Все работы - Наташа Корнеева

Наташа Корнеева

Единица

Предрассветное

Ни тени в комнатах пустынных,

ни звука в убранных садах.

Безлистый онемел осинник,

стоит от смерти в двух шагах,

царапает распятьем прутьев

небес потрескавшийся лик.

А небо заслоняет грудью

их обескровленный язык.

Безмолвствующие напасти,

осиротевший гул шагов,

взгляд отторжений безучастен

к неотвратимости штыков

холодных слов, ненастоящих,

нахлынувших из талых вод.

День сам себя за шкирку тащит

и, шиворот-навыворот

посконные надев рубахи,

слова отходят в вечеру

и головы кладут на плахи

страниц под топоры перу.

Колдует ночь над мёртвым телом

не выдохнутой мной строки,

скулит, хлопочет неумело,

донашивая слов ремки.

Докучливые полу-фразы

роятся подле ночника

души, но погибают сразу,

едва коснувшись языка.

Нелепых слов холодный пепел,

труху и плах, и топоров

рассвет сметёт великолепием

гортанных воплей петухов.

В приличное общество

В путь собираю слова.

Поправляю воротнички, бантики...

Ах, досада какая - истрёпаны рукава,

как не кстати-то...

Усмиряю - а то расшустрились, ишь,

того и гляди - споткнутся да в лужу.

Что? Что ты там говоришь?

Стихи? Хм, да кому это нужно.

Там соберутся такие умы,

что говорить стихами

стыдно, к тому же они так дурны,

пусть остаются снами.

Только слова, только слова...

прилично воспитаны и прилично одеты.

Вот у этого, в сереньком, голова

совершенно другого цвета.

Перепутала буквы, ну как, скажи,

их отправить в приличное общество,

они не умеют держать ножи,

они не танцуют - топчутся,

они невпопад говорят всегда,

отвечают искренне

на мимоходное "как дела",

будто на исповеди,

называют осла - ослом,

собаку - собакой,

кота - котом,

стены они пробивают лбом

и берегут колени,

не наступают на тени,

не запирают на ночь дом,

если из дома уходят

с собой никогда не берут ключи,

не чистят ботинки,

хлебают щи,

чай пьют из блюдца вприкуску,

им до искусства -

как до китая пешком,

они не умеют смешком -

ржут по кобыльи.

Пусть дома сидят, дебилы

Единица

Дом в темноте окажется чужим,

враждебными и потолок, и стены.

Лишь мотылёк светильника жужжит,

не замечая страшной перемены.

Скопление по четырём углам

теней, тревожный стук заблудшей ветки,

и холодок бегущий по рукам,

и вздохи престарелой табуретки -

всё это неразборчиво звучит

в зыбучей тишине пустого дома,

и только дом задумчиво молчит

так, будто мы с ним вовсе не знакомы.

Дом отдохнуть желает от меня,

но, как назло, мне некуда податься.

Терпи, мой Дом холодного огня,

по комнатам твоим шаги скитальца.

В таком дому случаются стихи,

но говорят - "катарсис не случился".

И я на попечение стихий

передаю закрытые страницы.

Мне говорят, мол, раненая я.

Да! Правы вы. Я - раненая птица.

Но как же вы не правы говоря,

что мало нас. Не мало - единица!

Не требует интерпретаций

Кружева из морфем и форманты звуков

Я опять возвращаюсь в 20-й год,

там где солнце в стакан с молоком падёт,

там где ранняя раненая зима,

прошлогодняя осень и я сама,

где слова - молодых жеребят табун

жадно пьёт из реки, теребя двух лун

отражения, мягкой берёт губой

огонёк то красный, то голубой,

под водою прозрачной на самом дне

разноцветные камушки, а над ней -

пароходов гудки, из трубы дымок,

и мой дом от любви до костей продрог,

а у дома - трава зелена, мягка,

а за домом - колодец и яблок - тьма -

краснобоких, весёлых и золотых,

и рябина нашёптывает мне стих,

я не в силах слова разобрать - смеюсь,

и не чувствую горький рябины вкус.

и не верю что корни так глубоко,

и что солнце не падает в молоко,

что мой дом не вздыхает и не грустит,

и что сердце нельзя разорвать в куски,

что слова - это только скопленье букв,

кружева из морфем и форманты звуков.

где ещё понимаю о чём трещат

под окном трое взбалмошных сорочат,

где могу промолчать в одиночку жизнь,

где уверенна - смерть - это атавизм.

вспоминаю...

но вьюги мешают мне

даже в мае..

бесптичье...

молчание

Не требует интерпретаций

всё о тебе - и небо, и земля,

мой выдуманный, мой непоправимый,

и даже ненавистная зима

согреть меня пытается - лавиной -

холодными снегами - и глядит

заботливо, и поправляет пледы,

такие белые и нежные на вид,

что постепенно забываю - где мы,

дыхание моё - лишь изморозь,

а голос мой - охрипшие метели,

а я живу - сама с собою врозь.

и звёзды все давно перегорели,

чем заменить придуманного мной,

когда все выдумки - закончены до срока,

мои слова стоят к стене спиной,

в покорном ожидании итога.

весна - весной, придёт - не удержать -

капелью разрыдается весёлой,

растает снег, трава за пядью пядь

взойдёт на нежной коже чернозёма,

набухнут почки, лист проклюнется

птенцом из надоедливой скорлупки,

вздохнёт и улыбнётся улица,

забрызгав грязью новые обувки,

всё - как всегда, всё - как и должно быть,

устроят потасовку с воробьями

скворцы в скворечнях, цокотом копыт

пойдут дожди лесами да полями,

от копоти отмоют города

да прополощут ото сна посёлки...

и в редкие цветущие сорта

нарядят виноградника метёлки,

пугнут грозою майской раз-другой

на всякий случай хулиганки тучи,

и, словно извинясь, радугой

улыбку во всё небо нахлобучат.

весна... всё оживёт и запоёт...

потянется к загадочному небу,

мой утонувший в луже самолёт

бумажный приготовится к побегу...

мы полетим за тридевять земель,

где вечный май и не бывает снега,

где даже сны не снятся о зиме

и нет в помине ноева ковчега,

где не растут мосты и города,

где нет аэропортов и вокзалов,

где слов золотоносная руда

не вынута из скального оскала

на брошки, на колечки, на колье...

ещё не обесцененная пробой,

где небо приросло хребтом к земле,

не изуродованной ни одной дорогой,

там нет названий птицам и луне,

всё безымянно, праведно и зримо,

там, где ещё не знаю о тебе,

и где Любовь не сделали мейнстримом,

в прозрачных реках - резвые мальки,

в густых лесах - не стрелянные звери,

на лунный свет слетаясь, мотыльки

не долетели - значит - не сгорели!

там все деревья - сами по себе,

в садах не зреют яблоки раздора -

(там нет садов), цыплят там по весне -

не сосчитать, там вместо разговоров -

щебечут птахи, шелестит листва,

ветра поют, раскатывают волны

под тихий аккомпанемент песка,

там горы величавы и безмолвны,

а по ночам - от искренности звёзд

земное перехвачено дыханье,

всё тишиной пронизано насквозь, -

там, где никто не потревожит камни,

где каждый миг - Поэзия без слов,

где воздухом - дышать не надышаться...

где красота оставленных следов

не требует интерпретаций

где я - птенец - синицы ль, журавля...

неоперившийся и желторотый...

где небо и земля - всё без тебя,

где никогда я не узнаю - кто ты

2024

Меня учили прижиматься к бровке

Везде одна и та же обстановка:

два стула - стол - кровать - и шифоньер.

Меня учили прижиматься к бровке,

не признавая вежливых манер.

Мне говорил в запальчивости тренер:

Упал - вставай, а умер - оживи.

И запускал секундомером время,

чтобы потом его остановить.

И я бежал и прижимался к бровке,

и хрипкое дыханье за спиной,

и в мои ноги вросшие шиповки,

и кровяной пульсирующий сбой,

и шум в ушах, и гулкие трибуны,

и локти соплеменников, и пот -

меня учили ни о чём не думать,

бежать вперёд, бежать вперёд, вперёд...

Мне не хватало воздуха и силы,

нательный крест казался весом в пуд,

мне судорогой скручивало жилы,

но я упорно продолжал свой путь.

И мне казалось: я почти что помер,

дорожка - в девять адовых кругов,

кольцо стальное - мой нагрудный номер,

и гул стоит от топота подков.

И зрители, и тренер, и спортсмены,

и финишная лента, и свисток -

всё это далеко второстепенно

когда последний делаешь рывок,

когда гортань твоя песком забита,

рот - в соляные копи вход,

одна лишь мысль - не сойти с орбиты,

и ты в таком огне, что бьёт озноб,

ты слышишь за спиной и хрип, и топот,

а "на плече висит" почти что "труп",

по щиколотки ноги вбиты в опу,

а кожа превращается в тулуп,

и хочется сдирать её и падать,

и чтоб воды залили полный бак,

и больше ничегошеньки не надо,

и похер - пусть подумают - слабак.

И вот тогда, откуда - неизвестно,

не то от злости, а не то со зла,

ты с кровью выдираешь себе место,

"стряхнув с плеча" какого-то козла.

Не подчиняющаяся слогам

Придёт январь. Настанет Рождество.

В церквях зажгут все свечи пред иконой

и станут петь о том, как хорошо,

что он родился. И земным поклоном

одаривать, а что ещё дарить...

Так много ли ему несут подарков...

я забываю поблагодарить,

сжигаю дома свечи без огарков

когда мне плохо, некому помочь

и кажется - вся жизнь моя насмарку -

я мать плохая и плохая дочь,

я делаю помарку за помаркой,

когда пытаюсь написать о том,

о чём должна молчать, но я как баба

побитая не за́ што мужиком,

срываюсь за ворота, по ухабам

несусь, на всю деревню голося,

не утирая слёз и алой юшки,

расхристана, вся - наперекосяк,

оглохшая от пяток до макушки.

Поглядывают в окна и молчат,

кто отвернётся, кто ухмылку спрячет,

а кто-то матюкнётся сгоряча.

И только мама крадучись заплачет:

За что ж такую дуру да в приют

мирской, не обучивши, на засилье...

Жаль при рождении не выдают

бескрылым бутафорские но крылья...

Повесила б на гвоздик в закутке -

согрела б мысль - крылья существуют,

но потому пылятся на крюке,

что ветер нынче не попутный дует,

да и зимой летать резона нет -

и в голове жила б мечта... и только...

Крылатый не озвучивает бред

и не терзает рифмою глагольной.

Крылатый пишет в воздухе крылом,

поёт на языке не воцерковном,

ему не ведом строчек бурелом

и не нужны ни свечи, ни иконы.

Летит, летит, летит на землю снег...

Возможно перья ангелы роняют...

Когда-то на земле жил человек,

его распяли, а теперь обожествляют.

Я думаю о нём который год...

Ни в царствие не верую небесное,

ни в то, что к нам второй такой придёт,

ни проповедям, ни в знаменье крестное.

Но доверяю птичьим голосам

и верю, что в начале было Слово -

не подчиняющаяся слогам

основа

Не о тюльпанах в цинковой посуде

«Тишина — язык Бога, все остальное — плохой перевод». Руми

моё ассиметричное лицо

обратно пропорционально взгляду

неотражённых в небе мертвецов,

в чугунную закованных ограду.

закованные мысли в голове

боятся своего освобожденья,

когда произношу слова тебе -

ты разговариваешь с тенью.

когда пишу о птицах - плачет дождь,

пишу про дождь - рыдают птицы,

когда ко мне ты мысленно идёшь -

день - отворачивается, ночь - сторонится...

я о любви - Любовь, надев платок

из чёрных роз, сгибается от пыток.

венцом терновым из дерьмовых строк

увита и убита.

хочу сказать - как ты прекрасна, Жизнь!

но пустота зияет в каждой букве,

и мысль, потерявшая свой смысл,

становится конструктором "аз -буки"

и я молчу, молчу, закрыв глаза,

ощупываю в памяти таблички,

которые забыла заказать

на рынке птичьем.

и, перечислив всех по именам,

при этом не произнеся ни слова,

осознаю: незыблема стена

и я её разрушить не готова

19.11.2025

«О чем невозможно говорить, о том следует молчать»
Людвиг Витгенштейн

который год мне рукоплещет снег,

поклоны отбивают ураганы,

в антрактах атакованный буфет

не успевает отмывать стаканы

от капель просоветского ситро,

шипенье заглушая газировки,

и в цинковое вставлены ведро

тюльпаны в целофанной упаковке,

короткими ногами тронув дно,

расплющивая лепестки о стенки,

сливаются цветы в пятно одно

и мрут в кроваво-цинковом оттенке.

порхание дыхания зимы...

нерасторопность падающих в строки,

и заморожены, и заворожены

до слов не дотянувшиеся слоги,

и звуки, не сорвавшиеся с губ,

в пар превращаясь, застывают сразу,

и голос мой, отбившийся от рук,

наказан...

молчу...молчу, но эта тишина

безоговорочна, безапелляционна,

и на такой успех обречена,

что белое увидят в чёрном.

Когда земной закончится поклон,

отплещутся снегов аплодисменты,

за растворяющимся облаком

исчезну во вращении момента -

заговорит со мною тишина

(не о тюльпанах в цинковой посуде),

и всё, чего была я лишена,

пребудет.

20.11.25

Разоблачённые стихи

Я часто на луну смотрю сквозь стёкол жгут и подвываю какому-нибудь кобелю.
Подслушивает ночь немая той переклички наготу - разноязыкой, разномастной -

и горечь осени во рту, лик искажается гримасой не от минорных вовсе нот, не от печального мотива, но оттого, что не поёт, а воет на луну фальшиво приблудный пёс не о своём, не от тоски - прочистить глотку, и оттого, что мы вдвоём, но так смертельно одинок он.

Подхватывают петухи. И разливаются пожаром разоблачённые стихи - Слова, загубленные даром

***
кто видел вас таким, как я могла,

кто вас любил таким, как я любила,

не крадучись, не нежно, неучтиво,

презрев обязанности и права,

отринув за ненадобностью слог,

без красок и без кружевных манжеток,

я искренне считала что вы - бог,

но не молилась я на вас при этом,

вы не были иконой для меня -

мои грехи останутся моими -

мне сердца вашего не надобно огня,

я - гордая воздушная стихия:

прозрачная ли тучей грозовой,

метелью или буйством снегопада...

вы ничего не поняли, друг мой,

мне ничего от вас и вас не надо,

моя - любовь и ваше - божество -

но вспомните - вначале было Слово,

да, вы - мой бог, но и ничтожество -

но так любить я не смогу другого

Тварь цепная

ты можешь оставить открытыми окна - двери,

замки навсегда уничтожить, ключи и шторы,

ты можешь по стенам развешивать, как трофеи,

мои имена - фотографии - разговоры,

разбить зеркала, от своей убегая тени,

а тень вместо пса приковать - будет тварь цепная,

раскрашивать маски, когда - у тебя нет денег,

но только об этом никто никогда не узнает,

ты можешь не пить и к утру умереть от жажды,

одну разлюбить и тот час полюбить другую,

ещё не узнав её, знаешь уже что скажет,

и хлеба не дав, примеряешь седло и сбрую,

тебе никогда, никогда не увидеть небо,

в обычном стекле ты находишь песок и камни,

давно убежал бы, но ты не умеешь бегать,

а видел ли ты, как взрываются дирижабли?

а знаешь ли ты, что зима - это просто лето,

замёрзшее лето с фруктовой такой начинкой,

что всякое утро без кофе и сигареты

опасней, чем спичкой в цистерне с бензином чиркнуть,

что всякая ночь оглушительна до безумья,

а мысль о тебе барабанные перепонки

шутя разрывает, как будто в гробу лежу я,

весь мир надо мною огромной плитой бетонной,

ты можешь дышать под водой - у тебя есть жабры,

и мне от тебя никогда никуда не деться,

но ты - только гарь - на другом берегу пожар был,

тебе не сгореть - не согреть - у тебя нет сердца

Без знаков препинания

Вновь вздрогнув просыпаюсь от того

из детства долетающего звука

полночный бой часов меня застукал

под шепоток зловещий чёрного

размазанного сажей по углам

чужого разворованного царства

есть время прорастать во тьме словам

и есть слова не вовремя бросаться

Чудовища уснувшие в ночи

под утро разомкнут провалы пасти

промолвят неприветливое здрасти

танцуя по привычке от печи

Раскинет лапы чужеродный свет

и запрокинув голову чужую

до хруста позвонков перемежует

раскрошит словно высохший букет

легко подует на ладонь и нет

ни грёз ни боли ни других примет

ни угольков от разочарований

ни оспинок ветрянки на лице

лишь сквозняками взятый на прицел

паршивый текст без знаков препинания

Сгорят костры
на пепелище глаз

осенний дождь лениво оттанцует

перечеркнёт контрольным поцелуем

нелепость всех моих последних фраз

2021 - 2022

Ирине Айдаровой

Она боялась смотреть на звёзды,

была красива (в масштабах местных),

такая правильная, серьёзная,

мила в общении, интересна.

Она ходила - спина прямая,

открытый взгляд, на губах - улыбка,

она была мне подругой, зная,

что я - ошибка.

Мы пили кофе на кухне узкой

в моей хрущёбе, курили молча,

она умела и по-французски,

а я по-русски так-сяк - не очень.

Она - москвичка, в глазах - усмешка,

мол, ненадолго живу в изгнании,

и муж достойный, сама успешна,

ей "ссылка" - в радость, мне - в наказание.

Но вот однажды настал ноябрь,

тоскливый, серый, как я - безлицый,

и снегу вроде бы лечь пора бы,

да тучи чёрные - дьяволицы -

к земле всё ближе, ко мне плотнее,

по окнам капли сплошным потоком,

и от дыхания запотели

бойницы-стёкол.

Она пришла.
Взгляд прямой.
В нём - жалость.

- Его нет больше,- сказала просто.

Вдруг подурнела и как-то сжалась,

сильнее стала, но меньше ростом.

Не обнимала, не сожалела,

она умела молчать, как надо,

на небо звёздное не смотрела -

боялась, видимо, звездопада...

2022

За стенками меж мною и зимой

За стенками меж мною и зимой

Моя зима отлична ото всех

прошедших зим и зим не наступивших,

насупившиеся на ветках птицы

заглядывающие робко в лица,

вспорхнув, прохожих подняли на смех.

Моя зима прекрасна и честна,

и сердце есть у Снежной королевы,

и все мои пробелы и проблемы

разбросаны направо и налево,

всё начинаю с чистого листа.

О, белоснежность мыслей и полей,

невинность одеяния невесты,

ты в ожидании деяний неизвестных,

величество в распахнутости бездны

тобою сотворённых галерей.

Пока ничьим не тронуты следом,

они до онемения прекрасны,

слова пусты, но видимы контрасты,

и даже птицы менее горласты,

и шёпот рыбий слышен подо льдом.

Не скошенная осенью трава

разлаписта, высоко-молчалива,

неподражаемо, немыслимо красива —

вся в белом — мне едва хватает силы

не учинить у бога воровства —

охапками не утащить домой

диковинные снежные растения,

они погибнут за моими стенами —

за стенами меж мною и зимой.

Как долго не могла тебя любить,

довериться метелям и буранам,

но белый цвет бывает многогранным,

на белый свет приходят в белом враны —

и чёрным следом - ариадны нить.

Пока не стало солнца

Пригоршнями сыплет снег зима.

Ей не жаль - снежинок вьются толпы.

На реке лёд моложавый, топкий.

Птичий гомон шебутной и робкий.

И к лицу деревьям седина.

Снег на крышах. Снег на проводах.

Снег повсюду - от него не скрыться.

Старый пёс как молодой резвится.

Впопыхах забыты рукавицы.

Голуби бубнят на чердаках.

Утро. Солнце только занялось.

Розовое. Заспанное. Тихо

совершает над мирской шумихой

неизменно-ежедневный выход.

Медленно ползёт мусоровоз.

Мнётся снег, ложась под колесо.

Стайки птиц испуганно вспорхнули.

Постарел мой пёс на карауле.

Голоса то там, то здесь в ауле

затеснились бодро, весело.

Вынули лопаты из сеней.

Валенки напялили да шубы.

Закусив обветренные губы,

прицепляю поводок и грубо -

Рядом! Ухожу домой скорей.

2024

С понедельника на среду

Осиновая лодка

Качается земля вторые сутки,

вторые сутки вперемешку с небом

деревья, люди, мысли и поступки,

ложится солнце в дрейф после обеда.

Просоленная звёздами полночность

разглядывает ветхое жилище,

луна плывёт бессонницей порочной,

царапает по крышам ржавым днищем.

я в лодочке из корочки осины,

мой парус — покрасневшие листочки,

за горизонтом есть край неба синий,

но как мне разглядеть во мраке точку

С понедельника на среду

я немножко заболела,

у меня от солнца - слёзы,

и завёлся кто-то слева

непонятный, не серьёзный,

по ночам ежом колючим

теребит на прочность рёбра,

днём - паучьи пальцы-крючья

перестукивают дробью

через стену шифрограмму:

точка - пропуск - многоточье,

и зачем-то голос мамы,

а синицы на носочках

всё заглядывают в окна,

козырьком смешным приладив

крылышков намокший остов

к темноте безглазых впадин.

скоро будет солнце - ярче,

подобреет хмурый ветер,

люди на соседских дачах

понаедут, станут дети

громко плакать и смеяться.

трактора изранят землю -

это буднично и вкратце

о весне...

пока - все дремлют...

подбираются сугробы

непосредственно к макушке,

теплота домов утробы,

словно чай в железной кружке,

словно сытые овечки

во хлеву уютном, тёплом,

и дымятся, словно печки,

проруби на небе волглом.

а под снегом притаились

контркультурные ромашки,

на авось и божью милость

уповающие пашни,

и не убранные зёрна

до поры мертвецки пьяны,

в ожиданье всходов сорных

и опушки, и поляны

берегут от злого ока

пласт не паханный и дикий,

а у ельника под боком

спит кустарник ежевики,

прилабунясь, будто к мамке,

к лапам мёрзлым и колючим.

пень берёзовый в панамке,

с верою в счастливый случай,

в кулачке сжимает сердце,

от морозов прячет ноги -

тяжело тебе согреться,

если старый-одинокий,

и души не распечатан

сундучок, и колокольчик -

недоразвитый початок

безъязыкой зимней ночи.

осыпает снег с деревьев

беспокойных птичек стая,

еле слышимый, весенний

дух идёт от каравая,

испечённого нарочно

с понедельника на среду,

после ярмарки сорочьей,

к воробьиному обеду.

у земли трепещут ноздри,

воздух втягивают жадно

отлучённые от гнёзд и

не зачавшиеся жатвы,

и вздымается чуть слышно,

и замедленно, и робко

грудь земная - это дышит

жизнь под саваном сугробным

За журавлями

по снегу ходит босиком

синичек стая,

следит за белым мотыльком

луна седая,

скрипит точёный каблучок,

снега пронзая,

а в паутинке паучок

уснул до мая,

деревья замерли в снегах,

осунув плечи,

застыли реки в берегах,

и дым - в колечки

пускают трубы на домах,

парит дыхание,

зима - изданье в трёх томах,

не наказание,

темнеет рано,
но зато

так сладко спится,

поют бураны

мне про то,

что стану птицей

и полечу за край небес

зачем - не знаю,

я не хочу погибнуть здесь,

хочу - за краем

парить дыханием в мороз,

в жару - дождями,

и быть шутя, а не всерьёз,

за журавлями

смотреть по осени и плыть

за криком дивным,

и над берёзами застыть -

и рухнуть ливнем

2023

Птица Д

Карандашное

Не у каждого за спиной стена.

И спина не всякая есть стена.

И стена не всякая есть броня.

А моя стена - шест для воронья

чернокрылого с примесью вранья,

остроклювого - тащит из плетня

листья хрупкие, прутья ломкие.

Месит в ступке их. Крылья хлопьями

на скоблёный стол, стол не крашенный

осыпаются.

Карандашные на столешнице

дни намечены, перемешаны.

Перепутьями, перебежками

изо всех сторон чернота идёт,

и вороний хор для меня поёт:

Ай люли-люли, припеваючи

жили-были мы в перевалочных,

в пересылочных, в перекусочных,

в подкосыночных, в душебусочных.

Ели-пили да наряжались мы

в перья с глинами, в крылья с жалами,

жались спинами к стенам жертвенным

тени длинные, вены жерлами

отбурлившими, лавой каменной,

серым гравием

да булыжником

Кровь разбрыжжена.

Репродукция

Осень врёт,

сквозь слёзы наговаривает,

ставит прочерк после запятой,

ночь пророчит - между наковальней и

молотом.

Ахилловой пятой

для меня - повинная оказия

перезрелых смуглых изабелл.

Старый дуб скрипуче пересказывает

подмастерьев невиновных дел,

Мне ли знать, какими обещаниями

заманили в винный погребок

с бочками пустыми, обветшалыми,

забродивший виноградный сок,

И ступени умиротворённые

под шагами шаркающими

распадались крохотными зёрнами

в сумрак опьянённой кутерьмы,

Мы с тобой - под ручку вниз по лестнице

к запахам загубленной лозы

и губам некрашеным и девственным,

в стадии бутонов завязи

цвета утончённо-потаённого,

не переболевших в аромат,

вечными-калечными влюблёнными

молодость и лето воровать

у смешной, в монистах звонких, осени,

с теремками в сказочных лесах...

нас с тобой за то в темницу бросили.

Потому что мало в небесах

места для...и нет там ничегошеньки:

лета нет, и молодости - нет,

Там мосты и все ступени - в крошево,

суета ничтожная сует.

Может быть - ты - просто репродукция,

может быть - я - падающий лист,

И летят опальными безумцами

осени на призрачный карниз

вот такие чудаки наивные,

вот такие странники-глупцы,

галереи не познав, картинами

бездны ослеплённые птенцы

Птица Д

птица не моя - птица дивная,

ветра ли тебе откупление,

неба ли тебе преломление,

птица ты ничья, невидимая,

слышу ли тебя или чудится

голос - не в ручьях,

не во времени...

правда ли ничья

или с теми ты,

кто никак от снов не пробудится,

где летаешь ты, где гнездо ты вьёшь

для кого поёшь-распеваешь ты,

не размоет ли оперенье дождь,

кровь до черноты самым краешком

жаркие лучи не обуглят ли,

если высоко, мотыльком в огонь,

ходит за тобой боль приблудная,

смотрит, щуря глаз, козырьком ладонь,

знает - упадёшь поздно, рано ли,

потирает руки костлявые.

тешится над рваными ранами,

предвкушает птицы бесславие.

станут перья остро заточены,

кровь свернётся в сгустки чернильные,

обмакнут - напишут пророчества

дивными, но мёртвыми крыльями.

не приснишься мне, не добудишься,

сон тягучей жижей болотною

разольют по маковку чудища,

что боюсь до одури отроду

2023 "Птица Д"

Под голубыми небесами

В карманах старого пальто

В карманах старого пальто смех трёхкопеечной монеты,

в труху измятые билеты - проезд в общественном авто,

бумажки прочие, брелок и ультрамятная жвачка,

от сигарет пустая пачка, кожурки, с вензелем платок.

Я поднимаю воротник немодный, пафосный, широкий,

ворсинками щекочет щёки не выветрившийся родник

пустого пробника духов, до капли выпитого мною,

и тени..тени стороною...

Стальных и тонких семь кругов на безымянном, почернев

и оставляя след на коже, всех будущих колец дороже.

Неровных первых строчек нерв размашисто, наискосок,

поверх решённых уравнений, поверх спряжений и склонений,

пока не прозвенел звонок, пока не кончился урок,

пока учитель караулит посредством красных загогулин

посредственности марш-бросок...

Ах, старое моё пальто, в шкафу пылишься на задворках,

на деревянных старых горках, навек сцепившихся со льдом,

изодранное до крови, до переломов хрупкой ости,

отринутое мной со злости...

Смешной мой бедный воротник..., я утонуть хочу в тебе,

закрыть глаза, и в жёсткость ткани врасти ветвями и корнями,

в твоей исчезнуть глубине.

Новогоднее

Унынье. Запустенье. Тишина.

Растаял первый снег теплу в угоду,

сезонность смещена, и смущена

не ко двору пришедшая зима -

бормочет что-то через пень-колоду.

Картавлю недоразвитый стишок,

зубрю, чтоб отчитаться дедморозу,

за стенкой папка - красный шьёт мешок,

на палочке трепещет петушок,

и валенки отнюдь не по прогнозу

напялил закадычный мой дружок,

зовёт гулять, из снега строить горку,

смотрю, как растекается кружок

на половицах от промокших ног,

молчу и принимаюсь за уборку.

А в тесных сенках умирает ель

в дешёвом бело-синем покрывале,

от хвои преждевременных потерь,

когда внесут вперёд ногами в дверь,

её верёвкой бельевой связали.

Притащат чемоданчик с чердака,

зелёный, дерма(н)тиново-картонный,

и я, докуда тянется рука,

взирающую гордо свысока,

ссужу-сряжу в костюмчик похоронный.

Напялят ей на маковку звезду,

стеклянную, большую, цвета крови,

гирляндами закутают по брови,

которые с усопшей ростом вровень,

а через две недели увезут,

до голого остова обобрав,

красивые шары сдирая с кожей,

и выбросят от дома в двух шагах.

(Стоять тебе крестами, снег поправ,

коль с ёлками хоть чем-то вы похожи)

Я тоже уносила их в сугроб

и хоронила головой к восходу,

но навсегда усвоила урок:

клади убитых хоть в хрустальный гроб -

не воскресить и не отмыться сроду.

Когда не было секса

"...а после обеда давай заберёмся в сарай",

на пыльном диване рассядемся словно на троне,

чуть-чуть помолчим о гитаре и аккордеоне,

и я попрошу тебя - Спой. Ты ответишь - Сыграй.

Мы будем мешать голоса и вибрацию струн

с французским прононсом и лёгкостью грации звука,

я снова сфальшивлю, ты скажешь - Бывает, старуха.

А я на щеке твоей след от помады сотру,

И будет паук от смущенья краснеть на стене

и реанимировать мух-цокотух в паутине,

а мы - обнажённые статуи - бог и богиня -

нам с детства внушали, что секса нет в нашей стране.

А значит, что были святыми и наши отцы,

и все мужики, проживающие по соседству,

а всё потому, что в стране нашей не было секса,

и помыслы наши с рождения были чисты.

Давно на утиль и диван, и сарай, и страна

сданы, но остались и ямы, и шрамы, и дети,

и солнце всё то же сквозь щели сарайные светит,

и так же паук цокотух волочит в закрома

Под голубыми небесами

Под голубыми небесами, разлитыми над головой,

мой город, выдуманный самый и самый-самый дорогой,

вальяжно на речном песочке, раскинув руки, возлежит,

как будто бы взлететь он хочет и над собою закружить.

Он ясноокий, златокудрый, высок и по натуре добр,

лежит и ветер ждёт попутный, мостов проветривая горб,

проспектов распахнув объятья, в ушибах каменных домов,

лежит он словно на распятие в пречистом блеске куполов,

тону́щих в тополином пухе, в зелёной клёновой тоске,

как в трупных пятнах - в показухе - от смерти лишь на волоске...

Мой город юн, красив и статен, и он ни в чём не виноват.

Он нарисован был в тетради мной сотню лет тому назад.

Над шифером пятиэтажек летали стаи голубей,

Забор был школьный разукрашен цветными снами от детей.

Дремали клёны-старожилы. Скамьи, влюблённые в фонтан,

усердно ранцы сторожили, в извечном ожиданье мам

с колясками,

дедков, старушек с клюкой и булками для птиц.

А детский смех, покой нарушив, летел вприпрыжку со страниц

потрёпанных до дырок книжек, зачитанных до стёртых букв,

с цветочками между страничек и в пятнах от ребячьих рук.

Знакомый дворник дядя Петя при белом фартуке, с метлой,

всегда знал всё про всё на свете, не старый был, не молодой.

И пахло от него полынью, весенним солнцем, хлебом, сном

и добротой, небесной синью, соседским шлындою-котом.

На детской маленькой площадке босой неслась туда-сюда,

всегда в алёнке-шоколадке испачканная, мелюзга,

и надоедлива до жути, но и смешная до любви...

И пирожки от тёти Гути, и дядя Вити голуби...

Мой город, выдуманный самый, приснился мне иль наяву

я в магазин за ручку с мамой за куклой новою иду,

а с папой - за велосипедом. О, как он никелем сиял!

И как по улицам с соседом носилась меж камней и ям.

Ах, город, я тебя любила...

Единственный...

Теперь - чужой...

И расплываются чернила на лодке, выстроенной мной.

Бумажный вымокнет кораблик, рисунок потеряет цвет.

Песок - размыт, мой мир - разграблен.

И города на карте - нет

2023 "Птица Д"

Маленькая боль большой любви

Сколько нетраченного, непетого,

выживающего между дачами, между летами.

Осенью - презренная квартирами, консервирую

нежность, верность, любовь

без надежды, без веры,

но веруя...

Стану зимой доставать закрученные,

стерилизованные лучиками, пережёвывать
нежность, верность, любовь

без надежды, без веры,

но веруя...

Смотреть на снега - видеть листья первые,

грозы добрые, и черёмуху, и сирень под окнами

дома прошлого, несуществующего, любящего меня,

без огня, без света, без лета,

с окнами, полными нежности,

с верностью в дверях перекошенных,

с надеждою у стола, накрытого

моей прежнею не испитою,

битою-перебитою

верою.

Верую!

И окна в зиму мытые чисты...

До ноября доковылял. Стою.

И поднят воротник. Простоволосый.

Наверно зря в редеющем строю

ищу ответы. Задаю вопросы

ушедшим за, смотрящим через, сквозь,

с улыбкою, танцующей нелепо...

Вбивает первый снег последний гвоздь,

свет перевоплощая в сумрак склепа.

А я бы не узнал, но ты, но ты...

так поглядела - сомневаться глупо.

В абсурдности ноябрьской наготы

закономерность обостренья звука.

И взор мне ни за что не зацепить -

стекающая серостью картина.

Рассвета перехлестнутая нить

едва заметна. Высь болотной тиной

окутана. В ней вязнет всякий взгляд.

Рутины перепачканный ботинок

расплющивает чистый снегопад

на сгорбленных и вымученных спинах

дорог. Ах, как же улицы скучны

в своём однообразии к прохожим.

Безжалостные ветры- ворчуны

на голых ветках зависают дрожью.

И на подошвах липкие листы,

и на руках пигменты отрешенья.

И окна, в зиму мытые, чисты

до отвращения...

Неуютное

Прицельно в пустоту ноябрьское утро

болталось на ветру простудно-неуютно

и брякало слегка застывшими краями,

тень первого снежка легла между бровями

развилок буквой Т, морщинка - признак скорби

по летней красоте, белёсое надгробье.

И маялись поля, и реки засыпали,

роман эпистолярный вился по спирали

из нежных снежных туч - рассыпанных снежинок

с лопатами - скрипуч неравный поединок.

Разорваны листы обманного контракта,

деревья и кусты безмолвствуют вдоль тракта,

в аллеях и садах, в моём двору отпетом

нахохлившийся птах напоминаньем лета,

трепещущий листок - зелёный, но умерший,

и жалок, и жесток в надменности усмешки.

Раскачивался день, восток погряз в тумане,

на солнце оскудел и на благоуханье,

и сыро, и темно, пронизывает ветер,

по вечерам в окно моё ничто не светит,

лишь выглянет луна на миг размокшим боком,

и снова я одна, но мне не одиноко...

Я думаю о том, кого понять не в силах,

ноябрь под потолком дрожит невыносимо,

мушиные крыла о лампу обжигая.

Как ненасытна мгла разверзнутого рая

в истраченных глазах, в походке... Но молчанье,

и леденящий страх, и даже смех - случайны

Ноябрь был неисправимо щедр

Ноябрь был неисправимо щедр

на снег с дождём и прижигал зелёнкой

случайно причинённый им ущерб.

Так ссадины задорному ребёнку

заботливая прижигает мать

на содранных локтях и на коленках,

подует нежно, чтобы боль унять,

как будто с молока сдувает пенку.

Вот так и ветер дул - едва-едва.

Галдели изумлённые вороны.

Чернеющая парков голытьба

процессией смотрелась похоронной.

Сквозь ветви продирался солнца луч.

Они его царапали легонько.

Кустарник некрасивостью колюч.

Дразнились окна цветностью бегоний.

Плескались в мелких лужах облака.

Снег первый озирался изумлённо.

Бульвар погожий день взахлёб лакал.

Небесный свод любовно запелёнут

в невинность синевы, и кружевной

из облаков сбивался набок чепчик.

Устроил перекличку с тишиной

покинутый по осени скворечник -

хозяева пустились наутёк

от холодов, и воробьёв ватага,

чирикая, помчалась со всех ног

вкусить чужих апартаментов благо.

Сощурились окошками домов

распахнутые улицы, проспекты

от солнечных ноябрьских даров.

Балакали на южном диалекте

сумевшие не облететь листы

и радовались (глупые), как дети.

И напоказ свои все прелести

выпячивали высохших соцветий

останки престарелые цветы

на клумбах городских и на полянах,

не представляя, как они смешны,

нелепы в самолюбованье пьяном.

Раздухарился старикан-бурьян -

цепляется колючками к прохожим,

не в меру дерзок, неуёмно рьян,

в стремлении не умереть - ничтожен.

Ну а прохожие, успевшие сменить

осеннюю на зимнюю одежду,

себя так предсказуемо вели,

не удивляясь, что сезонов между

к ним забрели случайно чудеса

незваным гостем, без предупрежденья,

соединяя детства голоса

и щебет птиц в божественное пение

Скоро лето

Снег.

Неловкий.

Первенец зимы.

Неуклюже шлёпают снежинки.

Щурятся от рези белизны

улицы. И на просвет прожилки

красные на веках фонаря.

Маленькое кровяное тельце

обескровленного ноября...

Градусник, настроенный по Цельсию,

позабыл про ноль давным-давно,

падает тяжёлым грузом ртутным.

Полвосьмого, за окном темно.

Вечером темно, темно и утром.

Чистый. Белый и пушистый снег.

Отчего ж ты так мне ненавистен?

Вон же - малолетний человек

во дворе смеётся павшим листьям,

хрустким от мороза, и снежком

первозданным нежно орошённым.

Древний дед с клюкой идёт пешком.

дед! без шапки, и без капюшона...

Носятся счастливые щенки

(и чему вы радуетесь, дурни?)

розовостью дразнятся щеки

карапузы, мам миниатюрных

стайки на скамейках налегке,

весело щебечут, словно птахи,

в обнажённой тискает руке

первый снег пацан в одной рубахе!

нараспашку, на босых ногах

стоптанные летом полукеды,

ржут снежинки в рыжих волосах,

чёртики в глазах. А мне неведом

вот такой вот неподдельный смех,

вот такая искренняя радость

при любой погоде и при всех.

Как его прекрасна угловатость,

как наивен и бездонен взор,

а ему плевать на всё на это,

он рисует на снегу узор

и счастливо пишет - Скоро лето!

Маленькая боль большой любви

Почему все осенью грустят?

Что она подмешивает в воздух?

Кто срывает и бросает звёзды?

Почему я слышу - поздно, поздно...

в журавлином крике, и распят

каждый вдох и выдох, каждый взгляд.

Отчего в груди клокочет и

спрятаться пытаются, но тщетно

скошенные колокольчики...

Видишь, истекает кровью ветка

клёна, а берёзы голосят,

плакальщицы вечные - осины

отпевают нежно всех подряд.

Траурно роскошные рябины

высыпали вдоль мирских дорог.

Листопады заживо хоронят...

Трескотня несносная сорок

и тоска... гортанная воро́нья.

2023

Concerti grossi

КОНЧЕРТИ-ГРОССИ

О, мой роскошный траурный наряд!

Пикантно увядающие астры.

Так исступлённо, так подобострастно

рябиновые свечи возгорят.

Последние мольбы пред алтарём

собора на крови ушедших в осень

многоголосием пестрят - кончерти-гросси -

то солнцем - престо, то адажио - дождём.

Дворы понуры. Стайки голубей

воркуют неразборчиво анданте,

От коротко остриженных полей

туман течёт густым грудным бельканто.

Причудливая сарабанда птиц,

переплетаясь с аллеманда листьев,

то ввысь несётся, то, срываясь вниз,

спешит из модерато рек напиться.

И музыка во всех штрихах звучит,

то спорит, то на всё и вся согласна...

Басовые, скрипичные ключи

сбегают с нотных станов в стан прекрасный

берёз полуодетых, полунимф,

по мановению в одно мгновенье

вспорхнут - и превращаются в родник,

Вот контрабас ветров вступил степенно,

тревожатся в лесах виолончель,

альты, виолы, непоседы-скрипки -

осины грусть, насмешливая ель,

улыбчивые, ласковые липки...

То затихает всё, то вновь кричит.

То медленно-задумчиво, не громко,

то бешенным аллегро саранчи

и оглушительным сфорцандо грома.

В предсмертном танце каются цветы,

а небо то рыдает, то хохочет.

Осеннее смущенье суеты

в стремленье каждый проводить листочек

в последний раз, в последнюю мечту,

призреть теплом, наврать, что он бессмертен...

Чтоб оправдать деревьев наготу,

дают большие осенью кончерти

ОСЕНЬ

Осень

топчется ночами

под окном. Грустит крапива.

И ромашки опустили

уголки печальных губ.

Небо - серая картина.

Отплясали. Отзвучали

стрекозиные кадрили.

И плывёт тягучий звук.

Осень..

Самое начало

и конец всего, что было.

У туманов хриплый голос

не любезен, скучен, груб.

Отлюбило. Откричало

племя фей прозрачнокрылых,

на дождинки раскололось,

из дрожащих выпав рук.

Осень.

Стаи ручейками

по щекам небесным к югу.

День слезливыми глазами

в даль глядится и молчит...

Удручённо друг за другом

медью листья отчеканит,

изморщинит бороздами

луговую грусть, схарчит

осень.

Терпкие рябины.

Распоясанные мысли,

обнажённые до нельзя,

до бескрылых мотыльков.

Гарь рассветов коромыслом,

льды закатов бесполезны,

платье шьются коломбины

для заплаканных садов.

Сентябриное веселье.

Чуть измяты астр юбки,

Незначительно надорван

у дубов воротничок.

Чопорные однолюбки

суетливо и задорно

в журавлином ожерелье

ищут воздуха клочок.

Осень.

Шалое предсмертье.

Взгляды - ломки. Жесты - хрупки.

Растревоженные птицы

от предчувствий холодов,

гнёзд яичные скорлупки

для птенцов несут - примерьте!

обещанья возвратиться

прячут в крылья - от ветров.

ЖГУТ КОСТРЫ

До зимы далече, осень на дворе,

ходит у крылечек грустное амбре,

то листом прижмётся жёлтым, то травой,

на рассвете солнце пьёт за упокой

ласкового моря, теплоты ветров,

и вороны, вторя, доклюют остов

кораблей, и парус алый - на клочки,

счастье моё сжало с горя кулачки,

тарабанит в окна маленьких церквей,

астры грустно мокнут, приуныл репей.

Жгут костры из веток, листьев и ботвы...

тонкой струйкой лето выше головы...

серой едкой гарью ест глаза до слёз,

осенью ошпарены руки у берёз...

НЕВЗАПРАВДУ

Коротаю дожди, листопады, сполохи,

ночи в звёздах, рассветы в туманах,

дней заклёванные подсолнухи.

Горечь зёрнышек конопляных

на ладонях, губах — невзаправду, походя,

как попало, не глядя-не зная —

от крупинки-песчинки крохотной

сила скручивает презлая.

Осыпают цветы лепестками продрогшими

след заброшенный птичьих лапок,

на коленки разбитые — подорожники

стынь овражная кличет влагой.

Износилась берёз береста, насупились

опустелые гнёзда, сорвали

голоса полоротые улицы,

горлопаня на карнавале.

И стоят на ветру, нараспашку, босые,

взгляды всмятку, платки наизнанку,

то ли каются перед господом,

то ли маются после пьянки...

то ли кажется мне: тлен лампады, колокол

всхлипнет да притаится будто,

куполов облетает золото

в лужи муторного мазута.

О пропаже грустят, как скворешни осенью,

жмутся зябко, молчат истошно

одноглавки простоволосые,

обречённые на делёжку.

Жерновами скулят лопотуньи-мельницы —

перемалывают донкихотов,

куличей напекут ми́леницы,

поминая искариотов...

ХУМАЮН

У нас так холодно, промозгло,

с утра - туман, а днём - дожди,

луна скукожилась, замёрзла,

дрожат - озябли фонари.

В дому моём окошки плачут,

я вытираю слёзы им,

чтоб дом не выглядел незрячим,

состарившимся и больным.

И печь топлю, и ставлю чайник,

подовый стряпаю пирог -

подспудно жду, чтоб гость случайный

переступил чрез мой порог.

На стол дубовый, без скатёрки,

я угощения кладу,

на лавке, до хребта протёртой,

сижу - минуты в дни пряду.

Спиной к распятию и свету,

закрыв глаза и двери в дом,

спокойно, ни на что не сетую,

не вспоминаю ни о ком,

и не мечтаю - безнадежная

не по течению плыву...

А тьма вокруг стоит кромешная,

и плачет птица Хумаюн

2023

Когда чашки летят дурацкие

ни суда не будет ни следствия,

опрокинется со стола

чашка битая и завертится,

как юла.

и останется только лужица,

только звон, двухсекундный звон,

снисходительность неуклюжая

к не успевшим вскочить в вагон,

отправляющийся до станции

без названия каждый раз,

когда чашки летят дурацкие

на казнь и - хрясь...

***

мне только жаль - не стану слышать музыки,

перебирать и буквы, и слова...

любимые окажутся ненужными,

и я сама....

ненужной стану, и не обязательной

очнувшемуся дню, разбросанным вещам,

вчерашним крошкам на столе без скатерти,

созревшим в огороде овощам...

и не необходимое условие,

и даже недостаточное не..

как странно... и как страшно и.. уродливо

живой рыдать по мёртвой по себе,

и, засыпая, вскакивать с кровати,

и, запрокинув голову, завыть

беззвучно, безнадежно - как собаки,

за лунную удерживаясь нить,

на задние приподнимаясь лапы,

тянутся всем живущим существом

к теплу и свету, не боясь расплаты,

и, широко раскрыв глаза, кругом

оглядываться, пыжиться запомнить

мгновения, предметы, суету..

улыбку детскую, снежинку на помпоне,

оброненное не по возрасту,

казалось бы, обычное лишь слово,

но вслушаешься - и охватит дрожь,

как мальчик разбирает до основы

легко и просто всё, чем ты живёшь.

21.10.25

На бэк-вокале - чайник

Средина осени, прелюдия зимы

в холодной ночи, в неуютном утре,

и звёзды, и луна упразднены.

И пробуждения процесс не целомудрен.

Орёт будильник. Просыпаться лень,

ещё темно, собака дрыхнет в кресле,

день не умыт, не обихожен день,

и где-то на спине крестильный крестик.

Тягучий воздух, ветра сонный вздох,

и мыслей не расчёсанный загривок,

будильник сладкий делает зевок -

подмигивает лампочка игриво.

Ну, что ж - пора, как мне того ни жаль,

пора нарушить первозданность лени.

Не открывая глаз, как будто в даль

далёкую бреду в бреду к поленьям.

Огонь разбужен. Дует в трубы печь,

на бэк-вокале шепелявит чайник..

А мне у печки хочется прилечь,

и в унисон древесному урчанью

мурчать, клубком свернувшись у печи,

до трещинок тянуть в улыбке губы,

и безо всяких видимых причин

вдруг разреветься счастливо и глупо.

21.10.25

Мой бог ко мне приходит на рассвете

Какие дни! разбросаны по полкам.

Какие ночи! топчутся за дверью.

В субботу - генеральная уборка.

И в гости бога жду по воскресеньям.

Мой бог ко мне приходит на рассвете,

стучит в окно попавшейся синицей.

Входную дверь распахивает ветер.

Но на рассвете мне так сладко спится...

И я не слышу ни синиц, ни ветра.

И с головой ползу под одеяло.

Трясёт меня некормленная вера -

Вставай, вставай... А я - Отстань. Устала...

Тогда она со мной ложится рядом,

приобнимает и на ушко шепчет -

Ну, хорошо. Не хочешь - и не надо.

Я подожду пока наступит вечер.

Мой бог сидит на шатком табурете

Мой бог молчит, не вытирая слёзы.

А мне так сладко спится на рассвете,

что просыпаться скоро станет поздно

15.10.25

Где-то живущего около

Словно и не было ничего:

ни палевой ветки соседского тополя,

ни гомона птичьего сплетничьего,

ни мечущегося вопля.

Словно не сказано ничего

ни лугом с лопочущими стрекозами,

ни клёкотом сбивчивым ручейков,

ни августовскими вопросами.

Было всё - там... до рожденья здесь,

приснилось мне где-то живущего около -

где слово насущное даждь нам днесь -

птенец на устах боговых.

Не улетает - кружи́т... кружи́т

время над строчкой да тянет к омуту,

где не остаётся от глаз чужих

следов на холсте нетронутом.

***

Мне говорят - зачем тебе старьё,

и отчего не рада ты обновкам...,

смотри - вот мы слова сплетаем ловко,

мы ищем, мы хотим идти вперёд...

А я гляжу и ничего не вижу,

предо мной - пустой измятый лист,

стучат по крышам косточки от вишен,

не попадает в ноты вокалист.

А я пишу и ничего не слышу,

передо мной - огромная гора,

и с каждым днём становится всё выше

забытый скрип гусиного пера.

Огромен стол - ни в жизнь мне не убиться

ни до листов, ни до чернильных слов,

под снегом серебрится медуница

и виновато льнёт болиголов

к простуженной земле, ломая стебель,

вытряхивает зонтиков пыльцу,

ревёт дурниной у забора ревень,

и, невзначай как-будто, по лицу

ударит хлёстко - до следов белёсых,

полунагая ветка раз-другой...

и хлынет кровь не горлом - хлынет носом,

как приговор подпишет на убой.

***

Октябрь. Самое начало -
а снега, снега намело!

накрыв крестильным покрывалом

всё, что смиренно умирало,

но до конца не умерло.

Листы зелёные притихли
и, свой предчувствуя исход,

так снег удерживают рыхлый,
как будто выронят - умрёт.

И остановится дыханье
Природы всей. И рухнет мир,
как будто крест на поле брани

животворящий уронил.

07.10.25

Не то пальто

И я была - гуляла в чистом поле

под ручку с облаками и дождём,

и я жила - по собственной ли воле

и с ненавистью к слову "доживём".

Не доживу! - но долечу до края

воздушного пространства, а потом,

последний воздух вынув, умирая,

я в смерть войду - живая в неживом,

и научусь не жить - но быть без тела,

преодолею выданный мне страх,

когда не то что бегать не умела,

но и стоять на собственных ногах,

и, озираясь в теле обретённом,

найти сумела звуки и цвета...

Так неужели, если смог ребёнок,

не сможет та, которая седа,

прошедшая под ручку с облаками

и за руку державшая ветра,

став не обременённою ногами,

избавившаяся от пут "вчера-

позавчера-сегодня-завтра",

от прочего, что камнем тянет в жизнь,

и выпорхнуть из клетки безвозвратно

в банальную заоблачную высинь,

не прекословить новой ипостаси,

отвергнуть путы мелочного "Я",

не прятаться в поношенной кирасе,

не убояться чёрного огня,

принять спокойно смерти безграничность,

подняться над и снизойти в ничто,

и, тело сняв, заметить иронично -

пальто не то...

06.10.2025

Когда земля моя окоченела

Эпистолярное

Вместо пролога

1. Здравствуй!

Я никогда никуда ни к кому не вернусь,

стану писать о природе, погоде, о всяком

не приглашающем к аудиенции грусть,

не замещающем дар индульгенции — страхом.

Как ты живёшь и живёшь ли ты — начистоту —

я и сама забываюсь — которому миру…

Видишь звезду не раскрашенную — воон ту?

мной нарисованную просто так — для плезиру.

Пятиконечная, остроугольная, но…

также конечна в прокрустовом времени ложе,

малым размером похожа с игольным ушком,

несоразмерностью света ни с чем не похожа.

2.Знаешь…

Здесь обитают контрасты, живёт пустота,

звуки размазаны, а в зеркалах отраженья

не совпадают, здесь мысли читают с листа,

дни исчисляются не от Христова рожденья.

Мир нарисованный — старым на стенке ковром:

рыжий олень у ручья за минуту до смерти.

Здесь мы с тобой никогда не умрём, не соврём.

Будем фигуркой танцующей на постаменте.

Ты приезжай. Расписание вышлю. Билет

стоит копейки какие-то — менее сотни

мелочью вытертых до отречения лет.

Я тебя жду, не имея понятия — кто ты…

1. Милый

Милый,

Тихая моя жизнь

сереньким дождиком моросящим,

крыжиками на полях страниц.

Недруг. Единственный мой. Болящий...

Я бы любила тебя всю жизнь...

Но что тебе дни одинокой бабы…

Выветренной. Выдавленной, как прыщ.

Одутловатой душой жабы.

Где бы рассветов найти пучок,

выхватить толику сытной правды.

Вывихнуть вымерзший мой зрачок

чтобы понять — прав ты.

Милый...

Какой же ты — милый? — мне?

Мой нераспахнутый. Настоящий?

Мой нарисованный на стене.

Ищущий — необрящий.

Словом —

Попытками...Пыт-ками

вслушиваюсь в забвение… — тихо…

Маясь ошибками шибкими

падаю в омут стиха…

Мимо...

Опять не попала в цель.

Мусорными говорю словами.

Все пароходы легли на мель

во временном отставанье.

Все зеркала — распознали ложь.

Все отражения — искаженье.

И, к сожалению, не сотрёшь

писаного до сожженья

пальцев, бумаг

да вообще — всего,

что прикасалось к тебе однажды.

От сентября и до дня сего,

высохшего от жажды.

Выпавшего из неловких рук,

так и живущего между прочим…

Милый.

Единственный. Мой недру́г.

Мой повелитель строчек...

2. Сорочиное

Сколько писано мной, передумано.

Сколько вытравлено-выкорчёвано..

Не однажды бивала беду мою,

не однажды червонное — в чёрное.

Что алхимики.. мне.. неразумные...

Что им знать в настоящем золоте.

Сколько раз ограняла слезу мою,

столько раз боль в себя заковывала.

По себе выбирай — не по сеньке, мол,

а я шапок-платков не ношу совсем.

Мне по снегу ходить проще босиком,

чем в сапожках яловых да не с тем.

Поле выстланное пересудами,

что мне выкрики те сорочиные,

засмеюсь ли заплачу — всё буду — я,

на тебя слова не рассчитаны.

Не тебе Любовь — мне приданое

солью выедено — да залечено,

не однажды тобою преданное

до бескрылых плеч.. до бесплечия

3. Тебе

гений мой... чужой любовник, муж...

с музыкой обвенчанный навечно,

баловень капризных девок-муз,

ласковый, ничей, бесчеловечный,

выросший на всех семи ветрах,

парусом тебе — всё наше небо,

эхом откликаешься в горах

яростно, раскатисто, нелепо...

волнами играющий в ночи,

зорями жонглирующий ловко,

так на представленьях силачи

рвут на счастье данную подковку,

ꙃвёзд тебе августовских дзело,

рос тебе святейших — океяны,

одухотворённое чело,

мой чужой, мой гений осиянный

4. Точка

Что же ты не пишешь мне, молчишь...

Я б не отвечала — не читала.

Не о чем писать, такая тишь,

будто ни земли, ни нас не стало.

Я играю в буквы и слова...

Всё как раньше, только по-другому.

Как? Того не ведаю сама,

сложно верить, ложь взяв за основу.

Вспоминаю ли тебя? Но как

вспоминать, когда ни на мгновенье

не могу забыть и каждый шаг —

приближение моё к забвенью.

Слушай, неужели ты не знал,

и не чувствовал что я..., а впрочем...

Было же смешно? Ты хохотал?

Нет. Не верю. Не хочу. И точка.

А у нас морозится ноябрь,

Снег. Опять вода замёрзла в трубах.

Я живу. Наверно. Может зря...

Может быть..., но это всё сугубо

личное, стиху не подлежит —

как зарифмовать пустые строчки?

А ноябрь за окнами дрожит...

но не все оборваны листочки

5. Твоими глазами

Твоими глазами читаю свои не стихи.

Поэзией их называть и нелепо, и совестно.

Спасибо за всё, чему смог научить меня ты,

свою нелюбовь приправляя жестокости соусом.

Прилежной была ученицей, смотрела в глаза,

но редко справлялась с гордыней своею и гонором.

Ты мне говорил — так небрежно бросаться нельзя

Словами, — а я разлеталась листвой во все стороны.

А ты усмехался — что с дуры такой можно взять...

Тебе интересным казалось моё своеволие.

Повязку пытался ты мне на глазах развязать,

да только чуть-чуть отодвинул в сторонку — не более.

Когда я осталась в чужом карнавале одна,

не сразу смогла разобрать кто под масками прячется,

что маска моя для подобной игры не годна,

и в списках твоих, к сожалению, больше не значусь я.

А ты, торопясь, закрывал за гештальтом гештальт,

за дверью железной кричал о каком-то пророчестве.

А я всё сдувала с себя надоедливый тальк

внезапно свалившегося на меня одиночества.

Но всё улеглось. Ты гештальты закрыл. Я — жива.

Бутоны искусственных роз никогда не распустятся.

И осень пройдёт. И зима наплетёт кружева.

И март разрыдается снова весенней распутицей.

6. Когда моя земля окоченела

Вместо эпилога

А где был — ты, когда легли снега,

когда земля моя окоченела,

и птичий след, рассыпанный несмело,

застыл во льдах, как в гипсе, навсегда.

Когда листва прощала и звала,

так на одре предсмертном грешник просит

прощения у всех, кто камень бросил,

не подбирая нужные слова.

Так где ты был, когда несли меня

на белый снег, и айсберг был надгробьем.

Не землю — ледяные семена

в три пригоршни бросали с нелюбовью.

Мне не в ногах вколачивали крест.

и не цветы сажали в изголовье.

И безразличья маленький оркестр

стоял поодаль с ружьём наизготове.

А я ждала, не открывая глаз,

не унимая судорог смертельных,

что кто-нибудь хотя бы в этот раз

поймёт, что я не сука и не стерва,

что я была кому-то дорога

лишь оттого, что полюбила ветер.

Но никого у скудного гроба,

и никого на целом белом свете.

Мне говорили — на похоронах

заметно по количеству народа

каким ты был...

Но тело — только прах.

Я в пустоту выбрасываю страх

в обмен на имя новое — Свобода.

2024

https://rutube.ru/video/8176070b15bf8ebd52784331b216fe50/

Канарейка

где линия по имени Горизонт,

не подпускающая, не существующая,

там канарейка моя живёт,

самая светлая, самая лучшая,

поёт на языке неведомом

ни мне, никому из людей,

по ночам ходит следом

ангелом-хранителем ночей.

когда сны подступают к горлу,

и проснуться не хватает сил,

настойчиво просит корма,

так ты когда-то просил

не ложиться после полуночи,

не вставать позже ночи,

шепчет - ты - самая лучшая

из всех причин.

протягиваю ей руки -

в них крошки прожитых дней,

вслушиваюсь в её звуки,

не понимая птичьих речей.

и когда цепкие лапки

крепко захватывают ладонь,

ноющая боль под лопаткой

перерождается в ноль.

давно лечу к Горизонту,

не приближаясь ни на один звук,

несоответствие птичьему диапазону

делает бесполезным мой слух.

давно иду к Горизонту,

не приближаясь ни на один крест,

несоответствие географическому диапазону

делает бесполезным мой жест.

давно ползу к Горизонту,

не приближаясь ни на одну мысль,

несоответствие речевому диапазону

делает бесполезной всю мою жизнь.

30.08.25

Осенним не перечить новостям

Что я могу советовать садам,

раздевшимся навстречу холодам...

я лишь могу беззвучно наблюдать

как станет каждый тополь умирать,

за отреченьем от себя берёз,

простоволосыми идущими в мороз.

стоять у клумб с отжившими цветами,

не поднимая ног, шурша листами,

брести не глядя - никуда...

светло грустить у тёмного пруда,

перебирая памяти пластинки,

в случайных лужах промочить ботинки,

осенним не перечить новостям,

насыпать семечек бездомным воробьям,

пойти домой, зависнуть у окошка,

завидуя безделью рыжей кошки,

и обречённо ждать зимы..

мне ничего не изменить

в константе грациозности природы...,

отсчитывать слетающие годы

на ясене моём и принимать

на веру (и с любовью, и с надеждой):

всё, что дано - случится неизбежно,

под красками седеющую прядь

не прятать, в зеркало смотреться,

не ретушируя морщины..

и слава богу - все мы живы,

и не покоя ищет сердце.

На утро подавали свежий дождь

На утро подавали свежий дождь,

немого света и немного ветра,

по веткам пробегающую дрожь

едва приметно...

О чём-то перешёптывался лес,

о чём-то сонно бормотала речка,

с причала продавали на развес

в кулёчках Вечность...

Вода ершилась оспинами брызг,

в себя вбирая дождевые капли,

рассвет - луны сухарь почти догрыз,

со всех сторон тянулись дирижабли

тяжёлых туч, мелькали иногда

меж ними звёзд последние огарки,

покачивались мерно провода,

пожуркивала в желобах вода...

Мир в испаряющейся нимбовой огранке

был свеж и чист - без помыслов, без слов...

мир пел на языке колоколов

Пятое сентября

Пятое сентября. Морось. Серость. Сырость.

Прожитый день зазря. Падающий в немилость

говор птенцов, и скрип веток о крышу дома,

и журавлиный крик, небо повергший в кому.

Холодно. Но окно будет ночью - настежь.

Там, за окном, темно - не заблудилось бы счастье.

Не выключаю свет - мухи летят да мошки...

Счастья в помине нет - маленькое окошко.

Что ему узкий лаз - морок, сырость, серость...

выскочить из окна мне много раз хотелось

и, позабыв окно, к яркой звезде умчаться,

но за окном темно - кто осветит путь счастью

05.09.2025

Жар-Птицы

https://rutube.ru/video/a7af204f9c4902a2dc17306d52e5766f/
Писать о войне получается плохо.\
Писать о любви разучилась рука...

Дмитрий Мурашов

***

И между прочих вы-по-тро-шен-ных

пернатых чучел со стеклянным взором

стояли вдоль стены за полцены

приобретённые у шкуродёров

жар-птицы.

Приходили посмотреть

иваны-дураки на казовую смерть.

Февраль, февраль...

морозно, ветрено.

играют черти свадьбы - на дорогах

вращается судьбы веретено,

а я - продрогла

до онеменья пальцев рук и ног,

до ступора и до косноязычья,

февраль, февраль..

копеечный манок

шизофреничек...

Гудят ветра,

такой стоит скулёж

надломленных ветвей по крышам ржавым,

что на земле не сразу разберёшь -

какой октавы -

от баса резонансной частоты,

вторгаясь в экстремальные регистры,

летят до запредельной высоты

метелей свисты.

до обертона чистой тишины,

до звона пустоты, до битых стёкол,

где величины уничтожены

и самотёком

струится жизнь, гусиным пёрышком

в непознанном пространстве зависает

и падает к идущим босиком

под ноги вайей

Зима два года не сдаёт права,

снег выпестовала до посинения,

и в горле костью поперёк слова,

и смерть вприкуску с ложью во спасение.

Нам раздают на праздник задарма

фуражки под фуражные корма

из не посеянных не зерновых растений.

Подлёдной рыбной ловли ходоки

с энтузиазмом ловят на крюки

купальщиц прошлогодних. Вдоль реки

валяются с распоротым брюшком

рискнувшие плыть супротив теченья

на нерест и теперь с раскрытым ртом

одним глазком выхватывают гром

и молнии в безжизненности тени.

И Воскресение.

В охотничьих избушках горячо -

чугунная попыхивает печка,

Свистит чумазый чайник бодрячком.

На волчьих шкурах в стойбищах овечьих

зияет пустота от бывших глаз,

и сквозь неё просвечивают доски,

чужая смерть по стенам разлеглась

для нечужой причудливым наброском

не мастера, но ищущего связь

живого с неживым посредством пули.

И так уж повелось - за дверью вяз

оракулом стоит на карауле

и прорицает, порицает ли...

не всякому ответ его услышать...

при вязе этом полицаями

за просто так прислуживают мыши.

Наушничают мухи, пауки,

бесстыже врут задорные кукушки,

и круговой поруки маяки -

прицельно обесцененные мушки

летят на кратковременный огонь,

бескрылые, прикованные мёртво

агонией пародии погонь

под сургучом дряхлеющего свёртка.

Плут месяц зайцем путает следы,

промежду звёзд петляет да хохочет,

воткнув рога в осьмушку черноты

непроницаемой круглогодичной ночи.

То пропадёт, то вынырнет опять

и что-то пишет, пишет увлечённо...

вдруг зачеркнёт и примется ваять

не снежных баб безгрешных, но девчонок

каких никто не видел отродясь -

безглазых, многоруких, бестолковых.

Стоять им безведёрным не стыдясь

отсутствия ни мётел, ни морковок.

Ни чёрного, ни белого, ни тех,

которые бредут уныло мимо,

и чтобы не могли смотреть на снег,

похожий на засохшие очернила.

Молчком стоять в кромешной темноте

незрячим и тупым - какое счастье

при внутренней и внешней пустоте

ко всем и ко всему быть безучастным -

О! как легко, не думать и не ждать,

не ведать, отчего так долго длится

зима и от зимы не замерзать -

удобно быть безликим и безлицым,

Пусть ходят рядом гончие, с ружьём

охотники до острых ощущений, -

мы пережили и переживём,

проглотим (если не пережуём)

любой кусок, приправив всепрощением.

Нам по колено всякий океан -

пусть в нём вода солёная от крови,

по щиколотку нам любой изъян,

и мы поверим, если скажут нам.

что хлеб насущный наш - помёт коровий.

Поверим! Отчего ж не верить. Нам

сто раз скажи - свинья - ещё и хрюкнем

от удовольствия. Прости, моя страна,

что я в грязи не разглядела трюфель,

и рылом не отрыла для тебя(?)

забытых (кем?) и преданных тобою,

Но

меня в таких взрастили е@енях,

где по покойнику и кобели не воют.

Они молчат. Натягивают цепь.

И рвут её, перерезая горло,

Убить врага - для них не самоцель,

но запустить во двор врага - позорно.

Они глядят прохожим мирно вслед,

С соседями здороваются чинно,

И не едят с чужой руки котлет,

не лают, не кусают беспричинно.

Хозяину они не лижут рук,

да и хозяин - вовсе не хозяин, -

единственный и закадычный друг,

к которому их насмерть привязали.

И что там у соседа во дворе -

как он живёт - не их собачье дело,

Они в чужой не станут конуре

пристраивать своё собачье тело

ни в стужу, ни в жару - всего лишь псы,

но при любом сыр-боре априори -

пусть даже очень хочется, носы

нельзя совать в дыру в чужом заборе.

На улице моей переполох -

грохочет трактор. Мечутся лопаты.

Нападал снег под самый потолок.

А у соседей - сын ушёл в солдаты.

И горд сосед. Но дверь не отворить.

Не разглядеть в снегу ни троп, ни сына...

Не выдохнуть и не заговорить -

когда в дому всё до смерти застыло.

Сидит сосед ослепший и глухой,

а снег всё сыплет - что ему лопаты,

он мягко стелет, чтобы сын другой

отправился спокойно во солдаты...

Глаза мои не слепнут - чёрен снег,

запуталось в чужих одеждах солнце,

И надо так случится - как на грех

давным-давно не чищенная бронза

единственного в небе фонаря

так потускнела - что не видно вовсе

с какого по какое февраля

зима продлится. Азбукою Морзе

стучат синицы в окна тут и там -

три точки, три тире, опять три точки,

И чёрные вороны по утрам

приносят в клювах чёрные платочки.

Сидят под дверью. Слушают. Шаги(?).

А как услышат - прочь, ломая крылья.

Принёсшие дурную весть - враги -

так легче думать в горе от бессилья.

На крыльях птиц - такие письмена,

такие неразгаданные тайны,

что в чёрных рамках чьи-то имена

всего лишь груз, доставленный случайно

с оказией - Куда же ты летишь?

Закинь, будь добр, по адресу такому,

ещё один освобождён малыш,

но люди это скажут по-другому...

От перелётных стай - рябит в глазах,

подскочишь резко - голова кружится,

ночь спит на освежёванных колах,

внезапно под ногою половица

тревожно вскрикнет выпью в тишине,

перепугавшись собственного вскрика,

ознобом проберётся по спине,

усядется на шее и к земле

пригнёт тебя осиной безъязыкой.

Не поперхнуться, не прошелестеть,

прижмёшься ухом к вышколенным доскам,

и воздух затхлый источает смерть,

и за окном повозка за повозкой

скрипит бравурным маршем. В трубах медь

полощется кровавою слюною,

к заутрене торопятся отпеть

кого в вечор по-бабьи не отвоют.

Обугленный закатом неба срез

зеркально отражён от горизонта,

играем в поддавки на интерес,

заучиваем наизусть экспромты,

что б встать потом на шаткий табурет

и громко с выражением и чувством

нести аргументированный бред

публично обзываемый искусством,

и получать подарки за стишок,

рассказанный на ушко дедморозу,

жизнь - хороша, и жить в ней - хорошо,

не задавая лишние вопросы,

не открывая красочных портьер,

плыть по теченью не сопротивляясь,

и обсуждать количество потерь

за рюмкой чая,

мизинчик оттопырив и губу

поджав брезгливо, о патриотизме

нести под час такую ерунду,

что стыдно мне в глаза смотреть Отчизне.

***

Недавно сын спросил меня - За что

страну свою ты любишь, за берёзы?

А я не знаю, как произошло

постановленье казусных вопросов.

А сын глядит в глаза и ждёт ответ.

Молчу. А про себя - ...и за берёзы..

От лампы одинокой тусклый свет

выхватывает жизни перекосы

моей в давно не крашенных корнях

седых волос, в морщинках под глазами.

В натруженных руках, в больных ступнях

под кожей вены синие узлами,

Давно пора произвести ремонт

и заменить обои и обойму...

Я отвечаю сыну - Ты бы мог

мне панихиду спеть заупокойную

за смертные мои за все грехи,

и отрекаясь от меня - уйти

к чужой, хорошей, доброй, молодой,

и мамой звать её...Мне сын - постой!

Как сравнивать возможно? Ты - одна.

Мой сын, а для меня моя страна -

единственная. Пафосно? Пускай.

Мне до рожденья дали этот край,

И дом пускай похож мой на сарай,

И не хватает денег на еду,

И мы живём как будто бы в бреду,

Я никуда отсюда не уйду,

меня магнитом тянет в те места,

где сохранились шаткие заборы,

где расстоянье мерит не верста -

поля, околки, рощи, косогоры,

где труб печных копчёное нутро

по-дедовски прочищенное паром,

выплёвывает дымное тепло,

где от простуды лечат скипидаром,

где досточки прибиты к чурбачкам

у каждого бревенчатого дома,

и звёзды светят вместо ночника

с рождения друг с другом все знакомы,

А улицы - такой же ширины,

такого необхватного простора,

и хлипкие заборы так прочны,

так глубоки и так чисты озёра,

как душ людских распахнутые взоры.

Привыкшие к обману и труду,

не сетуют на боль и на судьбу,

кто верует, кто верит - кто во что

горазд, да только общее одно -

как ни трави их, ни уничтожай,

посеют в срок, в срок снимут урожай,

поставят дом, у дома - будет сад,

сынов себе на радость народят,

и дочерей, и напекут хлеба

а не дай бог - голодные года,

или ещё "кака така беда" -

перепояшут брюхо пояском,

по углям и по снегу босиком

пройдут - не пикнут, станут жрать траву,

но никому не отдадут страну.

И чем бедней - тем чище, тем ясней

открытый взор, ровнее сердца стук,

и невозможно взять их не испуг,

куда ж страшней...

когда живёшь, нет - выживаешь - ты

на грани смертоносной нищеты,

за гранью веры, зная наперёд,

что ничего хорошего не ждёт,

что люди обезличены в народ,

где и лица никто не разберёт,

и память подрастающих детей

с годами всё бесправней, но мудрей,

и где-то в самом дальнем уголку

лелеет теплоту и доброту

и нежное прикосновенье рук,

и поцелуй потрескавшихся губ

так фантик сохраняет аромат

от карамельно-траурных утрат,

А в том году не зацвела сирень,

Черёмуха не выбелила улиц,

От мартовских воздушных поцелуев

не посносило крыши набекрень,

За шиворот не падала капель,

Не щебетали ручейком дороги,

И души, словно рыбин на остроги,

не нанизал разнузданный апрель,

Подснежники смотрели через снег,

наружу выбираться не спешили,

не становились дни длинней и шире,

в моей стране весне не разрешили

остановиться даже на ночлег

Я в декабре.

Разменным снегом

припорошило все следы,

с земли ведущие на небо.

Построившиеся в ряды

седые дерева и птицы

в обледенелый камуфляж

облечены. Дома и лица -

непроницаемый муляж.

Я в декабре.

Всё бело-чисто.

Легко посверкивает мир.

И антураж его лучистый

слепит глаза, но сердцу мил.

Слеза застывшая играет -

неогранённый бриллиант.

А где-то шаг от ада к раю (?)

в миг этот делает солдат.

Он на войне.

Вчера - был дома.

И уходя сказал - Пока.

Мы с ним поверхностно знакомы.

Мы говорили про "врага".

Недолго. Вскользь. Но понимали

ЧТО каждый не договорил.

Я в декабре. Мир - аномален.

А остальному - нет мерил.

Он выходил за грань порога.

Спокойно. И о б ы д е н н о.

Я за него просила бога,

но не сказала для него

во след ни слова. Спохватилась -

и тихо - Береги себя.

Он улыбнулся (я смутилась):

- Так точно! О б я з а т е л ь н о!

Новый день ко мне приходит в гости.

У меня - ни чая, ни конфет.

Все мои конфеты на погосте

воронью перемывают кости.

Чай не пью. Поэтому и нет.

Не проходит. Топчется в пороге.

У него за пазухой - рассвет.

Тщательно День вытирает ноги.

И не замечает, что ног нет.

Мы стоим с ним супротив друг друга.

Мы глядимся пристально в глаза.

Мы - герои одного недуга

разного по значимости круга -

выбракованные голоса.

День поёт. Негромко. Бессловесно.

Так поют метели и ручьи.

Так поют, не зная слов из песни.

Так поют, когда дурные вести

песни все слова вычеркнули.

10. (Колыбельная для Плюшевого мишки)

Будет мне рассказывать сказки на ночь вьюга.

Будет убаюкивать. Стану засыпать.

Знает сказки разные - не грозит мне скука.

Мишку однорукого положу в кровать.

Мишка был игрушкою - оторвали лапу.

Пожалею бедного. Поцелую в лоб.

Обложу подушками. Спрячу бедолагу.

Молоком да пледами уберу озноб.

Мишка, мишка... что же ты. Не грусти - не надо.

Столько вместе прожито - страшно вспоминать.

Ничего хорошего в том, что ты без лапы.

Но одной ведь можешь ты кушать и играть.

Мишка, мишка плюшевый. Дурачок лохматый.

Что скажу - послушай ты: Видела вчера

шёл медведь недюжинный без обеих лапок

и не плакал. Слушаешь? Не тебе чета.

А ещё я видела мишку обгоревшего.

У него вся кожица на лице в комок.

Улыбался - вот дела. Словно всё по-прежнему.

Говорил, мол, боженька от беды сберёг.

Знаешь, мишка, женщина приходила - плакала.

Сетовала Машенька - муж ушёл туда.

Вся бедой обвешена, вся душа - в заплатах.

Что сказать ей, мишенька, чем помочь могла...

А другая, мишенька... , и подумать страшно...

попивала горькую, в нищете жила.

Понимаешь, вышло как - "повезло" однажды:

Сына, словно борова, сволочь, продала.

И ходила важная в шубе соболиной.

Оттопырив пальчики, выпятив губу,

хвастала бумажками, что за холм могильный -

родненького мальчика в цинковом гробу.

Что ж ты плачешь, мишенька. Жизнь - она такая.

Вот послушай, бабушка сироту растит.

Ей самой бы выжить бы - старая, больная.

Утонула матушка и отец убит.

Проживёшь на пенсию да с двумя малыми?

Это вряд ли, плюшевый медвежонок мой.

Бабке, ох, не весело - делится с чужими:

Сын-то обнаруженный - только не живой.

Бабка не хорошая? Ты не понял, мишка.

Бедная-пребедная. Гаденький закон.

Обеспечат грошами за её сынишку

бабку вместе с детками - если в списках он.

Если детки кровные... много-много "если".

Если бабка выдюжит эту беготню...

Сказки с похоронками тихо бродят вместе.

Спи, мой мишка, будем жить.

Баюшки-баю...

11.

Морозно. Снег скрипит. И ярок свет.

Потрескивают мёрзлые деревья.

Притихла беспокойная деревня.

Скребётся мышь под дверью в малой келье.

Хлопочет кто-то у печи. Обед

попыхивает в чугунке чумазом.

И тарахтят на улице КАМАЗы...

Тихонько курит во дворе сосед.

Идиллия. Ну, просто - пастораль.

Овечки блеют и трясут хвостами.

И жизнь - обыкновенная, простая.

Несуетлива нынче птичья стая.

Задумчив и несуетен февраль.

Ветра не дуют. Тихо. Холодно.

Снежинки не хотят земли касаться.

Не падают - кружатся и кружатся.

Я исподволь залюбовалась танцем

сквозь наглухо застывшее окно.

Мне хорошо. Забилась мышью в дом.

Он не уютен, стар и не приветлив.

В нём много лет не озоруют дети.

Но как и прежде к дому тянет ветви

ель престарелая. И сборище ворон

обхаживает дом со всех сторон.

Мне хорошо неспешно наблюдать

чрез малый круг, очищенный в окошке.

Ах, как же мило стряхивают кошки

крупинки снежные, и прижимать ладошку

к холодному стеклу и молча ждать,

когда оттает лёд - и на ладони

останутся следы от льдистой крови.

И мокрую ладонь к лицу прижать

и ощутить - за окнами зима,

но снег и лёд не вечны в этом мире -

есть многое меж цифрами в пунктире -

и я - жива.

***

однажды всё изменится вокруг,

деревья - выше, травы - зеленее,

прозрачней небо и цветастей - луг,

всех запахов , всех звуков ассамблея

один единый вынесет вердикт -

и люди станут птицами большими,

мир будет чище, правда победит,

шар голубой - без признаков вершины,

и реки возвратятся, и моря,

из книги красной оживут, кто вымер,

планета, под названием Земля,

простит чернобыль, крым и хирасиму,

чечню простит, простит афганистан,

за всех убитых, и за всех, кто выжил,

за нерождённых, здесь, рождённых - там,

и голубых, и розовых, и рыжих...

она вздохнёт и выдохнет легко,

и даст нам кров, питьё нам даст и пищу...

мы полетим далёко-далеко...

свободные и чистые Жар-Птицы

2024

Время рассудка

Разговоры с августом учат ценить время

(не переписать начисто ни одного дня),

монументальность прошлого — каменотёс Церетели,

безумство Дали — настоящая жизнь моя.

Провожу линии на диком ночном небе —

августа тонкие линии от звезды к звезде,

выговариваюсь на языке хвалебен

о звездопадах и о слепом дожде

в сером августовском рассвете,

где каждая капля — чья-то жизнь.

Сплетни, развенчанные в плети

плюща на заборах чужих отчизн,

сохнут и вновь расцветают между

писанных, читанных, не щадя

ни того — у кого отобрали надежду,

ни отбирающего надежду дитя...

Время рассудка с запёкшейся кровью,

в листьях летящих — немой укор...

Август пьёт за моё здоровье,

расстреливая меня в упор.

В отсутствие луны и фонарей

опять не сплю... какую ночь подряд,

бездумно растранжириваю время,

и фонари с рожденья не горят,

и улица заселена не теми...

а за окном уходит темнота,

и обнажаются бесшкафные скелеты.

осознаю и признаю - одна,

да, я одна за них за всех в ответе.

я не купила шкаф, да что там шкаф,

я даже табурета не купила.

пеня растёт на выписанный штраф,

пульсирует натянутая жила

на шее, и как будто бы внутри

неумирающий хохочет человечек

столпотворенью у входной двери

неподходящих суетных словечек.

они без спроса ночью входят в дом,

и, не прощаясь, покидают утро,

они живут в дому совсем другом,

в котором и тепло, и многолюдно...

там праздник каждый вечер - стол накрыт.

хозяйкой обихоженный любовно,

дом смирный - знает правила игры -

там никогда не разберут на брёвна...

а здесь... ?

в отсутствие луны и фонарей

летят на свет мигающий и тонкий

от лампочки над маковкой дверей

из упаковочной спрессованной картонки

сорвавшиеся с поводков слова,

оставшуюся подбирают крошку,

которую смахнула со стола,

когда на нём плясала под гармошку

Река

Снилась мне широкая река,

берега-обрывы, сосны, чайки...

Переправы сонные встречали

приблудившихся издалека,

стаи волн с лихими гребешками,

пестовали малышей-мальков,

странников с заплечными мешками

провожали. Стонами гудков

сообщал паром о чём-то важно,

в зеркалах дурачились лучи,

гуси спешно, утоляя жажду,

ледяные глыкали ключи...

И качалось солнце на макушках

кедрача забавным хохолком,

ельник одуванчики послушно

охранял, берёзовым колком

убегали васильки-ромашки

в пашни к золотистым колоскам,

небо, как в ребячьей разукрашке,

дождь цветной усердно полоскал.

Снилась мне широкая река

в рваных берегах чужого детства,

оберегами чудного действа

поплавки речные нарекла.

Берегла и стерегла река

вод прозрачность, шепелявость ветра

в камыше и говорок вьюрка,

слёзы ивы и невинность вербы,

флейт лесных божественный вокал,

гомон рыб и трескотню сорочью,

омуты, пороги, скал оскал,

зной в прожилках, изморози строчки.

Чуть дыша таилась подо льдом -

тихая, обманчиво смиренна.

Шалая, дурная - напролом,

бесшабашно, безоглядно - с нервом -

всё сметала на своём пути,

как мустанг, сорвавшийся с уздечки.

Ангел мой, мой дьявол во плоти,

милая моя, родная речка...

Я стою на прошлом берегу,

Я гляжу в глаза твои пустые...

Стерегу чего не сберегу,

на песках следы твои простыли...

Широка, прибиты островки

чёрными прогнившими крестами

к мёртвому хребту моей реки,

доски от гробов плывут и ставен.

Плещется о скулы валуна

волнами искусственными море,

паутинок тонкая струна

рвётся - и закат отмониторен,

Удочки закинут рыбаки,

с бредешком по бережку пройдутся,

и за упокой моей реки

проскулит забытый кем-то цуцик,

Веселит на улицах народ

поросль зелёная, младая,

чистый и бездонный небосвод,

и река смеётся - умирает,

Дачники навалятся гуртом

на клочки земли, дома построят.

Под водой тяжёлой чей-то дом,

от беды захлёбываясь, воет.

Вся деревня стонет под водой,

и молчит беспомощно часовня,

над её облупленной главой

в тоннах мутных вод - гнилые брёвна.

Будут сети ставить рыбаки,

будут сети рвать на рейдах тралы,

будут дуть на воду старики,

будут гулко лязгать переправы,

будут также чайки за бортом

клянчить хлеб пискляво и занудно,

хорошо поставленным гудком

важно гаркнет новенькое судно.

***

Всё - чужое.

Где моя река?

Где мои обрывы, сосны, чайки...

Пожирает море берега,

и меня никто (ничто) здесь не встречает...

2023

Написанное от руки

Л.

"учите текст - читаем наизусть",

игра актёров - не спектакля ради,

и вечера отклеившийся ус

чернильной кляксой в новенькой тетради

некстати расплывается по всем

тобою не дописанным предлогам,

и перед выбором главнейшей из морфем,

урок не выучившей школьницей пред богом

стоишь... ты улыбаешься? а я,

тебя не знавшая, смиренья не приемлю -

ну почему почти состарившаяся

живу... а ты... ты покидаешь землю...

скажи мне, девочка, какие там Слова,

какую роль даёт тебе Всевышний,

оплата за бессмертье какова,

и правда ли блажен - кто "духом нищий"?

но ты молчишь... откуда знать тебе..

летишь прозрачной птицей над землёю,

а мне так тошно думать о судьбе,

да что же это, чёрт дери, такое?

кто вырвал из сценария листы?

я знаю точно - продолженье было,

написанное от руки..., но ты...

не дочитала. "Господи, помилуй..."

Не имея крыльев

"...ибо небо начинается сразу от земли, либо его нет совсем..."

Разделяю веру и религию —

несоприкасающихся две,
доверяю Публию Овидию

и горевшим в Дантовом огне.

Слышу: гул стихающий на площади,

отчего гудит пчела — вчера,

тишину над золотыми рощами

гроздьев, обгоревших дочерна.

Тайное даровано мгновение

мне природой птиц и мотыльков,

добираюсь тёмными аллеями

к ветхому убежищу из слов

мимо окон со свечами вечными,

рыбий жир глотая фонарей,

и летят по улице навстречу мне —

фьюри, фьюри... чиви... чивере...

в сговоре смертельном с незабудками,

с сором, из которого стихи

не случаются ни строками, ни буквами —

но прикосновением стихий.

и живу по щиколотку в небе я,

не имея крыльев на спине,

между рёбер прорастает стеблями

небо — растворяется во мне.

Без зеркала

С рожденья ненавижу зеркала —

фальшивые подельники позёрства,

искусственное завтра, из стекла

воссозданные, воплощенья форса,

холодные, боящиеся тьмы,

бездумные пустыни отраженья,

при свете дня берущие взаймы,

отрезанные абрисы от тени.

Люблю прудов нетронутый искус,

озёр глаза и разговоры речек

рябых, где отражаясь, каждый куст

от кроны до корней очеловечен,

где рассечённый стайками гусей

иль уток диких, слой воды трепещет

и каждой каплей всех мужей честней,

и откровенней всех на свете женщин.

Люблю вглядеться в толщу вод до дна,

ловить лучи в походке водомерки,

ждать с нетерпеньем — что вот-вот струна

заката, раскалившись докрасна,

не выдержит — порвётся и померкнет,

и всколыхнётся сонная волна

едва-едва, поглаживая берег,

потягиваясь, хитрая луна

лучом холодным глубину измерит

и поплывёт задумчиво, легко,

здороваясь с кувшинками попутно

небрежным еле видимым кивком,

пока в реке не отразится утро...

туманом испарится лунный след,

и солнце рыжее по самую макушку

с разбега в речку плюхнется, в рассвет

ночного неба обмакнув горбушку

2022

На крик один

...глаза мои перебирают буквы,

Вы пишете: «не я... » и «не со мной...»,

а я в трамвае этом еду будто

то рядом с домом, то в стране иной.

Вы пишете про молодость и зелень

разбитую и «та... и та...и та...»,

а я назад сквозь лабиринты времени

шепчу и плачу — Вот моя рука,

держите, может станет вам теплее,

а может быть, сухую сжав ладонь,

я удержать на крик один сумею

кукушек звон и колокола вой.

И повернётся круг совсем иначе,

он стол накроет Вам на семерых,

не нужно будет разрешать задачи —

кого в живых оставить из двоих,

не будет рук измученных, в мозолях,

ни слёз, ни обречённой пустоты,

лишь звездопад над лютиковым полем

и необыкновенные цветы

из Ваших Слов, сплетённые в столетья,

прекрасны настоящностью своей,

и больше ни одной войны на свете,

и чтоб никто не хоронил детей...

Не укоряйте, и не говорите,

и оправданий отметите хлам.

Кто смеет Вас судить, какой ценитель? —

любой в подмётки не годится Вам.

Вы — птица гордая, да — надломились крылья,

да — не хватило воздуха, когда

Вы молча умоляли — Помогите,

просить не смею — слишком я горда...

Вы примеряли платье перед кем-то?

Вы целый год искали тот фасон,

не вызвать чтобы отвращенье смертных,

в бессмертие входящих, будто в сон.

Простите нас, за то, что мы, живые,

так скверно исковеркали слова,

за наши притязания пустые,

за выдохи и вдохи холостые,

за подлые попытки воровства,

за фальшь, за нищету в холодном сердце,

за неумение открыто говорить,

за то, что беспринципно лезем к дверце,

которую во век не отворить

умом, подсчётом, выверенным ритмом,

хоть тыщу лет учи-переучи...

Мы не умеем вены резать бритвой

и так писать, чтоб стих кровоточил.

2022

https://rutube.ru/video/f0dffc9e4986fb43830771796a4acfd3/

Слагавшему стихи навзрыд

"Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд..."
Борис Леонидович Пастернак

Февраль. Ещё не слышно всхлипов.

И грохот слякотный сокрыт.

Метель оплакивает тихо

слагавшего стихи навзрыд.

Ещё подкатывает к горлу

безудержный кровавый ком,

и человек в одеждах чёрных

не отражается окном.

Ещё не выдуманы Анной

три судьбоносных буквы А.

Ещё не слышно речи бранной

пока не кончена глава.

Ещё восход не залит кровью,

ещё верёвки не дал в дар,

ещё не ставят в изголовье

крестом тяжёлым гонорар.

Ещё живут и под собою

былую чувствуют страну.

Ещё не брошены судьбою

серебряники на кону...

За три целковых на похлёбку

не отрекаются от Слов,

и за шесть гривен взяв пролётку —

навзрыд. До выбитых зубов…

о феврале, о том, что было

писать...

о том, что не сбылось...

На ливни выменять чернила

и молча вбить последний гвоздь

2024

https://rutube.ru/video/635c023b8d8f04106bc5586797ab6d6d/

я из комнаты вышла...

читала у Бродского про шипку и стул,

про август читала, стояла на площади

привокзальной, где статуя умирала под гул

бестолковой толпы — что проще бы?

смотрела на мальчика у стены, только зря —

у него за спиной — пустота, старение.

его «Милая... надцатого мартобря»—

единственное вне времени...

как «Божественная комедия».

есть у каждого надцатое мартобря,

есть у каждого памятник в мёртвом пространстве,

но не каждый способен в снегах января

разглядеть августовские стансы...

бродила по улицам тесным, пустым,

изъяснялась глаголами - прилагательными,

загоняла себя в никотиновый дым,

называла тебя предателем,

несла полный бред про погоду во вне —

мне казался весь мир отвратительным,

себя ненавидела.

даже во сне

в кособоком своём укрытии

оставляла открытыми на ночь глаза,

разжигала костры, темноту не приветствуя,

моя носогубная борозда

с бороздою чужой соседствовала.

почитала Слова, но читала не тех,

проворонила снайперов-лучников,

в землянках жила, но смотрела — вверх,

шла бесцельно и без попутчиков...

среди ночи кричала в пустую тюрьму:

не хочу, не хочу, не хочу — не умру...

как ни в чём не бывало, вскочив по утру,

возвращалась в свою конуру...

глядела на небо — пытаясь понять

почему не зовут, отчего не звонят

кто меня позабыл у приютских дверей

лагерей..

привозили на лето в автобусах нас

в пионерское гетто взрослеющих масс...

я была, но меня — вот — как будто и нет,

я из комнаты вышла, не выключив свет

https://rutube.ru/video/7d1985bcb6254e5ab521921fa404f41b/

Заканчивается июнь...

Соседский гусь подрос заметно.

Распахнуты утробы клунь...

Распаханы до сантиметра

клочки отмеренной земли

и окультурены культурой,

и курослепы на смех курам

и мне на радость зацвели.

Жара. Горячий ветерок,

стыдясь, дотронулся до кожи,

опомнился и — со всех ног,

с цветка ныряя на цветок,

понёсся прочь от непохожей...,

стоящей посреди и вне

всеобщего благоухания,

паук направился ко мне

на тонкой нити мироздания —

вот-вот и оплетёт меня

тысячелетними оковами,

и я с познаниями новыми

не проживу и трети дня.

Комар вонзает хоботок —

мгновенно поднимаю руку

и — замираю — кыш ты, глупый!

и крылья не сломались чтоб

с ним рядом делаю хлопок...

Летит...писклявый. Кровяной

запас несёт в прозрачном брюшке...

А мне не жалко... если нужно...

И я когда-нибудь травой..

быть может мелким кровопийцей

заглядывать прибуду в лица,

и руку кто-нибудь другой

приостановит надо мной

от нежеланья стать убийцей

По Цельсию

Сжимаются кулаки. Сердце выскакивает в кипяток в кастрюлю.

В моей голове есть дверца - я заливаю в неё микстуру,

антистрессовую водицу с градусами по шкале Цельсия.

Иногда кажется - мне всё это снится,

это просто какая-то демоверсия.

Я не хочу выходить из дома, даже когда закончились деньги.

На меня смотрят теперь по-другому собаки, коты, дети.

Те, что постарше, отводят глаза при встрече.

Они заняты маршем с транспарантами о вечном.

Прогнозы погоды не зависят от времени года.

В одни и те же воды заходят в поисках брода -

ходят слепые, ногами по дну шарят...

под глазами у них наплывы - нахлёст двух полушарий.

На берегу в чёрной морской капусте

я берегу мёртвое чувство грусти

в серебряной чешуе с жабрами и плавниками,

с крючком в отвисшей губе

и - камень

2022

Парафраз

Опять приснился стук колёс,

от нас отмытые вагоны

вёз допотопный паровоз,

снег суетливый и солёный,

усталые проводники,

флажков замызганная жёлчность,

ворчание багажных полчищ.

Бежали наперегонки,

толкая походя мороз,

с минутной стрелкой пассажиры,

на шее напрягая жилы,

глотали дым от папирос.

Клубился выдохнутый пар,

глаза слезились, нос щипало,

луна светила как попало.

Распространяя перегар,

неслись носильщики рысцой.

Студенты в тоненьких ботинках...

И тётки кутали в корзинках

нехитрый закусь поездной.

И фонари через один

размазывали чернь вокзала

несвежим светом, будто салом.

Над скопищем сутулых спин

порхали ласточками сны.

Подобно малым собачонкам,

послушно ждали удручённо

синицы крошек и весны.

Вздыхали шпалы, рельс гудёж

вибрировал низкочастотно.

Перрон калошей старой стоптан,

застывших буферов скулёж.

Стою. Нездешней и чужой

в чужом тревожном ожиданье,

ловлю чужие "до свиданья"

и взмахи вымершей рукой.

Земля уходит из-под ног,

не ориентируюсь в пространстве.

Иду наощупь, на гудок.

Снежинкой таю в декадансе.

Встречаю снова поезда.

Себя навеки провожаю

в который раз. И жизнь чужая,

и сиротливая верста

смеются краешками глаз

в купе, за стёклами двойными,

и тень моя стоит за ними,

и я - лишь тени парафраз.

2022

Глухой

перекалеченный черёмухой,

в блаженность трав переобутый,

по пустоши глухой Ерёма шёл,

зарубками на пнях минуты

рассаживал да приговаривал,

мычал в замкнутое пространство,

и всё здесь было не по правилам,

не по законам христианства.

весну никто давно не жаловал,

ругали лето, ждали зиму,

не опалённые пожарами

седые клёны да рябины

пыль собирали придорожную

в потрескавшиеся ладони,

и на огонь неосторожно дул

сквозняк дыхания агоний.

закат запёкся сгустком сукровиц

вдоль побережья бездны синей,

рассвет на все задраен пуговицы,

в пустых глазницах гнёзда свили

вороны чёрные, крикливые -

птенцов натаскивали хмуро

и с горизонта, как с обрыва их,

бросали, крыл не давши, - дуры.

скажи, Ерёмий, где неправедно,

какие цели и кончины,

где грань между кнутом и пряником,

меж человеком и скотиной,

кому пристало в пояс кланяться,

кому и крест - петля на шее,

из плащаницы сшили платьица

для вакханалии в траншее,

оскалы из улыбок высекли,

из языков - деликатесы,

исправно прижигали прыщики

холодным оловом невесты

своим несуженым-неряженым

в костюмах вышитых на вырост,

ремни с начищенными пряжками

да по тридцатнику на рыло.

с перебинтованными горлами

над недоросшими хребтами

поспешно за углом соборовали

не перекрещенных крестами.

звезда раскачивалась ранняя

в морозном облаке тумана,

в припадке рабского старания

халдеи резали барана

и забивали залпом патоку

во рты разверстые немые,

слюной давились, жадно сглатывали,

верёвку не забыв намылить.

в хлеву заброшенном, за рощицей

тонюсеньких дерев-подростков,

стояли в очереди роженицы

за дымом и за пепла горсткой

2022

Кроме ветра

никого не будет в доме -

дом холодный, дом - огромен,

никого не будет в доме

кроме ветра, ветра кроме...

ветер выметет все звуки,

прошлогодние картинки -

опустило время руки

и не вяжет паутинки,

паучок клубок мотает -

паутинку распускает,

вон, на стареньком сарае,

ножки свесила - болтает

загулявшая минутка -

улыбается как будто...

не проклюнутое утро

между будущим и прошлым

рассыпается горошком

разноцветным, разномастным,

и несказанное "здравствуй"

наряжается напрасно,

потому что, потому что

в доме холодно и пусто,

тонкий прутик эха с хрустом

переломан пополам...

и вчерашнее "кто там"

врассыпную по углам...

2022

Я стану маленьким стрижом

Раскинув руки над дождём,

навстречу солнцу бесшабашно

несусь, несусь за днём вчерашним,

сегодняшним гонима днём.

Со мной в подельниках ветра,

ещё немного и настигнем

произошедшее вчера,

и, наконец, утихнут ливни.

Не будет туч и облаков,

лишь солнце днём да месяц ночью,

да беспорядочность ветров

и мир, увиденный воочию.

Такой, каким был до меня -

несуществующий и робкий.

Мир, нарисованный двумя

не вынесенными за скобки.

И я прибуду в этот мир

с иным лицом душой иною.

И тот, кто крылья надломил,

дверь не закроет предо мною.

Я стану маленьким стрижом

и разучусь земли касаться,

о мире позабыв чужом

в миру, лишённом гравитаций.

Эпистолярное

1.Здравствуй!

Я никогда никуда ни к кому не вернусь,

стану писать о природе, погоде, о всяком

не приглашающем к аудиенции грусть,

не замещающем дар индульгенции — страхом.

Как ты живёшь и живёшь ли ты — начистоту —

я и сама забываюсь — которому миру....

Видишь звезду не раскрашенную — воон ту?

мной нарисованную просто так — для плезиру.

Пятиконечная, остроугольная, но...

также конечна в прокрустовом времени ложе,

малым размером похожа с игольным ушком,

несоразмерностью света ни с чем не похожа.

2.Знаешь...

Здесь обитают контрасты, живёт пустота,

звуки размазаны, а в зеркалах отраженья

не совпадают, здесь мысли читают с листа,

дни исчисляются не от Христова рожденья.

Мир нарисованный — старым на стенке ковром:

рыжий олень у ручья за минуту до смерти.

Здесь мы с тобой никогда не умрём, не соврём.

Будем фигуркой танцующей на постаменте.

Ты приезжай. Расписание вышлю. Билет

стоит копейки какие-то — менее сотни

мелочью вытертых до отречения лет..

Я тебя жду, не имея понятия — кто ты..

2023.12.

Мат конём

крест на окне - условность меж мирами:

в одном - по воле вычурных страстей -

навешаны расстрельные медали,

и всё воспринимается острей,

без кожицы, без яркой упаковки,

таким, как есть, с червями и гнильём;

а мир другой блестящие подковки

с копыт дерёт и ставит мат конём,

там вдоль дорог - железные заборы,

таблички с тарабарским языком,

тепличные слова и помидоры,

и там - и там - мы - в клетке - под замком,

за слюдяным решетчатым окошком

гуляют на коротком поводке

обворожительно слепые люди-кошки,

собаки-люди стаями, в толпе

при свете дня обычная букашка -

во тьме огнём горящий светлячок,

лишь изредка мелькнёт звездой упавшей,

как в спешке не докуренный бычок,

размазывая небо в мутных лужах

подшитыми подошвами души,

хлебают пойло из железных кружек

запроданные в рабство малыши,

у них усы и волосы седые,

под крышками насупленных бровей

хреновым холодцом глаза застыли

в покорном ожидании гостей,

начищенное серебро гарсоны

перчаткой белой бережно снесут

за длинные столы для VIP-персоны

и вылижут не выхлебанный суп,

коль повезёт - возьмут домой объедки,

помоются, улягутся в кровать,

всё чин по чину - народятся детки -

кому-то ж надо ложки подавать

2022 ЧИЗ

Бабочка

Как-то всё прескверно-неверно,

наперекосяк, вкривь и врозь.

Смехом саркастическим, нервным

надо мной хохочет мороз.

На дворе весна. Руки в боки

упирает важная ель.

От снегов последние склоки

стёр метлой поганой апрель.

Солнце просыпается раньше -

ну, почти ни свет ни заря.

Прут травы зелёной барашки,

облака, сорвав якоря,

мчат по сини яркой, высокой,

хоть и ветра нет - полный штиль.

Мой сосед от пьянок просох и

починяет автомобиль

старый, ржавый и бесколёсный

(то ли пропил, то ль кто унёс...)

Скалит, обнажив свои дёсны,

зубы, улыбаясь, барбос.

За окном такое веселье,

даже лужи, булькнув смешком,

убежать стремятся за теми,

кто в любой сезон босиком.

У меня крест-накрест все окна

запеленговала зима.

Только в междурамье присохла

бабочка, а так... я одна...

2022 "ЧИЗ"

Под тонкой кожей

Моей бабушке, Нине Степановне Корнеевой (Давыдовой), моему деду, Корнееву Сергею Никитовичу, пропавшему без вести в Смоленском котле осенью 1941 года, моему дяде, Корнееву Ивану Сергеевичу, погибшему в период прохождения срочной службы в Кремлёвских войсках (личная охрана Берии), всем моим знакомым и незнакомым, отдавшим свои жизни в многочисленных войнах, посвящается.

"Миллионы убитых задешево

Протоптали тропу в пустоте"

Осип Мандельштам

предзимний день на ласки падок,

истает нежным мотыльком,

меж лепестков твоих лопаток

болезненным замрёт цветком,

надломленные руки тянут

ввысь одинокие кусты

среди заснеженной поляны,

как будто выбелил холсты

тягучий ветер для портретов

надгробных умерших персон,

так снег в ручьях хоронят летом

и нет прекрасней похорон.

сейчас же солнце проникает

сквозь толстый занавес кулис

едва, и комната больная

в себе не жалует актрис,

уныла, вздохи в полумраке,

невольно вздрагивает свет,

хрипит в видавшем виды фраке

мой допотопный табурет,

зевают сонные стаканы,

тарелки ленно дребезжат,

барбос и коврик домотканый

самозабвенно возлежат

на плахах, крашенных когда-то,

и нервный тик у фонаря...

по серебру, раскинув злато,

ступает ранняя заря,

простоволосая, спросонья

всё натыкаясь на углы,

и вот уже с песком и солью

прут катафалки во дворы.

дома разбуженные нервно

в ладоши хлопают дверьми,

и покидают постепенно

дома и улицы огни,

сны, проводив до остановки

своих извечных визави,

неспешно меряют обновки

в трёхстах парсеках от земли,

какая б ни была погода —

а всё одно — всё суета —

от утреннего бутерброда

и до последнего кнута.

и руки мёрзнут без перчаток,

морозный воздух неохоч

до элегантности наряда,

лютует без присмотра ночь,

но как-то выживают птицы

без денег, без домов, машин,

и собирают по крупицам

тепло, не брошенное им,

нахохлятся, сидят в раздумье —

чего-то знают и не ждут

от нас, чужих и полоумных,

им не обещанный приют

под тонкой кожей осени рассвет

пульсирует прожилкой на запястье,

ветра орут, срываясь на фальцет,

до хруста выворачивают пасти.

темно, промозгло, ветрено — внутри,

тоскливо и не прибрано — снаружи,

и никуда не хочется идти,

ничто неважно и никто не нужен,

заученность движений от и до —

последствие пожизненных привычек,

обшарпанный холодный коридор

однообразен и философичен,

патрона пустота под потолком

свела на нет необходимость шторы,

когда ты можешь говорить с котом,

к чему вести с другими разговоры,

когда ты можешь жить под колпаком

стеклянным в ограниченном пространстве,

так важно ль беспокоится о том,

кто за стеклом измазан был на царство.

маниакальный и враждебный страх —

у времени кататься на закорках —

в прабабкиных пылится сундуках,

пока не извлекается ребёнком

опасливо, и взвесив втихаря

все за и против непосильной ноши,

из ветхого опального старья

он примеряет смертные одёжи,

несоразмерно груб суконный крой,

но вечность не нуждается в примерке,

и куклы, увлечённые игрой,

перевели до нужной метки стрелки.

часы на башне сосчитают всех,

ослепит медью духовой оркестр,

на перекрёстке четырёх потех

живых и мёртвых наспех перекрестят,

потом по опустевшим площадям,

по улицам центральным и проспектам,

согласно спискам и очередям,

пойдут "дворяне" и "интеллигенты"

(сословия превысшего сего)

с заплечными горбами и со взглядом,

процеженным до отрешённого

чрез копоть обречённого парада.

январский снег смолчит под каблуком

до скрежета зубовного асфальта,

и тишина зависнет пауком

над заспанным мирком районов спальных,

там в в детских озоруют сквозняки,

играют в жмурки бывшие соседи,

бодягой растирают синяки

на постоянно падающем небе

неспешно и неотвратимо

к нам прикасается зима,

морозы набирают силу,

забиты снегом закрома

лесов и пашен,

треск древесный

трезвонит гулко — во всю прыть.

косую сажень

деревенской

спины сутулой

не прикрыть

косоворотками — в прорехи

всё выпирает худоба,

и рёбра, словно века вехи,

и чернь надсадного горба.

а на тропинках меж сугробов —

смертельных тыловых траншей,

немым последствием оброков —

след босоногих малышей.

в избе натоплено и тихо,

разменно ходики стучат,

суровой ниткою портниха

колдует, трепетно свеча

тьму отгоняет, стынут окна,

в трубе беснуются ветра,

у печки сохнут одиноко

пимы, на утро детвора

без спора, чинно, без обмана.

привычно соблюдёт черёд.

и первым — в валенках пойдёт,

в снегах прокладывая ход

для босоногих мальчуганов.

метели нас не целовали,

январь — задумчив и лучист,

и в минус три на сеновале

под гнусный писк чердачных крыс,

в тулуп закутавшись овчинный,

пропахший горьким табаком,

всё хлопотали беспричинно

воспоминания о том,

кого на старых бледных фото

не сохранилась даже тень,

на краешке, в пол-оборота,

нескладных нищих деревень —

неуловимое движенье,

улыбки грустный ветерок,

осенний лист в лесу весеннем —

безличие казённых строк

хрустит предательски и громко

сучком засохшим под ногой,

и за воронкою воронка

молчит и врёт наперебой.

молчат свидетели немые,

язык иных — чужая речь,

молчат угодники святые,

ворчит и осуждает печь

большая русская, в полхаты,

с подсолнухами на горбу,

притихли крынки и ухваты,

и троеперстие ко лбу

в испуге тянется, как будто

оно сумеет защитить,

но утро кажется не утром,

и нечем голову покрыть.

а взгляд всё ищет виноватых,

всё сквозь толпу ушедших вон

сбегает за пределы хаты,

а в хате остаётся стон,

и не заплакать, не завыть ей —

какой там стыд — куда с добром,

когда бы были дети сыты,

а остальное всё — потом,

а остальное — это в прошлом,

в густых чернявых волосах

постыло выспалась пороша,

и горький лёд застыл в глазах.

но если б знала ты — что будет

через каких-то десять лет —

не поседели б твои кудри,

в овчинку б не свернулся свет,

то горе — вовсе и не горе,

та боль — не высшая волна,

пасть неизвестным в чьём-то поле —

на то она и есть — война,

но в мирный день совсем иначе —

подлей, безжалостней вдвойне

за хрен собачий гибнет мальчик

в счастливой правильной стране

***

в амбаре чистенько и сухо,

мешок зерна за трудодни,

в углу — муки ржаной полпуда,

орешков куль для ребятни

на полке, рядом жмых, во фляге —

пахучий мёд, чуть дальше — соль,

на стенке — упряжь для коняги,

а в рамке под стеколком — боль

лицом к стене, от всех отвёрнут,

иначе будет не войти,

над ним платок распластан чёрный,

и богатырь лет двадцати

за годом год буравит стену,

стена смолою изошла,

и зарывают постепенно

его паучьи кружева..

Ванюша рос мальчишкой крепким,

ты наглядеться не могла.

Из пятерых детей — три девки,

а сыновей бог дал вам — два.

Ты берегла их как умела,

и хоронила как и все,

в живых брала для мёртвых силы,

как жизнь берёт исток в весне.

Как на мороженой картошке

и на обрате молока,

на лебеде, на хлебных крошках

ты сохранить его смогла...

В кого же силища такая

в тебе, былинке луговой...

Себя, как лошадь загоняя,

беду встречая за бедой,

куда ты шла, к чему стремилась,

с какою думою жила,

не плакала и не молилась,

и не вдова, и не жена,

свой воз тянула сквозь разруху,

куда ни глянь — везде кресты.

Ты — в тридцать лет уже старуха

от похорон и нищеты.

Ты разучилась петь и плакать,

но как же твой прекрасен смех,

летит он вихрем по этапам,

собою заражая всех,

какой же сказочный румянец

на впалых властвует щеках,

какой же искромётный танец

в линялых здравствует очах,

движеньем дерзким своевольным

как запрокидываешь ты

белёсую головку вдовью

на самом краешке черты.

Моя ты маленькая птичка,

без оперения, без крыл,

боль непомерную привычкой

тебе послал и бог, и мир.

Ах, если бы в другое время...

Быть может и смогла тогда..

В какое? Мы — дурное племя,

мы — лишь копыта и рога.

Куда тягаться нам с такими,

и рядом стыдно ставить нас.

Под деревами вековыми

мы — неплодоносящий пласт.

снег метёт,

и новый день в загривок

из конюшен выдворен в поля,

где ни слова, ни календаря,

где зарубок нет и нет нашивок,

в платье вдовьем кружится земля,

руки положив на плечи стаям

маленьких бумажных голубей,

в чёрном одиночестве — святая,

и чужая — в святости своей.

снег метёт

по улицам прогорклым,

по моим полынным городам,

по всему, чем я была горда,

по тому, чем я сыта по горло,

но не пожелаю и врагам,

птичек из бумаги вырезаю —

маленьких и мёртвых голубей,

в чёрном одиночестве — чужая,

проклятая в гордости моей,

снег метёт...

и вперемешку с пеплом

достаёт зима из-под полы

ягоды рябины и полынь —

скованные воедино цепью

комья черно-красные золы,

на поклёвку резанные птицы,

на помин за гранью из сукна —

вырванные до костей петлицы,

выжженная до нутра страна

Эпилог

растает снег,

подснежники куражась

полезут целоваться с солнцем вновь,

над вереницей шиферных фуражек

взовьётся голубиная любовь,

проклюнутся вчерашние снежинки

беспечным полем нежных васильков,

и первый дождик, словно на резинке,

подпрыгнет от земли до облаков,

отхлынет от небес с такою силой,

с такой неотвратимой быстротой,

так искренне, стихийно-некрасиво,

что шар земной, будто щенок слепой,

святой водой перешибёт дыханье,

отфыркиваясь кровью и слюной,

он выплывет, его весною ранней

корабль бумажный увезёт — домой..

помчат ручьи безудержно и звонко,

взовьётся гребешками океан,

растреплет ветер пятернёй-гребёнкой

не чёсанные холки у полян,

пройдётся сверху вниз, срывая шляпки

с наивных несмышлёных огоньков,

замрёт и вдруг — припустит без оглядки,

вздымая в воздух стайки мотыльков,

потягиваясь сладко, просыпаясь,

живое всё весне откроет взор...

и жаворонка песенка простая

польётся...

доживём ли до тех пор...

За рощей тополиной..

Памяти моих мамы и папы...

В видео использованы фотографии из личного архива.

Горбатый мост, под ним — тополиная роща , морщины железнодорожных путей, через которые меня водили, носили в детский сад. Папа называл меня «Моя красавица», я — «Красависа»

https://rutube.ru/video/8af461f3c21126b40431fb48d5d31a0b/

слова с полынным послевкусием —

давно созрели семена,

моё дурное захолустье —

придуманная мной страна,

на позолоченных дорогах —

перегоревшие года,

в золе гвоздей настолько много,

что заржавела и вода

снегов растаявших, на луже

слезится радугой мазут,

и мне коралловые бусы

из моря чёрного везут,

иду шагающею куклой,

медведя за руку держу,

на уличных рекламах буквы

в огни от звёзд перевожу.

Темно, нет в роще тополиной

ни захудалых фонарей,

ни птиц певучих, ни тропинок...

пивнушка и бурьян за ней,

черта кривая — переулков,

разбитых окон, дряхлых крыш,

дешёвых папирос окурков,

голодных стай огромных крыс,

уродливых велосипедов,

коленок сбитых до костей,

не приготовленных обедов

и неприкаянных детей.

У косорылого забора

на всё махнувшая скамья,

песок под шляпой мухомора,

качель безногая, земля

с бурьяном выше небоскребов

и со следами от того,

как, избавляясь от микробов,

в колодца высохшего дно

плевали мы с особым шиком,

протяжно цокнув языком.

И папка старый мотоцикл,

в зелёный вымазанный тон,

в начале улицы, на зависть

таким же нищим пацанам,

в худые рученьки «красависы»,

как племенного жеребца,

вручал. И аромат бензина

ей был дороже всех духов,

горой — трущобная низина,

а папка — всех заглавней — бох

2022 «Четвёртое ИЗмерение»

https://youtu.be/q_HNMvtiOic

Отсечённый от прошлого

https://www.youtube.com/watch?v=iHONz2Pqd88

город мой, отсечённый от прошлого,

посохом отмеряющий время,

проглядел ты слепыми окошками —

вот и стали большими деревья.

маленький, несуразный, поношенный,

латками да лотками прозренья

поперёк и повдоль перекошенный,

огорошенный, с остервенением

оттираешь подошвы протёртые

до костей и до запаха гари,

заманили в болота костёр, а дым

по кускам безобразным продали.

листья жгут за чужими воротами,

поздно нам руки греть над золою,

повезло — спички были короткими

все четыре — дороже не стоим.

желваки заходили под кожами

у дорог, перепутанных нами,

погляди — за отвратными рожами

васильки да поляны с цветами,

за тоской за кладбищенской — радости,

продыху не возрадуйся — грех то...

за мирские оградки пора нести

нам себя и подбрасывать кверху.

полетим? нет! на птиц не похожи мы,

поползли б — да распорото брюхо...

а давай-ка с тобой на порожек и

по чуть-чуть — вдруг земля будет пухом..

2022 "Четвёртое ИЗмерение"

Притча во крестах

неземля моя на семи китах,

на семи ветрах мой несад-недом,

незвезда моя — притча во крестах,

переходы рек вброд с пустым ведром,

добрести бы мне до прекрасных пор,

по сырой траве ног не наколов,

и не видеть бы как снесёт топор

за один присест тысячи голов,

не смотреть в глаза отлучённым от,

не смотреть в глаза обречённым на,

ах, зачем же ты, глупый чёрный кот,

переходишь где перечёркнута

недорога-путь, нетропа в лесу,

и не малая непроезжая,

замороженных птиц птенцы несут —

лето выпало нынче снежное,

а когда придёт и птенцов черёд,

станут птицы выть громко мёртвые,

не ходил бы ты где попало, кот,

видишь, крылья жгут за воротами..

2022 «Четвёртое ИЗмерение»

Невмы (νεῦμα)

https://www.youtube.com/watch?v=OfRapifNgt4&t=42s

***

я знаю где находятся врата

за коими всё просто и естественно,

перешагнув за грани сумасшествия,

в них входят только раз и навсегда.

Дорога к ним прямая как стрела,

и солнцем залита купель небес,

лес благосклонен, нескончаем лес,

тишь оглушительнее выстрела

несметных войск, сияют купола

отвесных скал, слепят они сильнее

всех позолот на храмах и на шеях,

и замолкают все колокола

пред пеньем птиц, журчанием реки,

неповторимым шёпотом листвы

и еле уловимым звуком крыл

чудесных бабочек, в том мире без мерил,

без рангов, рингов, болтовни толпы,

без шарканья надежды и стопы

о бренное, живущее у ног,

за дверью этой — чист и ясен слог

в рычании зверином, в крике птиц

и постоянстве всполохов зарниц,

в смолистой хвое, в невесомости

созревших одуванчиков. В горсти

добравшихся до злополучных врат,

осужденных не выбраться назад,

вмещаются созвездия —

вот там живёт Поэзия.

я знаю где находятся врата,

мне этот путь понятен и не страшен,

но я сама себе — бессменным стражем —

и непреодолимая черта.

Греется на камешке дилемм

боль моя змеёй пустоголовой.

Рушу мною созданный гойлем.

В пустоту выбрасываю слово.

Говорить нам не о чем с тобой.

Да и ты — всего лишь совпаденье

моего нервозного затменья

с некогда прочитанной строкой.

Так бывает.

Прочитаешь и

всё внутри тебя перевернётся,

стаей воробьёв душа сорвётся

и замрёт на самом краешке —

так бывает...

И глубокий вдох

застревает где-то в подреберье,

этого не чувствую теперь я,

лишь стучит об стену слов горох,

сереньким дождём маячит жизнь,

еле различимая в тумане —

города бессмертных между нами,

и никто не крикнет мне — очнись!

и никто мне не подаст руки —

провести над пропастью безмолвья,

бог храни твоих пожаров комья

за недосягаемость строки,

пеплом от пожарищ не согреть,

перешагивая смерть.

Меня не душит крик: «Вернись,

мне без твоих стихов — погибель...»

(Когда-то я дышала ими —

была и смерть, была и жизнь).

Но помню многие из них

(да что там — помню! —

это враки),

в меня вросли, впитались знаки,

и голос твой в меня проник,

ничьи слова — твоими стали,

ты их нашёл и приручил,

чураясь выстроенных правил,

ты против правил всех чудил.

я помню, помню.. бестиарий,

мушиный джа и букинист..

дотла сгоревшие в пожаре

и фолиант, и чистый лист...

и божеле в стрекозьем танце,

и пароходовы гудки..

испепеление простраций

и возрождение строки...

их много... не вмещает память

несовершенная моя,

и первая земная замять

не раненная — ранняя...

ты не вернёшься... брошен выкрик

от безысходности, ну что ж...

и к одиночеству привыкну..

нет — ложь.

Но у меня зима отныне

без видимых приходит ран,

в холодном северном порыве

январь прекрасен и упрям,

есть у зимы в прощальном жесте

язычество февральских вьюг,

снег в декабре и чист, и честен —

прелюдия январских фуг,

с ней забываю обо всём я,

прикладываю к сердцу лёд,

и одиночества позёмка,

и страсть былая — на излёт.

Метелью выхвачены слёзы.

Дыханье стынет в декабре.

Я задыхаюсь от мороза

и плачу я не по тебе.

я леностью души обрамлена,

свисают кисеёй обрывки фразы,

вот, давеча мне терпкого вина

преподносили — но отвергла сразу,

без слов, без мыслей, без эмоций — но

каким прекрасным было то вино,

как мне хотелось, не напиться — нет,

едва пригубить горечи букет,

но я давным-давно не пью вина,

употребляю воду из-под крана,

исчерпана колодцев глубина

и не кровоточит былая рана.

всё тихо — замерло пространство вкруг меня,

и даже листья будто онемели,

и языки холодного огня

не достигают цели.

я в этой тишине так устаю,

что слышу кровь, журчащую по жилам,

в чернильнице, стремящейся к нулю,

заканчиваются чернила.

лишь зыбкое дыхание шагов

мелькнёт напоминанием мотива

в запущенности немощных садов,

смиренно умирая, молчалива,

недвижима глубокая река,

ни всплеска, ни следа, ни ветерка,

но нет величия в застывшей красоте,

нет места Слову в пустоте.

а я всё глубже погружаюсь в сад,

мне никогда не выбраться назад.

в моих руках — засохшие цветы,

в моих глазах — потухшие мечты,

и в сердце, при условии, что есть,

пустот не счесть.

у самой кромки мертвенных садов

несметное количество цветов —

ромашки, васильки, кукушек слёзы...

кузнечики, жуки, стрекозы...

от важных дел серьёзны муравьи,

беспечны бабочки на первый взгляд, скуфьи

бессмертники раскачивают в такт,

ветрами сочиняется трактат,

в реке мальки играют в догонялки,

расписывают жаворонки высь,

и журавлей криклива клинопись,

разгуливают облака вразвалку,

шутливая воронья перепалка —

размеренно жужжит ручная прялка,

сплетая всё в одну тугую нить...

так хочется мне в этой нити быть,

добраться до некошеного поля

и облаком застыть над ним — не более,

танцующая в выдуманном горе

ольховым заблудившимся листком,

фальшивый голос в детском хоре,

форсирующий звуки напролом,

наполовину рта не раскрывая,

за чуждые цепляюсь голоса.

под ярким светом корчится кривая,

соединяющая полюса.

безжалостна, но справедлива память,

мне у неё и пяди не ссудить,

в ближайшей перспективе: камню — падать,

мне — рыбу подле берега удить.

брести домой и, хвастая уловом,

безмолвие взять за основу,

под вечер утихает снегопад,

в задумчивости улицы и птицы.

огромный город с головы до пят

игрушкой ёлочной искрится.

Снег лечит, поглощая всякий звук.

И фонари зализывают раны,

когда проткнёт очередной каблук

распятые в сугробах тротуары.

Хлопочет суетливая толпа.

Троллейбусы, автобусы, маршрутки...

Над городом бурановый колпак

завис на сутки.

Недвижны парки, скверы..

Только снег

ворочается в полусне, бормочет.

А звёзды... , не найдя ночлег,

бессонницею коротают ночи.

И, растворяясь в свете фонарей,

в безжалостном огне иллюминаций,

становятся и дальше, и бледней..

И я бегу из города эрзацев.

Который год бегу, бегу, бегу...,

Не понимая — отчего так страшно...

Там, впереди, я ощущаю мглу,

но и её свет поглотит однажды.

Искусственный, бесчувственный, чужой,

не знающий агонии светильник,

приученный всегда быть под рукой

мог(б)ильник.

Удобный. Комфортабельный огонь

обмана в электрических каминах,

уютно согревающий ладонь,

без дыма.

Сегодня заходила в храм.

Пустынно. Тишина и свечи.

И на божественном наречии

старушки пели. По грехам

отпущенным колокола

рыдали. Продавался крестик.

Был чужеродно неуместен

ребячий смех.

Я плакала

и ставила за упокой

с десяток восковых лучинок.

Монашка поучала чинно,

мол, с непокрытой головой

не разговаривают с богом.

Согбенная и как-то боком

передвигалась меж икон,

тушила свечи, и крестилась,

и совершала в пол поклон.

В углу неистово молилась

пред Чудотворцем женщина...

Я вспоминала имена...

Я прихожу не часто в церковь.

Близки покой и тишина,

и взглядов искренность и цепкость

Святых, глядящих сквозь меня,

лампад мерцание и ладан,

дрожание огня свечей,

проникновенная прохлада,

и ощущать себя ничьей,

купить в церковной лавке крестик

на нити, лёгкий, словно пух,

и выплеснуть ушат известий,

ни слова не промолвив вслух.

Стоять. Глядеть в глаза Марии

Казанской ли Владимирской,

и всё, о чём с ней говорили,

забыть, и в суете мирской

другую вспоминать Марию,

заговорить с ней как с живой.

Уверовать — когда почию —

они вдвоём придут за мной.

Обочину дороги замело.

Нет фонарей. Лишь изредка машины

на миг встревожат мглу и вновь темно,

паршиво.

Такая нынче ночь безлунная.

Беззвёздная. Темно и равнодушно.

Снег шелестит вокруг меня.

Ненужный

Вдали дома в гирляндах, в окнах свет.

Дровами печи топят по старинке.

Прозрачен дым. Под колыбель бесед —

починки.

За окнами чужими так тепло,

обыкновенно мило по-простому,

случись такое — небо замело,

не кончиться душевному простору.

И кажется — у всех этих людей

ни бед, ни слёз — а всё любовь да счастье,

и мне во тьме становится светлей

прощаться.

я словно вор поглядываю вскользь

в чужие окна — на чужую сказку,

и завистью болеет изморозь

напрасно.

10.

Крещение Господне. Минус ноль.

Морозы обезличены зимой.

Погода, говорят, сошла с ума.

Расхаживает девочка-зима

по городу без рукавиц и шапки,

в дорожных ямах снежные заплатки

приляпаны нарочно кое-как,

с беспечностью попавшие впросак

прохожие скользят по тротуарам,

дворы, проспекты, площади, бульвары,

лёд тонок и рыхлы снеговики,

расколоты напополам стихи,

мой город рассыпается на части

в одночасье

у проруби толкается народ,

но прорубями вряд ли назовёт

купающихся длинная процессия

бесформенные на реке отверстия.

Голубка опустилась на плечо,

дыханье мимолётно горячо.

Ночь.

полуобнажённые тела

грехи смывают, о грехах моля,

суконные рубахи ткёт январь

как встарь.

святую воду черпают и пьют.

и окуни в святой воде живут,

святую воду расточают краны,

водой святою омывают раны,

в ней, говорят, стирать — великий грех,

но в теле рек выдалбливая крест

и, чуда требуя — встать босиком на снег,

и в полынью войти, поправ природу —

вино не обратить в святую воду,

да и вода, что сделалась вином —

в источнике находится ином.

Богоявление. Свет. Неприступный Свет.

И Дух святой голубкой белокрылой.

И Глас небес, и Сын — анахорет

на сорок дней, и Крест — всё это было

11.

Шесть. Через пять минут

проснётся будильник, скажет — пора, пора...

секунды в углу грызут

сухарь утра.

Снег постучит в окно,

качнётся завеса безоблачной темноты,

мгновенья смешав в одно,

явив черты

дня.

Лишь одна звезда

задержится в небе, но будет не долог срок,

останется без следа

звезды — восток.

***

я не хочу смотреть на смерть звезды,

пусть звёзды умирают в одиночестве,

в недосягаемости высоты,

в непримиримости с пророчеством.

я верю в свет, не отделяя тень,

мне белое не видимо без чёрного,

и я спасибо говорю всем тем,

кем вычеркнута или перечёркнута.

и я прошу у каждого из всех,

кто рядом был и кто, того не ведая,

издалека в мой безрассудный век

закатами являлся и рассветами,

к кому я прикасалась и кого

отталкивала в исступлении —

к подателю сего

лишь снисхождения.

как знать, куда мне вычерчен полёт.

пусть я не верю в душ переселения,

взлетит ли птицей, птицей ли падёт

мой светлячок, не подлежащий тлению,

а может быть, и что — скорей всего,

той пустоты великие объятия

раскинутся настолько широко,

что от меня не станет даже вмятины.

но если вдруг возможно выбирать

я предпочту не звёзды и не царствие,

позвольте ветром мне вибрировать

над майскими полями и январскими

12.

Вечер в зиму — покой да тишь,

я стремлюсь на огонь в дому,

в окнах свет, значит ты не спишь,

интегрируя тишину.

Прочь задвижки на всех дверях,

тихо бродишь, глядишь в окно,

в неспособности доверять

видишь солнце, когда темно.

я без спроса вхожу в твой мир,

беспокойности привношу,

всё, что день со мной сотворил,

я меняю на тишину.

13.

просыпаюсь — свежо, темно,

в голове водопадов шум,

вот сейчас напеку блинов

да чего-нибудь напишу...

вспомню виденное во снах,

отмахнусь — эка ерунда,

между явью и снами — взмах,

повседневностей череда...

между нами — бессмертных град,

всё пески да ветра, ветра...

словно выстроенные в ряд

все сияния севера.

ты — у маленького окна,

но окно это много больше,

в кружку, полную молока,

окунает солнце ладоши,

врассыпную бегут лучи,

встрепенувшись от зимних спячек,

возвращается из пучин

твоей памяти — солнечный зайчик.

https://www.youtube.com/watch?v=OfRapifNgt4&t=42s

Плюмаж

будет тебе, мамка, просфора и поп с кадилом,

и от копыт ямка просторная, и стропила

вкруг обойдут, стянут рёбер твоих избушку,

видно с тобой зря мы выбрили мне макушку,

выхолостил взгляды охочий до слёзок ветер,

ровно, рядок к ряду, носочки ботинок дети

выровняли, ручки крепко к бокам пришиты,

из плюмажа штучки выдали для защиты,

будут лежать смирно, в окошко глядеть незримо,

перекрестив с миром в сторожках им петь визгливо

олухи зем - ные царствия занебесья

мёртвые жи-вые, мамка, прости - здесь я

2022 "Четвёртое ИЗмерение"

Непрощённое

Что нам эти прочтения глупых чужих стихов,

что нам эти глаза за разбитым ничьим окном.

Вон, гляди, по углам непрощённых полно грехов,

и на каждой стене нацарапано — Поделом.

Слишком синее небо — и птицы стирают грим,

как попало размазаны звуки и голоса.

Говорят — это осень, но мы то не верим им,

мы узнали однажды как выглядят чудеса.

Потускнеют дожди, разлетятся под ветра бой,

станем тупо смотреться в заснеженный водоём.

Нам соврут, что зима, но узнаем мы — это боль,

и тогда закричим, все подумают, что поём.

Закружит за окном, разбуянится вновь листва,

станем снег разрывать до земли, добывать огонь...

Разгорается плохо опавшая синева,

разлетается в пыль, только взглядом её затронь

2022 "Четвёртое ИЗмерение"

Сколько

Сколько будет ещё дождей,

листопадов, снеговиков,

старых-новых людей-вещей,

слов хлорированных и снов,

ранцев-танцев и — пианин,

расписаний и — поездов,

лиц, поношенных до морщин,

морд холёных, гнилых зубов.

Первый снег на последний дождь,

первый дождь на последний снег,

а на кульмане дня — чертёж —

в трёх проекциях человек.

В первой — то, что он видит сам —

отражение в зеркалах

в обрамленье красивых рам,

ловко вырезанных из плах.

Во-второй — взгляд со всех сторон:

прямо — косо — из-за угла

Человеков таких, как он,

через линзы добра и зла.

В третьей — точка размером — пыль,

крошка хлебная на столе —

это взор из-под птичьих крыл,

улетающих в сентябре,

покидающих холода

и предчувствие грустных дней,

кто-то — на год, кто — навсегда...

Сколько будет ещё людей...

2022 «Четвёртое измерение»

Верба

в небе стократно крикнули - быть рассвету,

совы глаза закрыли - боясь ослепнуть,

новорождённый вскричал - мне за что всё это,

руки старух ломали в оврагах вербу,

красный огромный шар опалил всё небо,

бились синицы в окна - в дома влетали,

жить до конца оставалось ещё сто метров,

только пройти удастся хоть шаг едва ли,

ночь прожуёт - утро выплюнет нас брезгливо,

день подберёт - отряхнёт - да снесёт на свалку,

ногти срывая, до вечера месим глину,

мы бы пошли в овраги - да вербу жалко

2022

Мать-и-Мачеха

Февраль ушёл. Я дождалась весны.

Теперь совсем за малым дело стало:

Когда синицы выклюют следы

На ниточках подвешенного сала,

Заглядывать в глаза снеговиков,

Расспрашивать несчастных о здоровье,

И говорить дежурно - будь здоров,

Когда берёзы истекают кровью.

Дождаться луж и первых ручейков.

Настроить лодок из коры сосновой.

И зубочисткой парус приколов,

На Северный махнуть без остановок.

Всенепременно промочить насквозь.

Да так , чтоб хлюпало внутри, ботинки,

И если лодки понесёт вразнос -

Поправить их посредством хворостинки.

Бежать по улице грязнющей, но живой.

По переносице расплескивать веснушки,

Пасть на завалинку и ощутить спиной

Тепло родной и дряхлой засыпушки.

И будет март шалеть от красоты

Чумазых очумелых ребетёнков.

И мальчики преподнесут цветы.

И девочки - бездомного котёнка.

Мой пахнущий опилками уют

На улочке кривой и непроезжей,

Где мать-и-мачехи цветы живут

И первый мой, единственный подснежник,

Ты до сих пор ничем не превзойдён,

Таких как ты не отыскать и в сказках.

И я, умытая твоим дождём

И пестованная щербинкой каждой

Разбитых разухабистых дорог,

Иду к тебе, но падаю, как прежде,

И понимаю- как же он высок -

Порог на бывшей Малой Непроезжей.

Лошадиный берег

Не беги, мой добрый старый конь.

Не пряди ушами, воз не тронь.

Я узду сниму и ботало.

Окружу тебя заботою.

Мы пойдём к холодному ключу.

Я твои все раны залечу.

Не унижу путами тебя.

Гриву причешу твою любя.

Отпущу в туманы по росе

На четыре стороны на все.

И пойду к обрыву у реки.

Ты себя, мой конь, побереги.

Не ступай на камушки ногой.

Сахар не бери с руки другой.

Та, другая, обуздает враз.

И овса отборного не даст.

А потом - стреноженным на луг

С боталом на шее. Друг, мой друг.

Убегай в табун и вольным будь.

Не скучай и про меня забудь.

***

В деревне церквы не было и нет.

Откуда взяться церквам в глухомани -

Закат, перетекающий в рассвет,

Звонил во все колокола в тумане.

Там лошади гуляли у реки,

Щипали травы сочные ночами

И осторожно брали хлеб с руки.

И ботала отчаянно бренчали.

Там днём никто к реке не подходил.

Святое место. Лошадиный берег.

Там травы наподобие ветрил.

Там хлеб в тумане был мерилом веры.

Там я весь день шалела от ветров,

От быстрых рек, от глубины колодца.

Там я всю ночь спала без задних ног

И просыпалась раньше солнца.

***

А на заре, когда туман вовсю,

Бегу к реке, зову тебя тихонько.

И платье пьёт с прибрежных трав росу,

И лунный блик мерещится иконкой.

На шёпот мой враз хлынет перезвон

На разный лад, в тональностях различных.

И поплывут ко мне со всех сторон

Колокола на перекличку.

Достану хлеб. Мне бабушка дала

Из печки русской - тёплый и пахучий.

И я в туман хлеб на ладони - На!

Зажмурившись на всякий случай.

Ты подойдёшь и колокольчик твой

Качнётся в такт неровному дыханью.

Едва коснёшься нежною губой

Моей руки с преподнесённой данью.

И я шагну несмелая в туман.

Узду надену, морду поцелую.

И ботало сниму, и пут капкан.

И без седла галопом по селу я...

Когда с тобой домчимся до ворот,

Ты встанешь сам бочком к прогнутой лавке,

Стремясь помочь сойти с твоих высот

Забавной, хлебом пахнущей, малявке.

Тебе - хомут. Мне - детские мечты.

Тебе - оглобли. Мне - капканы жизни.

Я от твоей ослепну красоты,

Когда тебя усталого увижу.

Мы на закате встретимся с тобой.

Приобниму и отведу в туманы.

Сниму узду и побреду домой

...и навсегда... и больше никогда мы...

Пустыри

На нашей улице исчезли пустыри.

Теперь дома прищурились на солнце.

Бурьян пропал. Полынь не истерит.

И только мне по-прежнему неймётся.

Вон там, под клумбой, Сашкины следы,

А чуть левее - Витькины отметки,

Серёжка на портфеле воссидит,

И разговор ведётся беспредметный.

О том о сём. Подходят пацаны

С соседних улиц, пожимают руки,

Репейником обласканы штаны,

И почему-то снова дразнят Гука..

Беззлобно дразнят, так, из озорства,

Пинают мяч меж двух столбцов кирпичных.

Полынь, не признающая родства,

Встревает в разговоры нетактично.

Чуть-чуть приподнимается земля

Под башмаками пылью невесомой,

И мимо гордо проплываю я,

Взращённой улицею идиомой.

И громче голоса у пацанов,

И шаг мой замедляется невинно,

Репейник отделяя от штанов,

Походкою, достойной дворянина,

Идёшь ко мне, а я иду домой,

Несу себя - почти что королева.

Вразвалочку ты следуешь за мной -

Мол, так иду, мне до тебя нет дела.

А вечером нас приютит пустырь,

Полынь смутится и прильнёт к забору,

Смекнув, на шёпот перейдут кусты,

А мы с тобою, потеряв опору,

Отведаем наш первый поцелуй,

И у меня потрескаются губы,

И это будет, судя по всему,

Как раз воон там - где клумбы.

Из шалости

Да разве понимала я тогда,

Намазав корку чёрную вареньем,

Насколько восхитительна она

В неповторимости мгновений.

И никаким пирожным из кафе

Под именем чудным Кулинария -

Безе, наполеону, пахлаве -

Не совладать с её драматургией.

Как становились пацаны горды,

Когда вкушали, перепачкав моськи,

Неприхотливые заветные дары

Из мамкиной потасканной авоськи.

И позабыв про гордость и про стыд,

В языческом погрязнув ритуале

И снизу вверх смотря - дай откусить -

Те, что поменьше, тихо повторяли.

О, детство полунищее моё,

Алмаз, не поддающийся огранке,

Живучий пепелища водоём,

Мои не заживающие ранки,

Как жёстко ты меня учило жить,

Скупые не растрачивая ласки,

Вручая нож ты отнимало щит,

Не веря обещаниям и в сказки.

Но я спасибо говорю тебе.

Такая школа дорогого стоит.

Когда я вновь переломлю хребет,

Ты вылечишь его водой святою.

Но жизни перемятая спираль

В конце концов когда-нибудь замкнётся.

Ты примешь ли меня, жестокий рай,

Из шалости, но не от благородства.

Моя душа весеннего разлива

парит в цветах сирени и жасмина,

черёмуховый источает дух.

Тонка, светла, нежна и бесшабашна,

с грозою майской, дура, водит шашни

и любит одуванчиковый пух.

Скромна и обожает многоточье,

по млечному пути гуляет ночью

босая и, конечно, нагишом.

Разбрасывает всё и гробит чашки.

И часто зависает вверхтормашкой.

С разбегу в лужи падает ничком.

Она и своевольна, и послушна.

Бывает материт другие души.

Но, в общем-то, мила и добродушна

и попусту не треплет языком.

Бывает, заболеет, расхандрится.

Бывает разъярённою тигрицей.

А иногда возьмёт и растворится

в каком-нибудь несведущем о том,

что души не умеют возвращаться.

Неповторимо - душами срастаться.

Невыносимо душу рвать потом.

На трёх китах

Пусть дни мои трещат по швам,

Но всё случалось не напрасно,

Сквозь смех проплаканное - Здравствуй,

Сквозь плачь пропетое - Прощай.

Ночами страшно умирать,

Но на заре ещё жальчее,

Когда весенние капели

Стремятся в жухлую тетрадь.

Когда встречает неба свод

Лучей неудержимых всплески

Сквозь выцветшие занавески,

И небо переходят вброд

Под снегом выжившие птицы.

И кажется что нет границы

Всему, которое живёт.

Мне хочется сбежать туда,

Где нет ни дома, ни дороги,

Где лес задумчивый и строгий

Стоит у синего пруда,

А в том пруду живут ерши

Задиристые и смешные,

Там дни - длиннее, ночи - шире,

Там от подножья до вершин

Усыпаны цветами горы

И вдох и выдох через поры

Не окольцованной души.

Там мир стоит на трёх китах.

Там крылья в небеса врастают.

Там я летаю в облаках

И никогда не умираю.