Не дописали, не договорили...

махнув рукой, по разным сторонам

пошли, сутуля в недомолвках спины,

смущённо злясь мешающим рукам.

 

Не домечтали и не долюбили,

сердца засунув в накладной карман,

и о какой-то призрачной идиллии

листали напечатанный обман,

слюнявя пальчик, позабыв о времени,

спалив сто тысяч купленных свечей,

не замечали, что процесс горения

зависим от соотношения вещей,

разбросанных по облакам и комнатам,

наученных запоминать слова,

расстрелянными были мы которыми,

пока не кончена последняя глава.

И вот теперь - в безвкусице, в безмолвии,

спиною удаляясь от спины,

шарами раскатились карамбольными -

мы - спасены

от вечеров мерцательных и пошленьких,

от ожиданий, расставаний, встреч,

бескожности, тревожностей, оплошностей,

попыток тщетных - что-нибудь сберечь.

Свободны мы! ликуй же, сердце здравое,

ритмично перекачивая кровь, -

мы забегаем между трагидрамами

попутно в супермаркет и церковь.

Год старый отошёл, год новый народился,

луна стоит во сей своей красе,

а мне сегодня год иной приснился,

где живы все...

 

И этот сон такой касался явью,

что, ущипнув, почувствовала боль,

и мама босиком по снегу ставни,

покрашенные в нежно-голубой,

бежала открывать в простом халате,

а день на вкус был сладким и хрустел,

качалось солнце мушкой в циферблате

на паутине стрел,

на подоконниках солдатики рассады

на свет ровнялись в сомкнутых рядах,

кряхтел на печке чайник от надсады,

приподнимая крышку впопыхах..

скрывали домотканые дорожки

костлявые щербатые полы,

в коробке из-под торта спали кошки,

румянились в сковороде блины..

 

день мягким был, родным и бесконечным,

весь в крапинках весёлых угольков,

а вечерами на спине у печки

показывал мне сказки фильмоскоп.

 

и каждый раз, усаживаясь на пол,

я верила в спасенье колобка,

и засыпала на руках у папы,

горячего напившись молока.

 

и снились мне такие небылицы,

что до сих пор не в силах позабыть -

и колобок подружится с лисицей,

и папа с мамой вечно будут жить.

 26.01.26

Какие глупости, какая лезет чушь

в разверстое оконное пространство.

Во снах - мечусь, во снах - лечу... лечусь,

молчанье принимая за лекарство.

Но чей-то шёпот низкий и густой

откинут тенью от многоголосья

никем не заселённой пустотой,

и на бок завалившаяся восемь -

повязка на глазах или венок

удерживающий красивый бантик,

циклично симметричный завиток

на перманенте высохшей бумаги..

Кто умер в вечность - тем не всё ль равно

плюс или минус вычеркнут в миноре...

обычное житейское враньё -

пересеченье букв в разговоре...

А в окна лезет матрицей зима..

и снег лежит безмолвно-отрешённо..

на что похожи улицы, дома..

по ком стена стенает... тишина

по ком молчит не выходящим стоном..

На теле начертательность следов -

последовательность земных отчётов,

на чистоте папируса снегов -

касания уставших от полётов.

Искрится снег - а значит есть мороз,

и солнце есть - какая совместимость..

Мир сложен в горки снежные, мир - прост

как старый чёрно-белый фотоснимок

в неровных жёлтых пятнах по краям,

засвеченный невыдержкой по центру,

подписанный на обороте: вам -

и ниже - неразборчиво, коряво:

такой-то день, таких-то лет,

и роспись справа.

26.01.26

заложники плохой погоды

на переходах за и вне

на цепь посаженой свободы,

реальность пнув, живём во сне,

и ногу на ногу закинув,

горазды, блть, порассуждать,

не холодно ли там пингвину

на льдине пингвинят рождать.

 

взболтает прорубь экскременты,

взрастут на них, как на дрожжах,

и будущие рудименты,

и настоящая вожжа,

под хвост попавшая кобыле,

и Сивке на горах не жить,

кто укатал - того забыли,

кто укатался - не мужик..

 

замёрзнут ягод лица в ...брины,

во льдах горчинку утопив,

а смерть - обычные смотрины,

из мёртвых вытряхнут живых -

опять заставят (ул)ыбаться,

писать - читать и говорить,

Му-му - Герасимам, а зайцев -

Мазаям.
Жизни - смерть ..в кредит.

Просто время пришло...

 2021

предыдущая часть: https://poezia.ru/works/193705 

Я лежала с закрытыми глазами и понимала, а точнее, чувствовала, что на меня кто-то смотрит. Здесь, совсем рядом со мной, кто-то тихонько дышит и смотрит. Осторожно, сквозь ресницы, быстро взглянула - тут же широко распахнула глаза и с криком "Папка!" бросилась на шею сидящему на кровати и нежно смотревшему на меня сонную отцу. Я очень соскучилась. Ещё совсем рано, в комнатах тихо, прохладно, свежо. Папка приехал ночью. Через час-два все проснутся. А пока мы вдвоём сидели на кровати и тихонько разговаривали.

Конечно, он спрашивал как я тут поживаю, что интересного со мной приключилось. А я взахлёб, горячим шёпотом выкладывала ему все свои тайны. Папка слушал внимательно, улыбался, гладил меня по голове и время от времени ласково приговаривал "Ты ж моя красавица". Так и просекретничали мы с ним до завтрака. За окном давно уже прогнали стадо, баба Нина гремела на кухне ухватами да сковородками, петухи в который раз принялись горланить во всю дурь, а мы всё шептались и шептались.

 

- Ну, Митька, ступайте-ка вы завтракать. Успеете ещё побалакать. Давайте, умываться и за стол. Я там скороварочки вам сготовила, - с улыбкой проговорила баба Нина и хитро подмигнула папке.

- Пап, а пап, что это за скороварочка?

- Ааа..., это в войну был случай. С продуктами тяжеловато было. И когда удавалось разжиться крупой, да маслице сэкономить - радовались. А матушка-то, баба Нина твоя, старалась нас повкусней да посытней накормить. И вот как-то утром разбудила она нас громким радостным восклицанием "Вставайте, ребятишки, я вас сейчас скороварочкой накормлю". И достаёт чугунок с кашей из печи ухватом, а сама на нас всё поглядывает, маленькие мы были, могли куда не следует влезть. Ну и не доглядела, неловко видно ухват-то пристроила к чугунку, он и перевернулся прям в руках у матушки, и вся каша на пол, - сквозь смех рассказал папка.

- И что?

- Ну, а что... Матушка-то свою любимую присказку в ход пустила, про самару, потом все притихли, ну а после дружно рассмеялись. И всё хохотали "Хороша получилась скороварочка, вкусная".

- А что ж вы смеялись-то? Голодные ж остались...

- Да покушали чего-то, я уж и не помню, а скороварочку помню. Смеялись. спрашиваешь. почему... Не знаю, смешно вдруг стало и весело.

- Я бы, наверно, заплакала..

- Ой, дочурка, если б каждый раз, когда что случалось, плакали, мы б и не выжили. Ладно. Пойдём за стол. Скороварочки отведаем. Столько лет её ждал. Дождался наконец. И мы рассмеялись.

 

После завтра я и папка натаскали воды, истопили баню. Баба Нина наготовила всяких вкусностей, напекла пирогов, достала баночки с маленькими груздочками и маслятами. А я вычистила весь дом так, что он засверкал, потом сбегала за огороды и набрала полную миску земляники - для папки.

 

Вечером накрыли стол праздничный, на белую скатерть, с выбитым по краям рисунком, наставили салаты и закуски. Папа фрукты привёз, конфеты, колбасу дорогущую и много ещё чего. Ну и про подарки не забыл. Тётке, то есть своей старшей сестре, жилетку подарил и большой платок с кистями, племяннику своему - пластинки разные, дяде Ване - рубашку, а маме своей - халат привёз тёплый, с крупными цветами, и втихаря хотел ей денежку отдать, да она отказалась, замахала руками "что-ты, что ты, зачем мне деньги. Тайке отдай" и не взяла. А мне - большущую шоколадку "Алёнка".

 

Сидели мы все за столом, кушали, разговаривали. И тут я, осмелев, спросила:

- А правда, что у вас батраки были?

За столом враз все замолкли. И такая тишина наступила... Оглохнуть можно.

Первой опомнилась тётка моя:

- Не батраки, а работники. И не у нас. А вон, у баушки спроси своей, как они жили. Были, были работники. И работали с утра допоздна вместе вон с баушкиными родителями. И жили хорошо, всё у них было.

- А нам в школе говорили, что... - начала было я, но тётка быстро мне рот заткнула:

- А ты слушай больше, что тебе в школе-то говорят. Хорошо жили, кто работал да не пил. А кто лентяйничал да жрал водку словно свинья тюрю, тот плохо жил, и...

Но тут неожиданно громким и чистым, без всякого шелеста голосом баба Нина категорично отрубила:

- Ну! Будет ребёнку мозг засорять. Хватит! Ничего не было. Слышь, Наташка? А в школе плохому не научат. Слушай учителей да родителей. И всё. На этом праздник окончен. Спать ложитесь.

 

Поднялась из-за стола тяжело, будто на плечах у неё ноша непосильная, опёрлась кулаками на столешницу, оглядела всех медленно и ушла. Я сидела разинув рот. Вот это да! Ничего себе у меня баба Нина...

- Пап, а пап..., - я дёрнула за рукав опешившего отца.

- Ну, чего тебе? - папка всё глядел и глядел вслед бабе Нине.

- А правда, что..- не унималась я.

- Тебе сказано - спать. Вот и ступай спать. Видишь, как ты бабушку расстроила.

- Ну почему? Что я такого спросила...

- Потом расскажу. Когда подрастёшь.

- А я уже

- Что - уже?

- Подросла я, папа!

- Ладно. Пойдём прогуляемся. Вроде нормально всё...

- А что ненормального могло быть-то, а?

- Да бабушка болеет же, у неё..

- Сердце больное, да?

- Нет. Не сердце... Эпилепсия у неё.

- Что это такое?

- Болезнь такая. Теряет человек сознание, судороги по всему телу, падает... может и расшибиться, и язык запасть может. Страшная штука.

- Это она такой родилась?

- Нет. Родилась она здоровой. И в молодости была очень красивой.

- А на всех фотокарточках она старенькая.

- Пойдём погуляем...

 

Мы вышли за ворота. Яркая, круглая луна. Тишина. Только изредка гавкали собаки. Мы шли по пустой улице и папка тихонько рассказывал:

- Баба Нина родилась не здесь. Родилась она в селе Плоское. Мама её, твоя прабабушка, а моя бабушка, была чистокровной башкиркой. Я её хорошо помню. Прожила она сто семнадцать лет. Папа - русский. Звали его Степаном, фамилия - Давыдов. Жили они и правда хорошо. Но сколько я ни просил её рассказать подробно - молчит. Говорит только, что они малороссы, переселились в Плоское в самом начале века, а году в девятнадцатом уехали глубже в Сибирь. У бабы Нины есть сестра-близняшка. Здесь живёт. Но они редко встречаются. И ещё одна сестра здесь же. В соседнем доме. Ты её должна знать.

- Баба Фая? Сестра? А мне не говорили..

- Ну, тебе какая разница-то.. Правда всё, и работники были, и сами они работали много и трудно, и богатые были. А вот про отца своего, про деда твоего, я знаю куда больше.

- А расскажешь?

- Расскажу обязательно, только не сегодня. Поздно уже да и что-то расстроился я немного. Пойдём домой. А завтра мы с тобой в одну деревню сходим. Недалеко, километров пять - шесть. Ты же сможешь пройти?

- Конечно! Мы с бабой Ниной и дальше ходили.

- Скажи, а ты что-нибудь слышала про моего брата Ивана?

- Ой, пап... слышала.. я тут такое натворила... В амбаре нашла случайно на стене два портрета. Большие, под стеклом, в рамочках. Один какой-то прям дамы. Красивая... ужас какая красивая. Волосы густые-прегустые, а глаза... прям вот глядит сквозь тебя. И одета она так странно... Платье, как у цариц в сказках... А второй ещё страннее. Он, пап, висел лицом к стене. Я его повернула да и обомлела вся. На нём молодой, красивый, в военной форме... Ну..., я подумала, чего такая красота в амбаре пылится. Принесла их домой, на стенку повесила. Вот. А потом.., потом баба Нина зашла и прям перед ней этот портрет военного. А она так взглянула и... и заплакала, и ушла молча. Молча заплакала. Слёзы покатились и всё. А потом они с тёткой в комнату ушли и меня не пускали.

 

- Ох, Наташка, Наташка... , но ты же не знала.., - папа расстроился очень,- Красавица эта - баба Нина твоя собственной персоной. И это действительно портрет, нарисованный. А вот военный..., Наташка, твой дядя родной, мой брат, бабы Нины сынок. Звали его Иваном. Был он очень добрый. А ростом два метра десять сантиметров. Кулак - два моих. Сильный был. Тихий. Корове рога свернул нечаянно, когда та забодать его решила да к забору и прижала. А он ухватился за рога, держит и кричит - мама, мама, уберите корову. Мама прибегает, а коровы-то и нет. Ванька стоит спиной к плетню с закрытыми глазами, орёт, а в руках по рогу. Ему лет, примерно, как тебе сейчас, было. А когда подрос - мишку двухлетку один с телеги в амбар затащил. На спор. За мешок пшеницы. Потом взвалил на плечо мешок и домой пошёл - матушку обрадовать, тогда голодно было. А годков-то - всего ничего. Помню, матушка-то у него спрашивает: "Вань, вон пацаны-то дерутся, ты б разнял. Что ж ты не идёшь?" А он отвечает, мол, боюсь силу не рассчитать и убить. Про таких, как Ваня, говорят - быка кулаком с ног сбивает. А когда время пришло, в армию его призвали. В кремлёвские войска. Видела, у мавзолея стоят на карауле? Вот, и Ваня там стоял. Но это потом. А сначала Берию охранял. В личной его охране был. И вот какая-то заварушка произошла. Ваню ранили тяжело. Положили в госпиталь, отняли треть лёгкого, подлечили и опять в строй. Только теперь в караул у мавзолея. А сапожки-то на тонюсенькой подошве, шинэлка продувается, зима, стой и не шелохнись, а Ванечка-то после ранения... Заболел он. Положили опять в госпиталь. Ещё кусок лёгкого отняли, да только не помогло, болезнь дальше корни уже пустила. И отправили Ваню домой, умирать. Бледный воротился, худой. Всё лежал на железной кровати в доме. А перед самой смертью попросил меня вынести его на улицу. Солнышко, говорит, увидеть хочу. Вынес его вместе с койкой. Ваня как пушинка лёгкий был, всё болезнь сожрала. Помню, лежит во дворе, глядит на солнце, улыбается, потом говорит - Митька, если есть тот свет - я обязательно к тебе приду и скажу. А если не приду - значит нет там ничего. Матушка-то очень тяжело переносила и болезнь, и смерть его. Фотокарточку под стекло да на стенку. Ходила, смотрела и плакала целыми днями и ночами. Тайка и убрала фотокарточку в амбар. Тогда матушка стала в амбаре пропадать. Пойдёт бывало за мукой, за солью или ещё что понадобится ей, да и остановится перед фотокарточкой и стоит, и плачет... Тайка отругала её, а портрет отвернула лицом к стене. Вот какая история, значит.

- А я его в дом... я ж не знала..

- Да не виновата ты ни в чём.

- Пап, а мне ещё про Тоню и Наташу девочки рассказывали...

- Да, были у меня сестрички. Тоня - самая младшая. Младенцем умерла. А вот Наташа - семь лет прожила. Умненькая была, учиться любила. В школу всё бегала лет с пяти. Прибежит да и сядет тихонько в уголочке. Её сначала выгоняли. А потом престали. Она в уме любые цифры перемножала.

- А почему они умерли?

- Война была, голод. Заболели они. А врачей у нас не было. Мы тогда в другой деревне жили. Там и фельдшера не было. Да тогда много детей умерло. А Тайка-то после пошла на фельдшера учиться.

- А где вы раньше жили?

- Недалеко. Теперь той деревни и нет почти. Осталась одна бабушка да дедок.

- Мне Надя рассказывала, что их деревня вся разъехалась.

- Много деревень разъехалось. Много народу погибло. Ох, что-то мы с тобой на ночь глядя разговоры какие завели. Пойдём спать. Может Ваня приснится. Обещал же... До сих пор не пришёл. Значит нет там ничего..

- Пап, так может ещё придёт...

- Может и придёт. Подожду, помирать рано. Вон - ты у меня егоза какая выросла.

 

Мы тихонько пробрались каждый к своей кровати, чтоб никого не потревожить. И я долго не могла уснуть. Всё думала и думала... о Наташе, Тоне, об Иване. И стоял у меня перед глазами портрет необыкновенно красивой девушки с царственной осанкой, с гордым и независимым взором, с густыми смоляными волосами, уложенными в причудливую причёску, и в платье "как у цариц".

 

С утра в доме непривычно шумно. Обычно гремели ухваты, чугунки..., но утреннюю их прелюдию перекрывали голоса взбудораженные, горячие. О чём-то спорили. Один голос - моего папки, а второй - не понять чей. Потихоньку выбравшись из-под одеяла, аккуратненько прокралась к кухонному дверному проёму и через малюсенькую щёлку между двух портьер заглянула. В кухне только папка и баба Нина. Но голос, голос у неё иной, громкий, недовольный, даже властный...

-Нечего туда ребёнка водить. И незачем всякой дурью ей голову забивать!

- Мам, да времена те давно прошли. Можно и рассказать ей всё. Она же смышлёная девочка, никому болтать не станет.

- Она-то смышлёная. А вот ты, Митька, полный дурак!

- Мам, да ты что...

- А ты подумал, каково ей будет житься-то после? А? Это ж не каждый взрослый переосмыслить может.

- А если ей чужие расскажут, да исказят всё? Лучше будет?

- Ой, не знаю я... Может ты и прав. Но жалко девчонку-то. Ты давай так, сильно-то не увлекайся. Расскажи как было. Не рассуждай. Факты ей расскажи, а там пусть своей головой кумекает, а не твои мысли повторяет. Понял?

- Да понял я, понял.. Ладно. Пойду будить.

 

Я опрометью кинулась в спальню и постаралась тихонько, чтоб не скрипнула панцирная сетка, залезть под одеяло. Закрыла глаза - сплю.

- Вставай, соня. Не забыла, куда мы собрались с тобой?

 

Идти по деревне за руку с папкой было приятно. Все, кто встречался нам, останавливались, здоровались, спрашивали отца как поживает, некоторые, что постарше, удивлялись "какой же ты стал городской да важный". И про меня что-то приятное говорили. Но днём, к счастью, народу в деревне мало, все трудились в поле, на ферме, а кто и технику ремонтировал. Мы прошли через всю деревню, перебрались по мостику на другой берег, но не свернули к хутору, а направились прямо. Папа рассказывал про своё детство. Солнышко светило во всё небо. Ласточки качались на проводах. И я на какое-то время отвлеклась от своих тяжёлых размышлений.

 

Деревня закончилась. Сразу за поскотиной начинался лес. С этой стороны деревни полей не было. Широкая дорога превратилась в две тропки, между которыми росла трава. Сосны близко подступали к тропе, стояли плотно, а промеж них пристроились берёзы да осины. Шли мы легко, босиком, обувь папа прикрепил к длинной палке, которую положил на плечо. Ноги приятно погружались в тёплую серую пыль. Мне было жутко любопытно, куда же мы идём. Но папка загадочно улыбался и секрет не раскрывал. Только когда подошли в хлипкому мосту через речку с крутыми берегами, он начал свой рассказ:

- Видишь, река под мостом? Воронок в нём много, ключей, коряг. У нас дом стоял на берегу. Огород заканчивался прям у обрыва, поэтому забора там не было. Вон, справа, видишь, берег какой высокий и крутой? Сейчас речка стала спокойнее и мельче, а раньше буйная была. В неё с берега просто так не зайти - очень уж крутой да обрывистый берег. И мы, дети, прыгали с него рыбкой в воду. И вот однажды я в огороде что-то делал. Слышу - крики на другом берегу, суета. Пацаны и мужики с обрыва словно очумелые сигают. И видно, что до дна достать хотят, но не получается. У меня сразу мысль - ищут кого-то, кто-то утонул. Прыгнул прям тут же в воду и погрёб к ним. Пацаном ещё был, лет десяти - одиннадцати. Оказалось, девочка пропала. Везде искали - не нашли. Решили, что ныряла здесь. Вроде кто из ребят видел как прыгнула в речку с обрыва, а не вынырнула. Но ребята эти совсем мелюзгой были, да и видели с другого берега, мельком.

 

В общем, ныряли они ныряли, но так и не нашли её. Ну и я давай нырять. И нашёл. А вода мутная уже, взбаламутили ныряя-то. Я не видел что там именно, заметил что-то яркое трепещет будто. Вынырнул, набрал воздуха побольше да и назад, в речку. Коряга там лежала огромная. Девчонка нырнула и зацепилась за неё, застряла и выбраться не смогла, а красное - платье её было. Это сейчас купальники всякие пошли, а раньше не было. Мы, пацаны, в трусах семейных купались, а вечером, когда стемнеет уже почти, так и голышом. Но девочки в трусах же не могли, стыдно да и неприлично. Они в платьях купались. Ну, в общем, вытащил я её. До сих пор помню это ощущение скользкого холодного тела. Плохо мне тогда сделалось. Не от того, что противно, нет... Я ж знал её хорошо, деревня же, да и маленькая деревня. А тут мёртвая она... И так глупо умерла. Зацепилась-то она платьем. Могла бы и снять его, и порвать. Но то ли ударилась она головой об эту корягу, то ли ещё что - кто ж теперь узнает. А девочки нет. Жалко. Несколько дней в себя прийти не мог. И купаться мы там перестали. А корягу достали мужики... но толку-то что.

 

Папка закурил. Мы стояли на шатком мостике, половина досок сгнили, кое-где их вообще не было.

 

Деревенька вытянулась в одну улицу вдоль обрыва, внизу которого текла коварная речка. Избы, рубленные, старые, заросшие травой дворы и огороды, покосившиеся, а часто и отсутствующие, заборы, распахнутые ворота, мёртвые трубы, которые дыма не нюхали много лет. Видно было, что предприимчивый народ разбирает потихоньку и заборы, и ворота, и дома. На дрова скорее всего.. Мне было непонятно, как же здесь может жить старенькая бабушка...

 

Подошли к одному из дворов. Ворот не было, как и забора. Избёнка уходила под землю, смотрела от самой земли снизу вверх лупатыми окнами на незваных гостей, забредших в никому не нужное жилище, нарушивших покой и шагами своими, и взглядами, и мыслями.

 

Поднявшись на полуразвалившееся крыльцо под косорылой крышей, открыли скрипучую дверь и очутились внутри. Полумрак. Сырость. Нищета. Мебели почти никакой. Печь русская с выцветшими ситцевыми шторками под бревенчатым потолком, лавки вдоль трёх стен, стол перед ними, толстоногий и перекосившийся, иконы в красном углу, этажерка из крашеных в голубой, но теперь облупившихся реек, да кровать у стены, железная, с набалдашниками, под марлевым пологом. Вот и вся обстановка. Ни шкафа тебе, ни стула.

 

На кровати лежала бабуля. Маленькая, словно ребёнок. Круглолицая, в платочке и войлочных чунях на ногах, цветастой юбке и тёмной ситцевой же блузке. Завидев нас, оживилась, растянула в улыбке беззубый рот, поднялась и подошла к нам.

 

- Ну, здравствуй, тётка Марейка! Жива ещё?

- А жива! - задиристо ответила хозяйка, - А ты кто такой? Чей будешь-то? Погодь, погодь, не говори, сама сейчас посмотрю на тебя, - бабулька подошла вплотную к папке и заглянули ему в лицо. А я поразилась какие яркие и голубые у неё глаза! Прям незабудки лесные.

 

Бабуля же тем временем рассматривала гостя и так и эдак, и наконец обрадованно вскрикнула, всплеснув руками:

- Ай, цыган! Цыган ты мой родненький! Митька! Да откель же ты взялся? Я уж думала помру и не увижу тебя больше.

- А ты, тётка Марейка, никак помирать собралась?

- Так пора, милок, пора. Мне уж сколь годков, я и не помню... Хватит. Все мои там. Все мои.. и муж, и детки, я вот небо копчу пашто зря.

- Да ладно, живёшь за всех за них.

- Нет, Митенька, хватит. Устала я. Што это за жизнь такая - лежу колодой рассохшейся, сил никаких нет.

- А что ж ты не перебираешься? Одна тут. Никто на помощь не придёт, коли заболеешь. Да и так, по хозяйству подсобить..

- Да какое хозяйство - мухи да комары. Да и сосед заглядывает иногда. Воды принесёт, печь затопит. А то и побалакаем. Прошлое вспомним... Ты знаешь, Митя, они ведь ко мне приходят все...Да... разговаривают со мной... А ты в гости к мамке приехал, наверно. Молодец. А кто там прячется? Ну-ка, ну-ка, поглядим...

Она подошла ко мне. Потрогала обеими руками волосы, лицо, руки мои. А я стояла и боялась шелохнуться.

- Дочка твоя? Ай, какая пригожая, и коски длинные, и ладошки-то шершавеньки. Ты, детка, бабушке помогала? Ах, ты ж ягодка моя. А мне и угостить-то вас нечем. Печеньки были, да я их с чаем с утра доела.

- Тётя, тётя, мы же тебе гостинцев принесли, - папа начал быстро выкладывать на стол продукты, - смотри, молочко вот, хлебушек тебе, соленья-варенья всякие, печенье, чай. А вот сгущёнка тебе. Нож-то есть? А то мы и ножичек прихватили. Куда тебе положить всё это добро?

Бабуля молча глядела на заваленный едой стол.

-Ну, чего молчишь-то? Говори куда прибрать.

- Ты, Митька, начорта мне столько притащил? Я ж не успею всё съесть. Помру я скоро. Вот завтра или послезавтра и помру. И что делать?

- Что делать... Пока не съешь всё - нельзя помирать. Так что не получится тебе завтра-послезавтра. Тут еды на месяц.

 

Мы несколько часов гостили у бабули. Вывели её на улицу, посадили на лавку. Она сразу вверх глаза подняла да так и сидела молча, и глядела в синеву мимо птиц, мимо облаков...

 

Потом пошли по заброшенной деревне.

- Пап, а где ваша изба?

- Нет её, дочурка. А место вот там, рядом с избой тётки Марейки.

- А кто она тебе7

- Тётка родная. Сестра бабушки твоей. Ни в какую переезжать не соглашается. Отсюда, говорит, сынов и мужа на фронт проводила, сюда мне похоронки принесли, здесь и помру.

- А про какого соседа она говорила?

- Живёт здесь дедок один. У него тоже вся семья погибла. Никого не осталось.

- А как же они живут-то без света, без воды, без еды?

- Почему без воды? Колодец имеется. Раза два в неделю кто-нибудь обязательно из деревенских приезжает летом. Зимой чаще. Продукты привозят, воды натаскают. А что делать? Не мешки они с картошкой чтоб насильно их перевозить. Помогают люди.

 

Мы прошли всю деревню из конца в конец. И я представила её такой, какой она была давно, когда здесь дети играли, взрослые ходили на работу и с работы... Наверно, красивая была деревенька, хоть и небольшая совсем. Вон и речка какая, и лес сказочный, густой, а улица широкая, дома друг от дружки далеко стоят.

- Пап, скажи, красивая же была деревня?

- Красивая была. Школы и клуба, правда, не было... Школа-семилетка далековато находилась, вёрст двадцать, да.., - задумчиво произнёс папа, - пешком не находишься, особенно зимой... холодно, да и волки опять же.. Так-то мы неделю жили там, кто у родственников, кто у знакомых, а на выходные домой хотелось, скучали.. Но далековато, далековато... А я всё одно ходил. И зимой... Один раз меня чуть волки не сожрали. Сам виноват, конечно..., - папа замолчал.

- Как это? Стая волков, да? Расскажи.

- Стая.. Да чего там рассказывать. Задержался, загостился дома у матушки, поздно вышел, а зимой рано темнеет. Решил по тайге срезать немного путь. И тут почувствовал - волки. Оглянулся - бегут, лапа в лапу, след в след идут, красиво, страшно. Пустынно же, никого нет. Я - бежать что есть духу, а до ближайшего дерева не так близко. Стая за мной драпает. До дерева добежал, и на дерево птичкой взлетел. А что дальше? Ночь скоро. Мороз. А волки - они ж умные. Сели под деревом и ждут.

- Чего они ждут? Ты ж не спустишься к ним сам, что ты - глупый что ли..

- Конечно, не спущусь. А вот свалиться запросто мог. Мороз же. И на сосне сидеть - это тебе не на диване и даже не на табуретке. Руки-ноги затекают, замерзаешь и в сон клонит от мороза.

- Ну и как же ты?

- Как? Видишь - живой. Долго сидел. Замёрз. Рук и ног не чувствовал. Сидел и думал, что спать никак нельзя и держаться нужно из последних сил, не то свалюсь прям в пасть волкам. А потом охотники меня сняли с дерева. Волки, как почуяли охотников, ушли. Так меня еле-еле отцепили о ствола.

- В больницу, да? Обморозился сильно, наверно. Простыл...

- Обморозился. Какая больница.. Не было больницы. Жиром намазали, дома отсиделся, а потом опять этой же дорожкой и потопал.

- И не побоялся?

- А как там говорится - волков боятся - в лес не ходить, - рассмеялся папка, - зато в клуб на танцы бегали всего каких-то километров пять - шесть в соседнюю деревню. Там я с твоей мамой и познакомился.

- Она же не отсюда?

- Не отсюда, верно. Она тогда уже городской была. Деревенька их, Михайловск, разъехалась, и они всем семейством перебрались в город. Устроилась она на завод. А завод этот был шефом нашего района. Вот её и других девчат и ребят отправили на уборку в помощь нашему колхозу.

- А как вы познакомились? Где? В поле7

- Нет, что ты! В поле мы работали. Я трактористом был, только после армии, молодой. До четырнадцати-то лет в школе, а потом пошёл на тракториста учиться в той же деревне.

 

Некоторое время помолчали. Папка молодость вспоминал, улыбался. Я - представляла себя в лесу, зимой, убегающей от волков. Представлялось плохо, по причине жары и малолетства. Волки в моём воображении рисовались либо замученными зоопарковыми, либо мультяшно-киношно-книжными. И я, совершенно эгоистично, вырвала папу из его воспоминаний, не дававшим мне покоя вопросом:

- Слушай, чего это тебя бабушка цыганом называла?

- Да потому что чёрный волос у меня, аж с синим отливом, и глаза тёмные, и кожа смуглая. За это меня цыганом и прозвали, - почти скороговоркой сообщил папка и вновь нырнул с головой в воспоминания, - А с мамой твоей мы на танцах познакомились. Я после работы быстренько помылся да и побежал в клуб в соседнюю деревню. Километров шесть всего. Прихожу, а там танцы уже во всю. Девчонки городские только приехали, первый раз в наш клуб пришли. Я к парням - кто тут есть интересный из девчонок. Они мне на маму твою указали да говорят - вон та, но неприступная, ни с кем не танцует. А я говорю - меня ждёт. Дружки мои посмеялись, мол, ну давай, рискни, она нас всех отшила.

 Подхожу я к ней и приглашаю на танец. А она согласилась. Протанцевали мы с ней весь вечер. Потом я пошёл её провожать. Поселили  их, девчат, в другой деревне, не в нашей,  у одинокой бабушке в избе. Идём мы по дорожке, разговариваем. И я ей говорю - пойдёшь за меня замуж? Она остановилась, смотрит на меня так серьёзно и отвечает - нет. А я опять - пойдёшь, а если не пойдёшь - унесу. Она - неси, только не надорвись. Ну я взял и понёс. Шесть километров нёс. Принёс домой, в дом занёс, говорю маме и сестре - это моя будущая жена. Вот так. На следующий день свадьбу сыграли. А через месяц мы с ней уехали в город. Ну а через четыре года ты родилась.

- Ничего себе. И не тяжело тебе было?

- Тяжело, конечно, но ноша-то своя.

- Да вы и знакомы-то не были. Как так сразу замуж.

- Ну и что? Заодно и познакомились. И вот уже сколько лет вместе. И будем вместе до смерти. Ясно?

- Ясно, - вздохнула я, так и не поняв, как же можно вот так, за первого встречного..

 

Обратный путь мне показался короче. Какое-то время шли молча. Папка, видимо, вспоминал годы юности. А я всё ждала, когда же он начнёт про деда рассказывать. Но он молчал. И, не выдержав, спросила:

- Ты не забыл?

- Нет. Не забыл. Думаю с чего начать.

- Сначала - рассмеялась я.

- Ну, слушай.

Хороводное

В этом году - март - сиротский приют,

обшарпанный, лютый - видать, не дают

те, что живут не по законам божьим,

ни шёлковых тканей, ни целых рогожек,

ни серых белил, ни масляных красок,

 на Масленицу - ни песен, ни плясок,

Марена, Марена... гляди - в хороводе

урод на уроде...

что будет со льном,

что станется с полем,

коль первым блином не кормлен покойник,

коль молодожёны - цыплята на осень,

не благодарим - только просим да просим..

нажраться от пуза да не поститься,

обуза обузой страстная седмица,

Прощёное - надо прощать, бога ради,

крещёные - вьются плющом по ограде

кладбищенской..

нищенкой - мама Мария -

благословляла да благо дарила -

этому - дам,

этому - дам,

а этой - не дам...

мыла полы ключевою водой,

в доме чужом разводила огонь

и над пульсирующим родничком

молчком

слёзы лила - не иссякнет родник...

только никто к роднику не приник,

только никто не пошёл напрямик,

ходят вокруг - нарисованный лик

то поцелуют - то плюнут - сожгут -

так и живут

Равновеликий


Строчки порочные

 2024 "На языке жестов"

Начало : https://poezia.ru/works/193505
Предыдущая часть:https://poezia.ru/works/193678


Совсем иначе смотрела я теперь на бурёнок, козликов, барашков... Перестала есть мясо, молоко и всё, что давали человеку безотказные животные. Угрюмо смотрела как баба Нина доит корову и осуждала всё человечество за жестокость.

- Зачем вы издеваетесь над животными?

Я стояла в проходе и буровила взглядом спину бабы Нины. Старушка на минутку прервала своё занятие, оглянулась. Рыжая Зорька медленно повернула голову в мою сторону, уставилась на меня, шумно втянула воздух. В хлеву наступила тишина.

- Ну и как же это мы издеваемся? - прищурилась баба Нина.

 - А так. Заставляете корову давать вам молоко. А у неё молоко для телёночка. Выкормила телёночка и всё, кончилось молоко. А вы и молоко забираете, и телёночка убиваете. А ещё говорите, что дикие звери страшные. А вы страшнее их, страшнее!

- Ах, ты ж пигалица. Чо удумала. Страшнее говоришь... Ну-ну.. Голоду ты не знала, слава богу... - баба Нина задумалась. А потом как-то осунулась, почернела, плечи её опустились, - А права ты, Наташка. Хужее зверя люди-то, хужее... Ведь зверь-то с бухты-барахты не убьёт... Чо ему надо-то, зверю... Покушать, деток вырастить, да самому до старости дотянуть... Айда, Наташка, в лес. Малины наберём. Варенье тебе сварю, пирогов напеку, хошь покушаешь, а то вона - одни глазищи-то и остались. Ходишь - костьми бряцаешь... Только дай я всё-таки Зорьку подою, а не то заболеет, давит молочко-то..

Она вздохнула и отвернулась медленно, тяжело. А я смотрела на неё, сидящую подле коровы на маленькой скамеечке, худенькую старушку в цветастой юбке, в сбившемся платке, смотрела на жилистые, крепкие руки, узловатые, в мозолях, смотрела на опущенные плечи, на согбенную спину и так мне стало горько, так невыносимо горько, что я заревела в голос и бросилась к ней, обхватила эту хрупкую, измученную мою бабу Нину, уткнулась мокрым от слёз лицом в костлявую спину, и сквозь судорожные всхлипы, всё просила и просила прощения не понятно за что и неведомо у кого. А она всё доила и доила корову...

А потом вдруг спросила:

- Хошь попробовать? Иди сюды, иди не бойся.

Я подошла и уставилась на коровье вымя.

- Руки-то помой, да вытри хорошенько, а потом жиром чуток помажь. Теперь садись. Да осторожно, не пужай Зорьку. Воот. Ну. Обними ладошкой сосок. И потяни. Да не дёргай! Ага. Теперь другой ручкой. Что? Не получатся? Дай-ка ручки твои гляну... Ммм... нежные ручки-то, тоненькие, беленькие... Такими ручками не выдоить коровку. Не надо тебе этого. Жизнь твоя - другая. Птаха ты, птаха... Натаха... А знаешь ты, почему тебя так назвали? Не просто ж так. Имя человеку даётся не просто так... . - баба Нина всё гладила и гладила мои руки, а мне казалось, что и не мои руки она вовсе гладит, и взгляд у неё такой стал, будто смотрит она туда, куда мне вход заказан.

- А почему меня так назвали? - тихо, почти шёпотом спросила я. Никогда ранее такая мысль мне в голову не приходила.

Баба Нина, словно очнувшись, вздохнула, поднялась со скамейки:

- Ну, чево, айда за малиной, - и, легко подхватив полный молока подойник, распрямив плечи, гордо и невесомо пошла прочь, а я молча поплелась следом, так и не получив ответа.

Мы никогда не брали с собой ни еду, ни питьё. Шли в лес налегке. Только корзинки или вёдра. Баба Нина говорила, что лес и накормит, и напоит, и ранки залечит. Я объедалась ягодами, разными корешками, стебельками, зёрнами, иногда удавалось полакомиться мёдом земляных пчёл, но получалось это редко, и брали мы совсем понемногу. Мёд у них особенный в особенных сотах. Пила воду из лесных ручейков или же просто из углублений, в которых скопилась дождевая вода. Поначалу мне было дико пить прям из лунки, в которой и травинки попадались, и насекомые, но потом привыкла, да и баба Нина научила как пить, чтобы не проглотить случайно букашку. А вот сама баба Нина никогда в лесу не пила и ягоды не ела, только изредка какой корешок-стебелёк погрызёт, ну и от мёда не отказывалась. Помню, как-то раз я озябла и попросила развести костёр. Но баба Нина на меня так зыркнула, что о костре я никогда больше и не заикалась. Если мы шли за малиной, то есть малину в лесу запрещалось. Любую другую ягоду - пожалуйста, но ту, за которой пришли, - нельзя. Потом, дома, ешь сколько угодно, хоть всё ведро схомяч, а в лесу - ни-ни. Объяснялось просто: начнёшь есть - домой с пустым ведром придёшь. Соседки наши, две сестры-старушки, как-то сказали мне:

- С бабкой твоей никто в лес ходить не любит. Ох, и шустра она! Вот бывало пойдём с бабоньками по ягоды, шутим, смеёмся, а Нинка молчком идёт, а как в лес зашли - всё, Нинку митькой звали, исчезла. И аукать бесполезно. Мы-то все песни поём, а она молча шмыг и нету. Поначалу-то искали, думали заблудилась может. Да куды там, разве ж она заблудится. У ей, вот те крест, нюх получше собачьего будет. Всё знат в слесу, все стёжки, всех зверушек. Лес ей - дом родной. Так что тапереча мы с ней в лес не ходим. А чаво с ней идти-то? До лесу дойдёшь, а дальше - тю-тю Нинки, - и бабульни громко, беззлобно захохотали, - Бабка у тебя, Наташка, огонь. Руки у ней - золотые. Никто за ней угнаться не мог и не может по сей день. Быстрее всех ягоду берёт, и места знат такие, что никто и найти их не может. Но.. бабы с ней не очень, не очень. Побаиваются, дуры потому что. Мы вот не боимси, но она нас с собой в лес не берёт, говорит, тащитесь медленно, старые клячи. А мы помоложе Нинки-то будем годков на пять, но не поспеваем за ей. Ох, и шустрая бабка у тебя, - и сестрички опять весело рассмеялись.

 

Они жили прям напротив нас. Вдвоём. Тётя Зина и тётя Вера. Маленькая бревенчатая избушка почти вросла в землю и почернела. Ворота, серые и покосившиеся, жалобно скрипели, да и забор давно пора подшаманить. Но у сестёр не было сил и не было никого. Держали они коз пуховых, вязали шали, носки, шапки да варежки с шарфами. Могли и свитер сварганить. Во дворе бегали куры. И была у них корова. Чёрная, большая, с вострым взглядом и с торчащими вразлёт рогами, на которых моталась красная тряпка. Нюрка бодалась и хулиганила, задирала коров на выпасе, и постоянно хотела куда-то удрать. Сёстры Нюрку любили и просили пастухов провожать безобразницу до самых ворот, иначе она сбегала в лес и искать её приходилось всей деревней. А Нюрка могла и затаиться специально, не желая идти ни домой, ни в стадо. Но не все пастухи соглашались, разные же люди. Не охота было тащиться в конец деревни. Так-то стадо можно было просто завести в деревню и ступай себе домой - животные сами неслись сломя голову к своим воротам. Но Нюрка не только не шла домой, она ещё могла и оказать сопротивление, если пастух не позволял сбежать на волю. Молока она давала немного и внешне походила скорее на рогатую лошадь, чем на дойную корову - ноги длинные, мускулистые, поджарое туловище так и играло мышцами, морда вытянутая, и только тонкий с кисточкой хвост да небольшое вымя и рога выдавали в ней именно корову. Сёстрам давно предлагали сдать Нюрку на мясо, но они.. они любили Нюрку.  

Иногда к ним в гости прибегала из Затайтаса не то внучка троюродная, не то просто чужая девчонка Верка, но фамилия у неё была такая же, как и у сестёр - Духнова. Только никто фамилию эту полностью не произносил, и сестёр, и девчонку Верку называли просто - Духно. Почему - не известно. Верка была девчонкой не столько симпатичной, сколько харизматичной. Высокая, длинноногая, поджарая, с узкими колкими глазками, тонкими, постоянно растянутыми в улыбке губами, прямым аккуратным носиком и дурным, взбалмошным характером, фонтаном слов, вёрткая, словно на пружинкам. Она прибегала всегда неожиданно, словно заблудившийся ветерок в березняке, шумела, смеялась, и вообще, оживляла старушечье царство, превращала размеренную жизнь сестёр в праздник, фейерверк. Приносила им нехитрые гостинцы, получала от них то конфеты, то пирожки, а то и кофточку вязаную. Помогала управляться по хозяйству, могла и корову подоить, и воды наносить, да всё могла и делала это легко, весело, и была ей эта помощь в радость. Иногда звали меня в гости. И мы вчетвером пили чай, болтали. Сёстры были весёлыми, острыми на язык, могли и самогоночки по рюмочке пропустить, и песню спеть на два голоса, да так спеть, что и мурашки по коже, и душа в пятки, и слёзы ручьём. Верка им подпевала. А я слушала, слушала, слушала... И что-то внутри сжималось до боли, тёплой и нескончаемой.

Но мы с Веркой не дружили. Уж не знаю почему, но она меня вообще не замечала. То ли из-за разницы в возрасте, то ли считала меня совершенно никчёмной, избалованной, странной, а может и вообще - пустым местом. Да и меня к ней не тянуло. Мне нравилась её доброта, её ловкие и скорые движения, звонкий и высокий голос, нравилось, что она помогает бабулькам, но я предпочитала наблюдать со стороны, не приближаясь и не прикасаясь, как не приближаются и не прикасаются к огню. У меня была Надька. Девчонка не по годам мудрая, заботливая, трудяжка и умница, рассудительная и простая.

Надька постоянно чем-то занята. Почти каждое утро бежала в поле к утренней дойки, когда солнце только-только заглядывало в узкую щелочку. А потом, управившись с коровами, девчонка спешила домой и весь день вертелась как белка в колесе.

Но детям необходимо и погулять, и поиграть. Надька не была ребёнком в общепринятом понятии. Иногда мне казалось, что она родилась взрослой. Отдыхала она ночью. Мы собирались небольшой компанией из четырёх-пяти человек поздно вечером, когда все дела переделаны, а мальчики, пригнав прямо к дому кто трактор, кто комбайн, умылись, поужинали, принарядились. Чем мы занимались? Разным. Но чаще всего сидели на лавочке или разжигали небольшой костерок в огромной яме недалеко от реки, и разговаривали, грызли семечки, смотрели на огонь. Разговоры наши незатейливые часто переходили в озвучивание мечты. Иногда меня просили рассказать про город. И я, стесняясь и сбиваясь поначалу, говорила тихо, медленно, подбирая слова, но потом увлекалась и болтала и громко, и быстро. Убей не вспомню о чём я им рассказывала, но они слушали внимательно, иногда задавали вопросы и мечтали перебраться жить в город, а я неподдельно удивлялась, как же можно променять и эту реку, и эти ночи, и трактора на пыльный и скучный город.

И однажды Надька на очередное моё удивление сказала:

- Айда завтра со мной на дойку в поле. На утрешную не зову. Завтра мамка с утра доить пойдёт. А я на вечернюю. Айда со мной. Я зайду за тобой. Оденься хорошенько, вот как сейчас - рейтузы надень или какие штаны, платье подлиннее, не выше колен, кофту с длинным рукавом и платок повяжи плотно.

И вот мы топаем в поле к вечерней дойке. Идём напрямую через лес по натоптанной узкой тропке. Я, как чумная, кидаюсь к каждому цветку, здороваюсь за лапу с соснами, елями, ягоду рву, скачу то на одной ноге, то на другой - короче, веду себя как полная идиотка. Надька же ступает степенно, размеренно, на меня не глядит, только уголками губ улыбается. Пройдя через лес, вышли в поле. Трава мне почти до плеч. Колючая и нежная, пахучая, кузнечиками звенящая. Стрекозы, мухи, всевозможные насекомые встречали нас многоголосым хором под сопровождение шелеста трав. И такой звон стоял одуряющий, проникающий в самую мою глубину, что я запела, стараясь попасть в его тональность и чтобы не лопнуть и не разлететься на мелкие кусочки от переполняющих меня чувств. К моему удивлению Надька тоже начала петь. Так мы и пришли с песнями к коровам. И я, оборвав песню на полу-вдохе, уставилась на импровизированный коровник.

 

А не было никакого коровника. Только огороженный сосновыми сучковатыми ветками участок поля, стол из неотёсанных досок, чурбачки вместо табуретов, сбитые из таких же чурбачков и досок лавочки. Подойники тут же на лавках, фляги пустые и с водой, ветошь и ещё какие-то необходимые вещи.

- Ну, чего встала? - Надька по-хозяйски подошла к коровкам, погладила каждую, поздоровалась с ними.

- А как доить-то?

- Как-как - рукам, вот как.

- Всех?

- Нет, выборочно. Щас конкурс устроим. Кто громче промычит - того и подоим.

- Так их же много..., как же всех руками.. А у вас нет этих, ну, которые сами доят?

- А... это что ли? - и Надька потрясла непонятной штукой, похожей на гроздь металлических пальцев.

- А что это?

 - Это-то? Это -"которые сами доят" - и Надька рассмеялась

- А почему тогда руками доить?

- Потому. Электричества нет. Было, но потом что-то случилось и пропало. Да и всё-равно после этих электродоилок приходилось руками - потому что они до конца не выдаивали. А ещё коровы многие их не признают. Да и привычнее мне руками.

- Тяжело же..

- Нормально. Не тяжелее жизни, - выдала Надька.

- Ну, что? Поможешь или пойдёшь цветы собирать?

- Да я не умею.. Пробовала, но баба Нина сказала, что у меня руки нежные.

- Так это дело поправимое. Давай, иди сюда. Щас научу и руки нежными быть перестанут. Чо ты думаешь, мы тут все с грубыми руками что ли рождаемся и с подойником, - Надька веселилась во всю.

- Иди, иди. Щас научу. Спереди подходи и немного сбоку. Ну, как ты к лошади-то подходишь? Вот так и к ним. Я им хлебца даю немного, разговариваю с ним. Они всё понимают. Руки надо чисто-чисто помыть, и вымя надо помыть, протереть да смазать. Во. Да ты знаешь, оказывается, всё. А теперь..

- ..берёшь в ладонь сосок и обнимаешь, и не дёргаешь, а мягко и сильно.. - перебила я подругу

- Точно! А говоришь - не умею, руки нежные - работай давай, вместе быстрее управимся и пойдём погуляем, картохи напечём.

 Я сосредоточенно выцеживала молоко, боясь причинить боль, из второй коровы, когда Надька довольно сообщила:

- Всё! Пошли домой.

- А эту...

- Ну, давай мне, а то с непривычки будешь её долго ещё мутызгать. Я первый раз и одной коровы не выдоила, пока мамка со остальными разобралась.

- А сколько тебе лет было?

- Да не помню.. шесть, пять.. какая разница. Всё, айда домой.

- А молоко?

- А вон Васька на тракторе чешет. Заберёт фляги и увезёт куда надо.

- А куда надо?

- На ферму, потом на молоканку в Черновку. Пойдём, а.. брат рыбы наудил, мамка нажарила. Айда поедим.

- Так давай с Васькой на тракторе доедем.

- Нет. Не получится. В кабине места для нас двоих нет, а в прицепе ездить нельзя. Запрещено. Да и прогуляемся, давай ещё споём чего-нибудь. А не то, если хочешь, поезжай, а я дойду одна.

 И мы пошли. Надька бодро и весело, а я... Болело всё с непривычки. Но лес знал своё дело - и накормил, и напоил, и вылечил

- Надь, а ты уехать хочешь, когда вырастишь, потому что тяжело, да? - робко, боясь обидеть подругу, спросила я.

- Нет. Не поэтому. В городе, я думаю, тоже не легко.

- А почему?

- Знаешь, давай я тебя завтра кое с кем познакомлю, ладно? А потом поговорим.

- Ладно... А я бы здесь жила. И корову доила, и на коне, и кур ощипывала. И воду бы из колодца носила, и даже зимой полоскала бы бельё в речке... Здесь так, так.., - и я умолка, не найдя нужное слово.

- Да мне тоже нравится.. Мы раньше в другой деревне жили. Красивой, небольшой... А потом все разъехались, как жить-то? Ни магазина, ни электричества, ничего. Понимаешь? Мы последние уехали. Бросили дом и уехали. А дом у нас был не то что здесь... Знаешь, какой дом? Вот из таких брёвен, - и Надька показала какие толстенные были брёвна, - А мы вещички забрали, животину забрали и уехали, даже не закрыли дом. Понимаешь ты?! Дом! Там я родилась, и брат мой старший. А раньше и родители мои, и дед с бабкой там всю жизнь прожили. Понимаешь... И вся деревня... Все уехали... Все. А деревня ещё стоит, умирает...понимаешь, Наташ..

Сюда приехали, денег хватило на хибарку почти развалившуюся. Нас четверо, мамка на сносях. В хибарке той пол земляной. Доски были, конечно, но они прям на земле лежали. Комната одна с печкой посерёдке. Окна вровень с землёй. Хлев из досок сбит, щели в палец. Кое-как перезимовали. Вот, потом этот дом купили. Мамка с папкой работали как проклятые, мы с братом помогали. Он с отцом в МТСе , а я на дойке, мамке-то нельзя было тяжёлое подымать. И дома я помогала. А этот, новый дом-то, тоже маленький для нас. В нём места хоть и больше, но тоже комната да кухня. Мамка с папкой и Серёжей в комнате спят. Брат Колька на печке, а я вон - на кровати в кухне. Знаешь, иной раз разбудит меня мамка ещё затемно, а мне так спать хочется, так спать хочется, ну хоть реви белугой. А что делать - встаю и топаю. Если не на дойку утреннюю, то нашу корову доить, да много дел-то, за день еле успеваешь все переделать. Скотину надо и зимой кормить. Сено почитай всё лето косим. А ещё и колхозное сено косим да сгребаем. Да... Собираемся всей деревней, литовки в руки и айда косить. Весело там, конечно. Потому что если не веселиться - совсем плохо. А вот когда Серёжка родился, мамка наша дома совсем чуть посидела с ним. Первое время я Серёжку к ней носила на кормление. Потом она молоко оставлять стала. Сейчас легче, он кушает уже всё. Но за ним смотреть нужно. Папка-то с братом всё лето на работе с темна и до темна. Ну, а мы с мамкой на дойке да по хозяйству. Нет, конечно, дрова и сено все вместе заготавливаем. А по осени картоху копаем. Видала сколько картохи сажают? Пока выкопаешь да перетаскаешь её - спина болит, всё болит...

 Надька замолчал, а потом вдруг каким-то жалобным и детским, так не похожим на её, голосом быстро заговорила:

 - Знаешь, я дом свой, тот, что бросили, даже во сне вижу. Думала даже попросить кого чтоб свозили меня, поглядеть на него, внутри постоять, это не так далеко. А некогда. Да и что там стоять? Все уехали... Все... А дома бросили... Понимаешь ты? Понимаешь? А тут что? Чужое всё... Понимаешь?

 Надька вытерла слёзы и тихо продолжила:

- Завтра сходим, поймёшь. Не дура ж ты. А сейчас - айда рыбку уплетать да пойдём потом гулять. Ой, а я стихами заговорила, - и мы рассмеялись, как умеют только дети и сумасшедшие - в один миг - от слёз до смеха и обратно.

На следующий день Надька повела меня знакомиться. С нашей широкой Центральной улицы спустились немного вниз. По обеим сторонам дороги - луг. А на лугу огромные стаи птиц. Я приняла их за ворон, только никак не могла понять, почему они такие блестящие, шустрые и мелкие, и глаза у них голубые, а на голове серые шапочки. Над лугом стоял жуткий шум, но птицы не каркали - толи чакали, то ли каялись..

- Надь, а чего это вороны такие странные у вас?

- Так это ж галки, галки, - рассмеялась Надя, - слышишь, каются - кья, кья, кай, кай,...

- Ага, слышу. И блестят так. А чего они здесь собрались?

- Чего, чего.. Живут они здесь. Ох, и шумные птицы!

Мы перешли луг и стали подниматься на небольшой холм.

- Ааа.. я знаю, это Ершовка. Мне баба Нина говорила.

- Точно. Ершовка. А назвали её так, потому что улочка маленькая. Ерши же маленькие рыбы. Вот. Пришли мы.

Небольшой, но крепкий и ладно сложенный дом, точнее - изба. Тёмные брёвна, голубые наличники. Крепкие ворота, добротный забор. В палисаднике - цветы, разный кустарник. Всё ухоженное.

Щеколда открылась мягко, бесшумно. Видно хозяева следили и смазывали ворота. Двор небольшой, уютный, с деревянным настилом. А вход для животинки - отдельно, чтобы не пачкать тротуарчик. И во дворе много цветов. Крошечное крылечко под навесом выкрашено в яркий оранжевый цвет. Стёкла оконные вымыты до блеска. Чистота везде почти стерильная. Надя легонько постучала в дверь и приложила палец к губам:

- Тсс, только тихо. Там малыш спит может быть.

 На стук вышла белобрысая девчонка с голубыми глазами, кудрявая. И ресницы, и брови, и волосы - белоснежные. Кожа почти прозрачная. Красоты необыкновенной девочка. А взгляд не по годам серьёзный и даже печальный.

- Привет, - почти прошептала Надя.

- Привет! - громко ответила хозяйка, - Да не шепчи ты, не спит Андрюшка, гулять собираемся, - голос у девочки был такой же красивый, как и она сама, и всё вокруг.

- А я пришла с твоей тёзкой. Знакомьтесь.

Некоторое время мы пристально смотрели друг на друга, а потом одновременно дружно рассмеялись. Тёзками-то мы были, но в остальном... полная противоположность. Волосы мои, прямые и чёрные, смуглая кожа, тёмные глаза на фоне прозрачной тёзки смотрелись так контрастно, как, впрочем, и её на моём, что удержаться от смеха было невозможно.

- Да вы заходите, заходите. Андрюшку нельзя одного надолго оставлять - набедокурит.

Через компактные сенцы мы прошли в кухню. Никакой русской печи не было. Обычная кухня, с диваном, столом и стульями, весёленькими шторками, яркой посудой. На столе - самовар. На диване - карапуз, такой же светлый, как и его сестра.

- Садитесь на диван. Хотите чаю? У нас с Андрюшкой есть конфеты и печенье.

- Чаю хотим, а конфеты и печенье оставь себе. Мы вот - с пирогами!

- Ой, как здорово. Мы пироги любим. Только они у меня плохо выходят. Квёлые какие-то.

- А давай я у бабы Нины рецепт возьму, - вставила и я слово.

- Да есть рецепты, но видно руки не оттуда у меня растут, - и девчонка впервые за время нашего присутствия улыбнулась, но улыбнулась грустно.

Мы пили чай с пирогами, болтали, потом пошли на прогулку с Андрюшкой. За невысоким заборчиком оказалась целая детская площадка с качелями, гамаком, песочницей под мухомором, лестницами и даже крошечным домиком.

- Папка сделал. Правда же здорово? А я, Надя, хлеб научилась печь не хуже твоей мамки. Высокий стал получаться. Папка откуда-то притащил духовку электрическую. Я с ней сначала не дружила, а сейчас прям вот не разлей вода, - девчонка на глазах оживала, становилась не то чтобы весёлой, но пропадала, хоть и не надолго, печаль из ясных глаз.

И вдруг Надька попросила:

- А расскажи-ка ты своей тёзке про мамку да про школу нашу.

- Ну, а что рассказывать... Мамка учителем математики работает, работала... в школе... Ну.., пить начала... Из школы выгнали, потом взяли обратно, потом выгнали, опять взяли... учителей-то нет, а у неё высшее образование, дипломированный математик.... Ну, так и продолжается... Да в школе почти все учителя пьют, но на работу пьяными не ходят, а мамка ходила... Да и школа, так.. одно название... сами по учебникам учимся, а по осени - в полях пашем колхозных и после уроков, и вместо уроков.

Ну, всё, не хочу я больше об этом говорить. Уходите, уходите, мне Андрюшку купать надо.

Когда мы вышли за ворота, Надя начала рассказывать:

- Видела? Ей десять лет. А братишка её мамкой зовёт. Батя-то пашет с утра до утра, чтобы всё у них было. В МТСе он работает. А Наташка, тёзка твоя, она ведь ни с кем не общается. Знаешь, почему? Стыдно. Стыдно за мать. Она её, мать эту, несколько раз на себе волоком тащила из лужи домой. А та напьётся в говно и валяется по забором обоссанная. Все видят. И как потом Наташке в глаза людям смотреть? Стыдно же. Никуда не ходит. А дом видела? Всё она. И стирает, и убирает, и за скотиной ходит, ещё и вон - цветики развела, площадку детскую брату..., слышала, хлеб научилась печь, электропечку папка купил... Папка-то купил, а мамка-то пропила. А учится Наташка на одни пятёрки, домашки да контрольные пишет, а в школу почти не ходит. Бывает сделает задание да передаёт с кем из ребят учителю. А мать-то не всегда такая была. Наташка на мать похожа, прям вылитая, как и я на свою. Мать-то Наташка на коленях умоляла не пить и пойти лечиться. Та, пока тверёзая, божиться... а потом - всё одно нажрётся и со свиньями валяется. Так и помрёт в грязи. А ты говоришь, не жалко ли мне уезжать... Жалко, жалко... но я всё равно уеду. Ты вот на лето приехала - красиво, воздух свежий то да сё, а мы туточки красоты этой не видим, не потому что мы нехристи какие, нам не до того, сил у нас на красоту не остаётся. Я вот может впервой красоту-то эту и увидела, когда с тобой на дойку шла да ты запела. А зимой, зимой ты знаешь что здесь? Эээ.., не знаешь и не знай. Темнеет рано, светает поздно. Мороз. Только успевай дрова подкидывать. А и это ладно, пусть... Только идти нам некуда. На улице долго не нагуляешь - мёрзко там. В школе холодно, одетые занимаемся в морозы. А в клубе... А что там, в клубе этом... Холодрыга. Закрыт на замок зимой. Придут иногда протопить, чтоб не развалился, и всё. Это летом кино, танцы, но кому они летом сдались. А зимой... зимой машина с хлебом по несколько недель не приезжает. Правда, зимой зимник тут проходит. Кто пошустрее - продаёт всякую всячину. Ну и что? И продаёт... а тратить куда.. Знаешь, как завоет за окном вьюга, да в темень... ох, и вынимает душу... Ничо мы не видим. Навоз, сено да солома. У нас, Наташка, не только руки огрубели...

- Да неправда же! Вы, вы.. вы такие добрые, чуткие.. Просто, просто...

- Что просто? Просто нахрен никому не нужны. Да не, нужны, как колхозное стадо - мясо, молок, хлеб...

- А баба Нина говорила.., - начала было я, но Надька перебила:

- Да что она говорила? Ничего она тебе не говорила. А ты знаешь про бабу Нину-то? Вот откуда она, как жила - знаешь?

- Ну, отсюда, здесь и жила...

- Нет. Не здесь она жила. Она сюда приехала, мне мамка сказывала. А знаешь почему с ней бабки местные стараются не сталкиваться лишний раз?

- Ну, мне Духновы говорили, что..

- Что они тебе говорили? Что ягоды она быстро берёт и не отзывается?

- Ага..

- Да просто ты маленькая, вот они и не говорят тебе.

- Что не говорят-то? Что?

- А ты у неё спроси. Только она тебе не скажет. Вот тётка Тайка - та может и скажет. А баба Нина - нет.

- А ты? Ты скажи мне..

- Я тебе только вот что скажу - баба Нина умная и добрая. А в войну похоронила мужа и двоих деток маленьких.  Одной-то, Тоне, всего несколько месяцев было. А вот второй, Наташе, семь лет. Мамка сказывала беленькая была, а глазки чёрненькие, умненькая девочка. В школу её взяли лет в пять. Сидела на задней парте. А учитель-то её и спрашивает: "Сколько будет, Наташенька, двадцать два умножить на двадцать три?" А Наташа посмотрит на потолок да и выдаст правильный ответ. Любые числа в уме перемножала, поглядит на потолок и ответ готов. А в войну-то заболели от голода да от нищеты. И не выходила их баба Нина. Спасла папку твоего, тётку Тайку да ещё мальчик был - Иван.

- А я и не знала... Так это получается что меня в честь той Наташи назвали... А мальчик тот, Иван, он где?

- Где, где... вон, на кладбище лежит давно..

- Тоже от тифа умер?

- Нет. Не от тифа. Да ты у тётки своей спроси. Она лучше знает. А я так, понаслышке. В деревне ж ничего не утаить. Говорят, что баба Нина-то из зажиточных, а муж ейный, который на фронте погиб, вообще из дворян. Да неужто ничего не знаешь про родню свою?

- Не знаю выходит.

- А знаешь что, ты у папки спроси. Он должен знать. А баба Нина точно не расскажет. Тётка Тайка и наврать может. Вредная она...

Но я так и не решилась спросить ни у бабы Нины, ни у тётки. Но зерно было брошено и мысли мои путались, противоречили с действительностью, доставляя мне не то что страдания, но душевный дискомфорт. В конце августа за мной должен был приехать папа. И я решила во что бы то ни стало расспросить его обо всём.

А пока.., а пока мы пошли за малиной. Лесная малина с домашней не идёт ни в какое сравнение. Она и слаще, и таинственнее. Ушли мы довольно далеко от деревни. Без всяких видимых отличий в заросшем травой и кустарником плотном лесу баба Нина по одной ей ведомым ориентирам вывела меня к бесконечному малиннику. Показала как быстро и безопасно брать малину. И я, задыхаясь ароматами ягод, сосен, трав, быстро наполнила одно ведро, а затем и второе. Завязала их, как и учили, платками, и пошла искать бабу Нину. Она сидела на пеньке и что-то плела. Подошла ближе и увидела, что плетёт она куклу из травы.

- Вот. Смотри, какая краля получилась. Нравится?

- Ага. А как так?

- Ну, сперва надо траву подходящую нарвать. А потом, вот так её складываешь плотненько, головку вот так с туловищем разделяешь. А туловко-то травкой обмотать нужно, чтоб не пушилось. Ну, вот. Ишь ты, какая фигуристая получается, талочка узенькая, попка пышная. А теперь ручки отдельно сплетаешь в косичку и прикрепляешь травкой же. А ножки не надо. Гляди, какое у неё платье длинное, ножек из-под него не видать, - старушка ловко и быстро соорудила из обычного пучка травы куклу.

- Ну, набрала ягод-то? Молодец. Айда до дому.

Мы отправились обратно. Я шла позади и рассматривала деревья, листья, цветы - всё, что попадалось мне на глаза, а попадалось так много, что всего и не углядеть. И вдруг меня кто-то сильно и больно ударил в лоб. Да так сильно, что потемнело в глазах и последнее, что запомнилось, я начала падать на спину, но момент падения не помню. Очнулась от голоса бабы Нины.

- Вот жежь супостат какой. Робёнка чуть не угробил. И даже не заметил

- Кто? Что это было-то?

- Да погодь, погодь. Куда он тебя шваркнул-то? Ужалил или просто ударил, - баба Нина озабоченно рассматривала мой лоб, - Ах, ты ж чорт окаянный. Ну нет, не шваркнул, врезался в тебя на полном ходу. Видать спешил куда-то. Ох, и везучая ты, Наташка. Видать, боженька-то тебя любит, хранит.

- Да кто шваркнул-то? - я сидела на земле и тёрла ушибленный лоб. В голове звенело, перед глазами - звёздочки.

- Так кто, кто... известно кто - шершень.

- Чего это за зверь?

- Да какой зверь...так, букашка... большая

- Это что, меня букашка с ног сбила что ли?

- Выходит.. Хорошо что не шваркнул. А то и помереть недолга.

- От букашки помереть?

- Так не простая букашка. А ты не видала, не заметила его что ли? И мимо меня как он пролетел..

- Неа, не заметила, только гул такой низкий - ууу, и всё, потом больно ударило и я ничего не помню.

- Упала ты. А он, шершень, летел по своим делам и нечаянно в тебя врезался.

- Шершень - это кто такой?

- Это большая оса. В тебя, видать, очень крупный врезался. Лучше от них подальше держаться. Они хоть и трусоваты, но могут покусать, а робёнку и вовсе опасно с ними встречаться. Лоб-то болит?

- Болит..

- Вона, он тебя аккурат промеж глаз... хорошо, что не в глаз. Ладно, вставай, пойдём домой. Да по сторонам-то башкой не крути, хоть немножко смотри вперёд.

Дома тётка-фельдшерица осмотрела место столкновения с монстром осиным сквозь лупу. Сказала, что жить буду. А вечером я во всех подробностях рассказывала о случившемся своим новым друзьям. И они не смеялись. Посочувствовали мне и повторили почти слово в слово сказанное бабой Ниной. А Надька, погладив меня по голове, сказала:

- Ты хоть рот закрывай, когда по лесу ходишь, а то залетит в рот такой шершень - и всё - трындец тебе, тут у нас скорой помощи нет. Вон, в доме, в котором мы живём, раньше жили однофамильцы Иван Степаныча вашего. Мамка с папкой, старшая сестра Маринка, средняя Иришка, брат твоего возраста Вовка, да младшая Маруська. А ещё и бабка с ними. Вредная такая бабка, всё девчонок пилила да пилила.

- Что? В двух комнатах все они жили? А где они там помещались?

- Да какая теперь разница. Ты слушай что скажу. У старшей, у Маринки, разболелся живот. А она такая маленькая была, прям дюймовочка и молчунья, тихая такая. Так вот. Разболелся, значит, у неё живот. И терпит, никому не говорит. Сколько дней терпела - никто не знает. Только потом совсем её скрючило и она почти без сознания была. Папка ихний давай из сельсовета звонить в райцентр, чтоб скорую вызвать. Да куда там. Скорая не проехала. А Маринке всё хуже и хуже, уж думали не спасут. И что с ней не знают. Тогда папка её в охапку и на тракторе в деревню соседнюю, там больница была. Привёз. Маринку в операционную сразу. А она уже в отключке. Аппендицит у неё. Разрезали, а он лопнул. Ну, они вроде как прочистили всё, и даже Маринке получше стало, только на следующий день опять состояние ухудшилось. И вот я не поняла, то ли они увезли её в Омскую область, то ли врачи оттуда приехали, но неважно. В общем, заражение пошло, плохо прочистили или лопнул он давно и много времени упустили, но только я видела потом Маринку, и она показала свои ноги - все ляжки изрезаны - вычищали. Говорит, с того света её достали. Вот. Я тебе чего это всё рассказываю-то - ты аккуратней да осторожней по лесам шастай. У нас тут зверья полно, пчёл, ос, шершней, клещи есть, но они, вроде как, по весне опасны, но всё одно - я ж тебе об чём - нет у нас тут врачей, скорая может приехать или через сутки, или вообще не приехать. А тётка твоя только фельдшер, она тебя не спасёт, если что серьёзное. Поняла?

- Поняла... А как же вы тут живёте...

- Так и живём. А ты всё "красота, не уезжайте, речка, лес..". А у нас тётки до сих пор дома рожают. В магазине шаром покати. А школу ты нашу видела? Как живёте? А куда нам деваться-то. А ты спроси, спроси у Иван Степаныча, как мы план по зерновым выполняем. Вот где потеха-то. У нас дети малые понимают, что хлеб в тутошних краях нихрена не растёт, что надо животноводством заниматься. Да куда там... Кто нас слушает-то... Вот вам план - будьте добры выполнить. А как мы его выполним? У нас леса какие, луга какие... А вот хлеб не растёт.

- А чего он не растёт-то?

- Ну, ты спросила... Какая разница-то? Понятно же даже овце - если не растёт - не надо его и выращивать.

- И что ж вы делаете?

- Ничо не делаем. Выращиваем, как можем. Только план не выполняем, - Надька вздохнула и продолжила, - Зато по молоку и мясу всё хорошо! - радостно закончила она.

А я так и не поняла, чего это она так обрадовалась...

Меня постепенно, спокойно, монотонно и уверенно вытаскивали из безоблачности детства. За три месяца пребывания в деревне я, наверно, повзрослела на три года. Теперь смотрела я на всю прелесть деревенской жизни без розовых очков, без иллюзорности и щенячьего восторга. Смотрела удивлённо и ошарашенно. Стала чаще и дольше пропадать в своих потаённых местах, словно пытаясь убежать, отгородиться от реальности, пугающей меня, заставляющей думать и думать крепко. Гуляя по своим скрытым тропинкам, собирая в молодом сосняке маслята, идя ранним утром или поздним вечером на лошадиный берег, я постоянно думала и пыталась разложить по полочкам, осмыслить увиденное и услышанное. Получалось плохо. В голове моей происходили необратимые процессы. Происходили безжалостно, убивая всё, чем я дышала, чтобы на обновлённом месте выросли новые, настоящие, а не молочные мысли.

Заканчивался август. Закачивались мои первые каникулы в деревне. По вечерам, а особенно на заре, становилось холодно и неуютно. Уже никто не купался в речках, всё чаще люди надевали фуфайки, тёплые кофты и свитера. Перерывы между дождями сокращались. Тучи опускались ниже и ниже. В лесу встречались красные и жёлтые листья... А над деревней носились птичьи стаи, то выстраиваясь в клин, то вытягиваясь в тонкую, длинную полоску, а то просто сбиваясь в чёрную тучу. Домашние гуси, чуя приближение осени, гоготали зычно и призывно, хлопали подрезанными крыльями, бежали, растопырив обрубки, и всё пытались взлететь, но у них ничего не получалось, и они опять бежали, раскинув крылья. Жирные, домашние гуси, которых запекут потом с яблоками, или заморозят обезглавленных, беспёрых, бескрылых.

Приближалась осень, приближалось время кровавых дней, топоров, ножей, последних криков. Приближалась школа и мой отъезд.

Начало: https://poezia.ru/works/193505

Но все тайные места я не раздумывая променяла бы на лошадей. В деревне пастуха не было. А скотины в каждом дворе проживало много, очень много. У нас, например, жили корова с телёнком, душ десять овец (не считая ягнят), столько же коз (ещё и козлята), а ещё свиньи, куры, гуси. Стадо со всей деревни набиралось огромное. Пасли по очереди. Сегодня один двор, завтра другой и так далее. Пасли по двое и обязательно верхом. Скотинку выпроваживали на выпас рано, часа в четыре утра, а пригоняли часов в девять вечера.  

Моя кровать стояла возле окна, выходящего на улицу. И каждый раз, просыпаясь на восходе от многоголосья улицы, с восхищением, по-доброму завидуя, высунувшись из окна по пояс в прохладу утра, глазела на мальчишек, скачущих верхом на лошадях. Сердце моё обмирало, и, ухнув, бешено летело вверх, стучало в висках и красной строкой пульсировало - я тоже так хочу, я тоже, тоже, хочу! Но.., увы, ездить верхом я не умела, а точнее, не пробовала.

У мужа моей тётки, дяди Вани, добродушного и рыжего, конь был. И звали его Серко. Серый, в яблоках, с умными глазами, ухоженный, с подстриженной гривой и длиннющим хвостом, спокойный и покладистый. Каждое утро дядя шёл на луг и приводил Серко к нашему дому. Чистил, причёсывал, угощал вкусненьким, а потом запрягал. Я вертелась рядом. Мне очень хотелось самой привести коня, надеть узду, запрячь в короб (плетёный такой короб, а в нём мягкие тюфяки, набитые соломой, старые коврики и огромный кусок толстой плёнки на случай дождя). Но была я слишком мелкая, и если хомут, благодаря врождённой благосклонности коняги, я худо-бедно ещё могла пришпандорить, то с оглоблями и остальными причиндалами упряжи справиться самостоятельно никак не выходило. Но на всякий случай этапы запряжки выучила назубок и уздечку накидывала лихо.

Дядя Ваня работал учётчиком. Ездил по полям и что-то записывал, считал, о чём-то спорил, а иногда и ругался с работниками, но ругался как-то по-доброму, словно боялся обидеть ненароком. Его любили и уважали, слушались, обращались по имени отчеству - Иван Степаныч. А я звала его дядя Ваня и, путешествуя от поля к полю, распевали мы с ним дуэтом им же придуманную песенку - Дядя Ваня хороший и пригожий, дядя Ваня на всех чертей похожий. И смеялись. Он рассказывал мне о лошадях, что да как, иногда давал мне вожжи, и я, на седьмом небе от счастья, важно правила, причмокивала, подражая дяде, и кричала "Но" или "Тпру". А потом дядя распряг коня прям в поле и помог мне забраться на сильную и влажную от пота спину Серко. Рассказал как управлять лошадью. И я, почти не дыша, легонько встряхнула узду. Серко медленно и осторожно пошёл вперёд. И так я научилась ездить верхом без седла.

Через несколько дней мы с Серко могли и шагом, и рысью, и даже галопом. Удивительно заботливый и внимательный коняжка был Серко. Мне уже не требовалась помощь чтобы взобраться на него. Я просто обнимала его за шею, и он сам забрасывал малявку на свою спину, а потом косил на меня глазом, будто спрашивал - ну, что, удобно тебе там, не свалишься? А ещё теперь я отводила и приводила Серко. Правда, распрягал и запрягал его по-прежнему дядя Ваня. А я гордая скакала через всё село, через шаткий мосток к лошадиному берегу, спутывала передние ноги Серко, снимала узду, надевала ботало, давала хлеба, гладила и целовала морду и шла домой. А рано утром, когда едва рассветёт, спешила обратно. Идти нужно было довольно далеко, через всю деревню, через мост, через небольшой лесок и, минуя хутор, раствориться в тумане вязком и сыром, пахнущим травой, лошадьми, рекой и ещё бог весть чем. Трава высокая в росе, будто всю ночь шёл ливень, и платье моё промокало насквозь, становилось зябко, и я дрожала мелкой дрожью и от прохлады, и от волнения и возбуждения. И не знаю от чего больше. На том лугу паслось много лошадей. И у меня захватывало дух, когда подходила к берегу и слушала многоголосье колокольчиков и едва различала в тумане торчащие уши лошадей, доставала из кармана хлеб и протягивала его в этот густой туман. А Серко, аккуратно брал его с моей маленькой ладони мягкими и тёплыми губами, разрешал снять путы и колокольчик, обуздать себя, наклонялся ко мне, и я, обняв его за шею, оказывалась на влажной от росы спине. И тут уж мы с ним мчались во весь опор через всю деревню. Серко сам знал куда скакать. А доскакав до дома, подходил бочком к лавочке, чтобы я могла спокойно спуститься и не шмякнуться о землю.

И вот настал мой звёздный час - подошла и наша очередь пасти стадо. В дому разгорелся спор ни на шутку. Тётка моя ни в какую не хотела отпускать меня в пастухи. Мол, упадёт с лошади, устанет, шутка ли столько часов верхом. Но за меня были и дядя Ваня, и баба Нина, и брательник мой. Весь день я готовилась. Выбирала в чём поеду, чистила и расчёсывала Серко, скормила ему буханку хлеба, за что получила нагоняй от дяди.

 

Рано-рано утром, когда солнышко только-только открыло глазки и показало свою макушку, а луна ещё не успела убраться восвояси, мы уже собирали стадо. Что у меня творилось внутри... - передать невозможно. До сих пор помню это состояние, и как оно называется не знаю. Первый раз в седле. Непривычно, но намного удобнее, чем без него.

Мы ехали по разным сторонам широченной улицы. Дядька был настолько уверен во мне и в Серко (а я думаю теперь, что в Серко всё-таки больше), что почти и не глядел на нас. Друг за другом открывались ворота, хозяйки выгоняли скотинку. Коровы выходили важно, степенно, правда, некоторые взбрыкивали, поднимали хвосты и скакали галопом - это они так радовались прогулке. Козы выбегали табуном резво, весело, блеяли громко, а козлята прыгали словно мячики, барашки выкатывались шерстяными шариками, а некоторые были острижены и выходили смущённо. И всё это чудесное расчудесное скопище мычало, блеяло, мекало и бекало. Некоторые коровы трубили будто заправские пароходы. А мы собирали их в кучку, следили, чтобы никто не улизнул, важно кивали провожающим хозяевам и щёлкали длиннющими кнутами, подгоняя, а я так просто выпендриваясь, зазевавшуюся коровку или слишком шустрого козлёнка-ягнёнка.

 И вот мы вышли за деревню и направились к сочным лугам. Особое внимание требовалось от нас, когда проходили колхозные поля с пшеницей, рожью или овсом. Тут нужен был глаз да глаз. Многие из наших подопечных желали полакомиться пшеничкой, рожью или овсом. Даже мой благоразумный Серко стал раздувать ноздри и посматривать в сторону полей. А вот у дяди Вани конь был гонористый. Брыкался, ржал и вставал на дыбы. Но дядя Ваня быстро его успокоил. Я тогда подумала, что же мне делать, если мой Серко на дыбы встанет? Но Серко такого безобразия себе не позволял, рысил себе спокойно да хвостиком отбивался от наглых паутов, мошек и комаров. Он настолько был умён, что и без моего понукания ускорялся и бежал за нарушителями, а мне оставалось только щёлкнуть кнутом по земле, чтобы задумавший бежать выкинул эту мысль из своей рогатой головы.

 Мы переходили с луга на луг, прогоняя стадо через лес, выбирались на небольшие полянки, а когда видели, что почти всю травку пощипали, шли на следующую полянку. И тут со мной приключилась небольшая трагедия. Серко заметил в очередной раз пожелавшую сбежать корову и поспешил за ней. А находились мы в лесу. Я помнила наказ дяди о том, что в лесу нужно пригибаться почти к самой спине лошади, иначе ветка собьёт и свалишься на землю. Но тут или я прошляпила, или Серко слишком резко стартанул, но пригнуться не успела. Получила довольно сильный удар в грудь и шмякнулась в кусты. Испугалась, конечно, хотела даже зареветь, но тут подскочил дядя Ваня и замахнулся на Серко. Моментально забыла и про боль, и про испуг и завопила - он не виноват! А Серко стоял тут же, прял ушами и, виновато фыркая, толкал меня мордой в бок, мол, вставай, чего развалилась. А когда встала - конь начал кланяться передо мной. Стоит и быстро так опускает и поднимает голову. Дядя Ваня сказал, что он извиняется так. Я больше испугалась, чем ушиблась. Но мы сделали небольшой привал.

- Луга здесь большие, Наташа. Можно перекусить и отдохнуть.

- А как же стадо? Вдруг кто убежит?

- Так собачки последят.

Я открыла рот от удивления. Оказывается с нами ещё и собачки... А я и не заметила их. Так увлеклась стадом да Серко под седлом, что не заметила двух лаек. Не стало говорить об этом, решила, промолчать. А то дядя Ваня подумает, что я полная дура.

Небо, солнечное и ясное с утра, к обеду затянуло чёрными тучами. Сначала падали редкие крупные капли, а потом дождь хлынул словно водопад. Коровам и остальным четвероногим, как мне показалось, подобный сюрприз не только не мешал, но очень даже пришёлся по душе. Расхристанная жара, только-только достигшая своей кульминации, на радость парнокопытным сменилась прохладой, к тому же перестали донимать мошки и прочие кровопийцы, а из мгновенно возникших луж можно пить вдоволь.

А вот мне было совсем неуютно сидеть мокрой насквозь на таком же мокром коне. И Серко, и седло, и одежда моя стали скользкими, приходилось изо всех своих тщедушных сил попытаться не свалиться в грязь. Непромокаемые накидки совершенно не спасали, а мне так наоборот - мешали. Но ничего не поделаешь - надо выполнять свою работу.

В лес больше не заходили, потому что помимо дождя и гром гремел, и молнии сверкали. И дядя Ваня сказал, что в такую погоду нужно находиться на открытом месте самим и стадо к деревьям не подпускать - мы отвечали за каждую голову. Случись что - спрос был бы строгий. А не дай бог кто погибнет или покалечится - рассчитываться нам - или свою скотинку отдавай, или денежку плати.

Оставшийся день бродили по прилегающим к дороге лугам. Дядя Ваня всё сетовал, что трава на них негодная, но кроме него никто недовольства не выказывал - щипали травку дружно и с большим аппетитом. Собаки тоже особо не расстроились - носились вокруг стада или же могли плюхнуться прямо в лужу для короткого отдыха, а то и просто чтобы почесаться. Да и дядька мой не выглядел недовольным. Как ни в чём не бывало понукал конягу да зорко присматривал за стадом. Тут уж и мне волей-неволей приходилось терпеть.  

Только к вечеру выплакались тучи. Мы возвращались в деревню. Шли медленно, коровы осторожно несли молоко, бараны, мокрые и смешные, неуклюже топали по скользкой дороге, а напрыгавшиеся и сытые козлята не скакали, а семенили рядом со своими мамками. Кони наши тоже травкой полакомились, да и хлеба мы им давали, пока устраивали небольшие привалы, шли они теперь неспеша, фыркали, а когда почуяли деревню, почему-то заржали. И всё стадо как по команде резко ускорилось.
- О! Дом почуяли. Гляди, как торопятся! Ты, Наташка, тут оставайся, а я вперёд поскачу, а то сейчас могут и разбрестись, - и дядя Ваня, пришпорив коня, ускакал вперёд.

А мне нужно было следить, чтобы ни одна бестия в сторону не сделала ни шагу. Сзади шли собачки, довольно большие лайки. То ли их дрессировали, то ли у них в крови было заложено, но только они очень хорошо присматривали за уставшими подопечными, и если кто-то отставал - лаяли, бежали наперерез, бросаясь почти под копыта, но во время отскакивая в сторону, загоняли бегуна на место, и вообще, сбивали в плотную кучку несмышлёную скотинку. И среди всех присутствующих пастухов, включая собак, я была самой тупой и неповоротливой.

И вот наша шумная и разношёрстная ватага вошла в деревню. И я опять удивилась - оказалось, все знают куда идти. Мы просто ехали по деревне, а коровки, козы, овцы сами подходили каждый к своим воротам. Коровы громко и протяжно мычали. Дядя Ваня сказал, что они требуют, чтобы их подоили, потому что если не сделать этого во время, то корова будет мучиться и может серьёзно заболеть. Их ждали, открывали ворота, давали напиться, а кто и хлебушком угощал. Благодарили нас, хвалил меня, мол, какая молодец, помощница. А я, уставшая вусмерть, с ноющим телом, мокрая и грязная, гордо восседала на не менее уставшем Серко, и единственным моим желанием было побыстрее добраться до дома, рухнуть где угодно и уснуть.  

Но впереди ещё много ожидающих дворов. И одна вредная корова, не желающая идти домой, а всё куда-то стремящаяся, взбрыкивающая, мычащая громко и с присвистом. А ещё впереди уставший конь, которого нужно почистить, напоить, отвести на луг. Правда дядя Ваня предложил отвести его вместо меня, но я не могла пойти на такое предательство, помня как галантно повёл себя конь после моего постыдного падения. И отвела, и напоила... А потом упала без задних ног, не умываясь, не ужиная, не произнеся ни слова.

А утром проснулась со стёртым в кровь копчиком. Дядька смеялся - "Наташка, как же так? Без седла скакала и ничего, а в седле как же ты умудрилась так-то, а? Дождь, наверно..."
Мне было и смешно, и очень больно, но я терпела и на заданный ехидно братом вопрос "пойдёшь ещё в пастухи-то", не задумываясь ответила - "да!"


Деревенские, все до одного, называли коров, коз, овец и прочую живность, скотиной. Меня выворачивало от этого слова, изнутри поднималась, захлёстывала волна удушья и жалости. Я понимала для чего держат животинку. И слово "скотина" мне казалось оскорбительным и грубым, недопустимым по отношению к тем, кто собой кормит. Все они, коровы, козы... очень смышлёные. Они всё понимали. Я никогда не забуду глаза коровы, которую решено было зарезать. Она чувствовала, и она плакала, молча. Помню барана, огромного, с витыми рогами. Он кричал, когда точили ножи. Помню как визжали свиньи перед тем как... Помню катившиеся градом слёзы из глаз коровы, когда резали её сына. Помню бегающих без голов кур. Гусей помню, почуявших последние минуты жизни - они... в их гортанном звуке было столько боли, страха, что мне хотелось заорать вместе с ними. В то же время я понимала, что без этого, наверно, никак. Но было и жутко, и жалко, и безысходно. Страшно было наблюдать как люди заботятся о животных, кормят их, холят, дают клички, даже любят.., а животные привязываются и доверяют, едят с руки, бегут домой с пастбища сломя голову... А люди потом их едят, и едят их детей.

 Но однажды я увидела колхозное стадо. И запуталась окончательно.
Они неслись по улице, поднимая клубы пыли, с дикими криками, с безумными глазами. Это был не домашний скот. Это были детдомовские животные, которых никто не любил, не холил, у которых не было даже кличек и которым некуда было нестись сломя голову.

Впереди летел бык. Я такого ни до ни после не видела. Огромный - не то слово. Дикий зверь. Рождённый в колхозном стаде, выросший в этом стаде только для одной цели - производить потомство. А когда станет непригодным - его съедят. И коровы эти не были молочными коровами - они выращивались на мясо. Я стояла посреди улицы и на меня летело это стадо во главе с монстром-быком. Неслось галопом под удары бичей. А я была мурашом, песчинкой ничтожной и полностью парализованной. Мне не было страшно. Мне было их жалко. А ещё я ненавидела людей и себя в том числе. И я не знала, как же можно решить такую жуткую задачу. Стояла с широко раскрытыми глазами и, наверное, именно тогда впервые почувствовала жестокость и несправедливость, но самое страшное - поняла, что иначе никогда не будет.

 Не знаю чем бы закончились мои познания мира в том момент, если бы не Надька, выбившая меня с дороги с воплем "дура!"
Не устояв, от удара я свалилась в пыль, на обочину, и перед моими глазами замелькали копыта, копыта, копыта... А я лежала, корчилась от всего понятого и плакала.

зима была и долгой, и немой,

и как обычно - холодно зимой,

пора привыкнуть за вот столько лет:

в закат перетекающий рассвет,

осевшая на окнах чернота,

от птичьих лап бегущая строка,

рябиновые ягоды во льду,

глотающие крошки на лету

синицы, воробьи... от голубей

удрать предпочитая поскорей...,

на остановках пляшущий народ,

перед крещеньем старый новый год,

а под мостом на льдинах рыбаки,

а подо льдом надрывный стон реки...,

сугробы, гололёд, мороз.
Зима...

такая долгая, что кажется с ума

сойдёшь . И даже март у нас - зима.

Когда же минус двадцать на табло,

то это называется - тепло.

В безветрие и минус тридцать - так,

не стоящий внимания пустяк.

Повыше шарф, в карманы варежки -

и наперегонки - играть в снежки,

под соточку пожарить шашлыки,

и песни на морозе поорать,

на выдохе воскликнуть - благодать -

из бани нагишом нырнув в сугроб,

под аккомпанемент снегов взахлёб;

кидать поленья в дышащую печь,

и все поленья одним махом сжечь,

чтоб жар, чтоб раскалились до красна

печурка и лицо, и допоздна

всё вглядываться в плещущий огонь,

и осторожно подносить ладонь

к стеклянной дверце, сидя в темноте...

когда все спят, и ночь pret-a-porter..

и только ты - единый с тишиной,

и снегопад вокруг тебя - стеной

...мой костёр засыпан снегопадом,
от(ши)пели угли, стынет ком
пепелища от пожаров, взглядом

выжжены все родинки. Вверх дном
цинковые вёдра на крылечках
ждут позорно рук и журавлей.
На устах, разорванных уздечкой,
шрамы у луны - ночей черней...

 А липа больше не цветёт

На грани

И не то чтоб хочется чего-то,

и не так чтоб вовсе ничего,

день за днём - обычная работа,

ночь за ночью - отдых от неё.

Вынимает солнце батарейки,

выползает как бельмо луна,

бьёт по звёздам, словно по тарелкам,

чей-то взгляд, не целясь, из окна.

И они летят, осколком раня

спящих и танцующих людей

кончиками пальчиков на грани

у души не понятой своей.

Темноту смахнёт виток привычно,

выхватит кого-то из толпы,

и не будет ни чужой, ни личной

глупой, но приятной маяты.

Полетит в обратном направлении

маленькой окалиной себя.

Говорят, что мир есть параллельный -

врут - есть только небо и земля.

А потом - ни воздуха, ни солнца,

ни окна, ни звука - ни-че-го.

Отчего мы плачем, не смеёмся,

если этот мир - добро, не зло...

Почему заходимся от боли,

и о чём так жалобно кричим...

Сделаны с любовью в нелюбови

бес//подобных женщин и мужчин.

Для чего от смерти до рожденья,

от рожденья до немой черты

ходим-бродим, словно привидения..

И зачем в толпе есть этой - Ты.

Последний день - исчезнет год,

оставив в памяти засечки,

последний час не заберёт

на ветер брошенные встречи,

последняя минута дня,

последняя секунда года -

невозвратимо уходя,

не останавливая хода,

не ослабляя тех пружин,

что держат стрелки циферблата,

заретушируют растраты

неоцифрованной души.

 

и, провожая старый год

не уместившийся на полке,

привычно за окном мелькнёт

косая тень ничейной ёлки,

названья станций, имена,

огни в домах и край платформы,

прищур потухший семафорный,

нерасторопная зима...

 

оставив позади флажок,

быстрей закрутятся колёса,

незаживающий ожог

затмит ненужные вопросы,

и только лёгкие шаги,

и только мимолётность жизни,

моё предчувствие пурги

в твоём утонет оптимизме,

и пусть мелькают за окном

платформы, станции, вокзалы..

слова, что мы не досказали,

не сожалея ни о ком...

и не удержанный мной взгляд,

и не замеченный тобою -

птенец, отпущенный на волю,

свят

- Знакомься. Это твоя бабушка.

Сухонькая старушонка в деревенской цветастой юбке до щиколоток, в таком же пёстром и простецком платочке, из-под которого выбивалась седая прядь, улыбалась во весь свой беззубый рот. Точнее, зубы всё-таки были: два вверху и один снизу, гнилые и тёмные. Зато щёки... Ах, какие же у неё были щёчки - на смуглой коже румянец непередаваемого цвета.

Я глазела на чудную бабульку разинув рот. А бабулька вдруг закинула голову назад и разразилась заразительным, летящим смехом. И все тоже начали смеяться. По-доброму, словно были счастливы безмерно и непонятно отчего.

Я подошла поближе и спросила:

- А как тебя зовут?

- Нина.

Говор у неё был тоже необычный. Она не окала и не акала, но говорила быстро, словно торопилась куда-то. Звуки короткие, чёткие, а голос...голос будто закутанный в тёплую козью шаль. А ещё она немного шепелявила. Даже не так, а просто звук "ша" у неё походил на шелест камышей.

Бабка боевая, подвижная, маленькая и добрая. Мне понравилась сразу. И звать я её стала баба Нина. Никогда не называла ни бабулей, ни бабушкой, потому что никакая она не бабуля и не бабушка, а именно баба Нина.

Баба Нина приехала не просто в гости. Она приехала за мной. Мне было девять лет. Родители собрались отдохнуть от меня и прочих забот, вот и решили отправить меня в деревню. Для данной цели и вызвали бабу Нину.

До деревни добирались самолётом. С пересадкой. Сначала на Ил-62 до Барабинска, а потом на "кукурузнике" до Кыштовки. Но и Кыштовка не являлась конечной точкой нашего путешествия. "Кукурузник" ушатал меня в хлам. Картонную этажерку нещадно болтало. Мы сидели на лавках вдоль серых боков самолётика. И меня жутко рвало всю дорогу. Так что на зелёное поле Кыштовского аэродрома я выпала такой же зелёной, как и он. Баба Нина очень переживала и всё ругала себя за то, что "додумалась накормить рабёнка огурцом свежим, будь неладен, блть-самара". Однако "рабёнок" удручающего настроя бабы Нины не разделял и счастливо вертел головой во все стороны. А посмотреть было на что. Выросшая в большом городе, хотя и в частном секторе, никогда не видела таких аэродромов. Маленькое деревянное здание старой постройки, вокруг ровное поле, покрытое зелёной травой, неказистый деревянный заборчик, отделяющий его от земных дорог.

Баба Нина перестала сокрушаться и занялась делом. До деревни оставалось пятьдесят километров. И мы потопали на автовокзал. То ещё чудо. Правда здание двухэтажное, но это единственное, что отличало его от здания аэропорта. Всё те же шаткие и потемневшие от времени заборы и тротуары, всё те же многочисленные люди со всевозможными тюками, узлами, пакетами и просто перетянутыми верёвкой вещами. Люди повсюду : на траве у забора, на крыльце, под пыльными деревьями, на шатких лавчонках. Люди спали, ели, разговаривали. Уставшие, грустные и весёлые и такие диковинные для меня. Все они хотели куда-то уехать, но билетов не было, приближался вечер, и многие устраивались на ночлег прямо там, где стояли.

 

Но баба Нина моя была не лыком шита. И поэтому мы пошли... "ловить машину хлебную". Несколько раз в неделю колхозная машина приезжала в райцентр за хлебом и прочей снедью. Сегодня она должна приехать. Должна..., но не приехала. Спать на тротуаре возле вокзала баба Нина ни в какую не соглашалась, потому как не было никакой надежды, что завтра мы сможем купить билеты на автобус, да и будет ли автобус - факт очень сомнительный. А всё потому, что дорога лежала через Васюганские болота.

И потопали мы пёхом. А чего? Всего-то двадцать пять километров до ближайшей деревни! Баба Нина чесала бойким шагом, поставив чемодан с моими пожитками на плечо, а сумку с едой перекладывая изредка из руки в руку. "Рабёнку" поклажу не дала - жалела. А я тащилась по пыльной дороге молча, понимая, что ныть стыдно, хотя жутко хотелось рыдать в голос.

Мне казалось, что вот ещё пару столбов с непонятными цифрами и я сдохну прямо здесь, вот на этой чёртовой дороге, по которой несколько часов не проехала ни одна машина.

А тут ещё и башмаки мои новые натёрли мозоли. Баба Нина, заметив приунывшую внучку, стала рассказывать да расспрашивать:

- А ты знашь, что это за столбы-то? - задорно вскинула голову старушонка.

-Нет..,- почти рыдая промямлила я.

- Эх, ты. Это ж верстовые столбы. Вона, глянь. Цифры на них - это сколько мы прошли с тобой, а с другой стороны - сколько ещё пройти надоть.

- Да?- я повеселела,- так мы прошли уже половину что ли?

- Ну да, прошли. А ты знашь что вот вокруг нас? Не знашь ты ничерта, - веселилась баба Нина.

- А что это? Поле да лес..

- "Поле да лес", - передразнила меня старушка, - Это вот сейчас мы с тобой идём по ровной да сухой дорожке. А так-то тут не пройти-не проехать.

-Это почему? - мне стало любопытно.

- Почему, почему... А вот потому. Болота кругом. Да не просто болото. Васюги это, - голос у бабы Нины стал суровый.

- Что такое Васюги?

- Васюганские болота. Страшная штука. Огромные они и строптивые. Зимой-то накатают зимник и ездют по нему. А вот весной, осенью да и летом, когда дождь, ой, не приведи господь туточки ходить или ехать. Я-то много раз хаживала. Знашь, вот бывет идёшь по колено в этой грязюке, и холодно тебе, и голодно, и страшно. Тут ведь и волки водятся, и мишки, мноого всякого зверья. Я тебе потом расскажу. А щас давай, считай столбы. И чаво это ты хромая такая. Башмаки трут?

- Ну, да. Больно. Новые..

- Вот дурные твои родители. Зачем же "робетёнку" в такую дорогу новую обувку надевать..

После этих слов баба Нина лихо стянула с меня новенькие штиблеты и закинула в эти самые Васюги.

- Ну как? Босой-то легче топается, а? Во. Ходи босая, пока вёдро.

- Где вёдра?

Старушка залилась задиристым смехом, закинув голову назад:

- Ой, Наташка! Насмешила. Вёдро - так говорят, когда погода солнечная да ясная. Ну сколько столбов насчитала?

- Ой, а я сбилась.

- Вот тогда вертайся назад и пересчитывай, - и старушка опять залилась смехом, и я начала хохотать вместе с ней, сначала потихоньку, боязно, а потом во весь свой счастливый детский голос.

Только к ночи добрались мы до Черновки. А от неё ещё двадцать пять км топать. Я, мужественно собрав остатки сил, решила не сдаваться ни за что. Но баба Нина, покрутила пальцем у виска и сказала:

- Дурёха ты. Ну куды ночью топать. Пошли. У меня тут родня есть. Переночуем, а утром на машине поедем. Тут знашь, завтра молоко привезут с молоканки нашей. Вот на ней и поедем.

Мы подошли к избе. Для меня всё в диковинку. Брёвна у избы чёрные, крыша шиферная, а ставни на окнах резные, крашеные, красивые..., забор высокий из толстенных досок, а ворота огромные с железным кольцом вместо ручки. Темно. Все спят. Мне жутковато, но всё нравится.

Баба Нина отворила ворота. Мы зашли во двор. По деревянному тротуарчику прошли к дому. Постучали. Зажёгся свет. Кто-то открыл дверь и впустил нас в полутёмное помещение. Говорили шёпотом. Я ничего не разобрала из сказанного, да и устала очень, засыпала на ходу. Нас положили спасть на полати - деревянные нары почти под потолком между печкой и стеной. И я, едва коснувшись пахнущей травами и хлебом жёсткой подушки, провалилась в глубокий и тягучий сон.

Рано. Очень рано. Под гортанный напев петухов меня разбудили. Усадили за некрашеный стол на лавку, дали ломоть хлеба и кружку молока. Выпила сквозь проходящий сон. Вышла в прохладное и мычащее утро с перезвоном колокольчиков разных тональностей, октав, рассекающим воздух звуком хлыста, наглым беканьем козлов и коз, нежным блеянием козлят, ягнят, с хрюканьем, улюлюканьем, - я вышла в сказку, раз и навсегда влюбившую в себя, дышащую полногрудо и взахлёб, в сказку, в которой я утонула и выныривать не хочу до сих пор.

При утреннем свете деревня выглядела совсем иначе. Уютом ли это назвать, красотой ли первозданной - не знаю. Но заворожила она меня, потянула к себе, словно давно ждала и тосковала по мне. В каждом доме, точнее избе, отворялись тяжёлые ворота, выбегали на дорогу похожие на чертенят козлятки в сопровождении дурных мам-козлих, умных и хитрых козлов, перебирали тонкими ножками наивные и туповатые барашки, неугомонные ягнята бестолково толкались и блеяли, важно, степенно выплывали кормилицы-коровки, у некоторых на рогах мотались красные тряпки - мол, осторожно - забодаю, за коровами, словно привязанные, гарцевали телята, ещё глупые, с мокрыми огромными носами, влажными умными глазищами, но уже знавшие себе цену в этом разношёрстном стаде. Стадо, по мере продвижения по улице, росло, превращаясь в огромную живую и многоголосую реку, напомнившую мне ледоход весенний. Слышались удары кнутов, ржание, окрики пастухов. И мне очень-очень хотелось вот также ловко скакать верхом на лошади и управлять всем этим чудом. Также рассекать воздух кнутом и ругать непослушных козлят, ругать незлобиво, а так, для острастки. Также хотелось пришпоривать красивого коняжку, пружинить ногами, упираясь в стремена, переводя скакуна с рыси на галоп.

Когда стадо удалилось на приличное расстояние, из ворот вывалились жирные свиньи с розовыми и шустрыми поросятами. Вальяжно выступили гуси, хлопая крыльями и гогоча, вытягивая шеи, шипели на всех, предупреждая - не подходи, опасно. Я шарахнулась от гусей, а баба Нина взяла хворостину и погрозила гусаку. Тот остановился, пару раз прошипел что-то, потом развернулся к нам спиной, словно мы не достойны его внимания, и поковылял к своей стае.

- Ты, Наташка, гусей не бойся. И не беги от них никогда. А не то заклюют, забьют крыльями. Бери хворостину и грози им.

Я кивнула, но про себя решила обходить этих монстров стороной.

Стадо ушло на пастбища. Свиньи разлеглись по лужам да вдоль заборов, поросята прилипли к мамкиным сиськам, гуси утопали к реке щипать травку. А мы пошли ловить машину. Долго идти не пришлось. Машина стояла в конце длинной и широкой улицы у сложенных аккуратной кучкой брёвен. На брёвнах сидел мужичок и курил. Завидев нас, он встал, затушил о подошву сапога цигарку, снял фуражку:

- Здрасьти, баб Нин. Никак внучку привезли.

Баба Нина кивнула и прямиком в кузов полезла. Мужик замахал руками:

- Да куды ты, куды? Мне ещё на молоканку ехать, фляги сдавать, а уж опосля и вас заберу.

Баба Нина, усевшись в кузове, скомандовала мне:

- Лезь в кабину и сиди.

Потом бросила мужичку:

- С тобой поедем. Знаю я тебя. Голова твоя дырявая, хошь и молодой ты. Сдашь молоко и поминай как звали, а мне с робёнком топать двадцать пять кэмэ. С тобой поедем. Давай, седай, чево время зря тратить да болтать. Некогда мне. Меня там скотина дома заждалась. Седай, кому сказано.

Я притихла в кабине, втянула шейку свою худосочную в плечики хилые и ждала, что вот сейчас мужик как начнёт орать да и выкинет нас вон. Но мужик к моему удивлению только рассмеялся да как будто обрадовался наглости старушки:

- Ну и характер у тебя, баб Нин! Поехали. Мне чево. Мне так даже лучше. Веселее.

Он уселся за руль, подмигнул мне:

- Ну, чо, Натаха, погнали что ли?

Я, сглотнув ком, кивнула, а потом рассмеялась.

Доехали быстро. Я жадно смотрела в открытое окно, ловила ветер растопыренной ладонью, пела песни, читала стихи. А когда стали подъезжать к деревне, притихла. Слева, за деревянным крашеным голубой краской забором, среди высоченных сосен и ёлок, чернели кресты. Кладбище расположили на пригорке, сразу за поскотиной - забором из длинных и высохших оглобель, огораживающим территорию деревни.

- Вот, Наташка. Это кладбище нашенское. Гляди, какое тихое да спокойное. Туточки все наши лежат, - водитель говорил тихо, грустно.

За поскотиной - деревня. Широкая улица. Остановились у третьего с краю дома. Мужичок помог сгрузить вещички, баба Нина от помощи отказалась и лихо спрыгнула сама. Мужичка поблагодарила. Отряхнула запылившуюся юбку, поправила сбившийся платок:

- Айда, Наташка, покажу тебе наши хоромы.

Дом, бревенчатый пятистенок, стоял на сваях. С голубыми резными наличниками и ставнями, с тесовым забором досточка к досточке, с дубовыми мощными воротами, с деревянным тротуаром, небольшим палисадником и кучей живности.

Высокое крыльцо покрашено в тёмно-коричневый. Вплотную к дому - крытый двор, летняя кухня, баня. По периметру двора - амбар, хлев для свиней, стойло для коров и телят, хлев для баранов и козлов, загон для выгула скотины. Под крыльцом - жилище для гусей. Где-то в уголку - курятник.

На крыльце сидела чёрная кошка. Увидев нас, испуганно шмыгнула под навес.

- Баба Нина, а чего это она испугалась?

- Она не испугалась. Она пошла по своим делам. Не место кошкам в дому. Они у нас на улице живут да в хлеву. Мышей ловят, крыс. А за это я их угощаю парным молоком.

- И зимой на улице?

- А что, зимой мыши не бегают что ли? Конечно, и зимой.

- Вы жестокие.

- Дура ты, Наташка. Иди в дом.

Мы поднялись по ступенькам, открыли дверь и очутились в сенях, просторных и чистых, там пахло молоком, мятой и чем-то ещё мне неведомым и волшебным.

Из сеней попали в кухню. И тут я онемела. Прямо передо мной стояло нечто огромное, белое, и жутко красивое.

- Ну. Чево встала как вкопанная?

Я смогла только пальцем указать на чудесный предмет.

- Печь это. Русская печь. Да ты, Наташка, блаженная кака-то. Неужто не видала нигде? На картинках видала же.

 Я кивнула. На картинках видала. Но одно дело на картинках, и совсем другое вот так - лоб в лоб.

Печь занимала половину кухни. От пола до потолка, а потолки в доме не низкие. Вдоль печи - приступочка. Но самое интересное - это "лицо" печи. Вот такую я и видала на картинках про Емелю. А рядом с печью стояли разные интересные штуки.

Баба Нина, увидев моё изумление, начала рассказывать:

- Это - ухват. Это - лопатки. А это - чугунки да крынки. Потом покажу как да что. Айда в комнаты, - и она резким движением распахнула ситцевые шторки.

 Мы шли по кругу. Переходили из комнаты в комнату. Всего комнат, не считая кухни, три. В них имелась ещё одна печь, прямо в стенке, выступала только небольшая её округлая часть с маленькой дверцей. Меня удивило, как много окон в доме. Они буквально располагались друг на друге. Большие, с тонкими рамами, с широкими подоконниками. В одной комнате, самой большой, насчитала их пять штук.

Дверей между комнатами не было. Их заменяли шторы. В каждой комнате стояли цветы. Огромные такие растения, на цветы не похожие, а похожие более всего на деревья. У нас дома цветы стояли на подоконниках в горшочках. А здесь они росли в бочках деревянных с железными обручами.

Телевизора не было. Стоял допотопный проигрыватель, на стене висел радиоприёмник. Всего один шкаф для одежды, несколько шкафов для книг, диван в большой комнате, в двух остальных - железные кровати с блестящими набалдашниками, с горой огромных подушек, в кружевных покрывалах и наволочках, сундук, а на кухне - стол и лавки вдоль стены.

- А как вы без телевизора-то, а...,- растерянно спросила я скорее не бабу Нину, а непонятно кого.

- А нашто он нам, телефизор энтот? Недосуг нам, Наташка, смотреть его. Да и электричество нам только вот год назад как провели.

- А как вы без него жили7

- Дык нормально жили. Печь топили, свечки жгли. Летом день длинный, а зимой спать пораньше ложились. Хорошо жили мы, Наташка. Вот так то...

Какая-то грусть в голосе её была, и глаза куда-то она отводила. Плакала что ли.. Да ну.. нет.. показалось...

- Вот. Понравилось тебе у нас?

- Ещё бы! Очень понравилось.

-Погоди! Вот я тебя в лес сведу, а дядька Ванька на лошади покатает, так ты и уезжать не захочешь.

- Да я и сейчас уже не хочу, блять-самара!

 

По полудни прибежала тётка моя, Таисья. Работала она фельдшером. В деревне имелся только фельдшерский пункт. Ближе к вечеру пришёл брат уж не знаю откуда, но тётка на него ругалась и говорила, что вся деревня в курсе. А вечером появился и дядя Ваня. А брат ушёл. Потому что работал в клубе - кино крутил. А дядька - учётчиком. Ездил на лошади по полям да всё смотрел да записывал. Приезжал поздно. Любил выпить. Да и брат не отказывался. Брат старше меня был намного, лет на пятнадцать, наверно, а то и больше.

Утро. Проснулась от необыкновенного запаха. Потянулась, утопая в перинах да подушках на лебяжьем пуху, побежала в кухню. На столе - каравай тёплый, в крынке глиняной - молочко топлёное с золотистой корочкой, в мисочке - земляника. На кухне три окна. Кухня светлая, чистая. Молоко вкусное, хлеб - такого и не ела никогда, а уж про ягоду и говорить нечего.

***

 Я сидела на лавке, за большим столом, у окна. А за окном - двор. Большой и незнакомый. С деревянным тротуаром, с корытами для хрюшек, с кучей построек по периметру. Тихо. Только суетливые куры сновали; осторожно, будто крадучись, прыгали воробьи; убаюкивающе изредка похрюкивали свиньи да лениво и сонно брюзжали мухи. Дома - тишина. Только часы, большие, настенные, с гирьками в виде еловых шишек на длинных металлических цепочках, тикали и такали, медленно и звучно перемещали стрелки. Каждые полчаса высовывалась кукушка и нараспев выводила своё "ку-ку", усыпляя меня, разомлевшую после сытного завтрака.

И вот когда я почти уснула прямо за столом, загремело, заскрипело, стукнуло-хлопнуло, прошелестело:

- Ага, проснулась, соня!

Баба Нина, розовощёкая, весёлая и шустрая, в неизменной пёстрой и длиннющей юбке, в застёгнутой наглухо ситцевой рябой блузке, белом в чёрную крапинку платочке задорно подмигнула и, исчезая вновь за входной дверью, бросила на ходу:

- Айда, Наташка, в лес сбегаем. Покуда время есть, а то потом надобно управляться по хозяйству.

- А ты откуда?

- В огороде была. Собирайся. Часа два-три у нас есть.

- Почему два-три?

- Почему, почему... По воду пойдём. Сперва к журавке, опосля - на речку. Баню истопим с тобой.

- Журавка? Птица, да?

- Птица, птица! Воот такая птица - баба Нина смеясь подняла руки высоко-высоко, даже на носочки привстала.

- А на речку - купаться пойдём?

- По воду, по воду. Для бани воды натаскаем. Речная вода-то мягкая, не то что колодезная. Колодезную - для питья да варева, а из речки - для бани да для стирки. Давай - собирайся быстренько.

В лес ездить я любила. С родителями часто по выходным на пикник выбирались. Но чтоб пешком... никогда.

Пулей переодевшись, предстала пред бабой Ниной довольная и счастливая.

- Это ты в лес так собралась идти? - старушка веселилась от души, - Тебя сожрут сразу.

- Кто?

- Кто.. Сверху - комары да мошки, снизу - змеи!

После этих слов баба Нина выдала мне толстые шаровары, научила завязывать платок, оглядела критически, сказала "вот, совсем другое дело" и рванула на улицу. Мне показалось, что она перемещается не касаясь земли. Побежала следом.

- Недалеко пойдём нынче. Время мало. Вон, за Ершовку сходим, костянки наберём, может жимолости немного, а то и грибочки попадутся. Ты, Наташка, грибы-то собирать умешь, аль поганку от боровика не отличишь?

- Отличу, - буркнула я, - мы грибы собирали, и ягоды тоже.

 - Ну ты не стесняйся - спрашивай. А то у нас тут грибов много всяких, может ты чего и не знашь.

Вышли за ворота. И опять со мной приключилось что-то странное. Эта широкая улица, с лавочками возле каждого дома, с любовно выкрашенными дощатыми заборами, с резными наличниками на окнах, петушками на флюгерах, палисадниками с цветами и кустарниками, со всей живностью, с тишиной своей неповторимой, совершала надо мной удивительное действо. Будто я бывала здесь много раз. Ходила по этой улице, знаю всех, кто живёт в деревне. Будто жила я здесь давно и долго.

Ершовкой оказалась коротенькая, в пять-шесть домов, улица на пригорке. За ней начинались поля и лес. Мы топали по пыльной дороге. А точнее, мы по ней неслись. Я едва поспевала. А баба Нина казалось и шла неторопливо, но мне приходилось почти бежать. Слева и справа - колхозные поля.

- Смотри, Наташка, это вот - пашеница. Хошь попробовать? Вкусная.

Я, по примеру бабы Нины, сорвала стебелёк.

- А как же его есть? Колючий же...

- А ты возьми его да потри в ладошках - все колючки и отвалятся. А потом вот так - дунь, только осторожно, ладошки-то не растопыривай. Воот. А теперь - ешь.

- А помыть?

- Чего помыть? Пашеницу-то?

-Ну, да..

- Ах, помыыыть... А вона - лужа. В ней и помой, - веселилась старушка.

 

Минут двадцать шли по дороге. Потом свернули в поле, заросшее травой.

- Баба Нина, а почему здесь трава, а через дорогу пшеница?

- Нет. Там не пашеница. Там - рожь. Вишь, усики у неё какие длинные, вверьх глядят, зёрнышки вытянутые, серенькие, колосок-то плосконький, а листики широкие, сизенькие. Ты ж держала в руках пашеницу-то? Ну, неужели же не различашь? Пашеница вона - толстенький какой колосок, плотненький, зёрнышки золотистые, а усики - махоньки-махоньки да на растопырку все и листики узенькие. Поняла? А трава потому что не сеяли ничего. Отдыхает земля-то. Ей отдых тоже нужон. Ты вот отдыхашь - и она тоже. Опосля-то, как нальётся, траву скосят, да на корм скотине пустят. Какую - сеном, а какую в яму силосную на силос. Зимы у нас длинные, лютые, скотину кормить надобно хорошо.

Мне заросшее травой поле понравилось больше и пшеничного, и ржаного. Запах от него такой шёл, что голова кружилась. Казалось, что перемешались васильки, травинки разные с солнцем, облаками, птицами, и аромат этот не только голову мне кружил, но заставлял закрывать глаза и осторожно, с наслаждением, даже благоговением, втягивать воздух, замирать на мгновение, которое казалось мне долгим-предолгим, и нехотя выпускать его обратно только затем, чтобы вновь, но уже жадно и полногрудо, вдохнуть, и ещё, и ещё, захлёбываясь, теряя сознание и понимание того, что иду я по простому заросшему полю, и что я вообще иду...

А баба Нина времени не теряла - рассказывала мне про "кажную былиночку". Но что я могла запомнить тогда, охмелевшая и одуревшая от чистоты, искренности и щедрости природы. Ничерта я не понимала, не слышала и не слушала, я растворялась в сказке, в каком-то недосягаемом мире звуков, запахов, красоты простой и глубокой, мира потаённого и открытого нараспашку, доброго и жестокого, равнодушного и чувственного до обморока, переполнившего меня настолько, что я ощущала себе невесомой и вечной.

В шароварах, сапогах и плотно завязанном платке - жарко. И состояние моё, близкое к эйфории, могло закончиться самым обыкновенным обморок. Кружилась голова, хотелось пить, ноги слушались плохо.

-Эк тебя разморило-то на воздухе,- баба Нина смотрела на меня тревожно и сочувственно, - Айда-ка в околок.

- Куда? Это далеко?

- Нет, что ты. Вон, видишь, берёзки посреди поля стоят? Околок называются. Там тенёк. Посидишь, отдышишьси, костянки поешь - полегчает. Вот я ж дура-то старая, замучила тебя. С непривычки-то тяжко. Ну, ничего. Близенько уже. Давай, потихохоньку.

 Действительно, в поле то тут, то там небольшими группками стояли деревья, в основном берёзы. Иногда они тянулись узкой полоской, иногда кружком толпились. В околке травы высокие, а в них на длинных твёрдых ножках качались упругие красные ягодки - костяника.

- Вот, вишь, Наташка, ягодки как плотненько друг к дружке. А глянь-ка их на солнышко.., - баба Нина сорвала несколько стебельков и протянула мне.

 - На цветок похожи...

- На цветок? И правда, похожи... А знашь почему костянкой её зовут? - баба Нина, прищурив один глаз, всё глядела сквозь ягоду на солнце.

- Угу, знаю. Там внутри сердечко-косточка, - отобрав у бабы Нины кустик, просмеялась я и, рыкнув шутливо "ам", засунула в рот вместе с листьями.

- Ну и как? Вкусно тебе? - поморщилась старушка.

- Угу, вкусно...

- Ну и кушай. Вон её сколько. Только красную рви. Розовую не трогай - не поспела ещё.

Пока я опустошала заросли костяники, баба Нина прошлась по околку и набрала грибов.  

- Вот, подберёзовики на жарёху, - вытирая кончиком платка пот, поделилась она.

- А ты что ж это, прям с корнем их рвала? Надо ножом, чтоб грибницу не повредить.

- Где ж ты корни-то увидела? Не нужон ножик. Иди-ка сюда. Вот. Видишь, подберёзовики?

- Где? Где? - закрутилась я на месте.

- Да тише ж ты. Все грибы потоптала. Присядь-ка. Воот. Вишь, в траве - шляпки светло-коричневые, а ножки на стволы берёзок похожи?

- Ага! Ой, вижу! Мнооого их! А как рвать-то? Дай ножик мне.

- Не надо ножика никакого. Вот гляди. Вот так вот берёшь за ножку. И тихохонько покручиваешь туда-сюда. Да не у шляпки бери-то, пониже, пониже. И не дёргай, - баба Нина, словно фокусник, выкручивала гриб за грибом.

 Я осторожно, боясь повредить грибницу, покрутила гриб и он, на удивление и радость мне, как-то сам собой оказался в руке, словно подпрыгнул.

-Ура! Получилось!

- Чо ты орёшь, чо ты орёшь, дурында эдакая. Зверьё пужаешь. Пришла в лес в гости - веди себя прилично. Да поклонись и спасибо скажи за подарки-то, - с досадой прошелестела старушка, - А то ишь, разоралась. Будешь так себя вести - больше в лес не возьму. Зверьё здесь всякое водится.

- И медведи? - зашептала я, оглядываясь.

- И медведи, и волки, лоси есть, бобры имеются.

- Так что ж мы без ружья-то, а...- мне стало страшно.

- Ружо ей подавай. Ишь! И чего ты с ним делать-то станешь? Неужто выстрелишь в зверушку?

- Если медведь на меня бросится - конечно выстрелю.

- Ой, ой, ой. Какая смелая, - баба Нина запрокинула голову и залилась задорным смехом, - Да если медведь тока рыкнет - полны штаны наложишь. Ружо ей подавай. Стрелять-то умешь? А то ведь ежели выстрелишь да промахнёшься - всё - будешь мишкиным обедом. А знашь как мишки-то добычу едят? Нет? А вот задерут кого да и прикопают, чтоб протухла. Мишки-то тухлячок любят...А то ишь ты - ружо. Ты кто така, штоб зверьё стрелять. Пигалица и дура.

И слова эти, сказанные сквозь смех, но с таким взглядом, что казалось прошивает насквозь, к земле пригвоздив, подействовали на меня: стало и стыдно, и жутко, и жалость ко всем зверям, людям, цветам..., и что-то ещё шевельнулось внутри, будто только родилось, да так и осталось на всю жизнь.

Мы возвращались домой с полными корзинами грибов, с туесками ягоды. А я к тому же тащила охапку полевых цветов.

- На што цветы-то тебе? - хмуро поинтересовалась баба Нина.

- Поставлю в вазочки дома. Для красоты.

- Для красоты, - передразнила меня старушка, - И охота тебе смотреть, как раненные тобой цветы умирать станут?

 Я охнула, прижала букет к себе, словно могла что-то исправить, заревела, и, размазывая по лицу слёзы, мошку, комаров и пыльцу умирающих цветов, пообещала:

- Я больше не буду. Честно. Никогда. Я не подумала... Что ж теперь делать-то, а?

- Ну, не будешь и хорошо. А букетик свой таши - козочкам дашь, тогда они, цветы-то, не зря умрут, а в молоко козье переродятся. Не реви. В след ряд думай.

Дорога домой оказалась для меня и длинней, и трудней. Ноги гудели от усталости и жары, одежда противно липла к телу, голова под платком чесалась, лицо горело, корзина оттягивала руки, казалось, до самой земли. А баба Нина птичкой летела да поторапливала. "Двужильная какая-то" - жужжало у меня в голове. Но старалась не отставать, то и дело вытирая глаза, будто могла смести пелену усталости и пота.

 Корзинки по настоянию бабы Нины мы накрыли и плотно обвязали заготовленными заранее платками. На мой вопрос "зачем" был дан чёткий и лаконичный ответ: "Надо". Потом я узнала, что в деревне так повелось, что нельзя показывать никому с чем ты из леса возвращаешься, чтоб не завидовали, если улов хороший, и чтоб не злорадствовали, если улов никудышный.

Мои мысли об отдыхе были жестоко разрушены, лишь только звякнула щеколда ворот. Не заходя в дом, мы устроились на высоком крыльце и, пока не перебрали ягоды-грибы, с места не тронулись.

Рядом крутились куры, которым мы бросали не пригодные для нас ягодки. Кошки наблюдали издали, лениво и насмешливо. Пахло нагретыми на солнце досками и принесённым из леса духом.

 Но и переработав лесные подарки, отдохнуть не удалось. Неутомимая старушка живо сунула мне в руки небольшие вёдра и коромысло, себе взяла ведёрки побольше и шмыгнула под навес. Я поспешила за ней. Под навесом оказалась маленькая калитка, а за ней - огород и ульи. Пройдя по узенькой тропинке, подошли к ещё одной калитке, но высокой и широкой, за которой находилось огромное картофельное поле, общее на всех, без заборов и видимых границ, но каждый знал где чей участок начинается и заканчивается. Мы пошли вдоль плетня по дорожке. Вдоль неё росла разная трава, так не похожая на ту, что обитала в нашем городском огородике. И я начала эту траву от нечего делать легко попинывать. Баба Нина глянула молча, только улыбнулась едва заметно. А когда я завопила от жгучей боли, бросила через плечо:

- Это жигучка. Злее крапивы она, хоть и маленькая. Вишь, листья круглые, жирненькие, все в шипах. Больно жжётся. А ты не трожь. Растёт себе и растёт. К тебе не лезет. Пашто пинашь? Да не реви ты. Она полезная. Потерпи и пройдёт. Только не мочи - а то опять жечься станет.

 А я подумала: "Вот ведь вредная старушенция. Могла и предупредить...". А баба Нина, будто услыхала мои мысли:

- Что толку предупреждать, пока не обожжёшься - не поймёшь.

И вот мы подошли к колодцу, который называли журавкой. Длиннющая оглобля, как мне показалось, уходила за облака, и откуда-то из-под них свисало на длинной-предлинной цепочке блестящее ведро. А другой конец оглобли стреножили огроменным камнем, будто птицу, чтоб не улетела. И стоял перед этой чудо птицей бревенчатый сруб, почерневший от времени и пролитых слёз журавки. Я подошла к срубу и заглянула. Там, внизу, жил кто-то страшный и непонятный. Далеко-далеко блестела вода, но перед ней по периметру сруба - лёд, много льда, белого, гладкого, блестящего.

- Ну, чего замерла-то? Давай воду набирать, - баба Нина ухватила цепь и начала быстро и проворно перебирать руками.

Птица наклонялась всё ниже и ниже, а камень поднимался всё выше и выше. Раздался едва слышимый всплеск и баба Нина начала поднимать ведро. Аккуратно поставила полное воды ведро на сруб, а затем наполнила одно из принесённых нами. И снова птица начала склоняться к воде.

- А можно мне? - неуверенно попросила я.

- Можно. Только гляди не свались в колодец да не вылей на себя. Вода ледяная.

Я осторожно поднимала ведро на цепочке. И вот уже оно почти в моих руках. Но тут произошло неожиданное - ведро будто выпрыгнуло из моих рук и меня с головы до ног обдало жгучей ледяной водой. Я даже крикнуть не смогла, да что там крикнуть - ни выдохнуть, ни вдохнуть не получалось.

- Ты когда ведёрко вытаскиваешь - цепочку не отпускай, держи крепко. Журавка - птица с норовом, - спокойно, будто ничего не случилось, посоветовала баба Нина, - Ничего, научишься. Меня тоже обливал этот журавка, ничо - научилась.

Но на этом мои испытания не закончились. Мне на плечи положили коромысло, которого я ранее и в глаза не видывала, если не считать картинок, повесили на него два ведра по шесть литров каждое и... я замерла. Коромысло качалось, вода выплёскивалась - как идти - понятия не имела. Баба Нина же, изящно закинув коромысло на одно плечо (а ведёрки у неё были куда внушительнее моих), поплыла по дорожке и оглядываться не собиралась, будто меня здесь и не было. Что делать... поковыляла за ней. Шаг за шагом начала приноравливаться к своей необычной ноше. Коромысло давило на плечи и я, по примеру своей учительницы, решила положить его на одно плечо. У меня эта чёртова дуга находилось на двух, а руки должны были лежать поверх неё. Баба Нина же коромысло и вовсе почти не держала, только одна рука легко и как-то странно-изящно красовалась на той его части, что находилась спереди. Но у меня ничего не получалось - вода тянула вниз. А при малейшей смене положения того и гляди грозилась вылиться и окатить меня, ещё не просохшую и не очухавшуюся. Оставив тщетные попытки, постаралась донести домой хотя бы половину набранной воды.

Дотащить-то до дома я её дотащила, но вот взобраться на высокое крыльцо с довольно тяжёлой для моего возраста ношей, не смогла. Стояла и ждала помощи. Да не тут-то было. Баба Нина всё с тем же коромыслом, но уже с другими вёдрами, направлялась к воротам.

- А ты куда...

- На речку. Воды в баню наносить надо. А ты чего тут стоишь? Ставь на крыльцо и тащи по одному ведру на лавку. А потом бери воон те ведёрки потемнее и догоняй.

Легко сказать - ставь на крыльцо. А как поставить. Кое как, выплёскивая воду, решила данную проблему. Затащила и поставила на лавку, взяла указанные вёдра и поплелась на речку.

Речка находилась не далеко, но и не близко. Нужно было пройти пару домов, прейти через широченную улицу, потом вдоль плетня минут пять-семь, а после спуститься по крутому боку овражки, пробраться свозь осоку по узенькой тропинке. Речка тоже узкая, не глубокая. Вода в ней рыжая-рыжая, но прозрачная. На бережку, возле самой воды, небольшой деревянный настил, чтобы удобно было не только воду набирать, но и полоскать бельё. А называлась речка Тайтас. И рыба в ней водилась, и бобры плотины строили. Но об этом я узнала потом. Сейчас же передо мной стояла ещё одна сложная задача - зачерпнуть воду так, чтобы она осталась чистой, без ила и травы. Да ещё и не замутить речку. Я вздохнула и с размаху опустила ведро в реку...

Когда муть улеглась, и вода стала прозрачной, осторожно зачерпнула сначала одним ведром, потом другим, с грехом пополам и со слезами умостила на себе ненавистную гнутую палку и, пыхтя, побрела домой. А так как семья не маленькая, экзекуция продолжалась не раз, и не два...

К вечеру так умоталась, что ни есть, ни идти в баню не хотела. Но кто бы меня спрашивал... Мы пошли в баню с бабой Ниной последними. Ей пар был противопоказан по причине больного сердца, а мне..., а про меня просто не знали - вытерплю или нет.

 Баня топилась по-чёрному. Было темно, душно и очень хотелось спать. Погремев тазиками, смыв груз своего первого деревенского дня, я, закутанная в большое махровое полотенце, забралась на русскую печь и вырубилась моментально...

***

- С печи-то слазь, а не то поджаришься.

Запах сушёных подсолнухов перемешался с ароматом сладкой мяты и ещё каких-то неведомых трав. Открыла глаза. Ситцевая шторка, висевшая под потолком, едва колыхалась. Внизу что-то громыхало, шипело, легонько позвякивало. Окончательно проснувшись, поняла - нахожусь на печи. Подо мной - овчинный тулуп, надо мной - подсолнухи и травы на тоненькой верёвочке.

- Слазь с печи говорю, - голос добрый и весёлый.
Высунув голову из-за шторки, сонно спросила:

- А как? Как отсюда слезть?

- Ишь ты, а когда забиралась вечор, так не спрашивала, - баба Нина, с ухватом в руках, с перепачканным мукой лицом и в платке, съехавшим на одно ухо, выглянула на мгновение из-печи: - Вон, глянь, там приступочка есть. Слазь быстрее, умывайся да за стол садись. Я тебе оладушек напекла, а сейчас хлеб буду в печь ставить. Хошь поглядеть-то?

Покрутившись на печи, кое-как спустилась вниз. Всё тело ныло от непривычных нагрузок. Но любопытство заглушило и боль эту, и обиду на "жестокую старушенцию". Хлеб в печь - да это ж чудо из чудес. А баба Нина - добрая волшебница - ловко пристраивала хлеб на деревянной лопатке с длинной ручкой и одним махом сажала в печь. Потом закрыла заслонкой.

- Ну, вот. Пусть сидит. Вы же хлеб покупной едите. А мы только сами печём. А покупным мы скотину кормим.

- А чего это вы хлебом скотину кормите? Нельзя же...

- Почему нельзя? Кто запретит? Ты видала какой хлеб нам привозят и как его везут? Нет? Ну вот пойдёшь нынче в магазин и посмотришь. А сейчас - кушай, сил набирайся. А то вона какая худая да костлявая. Того и гляди переломишься, - и старушка начала хохотать.

 

Я уселась на лавку за стол. Оладушки не походили на те, к которым я привыкла. Были они пушистые, румяные, ну прям булки да и только.

-Ты сметанку, сметанку бери, - баба Нина указала мне на мисочку.

 В мисочке, на мой взгляд, находилось что угодно, но не сметанка. Масло? Вроде нет... Увидав моё замешательство, баба Нина решила объяснить:

- Это своя сметанка-то, домашняя. Из Зорькиного молочка. Ты её ножичком отрезай и на оладушку клади. Магазинная-то жидкая, и не сметана вовсе, а так - недоразумение.

- Баба Нина, а как из молока сметану ты делаешь?

- Ишь, любопытная какая, - улыбнулась довольная баба Нина, - так, просто всё, стоит себе молочко в холоде, а сверьху сливочки подымаются, вот из этих сливочек и получается сметанка, в тепле сначала, а опосля в холоде их держат. А знашь, почему называется сметаной-то? А потому, что сливочки-то с молочка сметают, аккуратненько собирают - вот и сметана.

- А масло как? - не унималась я.

- Масло-то? Так тоже из сливочек. Сбиваю, а то и, если побыстрей, в печи запекаю. Сбивать раньше-то было трудно. Взбей, да промой... А недавно папка твой нам маслобойку подарил. Так теперь красота.

- А покажешь мне маслобойку?

- Покажу, чего не показать. И на молоканку могу сводить. А лучше ты вон с девчонками нашими подружись. Они тебе всё покажут.

- Так они не захотят со мной знаться. Они ж больше, наверно...

- Да твои ровесницы, а то и помладше которые.

- А откуда они знают?

-Как откуда? Сами и корову доят, и сметану делают, и масло, и хлебушек пекут. В девять-то лет девки наши всё умеют. А у которых мамки доярками работают, так помогают мамкам-то. Руками десять коров выдоить трудно. Вот девчонки и помогают. Зимой-то в коровниках, туточки рядом. А летом-то в полях они, на открытом воздухе. Мошка заедает, руки распухают.

- А почему руками-то? Есть же аппараты специальные.

- Так есть, конечно. Только вот электричество не всегда есть, да и появилось совсем недавно. Да и коровки-то не все даются аппаратам. Они ж живые, у каждой свой характер. Каждую пожалеть надо, обиходить. Они доярку-то не любую подпустят. А тут - аппарат. Да ты сходи с девчонками в поле, где коровки летом живут, да погляди.

- Так я не знаю никого..

- А ты познакомься. Девчонки у нас добрые, работящие. Вон, через дорогу, Надька живёт. Сходи к ней, сходи не бойся...

- Нет. Стесняюсь я... Чего я припрусь - здрасти, вот пришла, да?

- Ну а что? Ты им про город расскажи, они тебе - про деревню. Да не кочевряжься, простые у нас девчонки, им кочевряжиться некогда.

***

Дом через дорогу на первый взгляд казался точной копией нашего. Такие же большие брёвна, такие же синие наличники, даже в палисаднике росли те же цветы. Такие же крепкие и высокие ворота. Но внутри он был другой - меньше в два раза, только комната и кухня. А жили там двое взрослых и трое детей. Осторожно повернув кольцо, заглянула во двор. Ворота тихонько скрипнули. Собаки нет. Печка железная. На ней - чугунок. А рядом с печкой сидит на корточках белобрысая девчонка. Услыхав скрип, она оглянулась и спросила:

- Ты суп с грибам варить умешь?

- Неет.

- Я вот тоже не варила раньше. Когда грибы-то кидать надо? До картошки или опосля?

- Не знаю.

- Ай, ладно, пожарю их и закину потом. Айда в дом, там Серёжка должен проснуться.

- А суп?

- А чего ему будет? Пусть варится.

Мы зашли в большую, квадратную кухню. Девчонка приложила палец к губам и на носочках прошла в комнату за цветастые шторки. Повозилась там недолго и появилась с заспанным малышом на руках.

- Это Серёжа. Сейчас мы его умоем и накормим. Мамка молоко сцедила, а сама на дойку ушла. Ты можешь подержать его немножко, пока я молоко подогрею? - и девчонка сунула мне в руки карапуза.

Мальчишка ухватился за косу и счастливо беззубо разулыбался. А я стояла ни жива ни мертва. Дел с малышами никогда не имела. Но ребёнок был такой тёплый, сонный, беззащитный, так наивно и без остатка доверился мне, что страх мой быстро и безболезненно перерос в чувство восторга и ответственности. А девчонка уже забирала мальчугана, который, заметив бутылочку, зачмокал, засучил ножками и, бросив совершенно бесполезную косу мою, потянулся за молоком. А я всё стояла, словно загипнотизированная, с дурацкой улыбкой на пересохших от волнения губах.

Покормив брата, девчонка спокойно сказала:

- Меня Надя зовут. А ты Наташа, тётки Таисьи племянница, да?

- Бабы Нины внучка, - прошептала я.

Так и познакомились. Мне было удивительно и даже стыдно от того, что вот Надя в свои девять лет и за братом смотрит, и обед готовит, а потом ещё и бежит маме помогать. Надин старший брат, которому тогда исполнилось двенадцать лет, работал наравне со взрослыми мужиками в поле на тракторе. А сосед Колька в свои неполные четырнадцать вкалывал на комбайне от темна и до темна. И выглядели они, деревенские дети, и рассуждали, как взрослые. Я, городская неженка, рядом с ними смотрелась избалованной и никчёмной деточкой. Но они, умные и взрослые, относились ко мне с любовью и вниманием. Никогда, ни одного раза на протяжении нескольких лет я не чувствовала с их стороны снисхождения и тем более насмешек. Они настолько были просты и открыты, настолько естественны, что притворяться при них, делать вид что ты тоже взрослая и самостоятельная, что всё умеешь - не только стыдно, но и глупо. Потому что им это неважно. Они принимали меня и всё вокруг такими как есть. Разговоры их простые и немногословные не признавали ни грубости, ни пошлости, ни пустой болтовни. Им действительно было некогда. Они умели ценить время, ценить и любить природу, уважать человека. Но любовь их, без сюсюканья и телячьих нежностей, как и они сами, была искренней и немногословной, крепкой и неизменной. А мне предстояло многому у них учиться.

Днём мы с моей новой подругой виделись редко. Никаких игр. Редкие часы старались проводить с максимальной пользой. Сначала она познакомила меня с деревней. Показала и объяснила что где находится, как называются различные небольшие райончики. В центре деревни - клуб, фельдшерский пункт, сельсовет, почта, магазин и школа, поразившая меня своей схожестью с бараком, одноэтажная, деревянная, длинная, неухоженная. От центра вправо уходила грязная, разбитая машинами и тракторами улица, заканчивающаяся коровниками и молоканкой. А за ней - МТС - дом для тракторов, комбайнов и прочей техники. Деревню разделяла река Тайтас. И та её часть, что находилась на другом от нас берегу, звалась Затайтас. Иногда мы ходили туда купаться, потому что речка в Затайтасе и шире, и глубже. Там вся ребятня и купалась. А вот загорать в деревне было не принято - искупались и быстренько по делам разошлись. Именно там я впервые тонула. Заплыла на середину реки и мои ноги свело судорогой. Я начала тонуть. Не кричала, не звала на помощь, а, корчась от боли, пошла ко дну. Кто-то из детей, увидав такое несчастье, быстро схватил меня за косы и вытянул на поверхность, а потом больно ущипнул, как мне показалось, за икру. На самом же деле - уколол булавкой. Я, обрадовавшись столь неожиданному спасению, быстро погребла к берегу. И так и не поняла кто же меня спас. Но с тех пор при мне всегда находилась булавка. И она спасала не единожды, потому что судороги мучили не только в воде, но и по ночам, и днём просто так, без видимых причин.

Но больше всего мы любили ходить купаться на другую реку, огибавшую деревню на расстоянии, куда нам ходить запрещали строго настрого. Потому что Уй хоть и не широкий, но коварный, с омутами, воронками и ледяными ключами, с обрывистыми берегами. И зайти в него невозможно, а только с разбега прыгать, потому как дно отсутствовало и посередине, и у самого берега. А чтобы выбраться из воды приходилось цепляться за жухлую и редкую траву, часто порезав до крови руки, и, упираясь ногами в скользкие бока берега, карабкаться изо всех сил вверх, а потом осторожно, чтобы не поскользнуться о траву мокрыми ногами, почти на четверенькам выбираться на ровное место. Деревенские дети лихо переплывали реку, и мне не хотелось от них отставать. И я прыгала и плыла, огибала то место, где по словам мальчишек находилась воронка и помнила их слова: "...если попадёшь в воронку - ныряй глубже и резко уходи в сторону, а иначе затянет и утонешь". Зачем мы туда ходили - не знаю. Но было в этом что-то особенное, будто мы доказывали сами себе что-то очень важное. И вот там я тонула страшно. И никто меня не спасал. Выплыла сама. Надя сказала, что Бог меня любит и хранит. Но больше на Уй купаться не ходили и никому о случившемся не рассказывали.

Там же, в центре, через Тайтас перекинут мостик. Бревенчатый, с деревянными высокими периллами, почерневший от времени, с громыхающим настилом из широких досок, сквозь щели в котором проглядывалась река, на вид спокойная, но спокойная обманчиво. За мостом - Хутор. А на Хуторе жила какая-то моя родня. И я иногда туда ходила одна, но не потому что испытывала родственные чувства, вовсе нет. Хутор начинался не сразу за мостом, сначала нужно было пройти через сосновый лесок. Вот этот лесок мне и нравился. Сосны молоденькие, не высокие и тонкие, стояли близко друг к другу. А под ними росли маслята. Такие красивые... Блестящие шляпки изнутри были нежно-жёлтыми, словно цыплята, а снаружи скользкими и прохладными даже в жару. Я собирала их во что придётся, могла просто в подол платья накидать. Иногда, набрав грибов, забывала, что шла на хутор и возвращалась домой.

Имелось у меня ещё одно излюбленное место. Как раз там, где набирали воду для бани и для стирки. Овражек, заросший всякими цветами и травами, казался мне таинственным и колдовским. Цветы в нём росли диковинные - розовые и голубые, на тонких вьющихся стеблях. А сразу за овражком, на противоположной от реки стороне, находился волшебный лес, угрюмый и темноватый, заросший кустарником и травой, с корявыми, низкими деревьями, многие из которых давно отжили и торчали серыми огрызками. Туда никто не ходил по причине абсолютной бесполезности с точки зрения местных. Не росли здесь ни грибы, ни ягоды. Но для меня этот лесок стал уединённым и потаённым местом. Бродила по тропам, ведомым одной мне, пела песни, если можно назвать песнями то, что приходило мне в голову, пребывая в полной уверенности, что никто меня не услышит и не увидит. Вскоре научилась носить воду на коромысле, и частенько, отправившись за водой, бросала вёдра, спускалась в овражек да и зависала там почти до темноты, за что получала неодобрительный взгляд бабы Нины. Но лес этот так мне нравился, так манил..., казалось - он разговаривает со мной и понимает меня. Я прекрасно знала, что в траве живут змеи, но нисколько не боялась их, и они не трогали меня, шуршали в густых зарослях или выползали на камешки и грелись, свернувшись клубком. Мне они казались красивыми и добрыми. И ходила я там исключительно босиком, потому что тропинки мои все пропитывались водой, под ногами хлюпало, а в мокрых башмаках идти домой и не хотелось, и чревато было - баба Нина заметит.

Продолжение:https://poezia.ru/works/193678

Да надо ли мечтать о том о сём,

букашкам всяким уступать тропинку,

шептаться с переменчивым дождём,

чесать за ушком, нежно гладить спинку

в фонтане утонувшим облакам,

на радуге сушить промокший парус,

лучи считать, делить напополам,

спасать и плакать, что не спас Икара,

смущаться от признанья в нелюбви

никем не очарованного ветра,

с наивным простодушьем голытьбы

 ждать, что из тыквы вырастет карета,

 

не зажигая света, в темноте,

стесняться и задёргивать портьеру,

в знакомом с детства чахлом фонаре

вообразивши принца-кавалера,

раскланяться, зардеться, убежать,

пунцовость щёк руками прикрывая,

и у порога, как у рубежа,

как у черты последней, как у края,

вдруг - замереть  на вдохе, на носках,

взмахнуть руками и взлететь... как будто...

 

пока слепой, холодный, липкий страх

смешную девочку смешной не сделал куклой

Режет верёвки-путы,

скачет мустангом старый.

Стой же ты, фу ты ну ты,

я догонять устала.

 

Лезет всё выше, выше,

щиплется злым прищуром,

ветром метёт по крышам,

ну, конченный полудурок.

 

Как жеребец ретивый

взбрыкивает, курлычет,

смачно плюёт, игриво

фигами в морду тычет.

 

Стой же ты, стой, безумный.

Дай я тебя поймаю.

А он - Подожди минуту.

Видишь, я — умираю.

***

 

Утра звуки на коленях уговаривали тени,

солнцем их увещевали, что попало обещали:

дождик серенький колючий,

неприкаянные тучи,

опустевшие саранки,

мою душу наизнанку,

чай холодный, водку,  пиво

да растрёпанное чтиво

позапрошлых неизданий,

жилки рваные вязаний,

точками следы от пальцев

на экранах, белых танцев

подурневшие шажочки,

птиц на ветках, боль в комочках

запечённую, обрывки

смеха, собранные сливки

и глаза мои в придачу...

Ничего уже не значу


Полумиры твоих снов

Не по инстинктам

скоропостижно кончилась любовь,

без судорог, без обмороков, вздохов,

ни хорошо мне без неё, ни плохо,

зерно от плевел, шишки ото лбов

перебрала да отряхнула руки,

спалила на задворках, как грешок,

браслет переменив на ремешок

дешёвый, не от жадности, от скуки.

 

когда хочу узнать который час,

цепляет глаз поношенное время,

а ремешок безвременьем проверен,

у времени нет времени для нас.

 

ну, что часы? обычный циферблат,

однообразно суетятся стрелки

одним концом, другой, как у сиделки,

приклеен намертво крупообразный зад.

 

под колпаком сотрутся письмена,

арабские и римские цифиры,

и шестерёнки, упокоясь с миром,

оставят без вращенья времена.

 

и вот тогда мы выучимся жить

не как учили и не по инстинктам,

и не кусочничать любовь по половинкам,

"я" - целое, прошу его любить

и жаловать, не жалуясь на то,

что, мол, не так свистит, не так летает,

летают одинаково лишь в стае,

и не летает вовсе кое кто.


Под копирку

Мои двери открываются ветром,

на них не бывает замка ..

Когда вы забредёте сюда,

вас встретит бездомная собака,

охраняющая меня,

и осенняя осина,

для которой никогда

не наступает весна.

 

Проходить можно не снимая ботинок.

На полу растёт трава

под ярким листопадом.

Он давно упал

со сбежавших деревьев.

 

Окна мои - это водопады,

уставшие падать.

Теперь они наблюдают

за временем,

которого не видят.

 

Здесь нет никого,

даже приведения

застыли в густом воздухе

и тоскуют вместе со мной.

 

Не приносите подарков.

Угощать вас нечем.

Надолго задерживаться не надо.

Когда наступает вечер,

приходят постаревшие воспоминания

и выпивают всё, что ещё осталось,

потому что они хотят жить.

Мне нечем их напоить.

 

Не приходите сюда никогда


***

 
2020

раскрашивая в чёрный пустоту, теряя и опору, и сознанье того, что я когда-нибудь уйду из здания жилого в мирозданье на удобренье лютикам и пням, на корм червям прожорливым и мерзким, и будут наблюдать сквозь занавески, как занавес рассыплется по дням, по дням чужим, не дожитыми мной, с рассветами чужими и луной, и солнцем, и предутренней росой, по той росе другой пройдёт босой, а я, а я, а я .. так нет меня, и запах мой через четыре дня состарится, иссохнет, изойдёт на нет, и голос мой со мной умрёт, и буду я кричать сама себе, и под крестом лежать - не на кресте, и будет мне давить на грудь земля, и я - не я...

Чёрно-белое

На задворках

Замерзаю...

Солнце вперемешку

с белым-белым -

резью по глазам.

Памяти бесхитростные вешки

 прячутся в глубоких бороздах

 

троп давно не хоженых. В проулках -

рубленных домов задворки в ряд,

фонари в обдёрганных тужурках

щурятся по-стариковски. Спят

 

чабрецы, ромашки, чистотелы,

лопухи да всяческий сорняк,

в конурах собачьих опустелых

сена замороженный тюфяк,

 

шерсти клок, оборванные цепи,

кое-где ошейников куски,

пугала осатанелый цербер

стережёт дверные косяки,

завалился набок, а рубаха

в ленточки разодрана, и грудь

дряхлая поскрипывает плахой,

провожая дом в последний путь,

 

Ни следа, ни матерного слова -

раньше-то бывало ай да ну -

на удачу вбитая подкова

нынче тянет камнем дом ко дну...

 

он ещё барахтается хило,

шепчет что-то вязу на ушко,

понимает - навсегда покинут,

навсегда...

но не поймёт - за што

 ***

Вот и я стою хибарой хлипкой,

вид пытаюсь божеский придать

мёртвому лицу живой улыбкой,

только где её живую взять...

Чужие сны

 До тына

Ни тени в комнатах пустынных,

ни звука в убранных садах.

Безлистый онемел осинник,

стоит от смерти в двух шагах,

царапает распятьем прутьев

небес потрескавшийся лик.

А небо заслоняет грудью

их обескровленный язык.

 

Безмолвствующие напасти,

осиротевший гул шагов,

взгляд отторжений безучастен

к неотвратимости штыков

холодных слов, ненастоящих,

нахлынувших из талых вод.

День сам себя за шкирку тащит

и, шиворот-навыворот

посконные надев рубахи,

слова отходят в вечеру

и головы кладут на плахи

страниц под топоры перу.

 

Колдует ночь над мёртвым телом

не выдохнутой мной строки,

скулит, хлопочет неумело,

донашивая слов ремки.

Докучливые полу-фразы

роятся подле ночника

души, но погибают сразу,

едва коснувшись языка.

 

Нелепых слов холодный пепел,

труху и плах, и топоров

рассвет сметёт великолепием

гортанных воплей петухов.


В приличное общество

 Единица

***
ручьи разбегаются, тонут в реках,

вливаюсь в толпу человеков,

становлюсь толпой.

переходим дороги массой

серой, подвижной и безобразной,

статической.

врываемся в двери и окна,

отрекаемся от горизонта,

перетекаем за.

прёмся перебродившим тестом,

не хватает земного места,

не отзываемся

на имена, глядимся в затылок,

в нашей бесформенности наша сила,

раскраиваем черепа.

перешагиваем через первых,

нескончаемые резервы

выплёвывает толпа.

прирастаем друг к другу локтями,

разговариваем с новостями,

не раскрывая рта.

монолитом не несокрушимым

равняем с землёй вершины,

обгладываем до хребта.

реки сбегаются в океаны,

толпа превращается в строй,

когда становится главным

тот, кто не был толпой.

***

***
Воскресенья  (праздники детства),

пахнут "Красной Москвой" и "Шипром",

вареньем на хлебе, соседством

трущоб с трёхэтажным шиком,

 

мокротой извёстки по стенам,

дымом старой белёной печки,

керосиновой лампой, хреном,

перегаром вонючки-речки,

 

ситро и какой-то гадостью,

запрятанной в серые будни,

гудроном, щенячьей радостью,

в тазу остывающим студнем,

 

сырками творожными смятыми,

зубным порошком со скрипом,

неутопленными котятами,

Счастьем.
Постскриптум - Криком.

***

Мне до беды, как до последней парты,

(там, у стены), исписанной тобой,

до самой первой не моей зарплаты,

потраченной на секс и алкоголь.

 

Мне до тебя, как до луны облезлой,

как до её обратной стороны

и как до старого поломанного кресла,

как до детсадовской забытой мной игры.

 

Мне до меня, как до чужой калитки,

как до примёрзшего к качелям языка,

как до коляски, ставшей инвалидной,

до вегетарианства   мясникам.

 

Был дом. Барак. В углу с огромной щелью

(и заметало, помню, в щель ту снег...)

Ну почему так хочется прощенья

мне попросить...
Да умер человек.

 2020

***
проснулась в четыре от ничего неделанья

искала себя под ковриками за стенами

шкафы перетряхивала  крутила лампочки

путала место определения тапочки

к семи собралась причесала нутро косматое

а как рассвело гремела в хлеву лопатами

гуляла собак рисовала по новой стёртое

 но что-то пошло не так  (...) - я ж мёртвая.

***

Не требует интерпретаций

всё о тебе - и небо, и земля,

мой выдуманный, мой непоправимый,

и даже ненавистная зима

согреть меня пытается - лавиной -

холодными снегами - и глядит

заботливо, и поправляет пледы,

такие белые и нежные на вид,

что постепенно забываю - где мы,

дыхание моё - лишь изморозь,

а голос мой - охрипшие метели,

а я живу - сама с собою врозь.

и звёзды все давно перегорели,

чем заменить придуманного мной,

когда все выдумки - закончены до срока,

мои слова стоят к стене спиной,

в покорном ожидании итога.

 

весна - весной, придёт - не удержать -

капелью разрыдается весёлой,

растает снег, трава за пядью пядь

взойдёт на нежной коже чернозёма,

набухнут почки, лист проклюнется

птенцом из надоедливой скорлупки,

вздохнёт и улыбнётся улица,

забрызгав грязью новые обувки,

всё - как всегда, всё - как и должно быть,

устроят потасовку с воробьями

скворцы в скворечнях, цокотом копыт

пойдут дожди лесами да полями,

от копоти отмоют города

да прополощут ото сна посёлки...

и в редкие цветущие сорта

нарядят виноградника метёлки,

пугнут грозою майской раз-другой

на всякий случай хулиганки тучи,

и, словно извинясь, радугой

улыбку во всё небо нахлобучат.

 

весна... всё оживёт и запоёт...

потянется к загадочному небу,

мой утонувший в луже самолёт

бумажный приготовится к побегу...

 

мы полетим за тридевять земель,

где вечный май и не бывает снега,

где даже сны не снятся о зиме

и нет в помине ноева ковчега,

где не растут мосты и города,

где нет аэропортов и вокзалов,

где слов золотоносная руда

не вынута из скального оскала

на брошки, на колечки, на колье...

ещё не обесцененная пробой,

где небо приросло хребтом к земле,

не изуродованной ни одной дорогой,

там нет названий птицам и луне,

всё безымянно, праведно и зримо,

там, где ещё не знаю о тебе,

и где Любовь не сделали мейнстримом,

 

в прозрачных реках - резвые мальки,

в густых лесах - не стрелянные звери,

на лунный свет слетаясь, мотыльки

не долетели - значит - не сгорели!

там все деревья - сами по себе,

в садах не зреют яблоки раздора -

(там нет садов), цыплят там по весне -

не сосчитать, там вместо разговоров -

щебечут птахи, шелестит листва,

ветра поют, раскатывают волны

под тихий аккомпанемент песка,

там горы величавы и безмолвны,

а по ночам - от искренности звёзд

земное перехвачено дыханье,

всё тишиной пронизано насквозь, -

там, где никто не потревожит камни,

где каждый миг - Поэзия без слов,

где воздухом - дышать не надышаться...

где красота оставленных следов

не требует интерпретаций

 

где я - птенец - синицы ль, журавля...

неоперившийся и желторотый...

где небо и земля - всё без тебя,

где никогда я не узнаю - кто ты

2024

Послушай тишину



На клавишах запутались штрихи

Фонарь бесстыдно пялится в окно -

Разглядывает леший одноглазый

пустую комнату и щурится смешно,

разыскивая тени. Безобразны

немые стены. Чёрен потолок.

На паутинах мухи, мухи, мухи...

Толика воздуха - один глоток.

Давно исчезли голоса. А звуки

рояля утонули в густоте

неслышного, неважного - чужого.

 

Рассыпались аккорды в суете

тобой случайно брошенного слова.

 

Сквозные трещины разъели тишину,

рассыпались на пыльные обноски.

 

Здесь умирает музыка. В углу

стоят нелепо глупые вопросы.

 

Разочарован запах. Время спит,

когда за ним никто не наблюдает.

Давно и не горит, и не болит,

не верит, не зовёт, не ожидает.

 

На клавишах запутались штрихи

тобою не доигранных мелодий.

 

Смотри, фонарь! Бессовестно смотри -

здесь даже призраки давно уже не ходят.


На кончиках пальцев висит пустота

Везде одна и та же обстановка:

два стула - стол - кровать - и шифоньер.

Меня учили прижиматься к бровке,

не признавая вежливых манер.

 

Мне говорил в запальчивости тренер:

Упал - вставай, а умер - оживи.

И запускал секундомером время,

чтобы потом его остановить.

 

И я бежал и прижимался к бровке,

и хрипкое дыханье за спиной,

и в мои ноги вросшие шиповки,

и кровяной пульсирующий сбой,

и шум в ушах, и гулкие трибуны,

и локти соплеменников, и пот -

меня учили ни о чём не думать,

бежать вперёд, бежать вперёд, вперёд...

 

Мне не хватало воздуха и силы,

нательный крест казался весом в пуд,

мне судорогой скручивало жилы,

но я упорно продолжал свой путь.

 

И мне казалось: я почти что помер,

дорожка - в девять адовых кругов,

кольцо стальное - мой нагрудный номер,

и гул стоит от топота подков.

 

И зрители, и тренер, и спортсмены,

и финишная лента, и свисток -

всё это далеко второстепенно

когда последний делаешь рывок,

когда гортань твоя песком забита,

рот - в соляные копи вход,

одна лишь мысль - не сойти с орбиты,

и ты в таком огне, что бьёт озноб,

ты слышишь за спиной и хрип, и топот,

а "на плече висит" почти что "труп",

по щиколотки ноги вбиты в опу,

а кожа превращается в тулуп,

и хочется сдирать её и падать,

и чтоб воды залили полный бак,

и больше ничегошеньки не надо,

и похер - пусть подумают - слабак.

 

И вот тогда, откуда - неизвестно,

не то от злости, а не то со зла,

ты с кровью выдираешь себе место,

"стряхнув с плеча" какого-то козла.

 

Придёт январь. Настанет Рождество.

В церквях зажгут все свечи пред иконой

и станут петь о том, как хорошо,

что он родился. И земным поклоном

одаривать, а что ещё дарить...

Так много ли ему несут подарков...

я забываю поблагодарить,

сжигаю дома свечи без огарков

когда мне плохо, некому помочь

и кажется - вся жизнь моя насмарку -

я мать плохая и плохая дочь,

я делаю помарку за помаркой,

когда пытаюсь написать о том,

о чём должна молчать, но я как баба

побитая не за́ што мужиком,

срываюсь за ворота, по ухабам

несусь, на всю деревню голося,

не утирая слёз и алой юшки,

расхристана, вся - наперекосяк,

оглохшая от пяток до макушки.

Поглядывают в окна и молчат,

кто отвернётся, кто ухмылку спрячет,

а кто-то матюкнётся сгоряча.

И только мама крадучись заплачет:

мирской, не обучивши, на засилье...

Жаль при рождении не выдают

бескрылым бутафорские но крылья...

Повесила б на гвоздик в закутке -

согрела б мысль - крылья существуют,

да и зимой летать резона нет -

и в голове жила б мечта... и только...

Крылатый не озвучивает бред

и не терзает рифмою глагольной.

Крылатый пишет в воздухе крылом,

поёт на языке не воцерковном,

ему не ведом строчек бурелом

и не нужны ни свечи, ни иконы.

Летит, летит, летит на землю снег...

Возможно перья ангелы роняют...

Когда-то на земле жил человек,

его распяли, а теперь обожествляют.

Я думаю о нём который год...

Ни в царствие не верую небесное,

ни в то, что к нам второй такой придёт,

ни проповедям, ни в знаменье крестное.

Но доверяю птичьим голосам

и верю, что в начале было Слово -

не подчиняющаяся слогам

основа

«Тишина — язык Бога, все остальное — плохой перевод». Руми

моё ассиметричное лицо

обратно пропорционально взгляду

неотражённых в небе мертвецов,

в чугунную закованных ограду.

 

закованные мысли в голове

боятся своего освобожденья,

когда произношу слова тебе -

ты разговариваешь с тенью.

когда пишу о птицах - плачет дождь,

пишу про дождь - рыдают птицы,

когда ко мне ты мысленно идёшь -

день - отворачивается, ночь - сторонится...

я о любви - Любовь, надев платок

из чёрных роз, сгибается от пыток.

венцом терновым из дерьмовых строк

увита и убита.

хочу сказать - как ты прекрасна, Жизнь!

но пустота зияет в каждой букве,

и мысль, потерявшая свой смысл,

становится конструктором "аз -буки"

и я молчу, молчу, закрыв глаза,

ощупываю в памяти таблички,

которые забыла заказать

на рынке птичьем.

и, перечислив всех по именам,

при этом не произнеся ни слова,

осознаю: незыблема стена

и я её разрушить не готова

19.11.2025

«О чем невозможно говорить, о том следует молчать»
                                                       Людвиг Витгенштейн

который год мне рукоплещет снег,

поклоны отбивают ураганы,

в антрактах атакованный буфет

не успевает отмывать стаканы

от капель просоветского ситро,

шипенье заглушая газировки,

и в цинковое вставлены ведро

тюльпаны в целофанной упаковке,

короткими ногами тронув дно,

расплющивая лепестки о стенки,

сливаются цветы в пятно одно

и мрут в кроваво-цинковом оттенке.

порхание дыхания зимы...

нерасторопность падающих в строки,

и заморожены, и заворожены

до слов не дотянувшиеся слоги,

и звуки, не сорвавшиеся с губ,

в пар превращаясь, застывают сразу,

и голос мой, отбившийся от рук,

наказан...

молчу...молчу, но эта тишина

безоговорочна, безапелляционна,

и на такой успех обречена,

что белое увидят в чёрном.

 Когда земной закончится поклон,

отплещутся снегов аплодисменты,

за растворяющимся облаком

исчезну во вращении момента -

заговорит со мною тишина

(не о тюльпанах в цинковой посуде),

и всё, чего была я лишена,

пребудет.

20.11.25

Мне по-прежнему больно

Мне по-прежнему больно, но ко всему привыкаешь.
Иногда

иногда накатывает

и тогда хочется стать собакой,

завыть на луну,

зарыться в подушку и плакать, плакать..

закрываю глаза - дурацкий вопрос - ПОЧЕМУ

копаюсь в листве прошлогодней,

ищу. Что я ищу?

Что там можно найти, если не было ничего,

мои огромные разноцветные очки.

Вот так я живу.

Научилась себя заставлять

не выть на луну,

не становиться собакой,

ежечасно рушу тюрьму,

ежечасно тюрьма отвечает контратакой.

 

***

 

глухое Время. Жесткое. Бездушное.

размерены шаги и неотступны,

мы меряем секундами,

кукушками,

рассудки перекачивая в сутки.

 

Безжалостное, но чертовски честное.

Без цели. Без возврата. Без конца.

До жути предсказуемое шествие

без собственного сердца и лица.

 

Художник, убивающий и властвующий,

картины превращающий в ничто,

небрежно заменяет ныне здравствующих

на новые полотна грешников.

 

И остаётся память в одиночестве,

и в хрупкой беззащитности своей...

А мне сейчас и памяти не хочется

ни собственной, ни чьей-нибудь ничьей.

 А мне сейчас - зима кричит пророчицей,

и ангелы, дурачась в облаках,

мне корчат умилительные рожицы

от края бездны в нескольких шагах

Выдыхаю

Нет мне места в огромном мире,

нет покоя ни днём, ни ночью,

уместившись в одном пунктире,

боль меня разрывает в клочья.

 

Выдыхаю горячий воздух -

стёкла в доме запотевают,

все стихи превращает в прозу

слов булыжная мостовая,

 

по каменьям стучат подковы

любопытствующих туристов,

и ковчег ныне зафрактован

для хозяина серебристых,

 

по воде всё круги да всплески,

рыбы в реках побиты мелью,

 и заместо крючка на леске -

слово, раненное смертельно.

 

***

я погружаюсь в темноту

самозабвенно безвозвратно,

провозглашаю немоту,

душа поставлена на карту.

 

В конце зимы безмолвен лес,

но еле слышимы под снегом

биенья крошечных сердец

побегов.

 

Февраль безумствует - ветра -

с цепей сорвавшиеся стаи,

но снисходительно добра

зима к проделкам шалопаев,

 

дерзит небесная струна,

по-мартовски прозрачен воздух,

тревожна тишина с утра,

к концу подходит птичий роздых,

 

ещё срывается на свист

в истерике старуха вьюга,

но за отсутствием реприз

звучит мелодия испуга,

 

и солнце будто горячей,

хотя ни капельки не греет,

прикосновение лучей

неотвратимо до капелей

расстроит (или размягчит)

снега, слежавшиеся комом,

и жаворонок прокричит

мне на наречии знакомом,

 

и, может быть, из темноты,

из безысходности провала,

сумею разглядеть черты

начала

 2025

***
кто видел вас таким, как я могла,

кто вас любил таким, как я любила,

не крадучись, не нежно, неучтиво,

презрев обязанности и права,

 

отринув за ненадобностью слог,

без красок и без кружевных манжеток,

я искренне считала что вы - бог,

но не молилась я на вас при этом,

 

вы не были иконой для меня -

мои грехи останутся моими -

мне сердца вашего не надобно огня,

я - гордая воздушная стихия:

прозрачная ли тучей грозовой,

метелью или буйством снегопада...

вы ничего не поняли, друг мой,

мне ничего от вас и вас не надо,

 

моя - любовь и ваше - божество -

но вспомните - вначале было Слово,

да, вы - мой бог, но и ничтожество -

но так любить я не смогу другого


Тварь цепная

 Без знаков препинания

Она боялась смотреть на звёзды,

была красива (в масштабах местных),

такая правильная, серьёзная,

мила в общении, интересна.

 

Она ходила - спина прямая,

открытый взгляд, на губах - улыбка,

она была мне подругой, зная,

что я - ошибка.

 

Мы пили кофе на кухне узкой

в моей хрущёбе, курили молча,

она умела и по-французски,

а я по-русски так-сяк - не очень.

 

Она - москвичка, в глазах - усмешка,

мол, ненадолго живу в изгнании,

и муж достойный, сама успешна,

ей "ссылка" - в радость, мне - в наказание.

 

Но вот однажды настал ноябрь,

тоскливый, серый, как я - безлицый,

и снегу вроде бы лечь пора бы,

да тучи чёрные - дьяволицы -

к земле всё ближе, ко мне плотнее,

по окнам капли сплошным потоком,

и от дыхания запотели

бойницы-стёкол.

 

Она пришла.
Взгляд прямой.
В нём - жалость.

- Его нет больше,- сказала просто.

Вдруг подурнела и как-то сжалась,

сильнее стала, но меньше ростом.

 

Не обнимала, не сожалела,

она умела молчать, как надо,

на небо звёздное не смотрела -

боялась, видимо, звездопада...

 
2022

За стенками меж мною и зимой

Моя зима отлична ото всех

прошедших зим и зим не наступивших,

насупившиеся на ветках птицы

заглядывающие робко в лица,

вспорхнув, прохожих подняли на смех.

 

Моя зима прекрасна и честна,

и сердце есть у Снежной королевы,

и все мои пробелы и проблемы

разбросаны направо и налево,

всё начинаю с чистого листа.

 

О, белоснежность мыслей и полей,

невинность одеяния невесты,

ты в ожидании деяний неизвестных,

величество в распахнутости бездны

тобою сотворённых галерей.

 

Пока ничьим не тронуты следом,

они до онемения прекрасны,

слова пусты, но видимы контрасты,

и даже птицы менее горласты,

и шёпот рыбий слышен подо льдом.

 

Не скошенная осенью трава

разлаписта, высоко-молчалива,

неподражаемо, немыслимо красива —

вся в белом — мне едва хватает силы

не учинить у бога воровства —

охапками не утащить домой

диковинные снежные растения,

они погибнут за моими стенами —

за стенами меж мною и зимой.

 

Как долго не могла тебя любить,

довериться метелям и буранам,

но белый цвет бывает многогранным,

на белый свет приходят в белом враны —

и чёрным следом - ариадны нить.

 

­

 

 

 

Полюби меня просто так,

На одно неприкосновение,

На четыре четвёртых такт

Небольшого произведения.

 

На одну, лишь одну мечту.

Я не стану ничьей тенью,

Вот прошу — ничего не жду,

Полюби на одно невезение.

 

Чтобы были глаза честны

И не скованные движения,

И неважно — другой — ты,

Не меня, так моё отражение.

 

Ничего я тебе не дам,

Ничего не возьму взамен я,

Полюби на один обман,

На одно моё невдохновение.

 

Полюби меня со стороны,

На улыбку, на ветер, поверю я,

Нет тебя — это блик пустоты.

Никого. Ничего. Безвременье

 Портрет К.1

С понедельника на среду

я немножко заболела,

у меня от солнца - слёзы,

и завёлся кто-то слева

непонятный, не серьёзный,

 

по ночам ежом колючим

теребит на прочность рёбра,

днём - паучьи пальцы-крючья

перестукивают дробью

через стену шифрограмму:

точка - пропуск - многоточье,

и зачем-то голос мамы,

а синицы на носочках

всё заглядывают в окна,

козырьком смешным приладив

крылышков намокший остов

к темноте безглазых впадин.

 

скоро будет солнце - ярче,

подобреет хмурый ветер,

люди на соседских дачах

понаедут, станут дети

громко плакать и смеяться.

трактора изранят землю -

это буднично и вкратце

о весне...

пока - все дремлют...

 

подбираются сугробы

непосредственно к макушке,

теплота домов утробы,

словно чай в железной кружке,

словно сытые овечки

во хлеву уютном, тёплом,

и дымятся, словно печки,

проруби на небе волглом.

 

а под снегом притаились

контркультурные ромашки,

на авось и божью милость

уповающие пашни,

и не убранные зёрна

до поры мертвецки пьяны,

в ожиданье всходов сорных

и опушки, и поляны

берегут от злого ока

пласт не паханный и дикий,

а у ельника под боком

 спит кустарник ежевики,

прилабунясь, будто к мамке,

к лапам мёрзлым и колючим.

пень берёзовый в панамке,

с верою в счастливый случай,

в кулачке сжимает сердце,

от морозов прячет ноги -

тяжело тебе согреться,

если старый-одинокий,

и души не распечатан

сундучок, и колокольчик -

недоразвитый початок

безъязыкой зимней ночи.

 

осыпает снег с деревьев

беспокойных птичек стая,

еле слышимый, весенний

дух идёт от каравая,

испечённого нарочно

с понедельника на среду,

после ярмарки сорочьей,

к воробьиному обеду.

у земли трепещут ноздри,

воздух втягивают жадно

отлучённые от гнёзд и

не зачавшиеся жатвы,

и вздымается чуть слышно,

и замедленно, и робко

грудь земная - это дышит

жизнь под саваном сугробным


За журавлями

 2023

  Репродукция

2023 "Птица Д"

В карманах старого пальто

В карманах старого пальто смех трёхкопеечной монеты,

в труху измятые билеты - проезд в общественном авто,

бумажки прочие, брелок и ультрамятная жвачка,

от сигарет пустая пачка, кожурки, с вензелем платок.

 

Я поднимаю воротник немодный, пафосный, широкий,

ворсинками щекочет щёки не выветрившийся родник

пустого пробника духов, до капли выпитого мною,

и тени..тени стороною...

 

Стальных и тонких семь кругов на безымянном, почернев

и оставляя след на коже, всех будущих колец дороже.

 

Неровных первых строчек нерв размашисто, наискосок,

поверх решённых уравнений, поверх спряжений и склонений,

пока не прозвенел звонок, пока не кончился урок,

пока учитель караулит посредством красных загогулин

посредственности марш-бросок...

 

Ах, старое моё пальто, в шкафу пылишься на задворках,

на деревянных старых горках, навек сцепившихся со льдом,

изодранное до крови, до переломов хрупкой ости,

отринутое мной со злости...

Смешной мой бедный воротник..., я утонуть хочу в тебе,

закрыть глаза, и в жёсткость ткани врасти ветвями и корнями,

в твоей исчезнуть глубине.

Новогоднее

Унынье. Запустенье. Тишина.

Растаял первый снег теплу в угоду,

сезонность смещена, и смущена

не ко двору пришедшая зима -

бормочет что-то через пень-колоду.

 

Картавлю недоразвитый стишок,

зубрю, чтоб отчитаться дедморозу,

за стенкой папка - красный шьёт мешок,

на палочке трепещет петушок,

и валенки отнюдь не по прогнозу

 напялил закадычный мой дружок,

зовёт гулять, из снега строить горку,

смотрю, как растекается кружок

на половицах от промокших ног,

молчу и принимаюсь за уборку.

 

А в тесных сенках умирает ель

в дешёвом бело-синем покрывале,

от хвои преждевременных потерь,

когда внесут вперёд ногами в дверь,

её верёвкой бельевой связали.

 

Притащат чемоданчик с чердака,

зелёный, дерма(н)тиново-картонный,

и я, докуда тянется рука,

взирающую гордо свысока,

ссужу-сряжу в костюмчик похоронный.

 

Напялят ей на маковку звезду,

стеклянную, большую, цвета крови,

гирляндами закутают по брови,

которые с усопшей ростом вровень,

а через две недели увезут,

 до голого остова обобрав,

красивые шары сдирая с кожей,

и выбросят от дома в двух шагах.

(Стоять тебе крестами, снег поправ,

коль с ёлками хоть чем-то вы похожи)

 

Я тоже уносила их в сугроб

и хоронила головой к восходу,

но навсегда усвоила урок:

клади убитых хоть в хрустальный гроб -

не воскресить и не отмыться сроду.

Когда не было секса

"...а после обеда давай заберёмся в сарай",

на пыльном диване рассядемся словно на троне,

чуть-чуть помолчим о гитаре и аккордеоне,

и я попрошу тебя - Спой. Ты ответишь - Сыграй.

 

Мы будем мешать голоса и вибрацию струн

с французским прононсом и лёгкостью грации звука,

я снова сфальшивлю, ты скажешь - Бывает, старуха.

А я на щеке твоей след от помады сотру,

 

И будет паук от смущенья краснеть на стене

и реанимировать мух-цокотух в паутине,

а мы - обнажённые статуи - бог и богиня -

нам с детства внушали, что секса нет в нашей стране.

 

А значит, что были святыми и наши отцы,

и все мужики, проживающие по соседству,

а всё потому, что в стране нашей не было секса,

и помыслы наши с рождения были чисты.

 

Давно на утиль и диван, и сарай, и страна

сданы, но остались и ямы, и шрамы, и дети,

и солнце всё то же сквозь щели сарайные светит,

и так же паук цокотух волочит в закрома

Под голубыми небесами

Под голубыми небесами, разлитыми над головой,

мой город, выдуманный самый и самый-самый дорогой,

вальяжно на речном песочке, раскинув руки, возлежит,

как будто бы взлететь он хочет и над собою закружить.

 

Он ясноокий, златокудрый, высок и по натуре добр,

лежит и ветер ждёт попутный, мостов проветривая горб,

проспектов распахнув объятья, в ушибах каменных домов,

лежит он словно на распятие в пречистом блеске куполов,

тону́щих в тополином пухе, в зелёной клёновой тоске,

как в трупных пятнах - в показухе - от смерти лишь на волоске...

 

Мой город юн, красив и статен, и он ни в чём не виноват.

Он нарисован был в тетради мной сотню лет тому назад.

 

Над шифером пятиэтажек летали стаи голубей,

Забор был школьный разукрашен цветными снами от детей.

 

Дремали клёны-старожилы. Скамьи, влюблённые в фонтан,

усердно ранцы сторожили, в извечном ожиданье мам

с колясками,

дедков, старушек с клюкой и булками для птиц.

А детский смех, покой нарушив, летел вприпрыжку со страниц

потрёпанных до дырок книжек, зачитанных до стёртых букв,

с цветочками между страничек и в пятнах от ребячьих рук.

 

Знакомый дворник дядя Петя при белом фартуке, с метлой,

всегда знал всё про всё на свете, не старый был, не молодой.

И пахло от него полынью, весенним солнцем, хлебом, сном

и добротой, небесной синью, соседским шлындою-котом.

 

На детской маленькой площадке босой неслась туда-сюда,

всегда в алёнке-шоколадке испачканная, мелюзга,

и надоедлива до жути, но и смешная до любви...

И пирожки от тёти Гути, и дядя Вити голуби...

 

Мой город, выдуманный самый, приснился мне иль наяву

я в магазин за ручку с мамой за куклой новою иду,

а с папой - за велосипедом. О, как он никелем сиял!

И как по улицам с соседом носилась меж камней и ям.

 

Ах, город, я тебя любила...

Единственный...

Теперь - чужой...

И расплываются чернила на лодке, выстроенной мной.

Бумажный вымокнет кораблик, рисунок потеряет цвет.

Песок - размыт, мой мир - разграблен.

И города на карте - нет

2023 "Птица Д"

До ноября доковылял. Стою.

И поднят воротник. Простоволосый.

Наверно зря в редеющем строю

ищу ответы. Задаю вопросы

ушедшим за, смотрящим через, сквозь,

с улыбкою, танцующей нелепо...

Вбивает первый снег последний гвоздь,

свет перевоплощая в сумрак склепа.

 

А я бы не узнал, но ты, но ты...

так поглядела - сомневаться глупо.

В абсурдности ноябрьской наготы

закономерность обостренья звука.

И взор мне ни за что не зацепить -

стекающая серостью картина.

Рассвета перехлестнутая нить

едва заметна. Высь болотной тиной

окутана. В ней вязнет всякий взгляд.

Рутины перепачканный ботинок

расплющивает чистый снегопад

на сгорбленных и вымученных спинах

дорог. Ах, как же улицы скучны

в своём однообразии к прохожим.

Безжалостные ветры- ворчуны

на голых ветках зависают дрожью.

 

И на подошвах липкие листы,

и на руках пигменты отрешенья.

И окна, в зиму мытые, чисты

до отвращения...

 Неуютное

КОНЧЕРТИ-ГРОССИ


ОСЕНЬ

Осень

топчется ночами

под окном. Грустит крапива.

И ромашки опустили

уголки печальных губ.

Небо - серая картина.

Отплясали. Отзвучали

стрекозиные кадрили.

И плывёт тягучий звук.

 

Осень..

Самое начало

и конец всего, что было.

У туманов хриплый голос

не любезен, скучен, груб.

Отлюбило. Откричало

племя фей прозрачнокрылых,

на дождинки раскололось,

из дрожащих выпав рук.

 

Осень.

Стаи ручейками

по щекам небесным к югу.

День слезливыми глазами

в даль глядится и молчит...

Удручённо друг за другом

медью листья отчеканит,

изморщинит бороздами

луговую грусть, схарчит

осень.

Терпкие рябины.

Распоясанные мысли,

обнажённые до нельзя,

до бескрылых мотыльков.

Гарь рассветов коромыслом,

льды закатов бесполезны,

платье шьются коломбины

для заплаканных садов.

 

Сентябриное веселье.

Чуть измяты астр юбки,

Незначительно надорван

у дубов воротничок.

Чопорные однолюбки

суетливо и задорно

в журавлином ожерелье

ищут воздуха клочок.

 

Осень.

Шалое предсмертье.

Взгляды - ломки. Жесты - хрупки.

Растревоженные птицы

от предчувствий холодов,

гнёзд яичные скорлупки

для птенцов несут - примерьте!

обещанья возвратиться

прячут в крылья - от ветров.

 ЖГУТ КОСТРЫ

ни суда не будет ни следствия,

опрокинется со стола

чашка битая и завертится,

как юла.

и останется только лужица,

только звон, двухсекундный звон,

снисходительность неуклюжая

к не успевшим вскочить в вагон,

отправляющийся до станции

без названия каждый раз,

когда чашки летят дурацкие

на казнь и - хрясь...

***

мне только жаль - не стану слышать музыки,

перебирать и буквы, и слова...

любимые окажутся ненужными,

и я сама....

ненужной стану, и не обязательной

очнувшемуся дню, разбросанным вещам,

вчерашним крошкам на столе без скатерти,

созревшим в огороде овощам...

и не необходимое условие,

и даже недостаточное не..

как странно... и как страшно и.. уродливо

живой рыдать по мёртвой по себе,

и, засыпая, вскакивать с кровати,

и, запрокинув голову, завыть

беззвучно, безнадежно - как собаки,

за лунную удерживаясь нить,

на задние приподнимаясь лапы,

тянутся всем живущим существом

к теплу и свету, не боясь расплаты,

и, широко раскрыв глаза, кругом

оглядываться, пыжиться запомнить

мгновения, предметы, суету..

улыбку детскую, снежинку на помпоне,

оброненное не по возрасту,

казалось бы, обычное лишь слово,

но вслушаешься - и охватит дрожь,

как мальчик разбирает до основы

легко и просто всё, чем ты живёшь.

21.10.25

Средина осени, прелюдия зимы

в холодной ночи, в неуютном утре,

и звёзды, и луна упразднены.

И пробуждения процесс не целомудрен.

 

Орёт будильник. Просыпаться лень,

ещё темно, собака дрыхнет в кресле,

день не умыт, не обихожен день,

и где-то на спине крестильный крестик.

 

Тягучий воздух, ветра сонный вздох,

и мыслей не расчёсанный загривок,

будильник сладкий делает зевок -

подмигивает лампочка игриво.

 

Ну, что ж - пора, как мне того ни жаль,

пора нарушить первозданность лени.

Не открывая глаз, как будто в даль

далёкую бреду в бреду к поленьям.

 

Огонь разбужен. Дует в трубы печь,

на бэк-вокале шепелявит чайник..

 

А мне у печки хочется прилечь,

и в унисон древесному урчанью

мурчать, клубком свернувшись у печи,

до трещинок тянуть в улыбке губы,

и безо всяких видимых причин

вдруг разреветься счастливо и глупо.

 
21.10.25

Когда-нибудь попробую и я

что это значит - взять и умереть,

вот я была и больше нет меня -

и никогда уже не будет впредь...

И пустота, заполненная мной,

скучать не станет, если вдруг уйду,

нелепо выглядит замок дверной

и ключ не подходящий ни к чему...

Чужие люди мой наполнят дом,

поставят в место новое кровать,

присядут на минутку за столом

чтоб больше никогда не вспоминать

меня,

еще живущую во всём:

и в этих стенах, подранных котом,

и в зеркалах, и за большим окном,

и в небе за невымытым стеклом,

и в скрипе постаревших половиц,

в искусственной пластмассовой сосне,

на фотокарточках, в каракулях страниц,

в забытом мной моём нелепом сне...

в моей смешной, но преданной любви

к тому, кого не знала никогда...

Когда -нибудь придётся мне пройти

последний шаг отсюда в никуда...

2021 "НеПтица"

научите меня, птицы,

объясните, почему

только осень приключится,

тянет в сторону не ту,

 

ближе к югу через север,

ближе к жизни через смерть,

изменяют точку зренья

на ползти и на лететь

побирушки взглядов слепо,

в безресничной серой мгле

стук дождя по крышам степом,

лист наколкой на метле

выразительно-притворно,

доверительно-смешно

от эротики до порно

смещено и скошено,

и зазубринами стали

пух птенцов и нежность трав

на косе тупой из стали,

лето осенью поправ.

***

 2021 "Маргаритки Смерти"

Какие дни! разбросаны по полкам.

Какие ночи! топчутся за дверью.

В субботу - генеральная уборка.

И в гости бога жду по воскресеньям.

 

Мой бог ко мне приходит на рассвете,

стучит в окно попавшейся синицей.

Входную дверь распахивает ветер.

Но на рассвете мне так сладко спится...

 

И я не слышу ни синиц, ни ветра.

И с головой ползу под одеяло.

Трясёт меня некормленная вера -

Вставай, вставай... А я - Отстань. Устала...

 

Тогда она со мной ложится рядом,

 приобнимает и на ушко шепчет -

Ну, хорошо. Не хочешь - и не надо.

Я подожду пока наступит вечер.

Мой бог сидит на шатком табурете

Мой бог молчит, не вытирая слёзы.

А мне так сладко спится на рассвете,

что просыпаться скоро станет поздно

 15.10.25

Словно и не было ничего:

ни палевой ветки соседского тополя,

ни гомона птичьего сплетничьего,

ни мечущегося вопля.

Словно не сказано ничего

ни лугом с лопочущими стрекозами,

ни клёкотом сбивчивым ручейков,

ни августовскими вопросами.

Было всё - там... до рожденья здесь,

приснилось мне где-то живущего около -

где слово насущное даждь нам днесь -

птенец на устах боговых.

Не улетает - кружи́т... кружи́т

время над строчкой да тянет к омуту,

где не остаётся от глаз чужих

следов на холсте нетронутом.

***

Мне говорят - зачем тебе старьё,

и отчего не рада ты обновкам...,

смотри - вот мы слова сплетаем ловко,

мы ищем, мы хотим идти вперёд...

А я гляжу и ничего не вижу,

предо мной - пустой измятый лист,

стучат по крышам косточки от вишен,

не попадает в ноты вокалист.

А я пишу и ничего не слышу,

передо мной - огромная гора,

и с каждым днём становится всё выше

забытый скрип гусиного пера.

Огромен стол - ни в жизнь мне не убиться

ни до листов, ни до чернильных слов,

под снегом серебрится медуница

и виновато льнёт болиголов

к простуженной земле, ломая стебель,

вытряхивает зонтиков пыльцу,

ревёт дурниной у забора ревень,

и, невзначай как-будто, по лицу

ударит хлёстко - до следов белёсых,

полунагая ветка раз-другой...

и хлынет кровь не горлом - хлынет носом,

как приговор подпишет на убой.

***

Октябрь. Самое начало -
а снега, снега намело!

накрыв крестильным покрывалом

всё, что смиренно умирало,

но до конца не умерло.

Листы зелёные притихли
и, свой предчувствуя исход,

так снег удерживают рыхлый,
как будто выронят - умрёт.

И остановится дыханье
Природы всей. И рухнет мир,
как будто крест на поле брани

животворящий уронил.

07.10.25

И я была - гуляла в чистом поле

под ручку с облаками и дождём,

и я жила - по собственной ли воле

и с ненавистью к слову "доживём".

Не доживу! - но долечу до края

воздушного пространства, а потом,

последний воздух вынув, умирая,

я в смерть войду - живая в неживом,

и научусь не жить - но быть без тела,

преодолею выданный мне страх,

когда не то что бегать не умела,

но и стоять на собственных ногах,

и, озираясь в теле обретённом,

найти сумела звуки и цвета...

Так неужели, если смог ребёнок,

не сможет та, которая седа,

прошедшая под ручку с облаками

и за руку державшая ветра,

став не обременённою ногами,

избавившаяся от пут "вчера-

от прочего, что камнем тянет в жизнь,

и выпорхнуть из клетки безвозвратно

в банальную заоблачную высинь,

не прекословить новой ипостаси,

отвергнуть путы мелочного "Я",

не прятаться в поношенной кирасе,

не убояться чёрного огня,

принять спокойно смерти безграничность,

подняться над и снизойти в ничто,

и, тело сняв, заметить иронично -

пальто не то...

06.10.2025

Убить меня труда не составляет,

как сдуть с руки невидимую пыль,

как чашку старую с щербинками по краю,

допив остатки, выдворить в утиль.

В осеннем утре выпадают листья

из рук деревьев - их не удержать,

вот так и я лечу из твоей жизни,

и никогда не вырасту опять.

Придёт весна, одутловатость почек

нарывом листьев завершится вновь,

и ты услышишь в шёпоте листочков

и в крике птиц мою к тебе любовь.

И в каждой капле ручейка, дождя ли,

в лежалом снеге, в выдохе зари,

живёт всё то, о чём не досказали

мои стихи тебе, дарю - бери...

мне от тебя, нет, ничего не нужно,

бывает так, недавно поняла,

соприкасаясь в поцелуе души,

срастаются хребтами добела.

2021

Там живут другие люди,

с ними - маленькие дети.

Ваши вещи треплет ветер...

не приду - и вас не будет.

 

Заменили на балконе

ваши старенькие окна,

всё до ниточки промокло,

я нашла приют иконе

в старой тумбочке..., в пакете -

фотографии цветные -

вы смеётесь, молодые...

На какой теперь планете

мне искать, иль не искать мне.

У крестов тупые лица...

приходить бы, не лениться,

выдирать бурьян и скатерть

между вами - наизнанку...

Перед домом на полянку

стрекозой бы приземлиться..

из цветов росы напиться,

отыскать родные лица.

2020

Милый,

Тихая моя жизнь

сереньким дождиком моросящим,

крыжиками на полях страниц.

Недруг. Единственный мой. Болящий...

Я бы любила тебя всю жизнь...

Но что тебе дни одинокой бабы…

Выветренной. Выдавленной, как прыщ.

Одутловатой душой жабы.

Где бы рассветов найти пучок,

выхватить толику сытной правды.

Вывихнуть вымерзший мой зрачок

чтобы понять — прав ты.

Милый...

Какой же ты — милый? — мне?

Мой нераспахнутый. Настоящий?

Мой нарисованный на стене.

Ищущий — необрящий.

Словом —

Попытками...Пыт-ками

вслушиваюсь в забвение… — тихо…

Маясь ошибками шибкими

падаю в омут стиха…

Мимо...

Опять не попала в цель.

Мусорными говорю словами.

Все пароходы легли на мель

во временном отставанье.

Все зеркала — распознали ложь.

Все отражения — искаженье.

И, к сожалению, не сотрёшь

писаного до сожженья

пальцев, бумаг

да вообще — всего,

что прикасалось к тебе однажды.

От сентября и до дня сего,

высохшего от жажды.

Выпавшего из неловких рук,

так и живущего между прочим…

Милый.

Единственный. Мой недру́г.

Мой повелитель строчек...

Сколько писано мной, передумано.

Сколько вытравлено-выкорчёвано..

Не однажды бивала беду мою,

не однажды червонное — в чёрное.

Что алхимики.. мне.. неразумные...

Что им знать в настоящем золоте.

Сколько раз ограняла слезу мою,

столько раз боль в себя заковывала.

По себе выбирай — не по сеньке, мол,

а я шапок-платков не ношу совсем.

Мне по снегу ходить проще босиком,

чем в сапожках яловых да не с тем.

Поле выстланное пересудами,

что мне выкрики те сорочиные,

засмеюсь ли заплачу — всё буду — я,

на тебя слова не рассчитаны.

Не тебе Любовь — мне приданое

солью выедено — да залечено,

не однажды тобою преданное

до бескрылых плеч.. до бесплечия

гений мой... чужой любовник, муж...

с музыкой обвенчанный навечно,

баловень капризных девок-муз,

ласковый, ничей, бесчеловечный,

выросший на всех семи ветрах,

парусом тебе — всё наше небо,

эхом откликаешься в горах

яростно, раскатисто, нелепо...

волнами играющий в ночи,

зорями жонглирующий ловко,

так на представленьях силачи

рвут на счастье данную подковку,

ꙃвёзд тебе августовских дзело,

рос тебе святейших — океяны,

одухотворённое чело,

мой чужой, мой гений осиянный

Что же ты не пишешь мне, молчишь...

Я б не отвечала — не читала.

Не о чем писать, такая тишь,

будто ни земли, ни нас не стало.

Я играю в буквы и слова...

Всё как раньше, только по-другому.

Как? Того не ведаю сама,

сложно верить, ложь взяв за основу.

Вспоминаю ли тебя? Но как

вспоминать, когда ни на мгновенье

не могу забыть и каждый шаг —

приближение моё к забвенью.

Слушай, неужели ты не знал,

и не чувствовал что я..., а впрочем...

Было же смешно? Ты хохотал?

Нет. Не верю. Не хочу. И точка.

А у нас морозится ноябрь,

Снег. Опять вода замёрзла в трубах.

Я живу. Наверно. Может зря...

Может быть..., но это всё сугубо

личное, стиху не подлежит —

как зарифмовать пустые строчки?

А ноябрь за окнами дрожит...

но не все оборваны листочки

Твоими глазами читаю свои не стихи.

Поэзией их называть и нелепо, и совестно.

Спасибо за всё, чему смог научить меня ты,

свою нелюбовь приправляя жестокости соусом.

Прилежной была ученицей, смотрела в глаза,

но редко справлялась с гордыней своею и гонором.

Ты мне говорил — так небрежно бросаться нельзя

Словами, — а я разлеталась листвой во все стороны.

А ты усмехался — что с дуры такой можно взять...

Тебе интересным казалось моё своеволие.

Повязку пытался ты мне на глазах развязать,

да только чуть-чуть отодвинул в сторонку — не более.

Когда я осталась в чужом карнавале одна,

не сразу смогла разобрать кто под масками прячется,

что маска моя для подобной игры не годна,

и в списках твоих, к сожалению, больше не значусь я.

А ты, торопясь, закрывал за гештальтом гештальт,

за дверью железной кричал о каком-то пророчестве.

А я всё сдувала с себя надоедливый тальк

внезапно свалившегося на меня одиночества.

Но всё улеглось. Ты гештальты закрыл. Я — жива.

Бутоны искусственных роз никогда не распустятся.

И осень пройдёт. И зима наплетёт кружева.

И март разрыдается снова весенней распутицей.

А где был — ты, когда легли снега,

когда земля моя окоченела,

и птичий след, рассыпанный несмело,

застыл во льдах, как в гипсе, навсегда.

Когда листва прощала и звала,

так на одре предсмертном грешник просит

прощения у всех, кто камень бросил,

не подбирая нужные слова.

Так где ты был, когда несли меня

на белый снег, и айсберг был надгробьем.

Не землю — ледяные семена

в три пригоршни бросали с нелюбовью.

Мне не в ногах вколачивали крест.

и не цветы сажали в изголовье.

И безразличья маленький оркестр

стоял поодаль с ружьём наизготове.

А я ждала, не открывая глаз,

не унимая судорог смертельных,

что кто-нибудь хотя бы в этот раз

поймёт, что я не сука и не стерва,

что я была кому-то дорога

лишь оттого, что полюбила ветер.

Но никого у скудного гроба,

и никого на целом белом свете.

Мне говорили — на похоронах

заметно по количеству народа

каким ты был...

Но тело — только прах.

Я в пустоту выбрасываю страх

в обмен на имя новое — Свобода.

2024

https://rutube.ru/video/8176070b15bf8ebd52784331b216fe50/

***

Считаю капли дождевые,

сбиваюсь, и опять - сначала.

Сегодня осень постучала

листками жёлтонеживыми.

 

Ехидная такая штука,

мол, знаю, некуда вам деться.

Тоска - не цель, всего лишь средство,

круглогодичная порука.

 

Вздыхает август обречённо.

И я вздыхаю за компашку.

С тобой дерябнуть бы рюмашку

да поболтать про всё - про всё, но...

 

 

***

 

Вот и осень конопатая,

курносая,

с неопрятными заплатами,

не причесана.

 

Умывается дождём

в рукомойнике.

И под ложечкой синдром

о покойнике.

 

Птицы - плакальщицы , цыц,

окаянные.

Заметает на карниз

сыпь баянную.

 

Что? Горошинами (ах!)

слёзы катятся.

Рвётся, рвётся на ветвях

лета платьице..

 

Завари покрепче чай,

плач осиновый.

Что ж поделаешь - встречай

вместе с зимами

вьюги жалостливый вой,

ночи в жизнь длинной.

Ветер... выдуманный мной (?)

Нет - любимый мой...

 

***

 

Осень моя, полуночница,

вылюби, вылепи, брось.

Неисправимая склочница -

в клочья меня так и рвёшь.

 

Ямы воздушные крепятся

к нежному как гамаки.

Невыносимая сплетница -

так и плетёшь в узелки.

 

Взбалмошная, безрассудная,

что ж ты босая да в дождь...

Дурочка ты моя мудрая.

Выскочка. Выдумка. Ложь

 

 

 

***

проснулась в ночь - ловлю снежинок не то смешки, не то плевки,

попалась в сети паутинок - глаза у страха велики...

ни времени, ни направленья - рисую ось координат,

где икс со мною параллельно, а игрек - это снегопад...
чертой невидимой кривая то вниз, то вверх, но всё - к нулю,

ни соли нет, ни каравая, но все клюют - и я клюю.

ещё чуть-чуть и стану шаркать, сточу до основанья клюв,

уже ни холодно, ни жарко, аукает в кустах каюк.

да гад так жалобно, протяжно - как будто малое дитя,

и метром меряет портняжным, и ложки чайные грустят -

на дне размешивают сахар, а не пора ли вам пора -

по коридору, дальше - нахер с чужого топайте двора.

 

а я же помню, помню: в детстве проём чердачного окна,

опилки на полу и пресный стеклянный запах полотна

морозного своим дыханьем разъединяю на куски,

с необитаемым свиданье, моих фантазий островки,

в коробках - бусы из кораллов, в окне - бураны мотыльком..

сказал бы кто "ты будешь старой" - обозвала бы дураком.

 

а вот ещё: постарше, школа, класс пятый, может быть шестой...

и мы пошли за пепси-колой всем классом и за колбасой,

и простояв часа четыре, привыкшие к очередям,

мы в чьей-то маленькой квартире изображали светских дам,

смешные наши кавалеры нас приглашали танцевать

на расстоянье пионеров и пофиг был сульфат-фосфат,

назавтра нервная химичка разрисовала дневники...

прикуривала я от спички, дрожание твоей руки

я до сих пор храню у сердца (лица не помня, извини)

заветным артефактом детства,  снежком в жару за воротник.

 

а дальше... дальше.... дальше - больше:

ночь, снегопад и пропасть неба,

и про себя - спасибо, боже,

за быль...

особенно за небыль.

 

2019

где линия по имени Горизонт,

не подпускающая, не существующая,

там канарейка моя живёт,

самая светлая, самая лучшая,

поёт на языке неведомом

ни мне, никому из людей,

по ночам ходит следом

ангелом-хранителем ночей.

когда сны подступают к горлу,

и проснуться не хватает сил,

настойчиво просит корма,

так ты когда-то просил

не ложиться после полуночи,

не вставать позже ночи,

шепчет - ты - самая лучшая

из всех причин.

протягиваю ей руки -

в них крошки прожитых дней,

вслушиваюсь в её звуки,

не понимая птичьих речей.

и когда цепкие лапки

крепко захватывают ладонь,

ноющая боль под лопаткой

перерождается в ноль.

давно лечу к Горизонту,

не приближаясь ни на один звук,

несоответствие птичьему диапазону

делает бесполезным мой слух.

давно иду к Горизонту,

не приближаясь ни на один крест,

несоответствие географическому диапазону

делает бесполезным мой жест.

давно ползу к Горизонту,

не приближаясь ни на одну мысль,

несоответствие речевому диапазону

делает бесполезной всю мою жизнь.

30.08.25

Что я могу советовать садам,

раздевшимся навстречу холодам...

я лишь могу беззвучно наблюдать

как станет каждый тополь умирать,

за отреченьем от себя берёз,

простоволосыми идущими в мороз.

стоять у клумб с отжившими цветами,

не поднимая ног, шурша листами,

брести не глядя - никуда...

светло грустить у тёмного пруда,

перебирая памяти пластинки,

в случайных лужах промочить ботинки,

осенним не перечить новостям,

насыпать семечек бездомным воробьям,

пойти домой, зависнуть у окошка,

завидуя безделью рыжей кошки,

и обречённо ждать зимы..

мне ничего не изменить

в константе грациозности природы...,

отсчитывать слетающие годы

на ясене моём и принимать

на веру (и с любовью, и с надеждой):

всё, что дано - случится неизбежно,

под красками седеющую прядь

не прятать, в зеркало смотреться,

не ретушируя морщины..

и слава богу - все мы живы,

и не покоя ищет сердце.

На утро подавали свежий дождь,

немого света и немного ветра,

по веткам пробегающую дрожь

едва приметно...

О чём-то перешёптывался лес,

о чём-то сонно бормотала речка,

с причала продавали на развес

в кулёчках Вечность...

Вода ершилась оспинами брызг,

в себя вбирая дождевые капли,

рассвет - луны сухарь почти догрыз,

со всех сторон тянулись дирижабли

тяжёлых туч, мелькали иногда

меж ними звёзд последние огарки,

покачивались мерно провода,

пожуркивала в желобах вода...

Мир в испаряющейся нимбовой огранке

был свеж и чист - без помыслов, без слов...

мир пел на языке колоколов

***

Узнай меня по каплям дождевым, упавшим на плечо твоё нечаянно, по лепестку, нелепо опечаленно слетевшему к ногам твоим, по озорному шкоде-ветерку, что гонит разноцветные бумажки, по вымокшей до нитки промокашке, по чистому и белому листку, в рассвете утра и в закате дня, в ночи безлунной и в не звёздном небе, в засохшем на тарелке черном хлебе, в протяжном грустном стоне корабля, в прерывистом дыхании зимы, и в нескончаемом звонке капели, и в том, что никогда бы не посмели ни рассказать, и ни подумать сны.

 Я ничего не требую взамен. Пусть пробегут невидимые мимо. Я не прошу любить и быть любимой. Пусть сбудется всё то, что ты хотел.

 

***

Придуман смех и соли нет в слезах - вода водой и приторно дыхание от липких слов, что к нёбу прилипая, лишь горечь оставляют на губах. Скитается по венам злая кровь, стучит в висках - по молоточку в каждом, и, чтоб услышать, надо крикнуть дважды - испорчен слух и недостаток слов. Прочитаны давно, обречены на полное моё уничтожение все книги. Разрушаю помещение, портретов не снимая со стены. И ухожу. Здесь больше жизни нет. Деревья все распродали листочки. А мне остаться бы да и помочь им, но кто из них потом поможет мне.

 

 

***

О тебе живу и для тебя, даже если в темноте и молча, даже если я поставлю точку, точка тоже только для тебя.

Ты меня не слышишь, ну и что ж, по прямой - я, по диагонали - ты, пересечением чертёж мы с тобой уже переломали. И теперь по разным сторонам. Ты горишь, я - ледяная кукла. Бесконечность - это ерунда - переходы есть на промежутках. Я сама придумала себя для тебя бесстыдно - откровенно тенью по не выбеленным стенам, галкой на обочине тебя. И клюю позавчерашний лёд, и летаю в оголтелой стае. Таю, отучаю приручая не к тебе, а всё наоборот.

 

***

Так и буду то тут - то там паутиной столетней давности, надоедливый лоск парадности всех дворцов - на один вигвам. Всё прощаю своим грехам - пусть шатаются неприкаянно, мне не с птичьей, не с волчьей стаями - отлучаю себя от ран.

Сор мету за пороги - Рраз! - и плюю на приметы - глупости! Не прошу - вырываю - отпусти! Обучаю команде "ФАС!" белобрысых слепых щенят, мордой тычущихся во времени, без узды, без суда, без стремени умирающих невпопад.

 

***

Сны несносные невыносимы, жалят осами, мертвы как зимы, чёрно-белые и вдруг - цветные. Я хотела бы не спать другими снами яркими, как новогодний день с подарками, но на сегодня ёлки заспаны, мешки раскрыты, и напрасными и фильм, и зритель атрибутами в обёртках ярких перепутаны, размыты в пятна.

 

***

Прошу тебя, на один день, даже наполовину, поменяйся со мной - возьми мою тень и мою со шрамами спину. Только с восхода и до заката попробуй ходить по дорогам. Возможно, в чём-то я виновата. Давай спросим об этом бога. Он добрый, он разрешит мне - примерить крылья. Я хочу ощутить, как тебе там и ты ли приходишь ко мне во сне, заботливо укрываешь меня одеялом, а мне больно, когда умираешь утром с первым лучом.

Рассыпаны белые перья и длинная нитка с ключом - с другой стороны двери.

 

***

Я стану другой - прозрачной и тихой, на самом краю притворюсь безъязыкой, студёным глотком родника.

Я стану чужой, закулисной, забытой, на белых листах чёрной кляксой размытой, прозрачной струёй сквозняка.

Единственно верной созвучною рифмой, невидимым мелким подстрочечным шрифтом и лёгким крылом мотылька.

Но только не тенью, но только не эхом - но только не это, но только не это - не глупой наживкой крючка.

Я буду собой. Я умею. Я помню. Я небо держу перегретой ладонью. Я небо держу тчк

 

 2020

Пятое сентября. Морось. Серость. Сырость.

Прожитый день зазря. Падающий в немилость

говор птенцов, и скрип веток о крышу дома,

и журавлиный крик, небо повергший в кому.

 

Холодно. Но окно будет ночью - настежь.

Там, за окном, темно - не заблудилось бы счастье.

Не выключаю свет - мухи летят да мошки...

Счастья в помине нет - маленькое окошко.

 

Что ему узкий лаз - морок, сырость, серость...

выскочить из окна мне много раз хотелось

и, позабыв окно, к яркой звезде умчаться,

но за окном темно - кто осветит путь счастью

 05.09.2025

Мы бегали. Стремились к небесам

и наши взоры, и чужие взгляды,

и Солнце - резко бритвой по глазам,

и слёзы - градом.

 

Ломило шею, руки затекли,

немые пальцы в судорожных всхлипах,

и ноги, отрываясь от земли,

летели лихо.

 

А мы смеялись. Наш гортанный звук

подхватывали тополя и вербы,

всё то, что невозможно было вслух,

играли нервы.

 

Ах, как же наш захватывало дух!

Мы были легче вязового ильма.

Ломая рёбра, наш сердечный стук

на языке младенческом гулил нам.

 

Мы бегали - вперёд, назад и вбок...

устраивали в небе беспорядок.

На нас глядел и улыбался Бог,

а мы не знали, что Он бегал рядом.

 

А мы с тобой играли в бадминтон,

прям тут, у магазина "Спорттовары"...

то вкручиваясь в небеса винтом,

то падая плашмя на тротуары...

и, разбивая локти и носы,

колени раздирая и ладони,

мы были выше слёз и суеты,

и выше боли.

 

Теперь, когда я вспоминаю нас,

от зависти к самой себе шалею...

Мы в детстве выставляли напоказ

всё, что имели..

А нынче научилась лишь терпеть,

и мне над болью больше не подняться,

и в "Спорттоварах" продают теперь

матрацы...

08.09.2025

 

***

Могилу рою или к небесам

выстраиваю лестницу подспудно,

последнюю рубаху нестихам

на остов их накидываю скудный.

Во что я верю, и кому молюсь,

когда ночами холодеют ноги,

я ничего не помню наизусть,

мной ни одной не пройдено дороги

что б до конца, до моря, до скалы...

добраться и лицом - открыто к страху

о, Господи! ну как же вы малы

 и как вас много - не вместить в рубаху...

Несчастные, на что обречены...

вы - сироты без имени, без роду...

глаза черны и волосы черны,

скитаться вам щенками беспородными,

учиться стороною обходить

всех.. - ничему и никому не верить,

и пуповины тоненькую нить

не оторвать, и привыкать к потерям...

 

Простите... никудышная я мать,

и в нищете плодить детей - так глупо..

я ничего вам не сумела дать -

ни времени, ни имени, ни звука.

А надо ли...

***

 

ах, как осенью пахнет, в открытом окне - Шопен

между форте-пиано и между пиано-форте,

холод с летним приданым в распахнутой настежь кофте

поверх пёстрого платья шествует подшофе.

 

полустёртые лица стареющих статных дам,

вечер с лёгкой небритостью и фонари во фраках,

невозможною прихотью небо упало в слякоть,

и летят а каприччио толпы листвы к ногам.

 

пируэты сложны пуританских сближений па

уходящей вальяжности стай перелётных крыльев,

на юру так и пляшут все от леденящих ливней,

все костры сожжены в перекрёстном скольженье пар.

 

ах, как осенью пахнет, возможно сойти с ума

и шагнуть за окно, головою сбивая капли,

и спросить заодно: "жизнь прекрасна, скажи, не так ли?"...

ринфорцандо на саксе Шопена фортиссимо...

 
2021