Татьяна Вассунина (Третьякова)


А к вечеру стало прохладней

А к вечеру стало прохладней,

туманом наполнился сад,

и  влажною  тьмою горят

в нем кисти тугих виноградин.

 

Уже пожелтели откосы,

ботва полегла  за  углом,

и скоро змеиный  свой дом

покинут  бумажные  осы.

 

Уедет и дед, на Шишигу

похожий.  Он в полдень  занес

всех  птиц, пауков и стрекоз

в бездонную  памяти  книгу.

 

А там, где кончаются дачи

и тын завалился в кусты,

под корень срезают цветы

и девушка в шарфике плачет.

 

Последняя августа  тайна:

молчанье,  чужая   вина…

На всё я смотрю из окна,

свидетель событий случайный.


Через колючую боярку

 Весеннему кусту шиповника

 

Через колючую боярку

мы продираемся в тот ряд,

где на кусте  тепло,  неярко

плоды шиповника  горят. 

 

Когда свистели злые ветры

и обжигал весенний пал,

все ягоды  на тонких ветках

он, как сокровище, держал.

 

И  ночь в глухой январской  стыни

его сжигала до основ  -

весной он снова  на дернине 

и оконечности лесов.

 

И я отнюдь  не славословлю -

у каждого свой хруст и вкус.

Но из растительных  сословий

мне  ближе всех вот этот куст.

 


Отошла душа от тела

Отошла душа от тела,

отстрадала, отлетела,

три дороги перешла,

тихо за море ушла.

 

Где живешь теперь, родная?

На пороге ясном рая

встречена, среди берез

не скрываешь долгих слез?

 

Или ты темнее праха,

вся сейчас дрожишь от страха

там, где в огненный пролом

черный ангел бьет крылом?

 

В тот последний тихий вечер

перед неизбежной встречей

ты уже в нездешнем сне,

«Помолись!» шепнула мне

.

Над  погостом ветер веет.

Я молиться не умею,

но, зажав в руке свечу,

обессилено  шепчу:

 

Боже наш и всякой силы,

душу грешную помилуй.



И снова снег, мой милый друг,

                  Памяти Т. Брылевской

И снова снег,  мой милый друг,

под  вязами сугробы ваты.

Годичный завершился  круг

твоей больничною палатой.

 

Медбрат идет наперерез,

гремит каталкою порожней.

Ты говоришь:  болезни - крест,

но перемены так возможны.

 

И что  условна эта грань

между простой и сложной вещью,

когда распустится герань

и солнце   в окна утром плещет.

 

Что  хочется пройтись  одной

и зелень принести с базара.

А в коридоре за  стеной

стоит твой ангел  лучезарный.

 


,От дома через две аллеи

,От дома через две аллеи

и сквозь окно: «Прощай, прощай…»

Уводят темные троллеи

в прозрачный и прохладный май.

 

За поворотом ветер с моря,

далекий парус. И легки

на продуваемом просторе

по склону вверх мои шаги.

 

Одна… одна! Какая это милость -

вот эти проводы. Звеня,

кривое зеркало разбилось

сегодня  на закате дня.


Приходи, заварим чай

                Л. Колесниковой

Приходи, заварим чай,
говорить с тобою станем
не о том, что сердце ранит,
а о том, что вот свеча

оплывает, тает лед
и колышется портьера,
как из крана каплет мерно
и какой на блюдце мед.

Мы достанем толстый том,
и развертки иллюстраций
нам расскажут о палаццо,
и о тех, кто жили в нем.

А потом - не знаю что -
замолчать вдруг нам прикажет.
Станет тихо, так, что даже
слышно, как висит пальто.

И в ночи вдвоем одно
имя вспомним,
дрогнет пламя.
И за все, что было с нами,
и за все, что будет с нами,
красное допьем вино.

 


Нарисуй ты мне ветку сирени

Нарисуй ты мне ветку сирени

переливы, тона, полутени,

переход  от росы к перламутру,

к розоватой  размытости утра.

 

Все изгибы и сомкнутость  линий

в глубине  фиолетово-синей,

и слияние света и  хмари,   

и всю нежность Творца к своей твари.

 

Пусть уснут здесь косматые пчелы

и  раздастся  звук трелей веселых

из куста,  за пеньковым  канатом,

где певец  раскачался пернатый.

 

Нарисуй мне соцветья и кисти

и большие зеленые листья  -

чтобы было  где серенькой птице

от ненастий грядущих  укрыться.

 


не поэзия

Кто Снегурочке не рад

в  новогодний  снегопад

на полянке для  кормленья,

где бездомные сидят?

Серпантин,  цветы,  пайетки

в волосах Снегурки Светки.

Полушубок темно-красный

мишурою опоясан.

Она греет руки чаем

 тихим смехом всех встречает -

провожает.

И уходит стороной, 

ведомой лишь ей одной.

 Два безумных малолетки

смотрят в след убогой Светке.

 Затихает  смех вдали.

Все мы глина,  горсть земли.

В эту  ночь под воскресенье

Светку  сонную сожгли.

Как сухую ветку.

Помолитесь кто умеет о бездомной Светке.



Парамушир

Ветровая сторона,

здесь вдоль улицы канат,

здесь тайфун  как завсегдатай.

Остров на краю покатом,

дикий камешек  Руси.

 

В небесах орлан висит,

тянется  к вулкану стланик.

И  любой матрос и  странник

знает, как непрочен век

твой, тщеславный  человек.

 

К шуму волн мне не привыкнуть,

просыпаюсь: горлом хриплым,

белопенною гульбой

душу вымотал прибой.

 

А в бараке, крытом толью,

долго тянется застолье:

пьет рыбацкая семья

так, что кренится скамья.

 

Вот и все с Россией сходство.

Но задержишься  на сходнях,

ирис сумрачный сорвешь,

бросишь в воду медный грош.

 

И забыть не сможешь лето

на краю, на сердце света.

 

1980

 

 


Ты мой ангел белый-белый

Ты мой ангел, белый- белый,

ты мой ангел, добрый-добрый,

надо мной, такой несмелой,

надо мной, шипящей коброй,

надо мной, такой земной,

что ты плачешь надо мной?

 

Знаешь то, что я не знаю

 о себе, смешной и грешной?

 Что хожу всегда по краю    

 истины и тьмы кромешной?

 Что в огне или на льду

 испугаюсь, пропаду?


Я ведь только – третий лишний,

лох восьмой – я это тоже.

Должен ты меня услышать.

Ты услышишь?

Ангел Божий,

в невечернем свете дня

выплачь место для меня. 


 


Начало осени

Начало осени

          1

По узкой траве,

по окраине лета

бежит пес Валет

и тень пса Валета.

 

И  хвост его лисий,

мелькнув среди сосен

окрасом осенним,

уносится в осень.

2

 Ах, милый мой,

здесь дело не в печали.

 Ее прочли мы с нотного листа.

Те мальчики, что струнами бренчали,

в партере молча  заняли места.

 

Но  все-таки  кто угадает срок?

(Там, где число,  мне выпадает пусто.)

Смотри, уже из мякоти и хруста

в давильне получили сок

и на ступенях у чердачных лестниц

досушивают травы от болезней.


Пора листопада еще не пора

***     

Пора листопада еще не пора

для    сумрачных  мыслей и долгой печали.

С утра  моросило -  об этом  вчера

 и вороны у Чандолаза кричали.

 

Так радостно бархатцы всюду цветут.

Стихают и наши тревожные споры.

 В работе простой в монастырском скиту 

и мысли  простые,  как травы и горы.

 

Великих святынь,  исторических мест 

здесь нет – их  Господь  до безвременья прячет,

но  небом  отсюда на зюйд и зюйд-вест

России  особенный  путь  был  назначен:

 

воздвигнутый крест, и монашества соль,

и тяжесть молитвы при кроткой улыбке,

и вера в тот мир, что скрывает юдоль

за горизонтом,  багряным и зыбким.

Скит Марфа-Мариинской обители в с. Бровничи


Рыба живая в левой руке,

***

 Рыба живая в левой руке,

красная роза  – в правой.

Как он стоял на грязном песке

у переправы!

 

Чей-то любовник –  рыжий изгой –

пьяница  несусветный?

Смотрят  сейчас все  на  него

стороны света.

 

Здесь  декорация -  небо  и жесть,

солнечный круг и снасти…

Я узнаю  гремучую  смесь

детства и страсти.

 

Жизнь -  как  паузу,  как полусон

между двух  навигаций -

женщины плач и влажный  сезон

белых акаций.

 

Он за  мгновенье радужный  мир

рушит и строит заново…

Звуки мотора, входит  буксир –

падает занавес.


Из Элиота

Из Элиота

 Тяжелы  тучи над цветущим садом,

и фонари смотрят тускло.

Третий день идет дождь,

третий день слышу твой голос

в гуще мокрых ветвей.

Пой, невидимая птица, пой!

Еще не исполнилась ни одна просьба,

и не дай Бог черному крылу

вспыхнуть смоляным факелом.

Пусть звучат шаги уходящих

и капли бьют в консервную банку -

дан-дан.

 

Тяжелы тучи над цветущим садом.

Шум машин ничего не внушит спящему во чреве,

голос  твой  не слышен спящему

у корней сливового дерева.

Пой, птица, пой.

А ты бодрствуй.

Есть гора, и спуск, и подъем.

Так иди же цветущим садом

до луга, по лугу до вершины,

и, замерзая у молчаливых скал,

помни о калитке в цветущий сад.

Она здесь,  за первым углом.

 


Желтые одуванчики, белые одуванчики

Желтые одуванчики, белые одуванчики

на косогоре.

Налево  пойдешь – река Богатая, (раньше Лянчихе)

Направо - море.

 

Что встал  как вкопанный  на распутье, ружье опустив?   

никого,  не слушай!

В этих    болотах снова   соловей - разбойник       свистит

и губит души.

 

На Востоке  издавна   напряжение  высокое,

и висит как лист осенний.

 Да,  защитит тебя, солдат, крест святой над сопками

и птица Феникс

 

Не останься, ты потомок Муромца и Сокольника,

на  пустой  сотке.

Надо встать, надо идти. И пусть  выцвет и  осолится

твоя пилотка.

 

Желтые одуванчики, белые одуванчики

на косогоре.

Спеши, пока  Богатая снова  не стала  Лянчихе -

нам на  горе…

 


Куда же укрыться от бледных созвездий и неба?

***

Куда  же укрыться от бледных созвездий   и неба?

Вы расскажите , заросшая речка да ива.

Ты человеком был – но вот уже, как и не был: 

падаешь сам, и идущих толкаешь с обрыва.


 План твоих дней наверху и прочтен, и изучен.

Выпей вино из ковша или медного   рога,

но ту сосну, что стоит над гранитною кручей,

здесь, под защитою   молний, - не трогай.


 И в глухомани, на росстынях, и на задворках,

что укрепились на тихом невыгодном месте,

все как на виллах закрывших стеклянные створки,  

души, встречают, венчают и крестят.


 Ах, хороша твоя книжная сонная пристань ,

легонький плащ… Но извечно печальные  дроги

тянут печально лошадки под  Musica  trista 

вдаль по песчаной последней дороге



Оставь себе жасмин и светлый пруд

***

Оставь себе жасмин и светлый пруд
две яблони, обложенные дерном
А мне туда, где возле пихты черной
змея свивается и рыжики растут.
 
Где по наитью и на дальний свет
пять раз проходим вброд все ту же речку.
Скажи теперь, что время скоротечно -
его здесь не было, да и поныне нет.
 
И нет тебя, и некому звенеть
бокалами. И лишь большие ветры
вершины покачнут у сонных кедров
и да единожды   поднимет шум медведь.
 
Здесь дикости моей привольно и легко.
Все нежит взгляд: шиповник и калина
зеленый храм, что прочно врос в суглинок
лиса, пролившая у кошки молоко.  
 
Когда звезда вечерняя взойдет,
я вспоминаю всех на сон грядущий,
по улицам с отвагою бредущих,
где свет рекламы обещает: «Все пройдет»