мысли вразброд, узнаваемый взгляд,

этот пристальный взгляд ниоткуда.

 

Да незримая связь, что прочнее родства

 и  причиннее дня рокового.

Этот свет, проникающий в суть естества

сквозь судьбу в сокровенное слово.

 

А за нами никто не ударит в набат.

Лишь родные бессильные руки.

Оседает вдали одиночества взгляд,

Этот  взгляд, запорошенный мукой.

 

Оглянуться нет сил, а глаза не вперёд-

всё назад, где родимые рощи,

где остались долги, корка хлеба, что мёд…

Путь из дома мне виделся проще..

 

Мы идём и идём через времени гон,

только слыша друг друга, что рядом,

а на небе созвездье горит Орион,

обжигая нас  огненным взглядом.

 


«Поэт в России больше, чем поэт.»

«Поэт в России больше, чем поэт.»

Размах таков, как и сама Россия,

но, боже мой! Как фразу износили!
И вряд ли возродиться ей на свет.
Но всё-таки скажу. Неузнанный «пророк»,
себе присвоив пушкинское имя,
всегда чужим мелькая пред своими,
скрутить себя сумел в бараний рог.
(Какой-то басенный здесь слышится урок.)
Он век потратил узнаванья ради.
Безумный Гоголь жёг свои тетради -
он вслед за ним бросался в жерла строк.
Вериги тяжкие судьба его несла,
он вместе с нею ранил словом души,
он Божий глас неутомимо слушал,
он правде открывал свои уста.
И вот скрипит его литература,
как старая надломленная ось,
какие испытанья привелось
узнать! Но строчка - дура
усвоила и ремесло, и нрав
стегать по сердцу рифмами тугими
и вверх ползти по стенам, крепостными
камнями душу в клочья изодрав.
Он дружен был с деревьями. Воздушным
листом кружился в междуречье слов.
Он познавал свой мир без дураков,
И мир был создан для него - созвучным.
Он быть хотел… Влачился в пыльном сраме,
глас дерзкий возвышал до облаков,
несчастный, спорил с Богом, как Иов,
но истина молчит в вселенском гаме.
Он видел, как сонливое курьё
по ворохам стихов его бродило.
Беспечное, в своей купалось пыли,
не помня имя смутное его.
Им до него и до «бессмертных» строчек,
конечно, не было ни дела, ни забот:
они едою набивали рот
и на дорогу сыпали комочки.
Слепое солнце, колея да куры –
вот здесь сомкнулись все его права.
И от бессмысленности ныла голова,
не ведая достойной конъюнктуры..
Споткнулся на словах он: страсть и сила.
Их не было. Печальная стезя.
Он слишком шебутной, у нас нельзя
за планку лезть. Исход унылый.
И если чей-то безупречный тренд
в тот путь, как в сбрую вечную, упрётся,
Судьба его нам грустно улыбнётся:
поэт в России больше, чем поэт.


Цветы на Рождество

Форзиций шевелились лепестки
крылами бабочек и, расправляясь робко,
янтарным слепком тлели изнутри
в хрустальную завёрнуты обёртку.
 
Цветы живые нам явил Господь
на Рождество. То знак благоволенья,
и мы так явно ощутили плоть
младенца чудного, земного от рожденья.
 
Лепились свечи в золоте ветвей,
светились и теплом своим, и лаской,
как будто в средоточии ночей
вошла весна рождественскою сказкой.
 
Она стелила всюду стол и кров
в плавильном тигле вечных откровений,
и нашей жизни сорок сороков
нам не хватало в шорохе прозрений.
 
Среди морозной ясности земной
цветы мерцали - тихие лампадки,
соединясь с иконою живой,
где Божий мир был ясен и в порядке.
 
Струился ладан в позолоте дней,
и путь цветка ложился в шаг господний,
так в сумраке томительных ночей
колеблется лишь отзвук первородный.
 
А Богоматери, смотревшей на дитя,
чей взор в себя, задумчив, обратился,
земной предел привиделся Христа -
младенца, что на этот свет явился.


Явление зимы

Пришла зима. Рассыпала снега.

В пуховые колодцы опустила

все наши охи, вздохи да заботы

о днях грядущих: не успели к сроку.

Теперь и дела- лазить по сугробам

торить себе дорожки и тропинки

в урочищах зимы, в садах безделья,

сезонных усыпальницах природы.

Да ладить время, чтоб огрехи числить

в недавнем прошлом. Круче не бывает.

Когда-то говорили: " дум стремленья",

а ныне лишь "прорехи бытия",

которые и залатать не в силах-

повсюду уши ослиные торчат.

 

Зиме довериться - единственный исход…

Как благостно изношенному телу

остановиться где-то за селеньем,

в пустынном необжитом волчьем поле,

и смотреть…

Вот плавностью своей невыразимой

углы кривые, ветхий хлам древесный

зима беременем нежнейшим награждает.

На деревьях ещё мазками отзвуки метелей,

клочки осенних брошенных "знамён",

но всё пустое ветром уносимо

за тлеющий, как слиток, горизонт.

А здесь, под светом лунным,

всё чисто так, и снежно, крупнозвёздно.

Лишь лист кленовый- стёршийся пергамент

из глубины веков и расстояний

трепещет и роняет письмена,

 как зёрна затерявшихся сказаний.

Здесь редкой праздности

 ещё не верит разум,

но вольная среди снегов и света

из вещих снов, одушевлённой яви

смотрю, как в одиночестве высоком

рождается союз Земли и Неба

без тяжести привычных нам усилий,

единым взмахом только струй воздушных.

Из небесных житниц струятся,  катят,

несутся волн бурливые потоки

в тот край, где красота нерукотворна,

но откровенна родственному взору.

 

А небесный скульптор

уже другие вылепил картины…

Боже правый!

в такие дни Творенья

довольно мне и маковой росинки,

а ты являешь целый мир к моим ногам!

2017г. Рождество.


Новогодье

А утро снова инеем играет.

Вчера оттеплило, а нынче повезло.

Что будет завтра, вряд ли кто-то знает.

Покуда пишет Белое перо.

И хорошо.

В улыбке Белоснежья

есть просветленье сумрачных умов-

довольно нам былых  столпов гниенья,

Харона в лодке, воющих миров.

Блажен незнающий: незлобен и спокоен.

Он всё приемлет, пятна подотрёт.

Немого  бытия незримый воин,

закрыв глаза, он движется вперёд.

 *  *    *

Под крылом  лежит дорога,

до конца расписан путь.

Лиц земных уж очень много,

лиц небесных лишь чуть- чуть.

В Новогодье к нам синичка

по стеклу  стучит крылом -

глазки- бисер, ножки- спички

да лимонное перо.

Крошка жизни плутоватой,

неба  щедрого щепоть-

вот уж ты совсем богатый,

Не оставил нас Господь.

Парашютики-снежинки

сыплет с неба чей- то ковш.

Превращаются в росинки

на ресницах - божий дождь.

Промывает, очищает

замутнённый жизнью взгляд,

колокольчики Валдая

для тебя ещё звенят.

Ель с махровыми кистями

в оторочке серебра

плавно машет рукавами-

моет душу добела.

Над развалами сиреней,

в тонкоструйности берёз

притаился дух осенний,

борода мокра от слёз.

Руки, пальцы вниз повисли,

что-то чертят на ветру,

растревоженные мысли

превращая в мишуру.

В иней ,в блеск, в многообразье

этих звёздчатых миров.

В хрупкий лёд, немое счастье

недосказанности слов.

В чутком льдистом полумраке

звона тихого полёт

в пору волка и собаки

по околицам плывёт.

Мелос плавного звучанья

в том струении с  небес,

шорох тихого касанья

рукавов твоих и плеч.

Ожидаемая радость -

то ль прощанье, то ли взлёт?

Белых крон лунообразность

куполами к небу льнёт.


Фантазии льда

Молю о тепле – ледяные цветы
упали ничком на ограду,
их стебли прозрачны, как девы персты,
смотрю на них пушкинским взглядом.
 
Дождём ледяным истекает мой сад,
стеклянной сквозит паутиной,
зловеще красив прихотливый наряд,
серебряной брызжет патиной.
 
Но дышит ли странная та красота,
в алмазных браслетах блистая,
то ль жизнью иль тайной трепещут уста,
фантазии льда завершая?
 
Впечатаны в лёд кисти зыбких рябин,
сомкнулись зеркальные спицы,
и вечности миг, хоть и неповторим,
уловлен, как райская птица.
 
То миг единенья, то час литии...
И вот уж ломаются пальцы
в трагическом взмахе актёрской игры
безликого архискитальца.
 
Он молча вошёл в околдованный сад
под хрупкие арки деревьев
и тихо застыл замыкающим ряд,
невидимый в снежности перьев.


Заброшенный дом

Как, деревня, зовут, величают тебя?

Я твой дом на окраине помню,

от тебя кой- какая осталась родня,

но не здесь - все живут отдалённо.

 

Он стоит на бугре, этот дом - нелюдим,

и окошки распахнуты в поле,

он никем не любим и никем не храним

на своём одиноком просторе.

 

Если снизу смотреть: то ли свадьба идёт-

окна все и душа нараспашку,

только где ж затерялся весёлый народ,

что плясал, разрывая рубашку?

 

Дом в окошки кричит: «Вот сейчас полечу!

Пусть-ка дали чуток пораздвинут.

Золотую по ветру пущу епанчу,

прямо к солнцу, крылатую, кину!»

 

Оглядишься  вокруг: нет людей здесь давно,

лишь деревья растут, словно дети,

без присмотра родных и без радостных снов,

под метели стенанье  да ветер.

 

Только старый бедняга, глухой инвалид,

иногда их от стужи прикроет

Да в метельную ночь, когда сердце болит,

скрипом ставней своих успокоит.

 

И глядит, и глядит он в туманную даль…

Как собака, хозяина вспомнив,

вдруг завоет, уткнувшись в косматый февраль,

только дрожь пробегает по брёвнам!

 

Кто- то ладил его, мастерил по уму,

всё связал: и концы, и начала…

А теперь, одичавшему, тяжко ему-

Жизнь по рёбрам его отстучала…

 

Да закройте, закройте же очи ему,

сам в себе он найдёт утешенье,

что смотреть ему в эту промозглую тьму-

нет в ней жизни, и нет в ней забвенья!

 

Ну а если хозяин нездешний придёт

и « детишек» последних порубит,

чтобы плёвенький свой оснастить огород,

как и все « полноценные» люди?

 

Но ему ты, конечно, не вправишь мозги,

не споёшь свои лучшие песни,

будет строить, тесать и забор возводить,

а людей-то в округе… - хоть тресни.

 

И закроется даль, что куда- то звала,

хоть печальна была и лохмата,

только всё- таки ею держалась земля…

Небогата? Да что ей, горбатой?!

 

Так закройте, закройте же окна ему,

как глаза мертвецу закрывают!

Что он смотрит в свою бесконечную тьму?

Что он сердце моё надрывает?!


Зимний день

Белые султаны в голубом цвели,

из купели неба звоны до земли.

Сыплет сверху иней лепестковый пух,

на заборе голубь навостряет слух.

Усыпляет зренье плавность белизны-

божьего творенья склейки не видны.

Осторожность взгляда сквозь ресницы сна-

глубина - отрада - не достигнешь дна.

Где-то там, в вершинах, суета сорок-

плещут сверху иней шёлком чистых  строк.


Сад после ночи

Сад после ночи - хрустальная зала,

изморозь листьев хрустит под ногой.

Белка ль волшебница здесь побывала?

Сколько вокруг скорлупы золотой!

 

Сказочным сном ещё грезит спирея,

красные свечи вознёс барбарис.

Капли ночные, от света немея,

с листьев сползают беззвучные вниз.

 

Так просыпается сад после ночи,

ветреной ночи предзимнего дня,

весь в отголосках недавних пророчий,

в метках осенних, на лапах дождя.

 

В хрупких набросках узнаешь едва ли

искус иль руку творца и певца…

Птицы ль небесные здесь ночевали

и, осмелев, пили воду с лица?


В эти сказочные дни

Белозерье.  Как лёгок и свеж первопуток!

В серебристой пурге твои сани скользят поутру.

Добрый Дедушка наш, удели нам  десяток минуток -

прочитай наши письма на чистом просторном снегу.

Ты не просто Мороз, как волхвы, наделённый дарами,

в эти смутные дни, где смешались снега и дожди,

осчастливь нас душевными ясными днями,

в снежных розах кусты на румяной заре подари.

Ты для нас Параклит, чьё участие жалуют боги,

и готовы содействовать службе твоей непростой.

И Тибулл, и Вергилий к тебе простирают дороги,

чтобы мир укрепился той мудрой для всех правотой.

Чтоб живые узрели Раймона - хранителя кущи

в пыли звёздных равнин, зажигающих свет к Рождеству.

Чтобы каждый бездомный, отверженный и неимущий

ощутил своё счастье в снежинке, прильнувшей к усталому лбу.

Одари же всесильных хоть крошечной долей доверья,

чтоб сиянье дворцов не слепило сиротство лачуг,

чтобы настежь открытые избранным узкие двери,

беднякам не внушали с рождения вечный испуг.

Красотой одари, что богатств многократно нужнее,

чтобы души смягчились, подтаяв, как воска свеча,

чтоб иконные лики Христа в эти дни по церквам просветлели,

как светлеет душа от Кастальского дара - ключа.

Пусть январь подойдёт к нам на мягких заснеженных лапах

и, как мама, поправит большому ребёнку постель.

Пусть в больничных покоях, лекарством пропахших палатах

никогда не закроется для сострадающих дверь.

 

Словно путники, мы в одиноком пространстве блуждаем,

ищем истины свет, что чуть брезжит над миром глухим,

где Младенца Чудесного руки незримо витают,

раздвигая пургу и глаза застилающий дым.

 

Примечания:

Параклит (Параклет) - защитник, утешитель.

Тибулл, Вергилий - поэты Древнего Рима.

Раймон- имя ангела - хранителя.

Кастальский ключ - родник на горе Парнас ( Древняя Греция), священный ключ бога Аполлона и муз, дарующих вдохновение поэтам и музыкантам.


Страсти зимы

Вломилось снежное пространство,

введя с собой чудес напасть,

подарки вьюжного убранства

не успеваешь принимать.

Но за окном такое  яство,

такой наплыв страстей зимы,

преображённый в жажду странствий

по вольным зыбям целины.

Пыхтит и пухнет, духом вьётся,

клубится пышный каравай,

пока совсем не испечётся

в круговороте диких стай.

Кора чуть брезжит сквозь лепнину

разлапых яблонь на виду,

там возвышаются вершины,

 меняя образ на ходу.

Там стрёкот по утрам сорочий,

там взрывы снега, как снаряд,

и прямо в очи, прямо в очи

бросает иглы снегопад!


Не бывает чуда много (ДК-8)

Ветерок - шалун болтливый -

заигрался с грустной ивой.

Рассыпает  побрякушки -

ивы снежные игрушки.

Ёжик, зайчик, кот, лягушка -

все волшебные зверушки, -

сами прыгают с ветвей,

только их собрать успей!

Прихвачу с собой в дорогу-

не бывает чуда много!


Не бывает снега много (ДК-8)

Небывалая метель-

это иней полетел.

На глазах темнеют кроны,

потускнели их короны.

Пухнут в небе облака,

сыплют снег, как из  мешка.

Вот так щедрая зима:

будут полны закрома!

Нам подарочек от Бога-

не бывает снега много!


Закоулки (короткие стихотворения)

Другу

 

На унижении ближнего

возвыситься, видимо, просто,

но это высоты лишь нижнего

и нечеловечьего роста.

 

Глухим

 

С глухими  объясняться бесполезно:

не тот резон, и музыка не та.

И эта безнадёжная черта

со временем становится железной.

 

Любвеофил

 

Он любит всех без остановки:

что мочи есть, сколь хватит сил.

На нём сплошные маркировки-

прославленный любвеофил.

 

Наболевшее

 

В интенции раба -

энергия кольца:

она настолько в нас засела,

что ожидание предела

сродни предчувствию конца.


Лунный свет

Лунный свет зеленеет, нарезан, как дольки лимона.
То янтарной смолой обливает деревья в саду,
то сквозь дрёму ветвей светит яростным оком дракона,
я повсюду в саду по его отраженьям иду.
 
Он дурманит и дразнит меня нежно-розовым яблочным духом,
золотисто-карминною охрой по снегу горит.
Словно плод ощутим, прямо с дерева просится в руку,
Надкуси его мякоть – узнаешь, чем сердце болит.
 
Я иду, будто скована этой оливковой тиной,
ощущая под пристальным взглядом чужого лица,
то обманчиво скрытые глазу стальные глубины,
то в груди человечее сердце слепого птенца.
 
В лунатическом сне растворяются лица и даты,
Только вехи пронизаны светом и ветром насквозь.
Но куда ты идёшь? Нет конца этим лунным палатам…
То, что чувствуешь ты, неосознанно прячется в ночь.
 
Чьи – то крылья свистят, рассекая туманную волочь,
и болота снегов налились этой лунной водой,
и неслышная здесь надвигается медленно полночь…
А над кромкой небес безмятежно клубится покой.



Краснеет калина...

Краснеет калина. Как быстро сбывается осень.

И птиц невесомых не так уже дерзок полёт.

Сияет небес только чуть замутнённая просинь,

но ветер-вещун так неистово дерево гнёт.

 

Он нам ворожит долгим шелестом лип у обочин:

кому-то взорваться, сгореть на осеннем ветру,

когда этот мир так щемяще красив и порочен,

А дворник неряшливый хлам лишь сгребёт поутру.

 

Всё ж есть уголки, где плющом зарастает ограда,

где тихо звенит остывающий к вечеру зной.

Сюда ты придёшь, на опушку вишнёвого  сада,

по-детски поплакать в ладони её золотой.

 

И будешь смотреть, вспоминая то маски, то лица,

до боли поняв эту тяжкую, вечную суть,

как мышка-душа, одинокого ветра сестрица,

приют себе ищет, чтоб только  спокойно вздохнуть.

 

Сплетения трав  укрывают её по привычке.

Земля, остывая, своё посылает тепло.

И мыслится ей, что не все ещё кончились спички.

А прочее - сор, палых листьев сухих барахло.

15 сентября 2017


Ёжик

Дождик льёт, вода бежит,
за окошком лужи,
ёжик под дождём лежит,
никому не нужен.
 
По своим спешил делам
споро, деловито,
угодил в корыто к нам -
вот вам и корыто.
 
Был солдатик да пропал,
не нужна погоня,
уж какой там сериал,
безнадёжный номер.
 
Утром, только что пришли,
заглянули в воду -
от дождя лишь пузыри
да комочек вроде.
 
Положили на траву -
весь как на ладони,
опустили голову,
слова не пророним.
 
Все шерстинки на виду,
даже не намокли –
рассмотри его беду:
он лежит, не вздрогнет.
 
А солдатик как живой,
только нос не прячет.
Что с тобой? Ну, что с тобой?
Что ж не мог иначе?
 
Вроде весь в порядке сам:
целый, не поранен,
и для жизни прежней к нам
он спешил по рани.
 
Не привычный нам «трофей»
любопытства ради.
Весь как есть. И весь ничей,
прост, как лист в тетради.
 
И совсем свободным стал,
не страшны обиды,
но колючесть потерял -
камуфляж для вида.
 
А бывал и посмелей,
да не нужно прыти -
без зубов и без когтей
подлое корыто.
 
Лучше бы в погоне злой
с яростной собакой
вздыбил ты иголок строй,
словно воин в драке.
 
Лучше бы… Ну, что сказать?
Горькая судьбина…
А ежиха - тоже мать.
Верно, ищет сына.


Прикосновение

Твой портрет - тихий взгляд из дали

в белопенных цветах, будто в раме.

Пахнет детством прогретой земли-

ты букет собираешь для мамы.

 

Ветку к ветке прилаживай, пусть

ароматом знакомым струится

лепестковая нежная грусть,
овевая знакомые лица.

 

Вот и жизнь -  лишь цветами, изволь,

пролетела, пропела по нотам

эти до, ре, ми, фа, ну а соль

прикипела к всегдашним заботам.

 

Бесконечно бы бродить в саду:

закоулки, куртины, овражки,

только память рогозой в пруду

к берегам льнёт, как прежде, вчерашним.

 

Прошлой былью откликнется день

с полусгнившею старой скамьёю-

ждёт отца наклонённую тень,

что неслышно прошла стороною.

 

Лишь намёки, проросшая быль -

что могло быть, да хрупко сложилось:

сколько толков - обычнейший стиль,

от которого слякоть да сырость.

 

Хорошо здесь молчать в тишине,

след торить сквозь молочные росы.

В потемневшей зелёной волне

заплетаются ноженьки босы.

 

Будто всё здесь родное извне

притерпелось подолгу прощаться,

схоронилось в  своей глубине

и не хочет никак возвращаться.

 

Лишь касание чьей-то руки -

онемение чуткой ладони…

А глаза то  слепят васильки,

то подмаренник - белой истомой.

 

Всё так бережно помнит тебя.

Ощущение слова дороже -

средь ручейной травы полынья

незабудок - морозцем по коже.

 

Пусть и так - отголоски мечты:

днём - цветы, ну а вечером - звёзды.

В средоточье земного пути

только их постоянство возможно.

 

В небосвод запрокинешь лицо

и стоишь, созерцая просторы,

взглядом медленным, звёздной пыльцой

растворяясь в созвездии Оры.


На грани

Полетели бабочки мгновенья -

ворожеи танца нимфалид,

радужного ветра оперенье,

по лугам, где цвет ещё горит.

 

Двинулись по солнечному следу

лепестками летней теплоты,

золотыми прядками рассвета

растворяясь в краткости мечты.

 

Дни ещё лучатся - сказка, чудо!

Утра всплеск - бальзамы да елей.

Не понять, за что нам и откуда -

мир цветной, без призраков теней.

 

Это было лето без изъяна

в безмятежной лёгкости своей-

без упрёков, лести и обмана -

неизменных спутников людей.

 

Восторжествовала степень света,

освежила жизненный застой -

сада "беззаконная комета"

каждый день меняла нрав и строй.

 

И до удивленья, отупенья,

словно выдул в дудочку Вертумн,

бога изощрённые творенья

странно волновали "нежный ум."

 

Белизна фарфоровых гортензий

превращалась в розовый эклер

без капризной воли вдохновений,

просто так. Без домыслов и мер.

 

Вся нелепость стала наважденьем

серых будней, топом пустоты,

и вело незрячих провиденье

в светлый терем сказки и  мечты.

 

Вертолётов утреннее бденье,

тяжкий выстрел, шабаш политесс

не меняли общего строенья

на легчайшей линии небес.

 

Сосуществовали где-то рядом

тишина и хроника звонков,

но  пока сиял под вещим взглядом

святый Богородицын Покров.

 

Август. 2018г.

Примечание: Вертумн - древнеримский бог времён года, растительности преобразований.


Вечерняя метель

Мчатся бесы рой за роем
В неоглядной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне.
(А. С. Пушкин).
 
Солнце за облако край перевесило,
воском стекает истаявший свет,

смутно на небе в предчувствии вечера,

Ни образов, ни молчания нет.
 
Катится под ноги ведьма - метелица,
Тысячеглавым свиваясь кольцом,
Только берёзы, извечные пленницы,
Светят сквозь мглу помертвелым лицом.
 
Кто замесил это жуткое варево?
Дымом исходит лампада - свеча,
Лютою стужею сердце раздавлено,
Только рука всё ещё горяча.
 
Призрак ли там, иль собака натуженно
Воет, скликая нездешний народ,
Сердце собачье от века простужено-
Сердце научено - знать наперёд.



Он бросил писать...

Он бросил писать, как бросают пить,
когда утешенья мало,
когда исчезает былая прыть
и крысы ползут из подвалов.
 
Он встал на дороге один на один,
готовый сразиться с тьмою,
но тьма расползлась из широких равнин,
окутав его с головою.
 
Он взглядом окинул и дом, и сад,
где мысли роились, как пчёлы,
где был он, как в детстве, невинно рад,
рисуя свои глаголы.
 
В груди тяжело шевелилась душа
и пробовать крылья хотела.
Как бабочка, в коконе тесном шурша…
И вдруг прорвалась… Полетела!
 
Пока он по прошлого шёл берегам,
она уже дом облетела
и пыль отряхнула с оконных рам,
где бабочки тельце истлело.
 
Над нею струился тот хрупкий свод,
как волос её ребёнка,
и муха билась в дверной пролёт,
и плакала тонко- тонко.
 
О, как здесь хотелось остаться ей
среди нежилого порядка
и долгие слушать рассказы вещей,
пометы узнав и закладки.
 
Пространство и время чертили круги,
дыханьем одним согреваясь,
былое и близкое – други-враги
лица её тихо касались.
 
И в верхнем, закатом горевшем окне,
паук уже ткал паутину,
а жизнь трепетала на донышке-дне
сквозь пыльную солнца патину.
 
Но ей возвратиться положено в срок…
Он там, на дороге, остался,
в дешёвом пальтишке, озяб и продрог -
он с телом ещё не расстался.


Ах, какая скупая зима...

Ах, какая скупая зима -
по снежинке к холму припадает,
на дорогу ложится плашмя
да всё тает и тает.
От зимы - по дороге платки
редкой вязки пуховой,
и цепочкою - чьи-то шажки
в зимней крови.
Небо - воз, преогромнейший стог.
Мелос вьюжит и вьюжит.
Всё вращается, ширится круг
и внутри, и снаружи.
Да возница глядит вполприщур,
запелёнаты руки.
Видно, в облаке снежном вздремнул
в бормотании скуки.
Мягко,  плавно рябит перелог -
снежноликие волны.
Истончается, меркнет исток
средь зимы теплокровной.
Стог осыплется до листа -
уж редка снеговая завеса.
Чернотою прострелит черта
проступившего леса.
А возница в смятении сна
всё летает, летает…
меж землёю и небом зима
вырастает.

Январь 2017 г.


От осени до весны


Как свищет ветер осенний!

Тогда лишь поймёте мои стихи,

Когда заночуете в поле.

            Басё.
 

***
О лист кленовый!
Ты как государство
Со множеством дорог.


***
Вечер придёт, как всегда.
Яблоком красный закат
Молча к ногам упадёт.


***
В поле дуб одинокий
Застыл распятьем-
Великан - иноверец.


***
Шум бури
Выгнал из леса ворона.
Летит, сам не зная куда.


***
Стволы берёз и безмолвие.
Лай собаки в зимнем лесу
Будто с другой планеты.


***
Тёмная ель
На вырубке
Бороздит вышину одиноко.


***
Сучок, похожий
На рукоять револьвера,
Возле сосны, в снегу…


***
Меж старых сосен
Усталым шагом брожу -
Замкнулось время.


***
Зачем берёзе
Этот неудобный изгиб?
Насилие над собой?


***
Наполнило лес звуками
Весеннее солнце-
Сблизило расстоянья.


***
Вокруг стволов берёз-
Глубокие чаши.
Весенний напиток.


***
Можжевельник увяз в снегу,
А только что тянулся к солнцу.
Внезапная метель.


***
Весной даже венчик
Сухого цветка над снегом
Сорит пыльцой.


***
Кочка травы
Показалась из снега
Со спутанными после сна волосами.


***
Шаг за шагом
Освобождается из-под снега
Карта цветов и трав.
 


Следы

Следы на кромке льда, пропитанные влагой,
меж льдистых кочерыг, на плавленом снегу,
смятение следов - как знаков на бумаге –
бредут себе гурьбой сквозь снежную шугу.

Заборы без конца. Простор закольцевали,
лишь кое- где в просвет – лохмотья бытия,
уставшей жизни сей знакомые детали,
из коих лепим мы свои же жития.

Сквозь вензели дерев открылась жизни данность.
бери, пока дают, – какая недолгА,
сгущённого житья прогорклую реальность,
 а дальше всё снега, безмерные снега…

Нелепый воробей с куриным пухом в клюве
торопится к зиме латать своё гнездо.
Как мы похожи все, покуда не уснули -
латаем и кроим все наши от и до.

Привычно бережём мы жизнь в сухом остатке,
хоть и понятен путь - чего ж её беречь?
Как водится, у нас, конечно, всё в порядке,
но ветхости своей не остановишь течь.

На мокрых крышах снег истрёпанной рогожей,
и головы холмов он тоже побелил -
аналог бытия, как символ, непреложен -
Нам долго колесить вокруг своих могил.

Карикатурно всё – с какой-то горькой силой
кричать до хрипоты, венчая свой недуг,
нам повиниться бы перед ничьей Россией,
но времени в обрез, всё как-то недосуг.

Дела, одни дела, чтоб сладить прожитуху
и хламом запастись – хоть туго, всё же жить.
Мы гоним от себя видения разрухи
и ловим без конца скользящей жизни нить.

Скорей, скорей в поля – освободиться телом,
руками и душой сырой простор объять.
Всё знаем наперёд – меж вымыслом и делом -
И как нам стоит жить, и как нам умирать.

Глазами отдохнём на этих бурых пядях
исконной тишины невспаханной земли…
И выпрямится след стежками или гладью,
и вспыхнет горизонт тем Спасом на Крови.

Пройдём стезёй травы, задев былья оборки.
Пунктирные следы засыплет снегопад.
Сомкнётся строй метлиц, исчезнут оговорки.
Останется лишь взгляд из-под небесной створки –
нездешний и земной суровый недогляд.

2017г. Ноябрь.

 


Август

Пахнет флоксами летняя речь,

августейшие дни наступают,

сиречь бьётся  о крышу картечь -

грохот яблок свой срок возвещает.

 

Мощь и лёгкость, земля и вода

рвут плодов золотых оболочки.

Стрекозиные крылья - слюда,

акварельного воздуха строчки.

 

Вкусов, запахов, красок литьё-

в тигле августа все обобщенья.

Гладиолус склоняет копьё

на ладони сплошного цветенья.

 

А в Успенье и спелость, и спех-

к сроку спелость и спех урожая.

Отчитается август за всех,

подношенья - дары принимая.

 

Щедро свой пораскинул покров,

сюр плодов - хоть выписывай лица

всех времён годовых. Полнокровь -

арчимбольдова века страница.

 

Пышут слава, и гордость, и стать,

благородная поступь осанки.

Президентство ему не под стать-

Император - с лица и с изнанки!

 

Август. 2018г.


Мать и сын. Метки жизни.

В ночи дорога. Полная луна.

И небо - океан в торосах

с долиной убелённых облаков.

Со мной малыш,

случайный лучик света,

среди миров, разъятых беспощадно

плывёт у материнского бедра.

В родительской покуда теплоте,

из шрамов и ожогов звёздных неба

заманчивую лепит он картинку.

Его вопросов милый кавардак

смущает негу венценосной ночи

и сердце тяжелит.

Слова его, как яблоки, шуршат

и падают в сплетенье трав дорожных,

в их шерстяные мягкие корзинки.

Мои слова, не достигая цели,

цепляются за скомканную мглу-

ответчиком мне быть не по себе.

Луна лепная выплыла из туч

и ликом нарисованным играет:

то в мрак уйдёт, то вынырнет опять.

Потоки света стелются за нею,

как Парки позолоченные нити.

Малыш к луне протягивает руки,

стараясь хрупким пальчиком потрогать

её тугое выпуклое око.

В нём просыпается взыскующий творец,

а искушенье слишком очевидно.

Насквозь земной, он не проник ещё

в астральный холод мёртвых обобщений.

Мы с ним одни, одни, как существа,

пришедшие неведомо откуда,

чтоб оживить картину

безлюдной  загустевшей зрелой ночи.

Прелюдией земного ему звучат

иероглифы деревьев,

их тонкие рисунки - отраженья

в эмали неба, и близкий дом

на снеговой поляне

с дымком игрушечным

из розовой трубы.

Всё это живо, как в чудесной сказке,

и просится на лист для воплощенья…

Мне ж скитаться вечно

по этим обескровленным равнинам.

***

А дома всё как прежде:

разбросаны игрушки на полу,

блестит зрачками

лупоглазый мишка,

приветствуя домашних.

Под тёплым светом лампы на столе

рисунки межпланетных кораблей.

И динозавры… их луга и плавни.

Бревенчатые стены

источают аромат сосновый леса.

Печи зев ещё хранит

последнее тепло.

Приятно приложить к её бокам

озябшие ручонки

и ощутить невидимые волны,

как тёплые  коровьи  воздыханья.

Здесь - дом,

покинутый случайно , ненадолго,

и радостно найдённый

на звёздной карте малых расстояний,

где меток неизменно постоянство:

Дом… Яблоня… Дорога полевая…

 


И белым пламенем палила...

И белым пламенем палила
Зима окрестные леса…
На то, что есть, на то, что было,
Смотрели молча небеса.
 
Вороний клёкот отдалённый
Задел верхушки тишины:
Не встрепенулся ветер сонный,
Лес не стряхнул остатки тьмы.
 
Расхристанно лежало поле
Под гнётом набухавших туч,
Как будто нехотя, невольно
Скользнул по небу бледный луч.
 
И, никого не согревая
И не пытаясь отогреть,
Рябин испуганная стая
Всё продолжала тихо тлеть.
 
Какой-то сон неразрешимый
Старалась выдержать земля,
А он тянулся непрерывный,
Тяжёл, как камень бытия.
 
Стихийной силою незримой
Пейзаж ломало вкривь и вкось,
Как будто падала картина,
Земли расшатывая ось.


Мне без тебя черёмухою не цвесть...

Мне без тебя черёмухою не цвесть,
Я без тебя - слезинкою по лицу,
Глиной была, а сегодня – жесть -
Сердце распластано в исповеди Творцу.

Время снимает тяжесть пустых надежд,
Нам же привычней, крепче на том стоять -
Смотрим на мир из-под усталых вежд:
Лица друг друга учимся различать.

Ветер предзимья треплет безлюдный сад,
Скрепа годов с каждой новой болью сильней,
Дело за малым – листьев златой опад
Ты в чашу жизни, смерти ли лей да лей…

Будет зима теплей, а летА щедрей,
Только всё это, милый, да не про нас…
Ты не гони теперь, придержи коней -
В кои-то веки выдался светлый час.

Скорбь и покой среди нестеровских равнин,
Небо с землёю колышутся тихо, в лад,
Вот и приходит время, лёгкое, словно дым,
Путника зреть, мелькнувшего средь оград.
 
Кем же я стала тебе, женой, сестрой?
Матерью, может быть, - раны твои студить?
Жизнь промелькнула сойкою голубой,
Зря зарекались из копытца того не пить.

Ну, а сегодня равно - что здесь, что там,
Жизнью единой повитые и судьбой…
Неумолимо смутное - по пятам…
Примешь ли, Боже, странников, на постой?




Как трудно всё по имени назвать

              Ведь я - сочинитель.

              Человек, называющий всё по имени,

              Отнимающий аромат у живого цветка… (А. Блок)

 

Смотри, как крыши край преобразился-

на старом шифере - убранство ришелье

в сплетенье хрупком нежной каприфоли

средь листьев голубых, цветов дерЕна,

белеющих атласной пуповиной.

Здесь всё богатство красок и рисунка-

изгибов чутких, лиственных тонов.

то жадное растений единенье,

пронизанное солнечной глазурью,

божественным волненьем заиграло.

Проснулись угольно - оранжевые шмЕли

в нарядном бархате своих цветных камзолов,

подхваченных у тальи пояском,

добавили движения и бликов.

Гудливые хранители богатств

бессчётных кладовых,

не унести которые, не спрятать.

О, эти гномики с блестящими глазами!

К губам подносят дудки каприфоли

и выдувают тонкий аромат-

то золотой, то розовый с подсветкой

из длинных, тонких , гнутых лепестков

в раструбе матовом с изящною проточкой.

 

Кусок ничтожно серого пространства,

острый угол, слепое пугало нечаянного жала

вдруг засиял. Квинтиллион частиц,

из солнечного света сотворённых,

сквозящего сквозь листья и цветы,

на тонком растре чудных превращений!

Да, да, художник, как бы ни стремился,

не в силах приручить ты

 всей этой красоты живую ткань,

являющей неведомо откуда

все эти сочленения, витьё,

сплетённые рукой нечеловечьей.

Поймать неуловимое дыханье,

свечение оттуда - ниоткуда.

Так радуйся живой натуре страстной

и не пытайся поймать её порханье

на зыбкой коже солнечного дня.

Неуловимо каждое мгновенье

и не корыстью щедро рождено-

порывом вечным жизни проявленья.

А аромат? Он носится повсюду

и на заборах ветхих повисает,

и празднует, и убирает сор

слепого равнодушья и страданья!

Созданья наши - в красках ли,  словах-

лишь эхо краткое свободных примыканий-

ружьё, которое стреляет мимо цели,

предмет и мук, и тщетных вожделений.

Неповторим тот космос бытия.

Нам остаётся слепок, острота тщеты,

с природою беспомощные счёты

и гул стрелы, летящей к зримой цели,

но только мимо, беспощадно мимо…

 


Старый солдат

Из реплик полусмытых или фраз

ты вырастаешь в памяти - живое.

- Вся жизнь – борьба, -  учили с детства нас. -

Оно всегда с тобою - поле боя.

Терпение  - и  вера, и сестра.

Шальная пуля тело подкосила.

Держись, солдат, твоя Сапун-гора

и не такое в жизни выносила.

Из памяти не вырвешь и куска.

Отметины, что ввек не зарастают,

то будто  тают - лёд и облака,

то набегут встревоженною стаей.

Всё голоса вокруг, всё голоса…

Смешные, детские, и боль сочится снова.

Они - роса, из прошлого слеза, -

привычно всё, и нет пути иного.

Их столько выплакано, тех поспешных слёз,

так прикипела горькая водица,

что отшатнёшься поначалу в  дрожь,

когда через тебя идут все эти лица.

Такая выросла на памяти мозоль,

что задевает давние картины…

Да, он прошёл с Кавказа до Берлина

и уцелел, забытый, но живой.

А здесь упёрся в родственную глину.

В её крутой, безжалостный замес,

что всех живых не кутает в простынки.

Предвосхищая новый Гудермес,

"своим" - "чужим" назначит поединки.

Здесь рабская и прочая недоля-

пучина, батрачина да сума.

Здесь и моё картофельное поле -

Аустерлиц и горе от ума.

 

- Не горбись, дочка! - пьяно он кричал.-

Всю пенсию отдам - ступай в науку!

Богат, как Маркс, - трёх дочерей сбодал…

(Не размышляя долго, - мыкать муку.)

Весь шар земной крутился, как волчок,

в его мозгах (всемирные проблемы!),

когда  он, подхватив свой бардачок,

и немоты, и боли рушил стены.

С транзистором в саду своём - король,

с есенинской любовью - повитухой

черёмухой беременную боль

он  утишал и зрением, и слухом.

Эфира хриплого и шумы, и щелчки

не умаляли мыслей вдохновенья.

Его осанна камня и доски

нуждалась и в подпитке, и в забвенье.

Бежал навстречу с криком: "Посмотри!"

Тащил, как жук, бесчувственную ногу,

но слёзы рвались, пело из груди:

- Скворцы приехали! Вот только что с дороги.

А вечером заката трогал гладь,

свои с крыльца обласкивая дали…

- Ты нА  зиму мне валенки не ладь…

И так обыденно слова его звучали.

 


Жизнь, прожитую наспех, в трудах...

Жизнь, прожитую наспех, в трудах,

без любви, лишь в долгах худосочных,

только вскинешься - порох и прах,

не опишешь, но вспомнишь построчно.

 

Под сурдинку зелёной тоски,

под коленца словесного бреда

перечтёшь от доски до доски,

подытожишь "сизифа победу".

 

Ручеёк под ногой -  склянь да дрянь

и течёт неизвестно откуда -

здесь когда-то бежал спозарань -

жизнь встречать ожиданием чуда.

 

Птичий дворик, дырявый плетень

мир вмещали легко, без усилья:

нескончаемый солнечный день

да черёмухи белые крылья.

 

Недописанный бросишь листок

и пойдёшь поскитаться по саду,

как хромой воробей, - скок да скок,

будто легче от этой надсады.

 

Удивишься: в сухой борозде

 видел зорче, предчувствовал  ярче -

принцем был, приближённым к звезде,

повилику цеплял на запястье.

 

Каждый штрих не о том и о том,

брезжит истины свет в промежутках-

вот возьму и займусь-ка трудом,

хватит в небе гоняться за уткой.

 

Боль чужая заденет крылом-

всё всерьёз, на разрыв, не на шутку.

Каждый волен рубить топором

иль о мире сложить прибаутку.

 

Выбирай то, что вровень с тобой-

уж не счастье - душе утешенье.

Не дружил ни с сумой, ни с тюрьмой,

а потери склоняют к прозренью.

 

Выбирай, хоть лавчонка пуста,

на душе и подавно не густо,

но такая кругом красота,

и на диво толстеет капуста.

 

Птахи малые чертят круги,

клювом бьёт по окошку синица.

Как посмотришь вокруг - всё долги,

хоть сквозь землю от них провалиться.

 

Сколько рожиц с надеждой глядят

на тебя - человека вселенной,

бестолковая жизнь на пригляд,

но откуда ж взялось вдохновенье?

 

Вот и дождик пошёл по грибы.

всё омоет: деревья и лица.

Посмотри: по щербинам судьбы

скачут капли -  слезинки-былицы.

 

Сентябрь. 2018г.


Равнина. Ночной дозор.

Всё кроется в природе неспесивой:
то будто видятся, то вновь уходят в тень
ночных дорог неспешные извивы
да вспышки дальние забытых деревень.
 
Безмолвие простора оглушает.
И всё обман, всё будто невпопад…
Былого пепла хлопья опадают,
мгновенный росчерк пишет звездопад.
 
Какая глушь! Какое бездорожье!
Но что-то в них влечёт тебя сюда.
Синеет сумрака свинцовое подножье,
летают эльфов смутные стада.
 
Ты только тень видения иль вспышки,
неразличима сфер небесных муть,
всех дум твоих печальные излишки
развеет ветер, мнится долгим путь.
 
Здесь по-другому видятся просторы -
колючих трав нехоженых приют.
Здесь схима ветра, заклинанья Оры
как будто тихо вдаль тебя зовут.
 
Былых становищ серые курганы -
вместилища страданий и молвы,
дурной травой затянутые раны,
и лай собак, и дальние костры.
 
Всё ощутимее небес тяжёлых вымя -
вот-вот прольётся жизни млечный сок
и оживёт уснувшая равнина,
где, вспыхивая, тлеет уголёк.
 
Тебя прожгут глаза ордынской теми,
и звон мечей, и ханский шестопёр.
Один средь них - и чуждый между ними -
Случайный гость? Пришелец? Волонтёр? 


13 октября 2017


Из цикла стихотворений "Деревья"

***

Цветут деревья. Зреют дали.

Как братья, мы - спина к спине-

сидим. И листьев пасторали

земную сказку вяжут мне.

Велосипед отброшен в тень,

А липа – царство-государство…

Она цветёт. И этот день

сродни венчанию на царство.

Калёных лиственных октав

звучанье – мантра вековая.

Колеблется тяжёлый сплав,

его материя живая.

Цветы топорщатся, жужжат

и держат на весу мгновенья,

ветвей душистый водопад

овеян негой нетерпенья

вписаться золотым шатром

в видение июльской сини…

Старинный парк. Дорог разлом.

А дни – степенные гусыни.

И барышень уездных слов

застенчивость. Их смысл кудрявый.

Воспоминанья, грусть, любовь

У деревеньки одичалой.

 

***

Невольники иного знанья

Скользим глазами невпопад

По стогнам дерева. И явно

вдруг ощутим ответный взгляд.

Его молчание – вино-

душистым жаром сердце греет,

стихийных мыслей полотно,

как завязь лета, бременеет.

Так сокровенный человек

в тиши древесной колоннады

уловит жизни вечный бег,

её беспечные рулады.

В глубинах корни, где вода,

 земли волокна и основа.

Деревья эти – сторожа

и устроители покрова,

и острокрылого стрижа

приют на куполе собора.

Блаженством солнца налиты,

в краю полуденного звона

сомкнут прохладные персты

на зрелой точке небосклона.

 

Как беспрепятственно и вновь

ты проникаешь в это снова-

в веков натянутую новь

явлением живого слова.


Величие на миг, на час…

Под ветром зыблются покровы…

Но в сумраке осенних фраз

они уж падчерицы снова.

 

***

 

Под трепет листьев вольно плыть,

порывы ветра ощущая,

из малого себя творить,

как лист, под солнцем вырастая.

 

Мечтаем каждый о своём,

неразделимы наши лица.

Далёкий светит окоём

Сквозь пряжу листьев и ресницы.

 

А рядом – рощица берёз

в листве кисейной и пахучей,

их косы в сторону занёс

внезапный ветер перед тучей.

 

Гроза идёт, и ветра лёт

сквозь створки листьев проникает.

Дождины крупные вразлёт

лицо и шею обжигают.

 

И это всё из века в век

Сопровождает вас, летучих, -

ненастье, буря, вечный бег…

Природы бунт – всего лишь случай.

 

Как только солнца карамель

коснётся лаской вас певучей,

сияет радугой капель,

стекая с листьев влагой жгучей.


***

Люблю, когда шумят деревья,

когда округлых листьев новь

мне напоёт о чём-то древнем,

как быль, как вечная любовь.

 

Шуршит кора, древесный сок

сквозь дрёму движется к вершинам.

Стремленье это как поток,

как зов земли под тяжкой глиной.

 

Крепчают формы и цвета,

одежды развевает ветер…

Какою далью красота

В лесу аукает и светит!

 

Он – крепь, и юность, и покой –

отмечены любые лица.

Он проживает жизни роль,

чей очерк на стволе хранится.

 

Немой свидетель бытия

и всех небесных заморочек,

он будет биться, как земля,

средь инстаграмм своих и точек.

 

Он выполняет странный долг –

никто его не призывает,

а рядом с ним бессмертный полк

его собратьев вырастает.

 

Последнее посланье нам

отметил кистью Арчимбольдо*.

Приют и птицам, и ветрам

лес сохранял. Ему не больно.

 

*Джузеппе Арчимбольдо – итальянский живописец, декоратор 16 века, в своеобразных картинах которого использовались природные элементы: фрукты, овощи и прочий природный материал. Некоторые художники и критики 20 века

усматривали в его творчестве предвосхищение сюрреализма.

 

***

Как вам живётся вверху, деревья,

там, где небесный свод колыхает

солнца лучи, словно стрелы - перья,

те, что к закату неспешно тают?

 

Утром вас розовый будит иней,

Куполы - кроны взлетают стаей.

Белая память под стать вершинам -

в ней утонуть - отголоском, краем.

 

Инея свет ослепляет блеском,

с веток серебряный дождь струится…

Вам величаться в облаке этом.

Вам возноситься к пределам птицей.

 

К вечеру ты не заметишь даже,

что здесь витало, клубилось, пело.

Грифель стволов как всегда на страже -

выстрелом - жалом прострелит тело.

 

Век истекает - с постА до пОста,

время летит - потихоньку тает…

Время приходит - открыть Ворота -

в прежние двери уже не пускает.


***

Под шум тополей заоконных
качают тебя не спеша
древесного мира колонны-
то ль спит, то ли дремлет душа.
 
Но всё-таки всё ощущает:
сквозные порывы ветров,
и трепет. И белые стаи
плывущих сквозь сон облаков.
 
Душа, устремлённая в выси,
Лишь пальчиком держится за…
На тоненькой ниточке виснет,
на той, что не видят глаза.
 
Вот-вот оборвётся опора
бесшумно, незримо, никак…
И ты, опалённый простором,
помчишься в белеющий мрак.


13 сентября 2017

 


Устроитель времени

Ты бесценное время в пригОршнях носил,

не считая бессмысленной эту работу,

и, когда не хватало истраченных сил,

ты по каплям цедил серых дней позолоту.

 

Извлекая из будней, порожних забот

свой особенный смысл, для тебя лишь понятный,

не хотел ты пускать эти дни в оборот,

отдирал, как болячки, незримые пятна.

 

Возвращая центон неизменных вещей,

ты впускал себе в душу покой постоянства -

без привычных словес "на фига" и "ничей"

ты лепил в этой глине родное пространство.

 

Но кончается всё. И забытых могил

зарастают куртины ухоженных правил.

Кто же после тебя (устроителем был)

это время, как скатерть, встряхнёт и расправит?


Разговор по душам

И… на покой. Усни, деревня, под шум черёмух и шлепки

по лужам талым, что издревле от скверны лечат и тоски.

Уж, кажется, твоя путина сойдёт и скоро. Человек,

как новенький пятиалтынный, из нор своих свершит побег.

Чтоб подышать просторным  небом  вблизи затопленных лачуг,

где разве что в достатке хлеба, а прочее - испуг,

чтоб не сорвало ветром крышу, чтоб ноги тяжело, но шли…

Обыденность сминает душу  иль топит, только пузыри

пойдут по луже  вместе с сором и прошлогоднею листвой,

А "разговоры стихнут скоро", покрывшись пеплом и золой.

Но есть приятные моменты, и даже в жизненный застой:

порою залетают ветры и остаются на постой.

Ветра удачи и прибытка от нашей матушки - земли,

что начинается не с пыток, а дальше… чёрт её дери.

Она ещё, голубка, наша, воздетый нами ветхий флаг.

Капустой кормит, простоквашей, а прочее для нас - ништяк.

Как в сказке с дедом и медведем, с ней не приходится хитрить -

вершки и корешки к обеду она готова подарить.

Выходит всё довольно просто и удивительно вполне:

всё заготовлено для роста и не утоплено в вине.

Блестит глазёнками картошка, и почки зреют на виду -

разнообразная окрошка - спасенье жизни на ходу.

Как только забушует пламя зелёной кровушки дерев,

премудрая святая мама в свой сад войдёт и в тот же хлев.

В достатке здесь земли и воли, и потечёт речонка вновь,

забыв про прошлые недоли, - в остатке чувствуя любовь.


То ли ветер шумит...

***

То ли ветер шумит, то ль дорога железная дышит-

всё с одной стороны, где в ненастье сгущается взор.

В эту пору снегов иль дождей сквозь небесную нишу

тусклый свет проливает фонарь из воздушных бесчисленных пор.

 

Оголились холмы сиротливой травы придорожной,

где репейник-бобыль очертил свой последний предел.

Над тоскою дорог, непролазно слепых, безнадёжных,

тот репей-поводырь оказался совсем не у дел.

 

Это дождь декабря, растерявший и сроки, и свойства,

прострочил этот мёртвый, почивший под снегом декор.

Что зима погребла. Но сломалось мирское устройство

преизбытком воды в застывающих  скважинах нор.

 

Снег в низинах сошёл. Потайные задвигались воды.

Пьёт земля в полусне, заливая лохмотья теней.

Ей сейчас не до нас - наизнанку любая погода.

Вот репей прицепился двойным одиночеством дней.

 

Только крошево зги, в пелене отдалённой свеченье,

этот свет неземной, заревым растекаясь пятном,

тянет душу туда, к верховым чужедальним селеньям,

будто светит оттуда родительский брошенный дом.

 

Чуть очнёшься от сна - бормотанье в ночи вороватой.

То петух над сараем скрежещет, гремит из жестянки крылом.

Он явился из мглы - петушок от Додона хрипатый-

оловянное небо скребёт обветшалым пером.

 

Нет ни звука в ответ, нет ни отклика свыше и дале,

только мутная стынь оголённых бесцветных небес,

только влажные крыши на сером шуршащем провале

да тяжёлый вдали почерневший в испарине лес.

 

Декабрь 2017 г.


Всё сплелось в легчайшую триаду...

Всё сплелось в легчайшую триаду:
Поле, лес и неба пуховьё -
Вот и всё – и большего не надо,
Только б сердце плакало моё.
 
От любви и счастья – не от муки:
Есть река и холм невдалеке.
Протяни слабеющие руки,
Ощути природу налегке.
 
Опадает иней, опадает…,
Обнажая хрупкость бытия,
Вот деревьев голубая стая
Облаком по небу проплыла.
 
Всё непрочно: дунет снеговеем,
И исчезнет прямо на глазах
Краткое пришествие апреля
В снежной пене, медленных слезах.
 
Словно здесь соперничают рядом
Замысел небесный и земной:
Поманят нездешнею отрадой,
Испугают поступью стальной.
 
Ну а ты, мой милый человече,
Этой встрече несказанно рад
И бежишь, торопишься навстречу,
И рукою ловишь снегопад.
 
Меньше видишь – больше ощущаешь
Кожею, рукою, существом,
Словно ты, как иней, тоже таешь
В том пространстве, чуждом и простом.
 
Эта связь стихий неповторима,
Недоступна слабому уму –
Отпечаток смазанного грима,
Призрак детства, спрятанный во тьму.