Слонимский Артем


каждый раз набирая воздух

каждый раз набирая воздух
собираясь что-нибудь им сказать
я молюсь всем богам чтоб не приняли за придурка
ускоряю шаг
стараюсь держаться ближе к их вожакам —
старый навык жителя арбатского переулка
посмотри мой старинный друг
мой привычный враг мой иуда
и мой спаситель
как раскручивается красный ржавый скрипучий круг —
карусель —
как выносит нас
одного за другим из круга
хорошо бы выйти
а везде осенняя с изморозью листва
ощутить приятную дрожь в еще не окрепшем теле
и без страха сказать: пожалуй, скоро зима—
повернувшись спиной к колыбельной своей —
карусели


Пенсионерский рэп

Выйдя из офиса с коллегой на перекур,
болтая на Малом Каретном в дворовой арке,
я понимаю, что настоящее мне — чересчур,
то есть слишком, скажем, как Бродский на аватарке.

Не пробую больше поднять опустившихся рук,
хорошо устроился: в настоящем рисую прочерк,
воспоминанья о прошлом мне поставляет фейсбук,
на будущее указывает фигура подростка-дочери.

Времени — нет. Времени, я бы сказал, — позор,
я посещал бы митинги против времени.
Суфийский орден накшбанди нарисовал узор —
на этом узоре с вами и погорели мы.

Быть бы мне буквой в огромной крутой строке,
как написали меня, как на уроке задали.
Другие буквы тусуются где-то невдалеке...
А нас бы читали. Ведь что нам скрывать, не правда ли?


Когда она умирала

Когда она умирала в реанимации

Я все время видел чёрный камень
Нависший откуда-то слева
Бесконечно тяжёлый и мёртвый
Как природа откуда мы все вышли
И куда ей предстояло вернуться
От этого камня отскакивали все мольбы
Как камни отскакивают от шайтана
Которого побивают в Мекке
Не причиняя ничему никакого вреда
Когда ее не стало камень ушёл
Чтобы однажды вернуться за мной
И твои мольбы будут отскакивать от него
Как камни отскакивают от джамарата


сундук

ветер по морю гуляет
по морю сундук плывет
в сундуке ни мышка ни лисичка ни лягушка
в сундуке мы с тобой
потрогай дно сундука
потрогай его стенки
они такие же как вчера
и такие же как пятьдесят лет назад
попробуй издать звук
чтобы превратить его в слово
попробуй
ничего не выйдет
ты похож на немого Гоша
и не смешно
и не печально
никак


сначала первый ушел

сначала первый ушел в небо как нож в молоко
крупье объявил "зеро" преодолев рубеж
откуда только взялось столько живых игроков
столько трепещущих тел столько кривых надежд
 
крупье объявил зеро гонг возвестил "пора"
небо еще цвело безвременьем и чернотой
лишь несколько рыбаков сидящих вокруг костра
знали что будет потом что будет совсем "не то"
 
будет арест допрос ранний петух пропоёт
станет вода — вином станет река — святой
рыба заговорит в мясо войдёт копье
и рыбаки увидят как в землю уйдёт второй


отлетевшие ангелы

отлетевшие ангелы, 
бунтари, повелители мух,
пожиратели времени
и свидетели Пирогова
обивают пороги пиров,
убивают богатых старух —
колобок покатился уже 
подобру-поздорову.
 
смерть и есть наш единственный,
истинный постмодернист...
был в горах 
голубиных 
нечаянный 
и предугаданный выстрел.
по бумаге скрипящим пером
оброненным
последний кровавый лонг-лист
составляем,
читая ее потаённые мысли.
 
эта тварь так злопамятна —
вечно следит за пером,
и не схватит ведь за руку —
только хихикает страшно.
мстит за то, что они угадали
задолго
вдвоем...
впрочем, первый об этом не знает,
второму — не важно.


Боги

— мы ведь боги еще?
— ныне и присно — боги!
 
ни бандерлоги, ни президенты, ни короли...
читая газеты, исправно платя налоги,
истинно — боги, сущие на земли.
питаемся дымом, даже, порой, пророчим,—
пророчества наши чаще идут в утиль —
мы называем друг друга смиренно — "отче",
пусть и без "авва", но тоже — высокий штиль.
 
на рынке меня обманули вчера со сдачей,
сын годовалый впервые сходил на горшок...
но боги смотрят на это как-то совсем иначе,
вращая планету с запада на восток.
 
видел вчера двух богов у ворот больницы,
под руку шли, лет семидесяти пяти,
такие простые, такие земные лица —
до них олимпийцам расти еще и расти!
 
но есть и другие боги, из букв составляя слоги,
пишут про то как в детстве топили они котят,
и боги эти страдают, ужасно страдают боги,
но сублимируют боги, проще сказать - творят!
 
а после уходят боги,  вкусив непростую пищу,
благословив домашних и потрепав кота,
и в блогах-скрижалях боги самозабвенно пишут
какие-нибудь  божественные  слова!


сегодня умер ты

сегодня умер ты
а может быть не умер
и это все тщеславие моё
я представляю как стою над изголовьем
и в лоб боюсь тебя поцеловать
скажи Патрокл Платон как там тебя?
скажи чего я так боюсь?
того что ты мерзавец слишком умер
или того что я пока что слишком жив?

и ты меня стоять вот так заставил
в толпе друзей поклонников твоих
и плакальщиц
безумный этот вой
я должен с ними выть — какой позор! —
я ведь любил тебя а ты меня унизил
своею ранней смертью в ноябре

я им подвою — плакальщицам этим
я не герой мне можно мне простят
пускай вот эти с бронзовым загаром
стоят сурово не роняя слез
и воинского не позоря званья
стоят
смотри у них сугробы вместо глаз

мне можно всё меня никто не знает
я был и есть никто — я раб рабов
мне можно выть
проклятья изрыгать
прилюдно называть тебя мерзавцем
мне все простят
и ты простишь меня

последний день
как я устал
ну отпусти ж меня


что там у вас

что там у вас, как живется, что в мире слышно,
дорожают товары, в цене ли слово?
для нас теперь каждый голос — есть голос свыше,
и каждый звук нам кажется чьим-то зовом.

не так-то просто, скажу вам, испить из Леты,—
граница забвенья пока что недостижима.
граница же смерти и тьмы — есть распад скелета,
пока же он цел, мы, считайте, 
почти что живы.

когда-то давно, пока мы не 
склеили ласты,
мы жили в единстве, в гармонии с Первоосновой.
но Истина бросила нас, 
как бывает часто,
не делая разницы между Кацманом и Петровым.

распад империй, 
распад материй, 
распад скелетов,
разлад в семье, 
сын вырос в наемника и убийцу...
добраться б быстрей уж до обетованной Леты...
но где те боги, которым бы нам 
молиться?


Это уже на жалость

Это уже на жалость, 
Уже не боль.
Пересчитаешь  любимых,
И снова - ноль.
 
Пересчитаешь ушедших
Во тьму и свет,
Вы ещё помните? - спросишь,
Услышишь: нет...
 
А день-то какой хороший!
В наших краях
Таких ведь и не бывает,
Даже в роскошных снах...


Остановка

     Опять они. Опять эти грустные существа. Господи, кто придумал называть их чертями и приписывать им совершенно неправдоподобные качества? Дело не в хвостах и копытах, нет. Хвосты — неважно, пусть будут хвосты. И копыта с рогами. Это вообще не проблема, не в этом суть. Но зачем было им приписывать садистские наклонности? Это страдающие существа. Страдающие, понимаете? Хотя, кому тут понимать…
 "Они сейчас будут прожигать мне кишки, выдавливать желудочный сок через горло, фальшиво подражать героям опер Генри Пёрселла, принимать облик Ольги, в которой я растоптал веру в человечество и обрек ее на тусклую жизнь жены миллионера средней руки. Скорбной Ольги, упрекающей Ольги, как царевич Дмитрий Бориса. Тысяча чертей в облике грозящей Ольги. Чего они там еще выдумают…Но все это совершенно без всякого удовольствия, с полным состраданием к жертве, по долгу службы, так сказать. И от этого еще больнее, еще страшнее и мучительней:  адские муки усугубляются абсурдностью происходящего, будто еще живой зубной нерв удаляет без анестезии орущий от жалости к пациенту дантист".
 "Станция Киевская", - страдальчески проскрежетал самый несчастный из чертей и растворился вместе с остальными собратьями, Ольгой и дантистом в дневном освещении вагона метро. Эти новые поезда стали похожи на какую-то мифическую рыбу. Или кита?  
 "Господи, как же болит живот… Что еще за кит? Из Библии что-то…"
 Сутин проснулся, разбуженный объявлением диктора. Резь в желудке была необычно сильной. Пора было выходить и пересаживаться на свою ветку. Что-то в этом выражении есть архаичное, атавистическое – своя ветка. Хотя она и не ветка, и не своя, но думать так про нее было приятно. Нет, просто привычно.
 "Как же болит живот!"
 "Своя ветка" была закрыта. Это Сутин понял, лишь поднявшись по эскалатору. Вот же… Объявляли же, говорили. Предупреждали! И ведь не спишешь на нечуткость руководства города или метрополитена. На собственный идиотизм спишешь. «Ты – идиот, Сутин!» - сказал Сутин сам себе и ему стало легче. То ли от правды, то ли от того, что обозвал он себя этим изысканным греческим словом, а не доморощенным болваном.
 Сутин взглянул на часы и уныло пошутил про себя, что теперь ясно, почему ему снилась нечисть: было немногим более за полночь. Он вышел на улицу и тяжело побрел к автобусной остановке. 
 На остановке томились полтора десятка алчущих оказаться дома, чьи планы были вероломно нарушены своей, как им ошибочно казалось, веткой. «Эти страдают за себя, а те несчастные черти переживали мои адские мучения, как свои», — ностальгически подумал Сутин. Все смешалось в этом худшем из миров. Сутин присоединился к толпе.
 — Как автобусы, бывают тут, или только мы? - неудачно сострил Сутин, повернувшись к стоящей справа соседке, нервно тыкающей в экран смартфона. Соседку передернуло. Сутин раскаялся, что заговорил.
 — Сорок минут стоим, ни одного не было.
 Скорбная толпа ожидающих постепенно увеличивалась. Живот болел меньше.
 Стало ясно, что дело тут не в автобусах, а в общей судьбе, постигшей всю эту печальную толпу на остановке. А Сутин всегда ненавидел общность судьбы. Национальную, религиозную, историческую. Ни там, в земной жизни, ни… «Господи, что я несу, я же все еще там, то есть тут, то есть...» — мысли устало путались и как-то истощались. Стало ясно, что нужно искать другие варианты: тут можно простоять вечно, ничего не дождавшись. 
 И Сутин нашел. Неподалеку за углом стоял автобус, гостеприимно впустивший в себя измученного Сутина.
 Через пять минут Сутин уже ехал в этом бесплатном автобусе, которые регулярно отходили от Киевской и ехали, куда всем и всегда надо. В окно он увидел остановку, толпа около нее еще больше увеличилась и выглядела невыносимо безнадежной. Они ждали другого автобуса, того, который никогда не придет. Через мгновение Сутин о них забыл.
 Боли больше не было. 




Благодаря тебе, я все ещё на плаву

Благодаря тебе, я все еще на плаву,
Ко всему привыкаю, правда, немного медленно,
Куда-то хожу, чем-то дышу, словом — пока живу,
Первым не доверяю, общаюсь больше  с последними.
 
Благодаря тебе, я ко всему привык: 
К пению птиц, шуму ветра, единобожию.
Я не любил тишину, больше — движуху и крик,
Но ты приучило меня, что тишина надежнее. 
 
Я ошалело слушал тогда, в еловом  лесу,
Как пело ты гимны, сливаясь с лесными птицами,
Хоть тесен будет мой гроб, но это я унесу —
Как бы ни был он тесен, но это в нем уместится. 
 
Недавно узнал, что в живых уже нет отца, 
Его уже нет, но все же осталось отчество.
Так и тебе не будет после меня конца, 
Благослови же меня, священное Одиночество!


И запомни

И запомни: мои слова — это те же мины:
Если наступишь на них,  разорвет на части.
Ты уж сама выбирай, слушать меня или  мимо
Пройти, холодно бросив: "Здрасти".

Потому, что слова мои — тот же смертельный вирус:
Если проникнут в кровь,  поминай, как звали...
Так что, увидев меня, пожелай лишь мира
И беги, не встречаясь со мной глазами.

Потому, что слова мои — это медведь в трущобе,
А медведь безопасен в фильмах и зоопарках.
Но в природе медведь, вероятней всего, угробит
Тебя. Не хотелось бы, правда, каркать.

Потому, что в словах моих слишком уж много  власти:
Ни в монастырь после них, ни на званый ужин.
Вообще — все иначе, не то что, в Екклесиасте:
Всё, как прежде, но только намного хуже.

Мы чужими были всегда и теперь — чужие,
И я бормочу слова, не достигая цели...
Если спросят когда-нибудь нас: ну и как вы жили?
Мы ответим: никак. Не успели мы. Не успели.



Капризы старика

Хотел бы я любить сильней,
Чем я люблю сейчас, — людей.
Понять судьбы их сложный путь,
Постичь речей их мудрых суть...
Знакомясь, думаю я так:
"Какой же, братец, ты чудак!"


Wishes of an Elderly Man

I wish I loved the Human Race;
I wish I loved its silly face;
I wish I liked the way it walks;
I wish I liked the way it talks;
And when I'm introduced to one,
I wish I thought "What Jolly Fun!

Walter Raleigh



Не бойся

Дышал ли ты мегаполисным смрадом,
Обильно пивом его запивая,
Или колол орехи прикладом,
Служа на восточной границе с Китаем,
Читал ли ты, скажем, "Улисса" Джойса,
"Одиссею" Гомера и "Иллиаду",
Но если смерть оказалась рядом,
Мы ждем одного лишь: родного взгляда,
И чтобы взгляд нам сказал: "Не бойся".

Не бойся смерти, не бойся мрака,
Не бойся боли, совсем, нисколько,
Не бойся даже чужого страха
Того, кто лежит на соседней койке.

Мы все равны перед этим взглядом,
И верим ему до последнего вздоха...

Зачем же, Господи, ждать-то надо
Всю жизнь, когда станет смертельно плохо?


Между зрачком и ресницей

Между зрачком и ресницей бьется моя слеза,
Хочет брызнуть наружу, но я держусь...
Мне порою кажется — я уже все сказал,
И теперь лишь сказанное сторожу.

И брожу, как сторож кладбищенский средь могил,
Где на каждом надгробье изображен мой стих.
То ограду поправлю, то подложу настил:
Проявляю заботу всяческую о них.

Друзья сюда не приходят, тем более уж враги,
Мертвая тишина, вакуума мертвей...
Из всех возможных звуков вьется среди могил
Эхо моих шагов, затухая в сухой траве.

Но и погост не вечен. Из мертвых забытых слов,
Из перегнивших строк, будто воскресший Бог,
Руша могильный мрак, смерти и мне назло,
Трепещут чужие слова. Радостные, как вздох.


И они продолжали

"Тише, тише, уж близок час мщенья!
Недостоин он снисхождения."

"Риголетто"

И они продолжали, и речь их была горяча,
Обвиняли, кричали, хотели чтоб я замолчал.

А потом заявили: 
— Послушай, ведь ты не поэт,
Ты не чувствуешь время, текущее через ладони,
Ты с бессонницей путаешь термин "французский сонет",
Не бываешь счастливым, не знаешь ни смерти, ни боли.

И неясно, каким еще ветром тебя занесло:
То ли нам в наказанье, а может быть просто — назло.

В общем, зря ты, убогий, пред ясные очи вельмож 
Средь веселья явился, обрезав течение тоста...
Убирайся, несчастный, поверь, ты ее не найдешь, —
Говорили мне хором Марулло, Чепрано и Борса,

Я не помню, кого я искал: то ль себя, то ли дочь...
Неужели опять будет бить по ушам "Cortigiani"?
И меня убедили, и я им поклялся точь-в точь
Той же клятвой, которой и мне обещали:

Я вернусь сюда снова, сюда же, но только потом,
В тот же день, я не буду менять ничего ни на йоту.
Нынче что у нас, пятница? Я пропою петухом,
Разбужу домочадцев и просто пойду на работу.

Я ее не найду и себя не найду, — ничего,
Но я снова начну этот день с пустоты и газеты.
А ладони вспотеют от времени, и головой 
(Ну хотя бы макушкой)
Я дотянусь до поэта..

— Я вернусь или нет? 
— Послушай, приятель, забей,
День сегодня не тот: моросит, и, пожалуй, прохладно...
Растекаясь по меди, кончается звук на трубе,
Некролог возвращению — нот партитурная стадность.,


Письмо к флорентийской матери

Здравствуй, мама! Тут мало что изменилось:
По утрам читаем Вергилия, по ночам — Севиллу.


Пьем невыжатый сок, не едим мясного:
Скоромное нам заменяет слово.


Гости нас навещают — изредка и приватно,
Лишь часок помолятся — и обратно.


Мы так долго, мама, снаружи ждали,
Что, похоже, куда-то мы опоздали.


На отшибе теперь... Прилетает голубь
Все с того ж ковчега. Видно, мужского пола.


Поклюет пшено, всё здесь кругом обгадит,
И на ковчег обратно. Ной с ним никак не сладит.


Мы, вообще-то, счастливы, мама, вместе,
И поэтому с ужасом ждем известий.


Ведь мы счастьем своим уже всех достали: 
Ангелов, прочих небесных тварей.


Помню, вышел я из своей пещеры
и принюхался — явственный запах серы.


Присмотрелся — батюшки, а кругом ведь пламя!
Да пребудет Мадонна Благая с нами!


Мы спустились ниже, потом — наружу,
Но оно повсюду! Какой-то ужас!


Мама, мама, нам бы подняться выше:
Может там Он услышит нас? А то тут не слышит.


И стихи не растут здесь ни из какого сора,
Все я пробовал: подкуп и уговоры


Но напрасно. Пусто! Ни рифм, ни мыслей.
Все, что осталось, мама, — вот эти письма.


Я их читаю местным, вру им, что, мол, — верлибр:
Они-то не петрят в этом. Хотя, могли бы.


Приходили, выспрашивали, видать — агенты,
Обругали: стал, мол, ты — диссидентом.


Идиоты! Врут ведь, причем безбожно!
Это ж онтологически невозможно!


___
Пообщался с пушкинским Серафимом...

Помоги мне, Господи, и помилуй!


Рыба

...допустим, рыба — она условно
умна, или наоборот?
зачем ты, рыба, так исступленно
бьешься зимой об лед?

я слышал, что рыбы порой мечтают
и видят весну во сне.
но слушай, рыба, ведь лед, бывает,
не тает и по весне.

придет весна и ты обнаружишь,
что ты попалась, — не всплыть,
и лед не стал ни рекой, ни лужей,
а надо же как-то жить!

но жить-то как с головой разбитой,
изодранным плавником?
другими рыбами ты забыта —
они-то не подо льдом.

для рыбы вопрос мой — как голос свыше,
но я-то, дурак, о чем
думал, она ж не слышит, 
особенно подо льдом...


День, уходя, краской ласкает лица

В конце концов, не для того ли
Мы знаем творческую власть,
Чтобы хлебнуть добра и боли –
Отгоревать и не проклясть!

С. Гандлевский

День, уходя, краской ласкает лица,
высокомерно жмурится англичанин за ближним столом...
Не правда ли, нам этот денди еще приснится,
сидящий вот так, на веранде кафе, поедая пиццу,
с этим матовым, мелом выписанным лицом?

День умирает без пафоса и тревоги,
гладя равнину моря теплым ласковым brise,
убегая от волн, с морем играют бульдоги,
отскочив от прибоя, кидаются пулей в ноги
хозяйке, чей хохот напоминает визг.

Денди, море, кафе, хозяйка, ее бульдоги —
вся эта пошлость курортная, в общем — хлам, —
все это снится и нравится тут столь многим:
клеркам, начальникам, дамам их длинноногим,
что лучше не придавать значения этим снам.

Иль это мы все снимся офисной мгле московской?
В царстве Аида, от самозабвения на волосок,—
e lucevan le stelle — вспомни, и на недельку в отпуск
сбеги от тоски, билеты возьми на "Тоску",—
все лучше, чем, жизнь, утекающая в песок.







Vanitas

Пробуждение.

Чуждый всему, мятый, четвероногий,
В первый момент не узнанный сам собой,
Я просыпаюсь, словно медведь в берлоге,
И, как медведь, немытой трясу головой.

Но я не медведь

Зверь не читал ни Шиллера, ни Шекспира,
Истины пошлые не достигают его ума.
Скажем: весна наступает в одной половине мира,
В другой половине, увы, наступает зима.

Дальше хуже.

Я будто в воду глядел, покидая тогда утробу,
Жизнь начиная с дыхания и нытья:
Платой за эту сомнительную свободу
Будет страданье того, что опознано мной, как "я".

За что мне это?

И, обозленный этим, я открываю газету,
Читаю последний прогноз о кризисе в США.
Зря прочитал! Зачем мне все это? Мне-то?
Пусть себе сильные мира судьбы его вершат.

Каденция.

Пусть человечество движется к катастрофе,
Этой Вселенной к трагедиям не привыкать.
Будучи частью Вселенной, я допиваю кофе...
Я добиваю кофе! Без сахара, вашу мать!


Документальный фильм

Как-то открыл я канал ютюб,
(Или в контакте – уже не помню),
Думаю, дай-ка я посмотрю
(День выходной ведь, ну что мне)
Фильм какой-нибудь про Москву,—
Какой-нибудь документальный.
Не про бандитов, не про жратву,
А старый, советский, правильный.

Ну вот — компьютер, а там — ютюб.
Фильм запускаю — документальный.
Квартира, в квартире скромной живут
Вилен Николаич с Алевтиной Михалной.
Окраина старой советской Москвы,
По нынешним меркам — почти, что центр,
Все вежливы, все друг к другу на вы,
Ни курса валюты, ни президента.

Какое же чудо — этот ютюб!
За кадром звучит Дунаевкого песня,
Вилен Николаевич — книголюб,
Он и супруга давно на пенсии.
И думаю: мне бы туда, в Москву!
Смотрю, любуюсь, тоской наполнен,
Ведь сколько помню себя — живу,
А почему я живу — не помню,

Их внучка сидит за роялем — она
Ученица седьмого класса!
Живет, процветает, растет страна!
Счастливы здесь народные массы!
И это еще, я хочу подчеркнуть,
Гагарин не облетел планету.
Нам предстоит еще славный путь 
К гуманизму, к прогрессу, к свету!

Мне бы туда, на автобус сесть,
Доехать из центра до Перемышля 
(Под Троицком город такой же есть,
Как в Польше). Благослови, Всевышний!


Как хвостом по морде

Как хвостом по морде хлещет кинолента
и непредсказуемо свой меняет ход:
школьником быть плохо, хорошо - студентом..
Новый год отметили. Снова Новый год.

Вот уже и пройдена точка невозврата,
память сладкой ватой тащит прямо в ад
юности бездумной, нищей и косматой:
в курево, в похмелье, в мартовский Арбат,
в коммуналку - в символ 
прежнего Арбата,
в институт, и раньше - в школу, в детский сад.

Отчий дом не пахнет ни жильем, ни дымом:
пахнет дихлофосом, хлоркой и мукой...
Алкоголик Павел - редкая скотина,
был храним измученной, битой им женой.

В общем коридоре вечные скрижали
с графиком уборки 
на нижнем этаже..
И хотя Гомера мы ещё не знали, 
я себя ахейцем ощущал уже.

Память, поводырь мой, шелестя газетой, 
в лабиринте прошлого ищет путь назад...
И по коридору коммуналки этой
я вернусь в сегодня. В НАСТОЯЩИЙ АД.