Слонимский Артем


Предисловие

Здравствуй случайный и нежданный читатель! Случайный – потому, что этот сборник не рассчитан на то, что его будут читать. Автор (надеюсь, читатель простит меня за некоторое кокетство – говорить о себе в третьем лице) не собирается предпринимать никаких действий для того, что принято называть  «раскруткой»  сборника. Даже не намеревается, как это принято в таких случаях, дарить его направо и налево каждому встречному, сопровождая  трогательными подарочными надписями на титульном листе. Собственно, и появление  сборника-то – событие совершенно случайное, не обусловленное ни родом занятий, ни биографией, ни даже какими-то личными достоинствами автора. Отсюда и название - «Поход в поэзию». Это именно поход, набег на неприятельскую для автора территорию. Туда – и сразу обратно, в привычную  и знакомую жизнь. Да, почти сразу обратно, залечивать раны, нанесенные  автору раскаченной нервной системой – неизбежной платой за стихи, пусть даже и невысокого качества. Краткое путешествие в неизведанный мир, в terra incognita, попытку оказаться на переднем краю русского языка, поэтической традиции и поиска смыслов.  Литературная среда не является для автора родной, скорее враждебной, но дух губительного авантюризма, видимо, все же присущ ему в некоторой степени.  К тому же наличие, пусть и весьма минимальной, начитанности сыграло тут свою роль. Ведь отправляемся мы в детстве на поиски клада в ближайший лес, захватив с собой бутерброды, фонарик и игрушечную саблю для защиты от врагов, начитавшись приключенческой литературы.  Стивенсона, например. И, видимо, настала пора проявить и некоторую инфантильность. Итак, сборник не адресован массовому читателю, скорее, нескольким близким друзьям и родственникам, чье великодушие и милосердие столь велико, что эти люди, любя автора или жалея его,  согласились принять в дар (да, да, я помню, что обещал выше, но бывают же исключения)  этот сборник, который, возможно, никогда не прочтут. Но самый главный адресат – это моя дочь, Екатерина. Возможно когда-нибудь, в один из памятных семейных праздников, или рассказывая своим детям или внукам о «предках», откроет она этот сборник, и вспомнят потомки, что автор не только ел, пил, ходил на работу и заставлял делать уроки. Он еще и фантазировал, представив однажды себя поэтом. Замечу, не то, чтобы это нужно было автору, скорее, это нужно им, чтобы их представление о мире, в котором они живут, о людях, тем более близких, было более ярким, объемным, пусть даже немного пугающим иррациональностью предка. Наваждение было недолгим, длилось не более трех лет, если не считать далеких юношеских экспериментов, но оставило след в виде вот этого сборника.


Кажется, я устал

Кажется, я устал целовать,
Устал любить и вообще от страсти...
Болезнь? Болезнью это назвать,
Мешает усталость. Прошу вас, слазьте!


Мне тяжело, я устал, обнять
Хотелось бы вас и сказать «спасибо»,
Но я устал, устал обнимать,
И тощих и тонких - любой калибр.


Мне даже руку к лицу поднять
Слезу утереть платочком - сложно,
Впрочем, и вам слезу утирать,
Не нужно. Ведь вы же устали тоже.


Я вижу - устали. В глазах тоска,
Смертельная скука, я вам не нужен...
Он лежал на кровати в одних носках,
И все ещё был ей примерным мужем.


Лица смерти

Напишешь в стишке «Как-то много мертвых в последнее время стало...», а потом слышишь эту фразу отовсюду. И ладно бы всегда была - эта фраза, мало ли какую растиражированную банальность ты написал, так нет! Все говорят: ой какая фраза, как здорово, свежо и неожиданно! Ты бежишь за ними следом, дергаешь их за рукав, кричишь: «это же я, я первый сказал!». А они смотрят сквозь тебя пустыми глазами, будто ты дух, и идут мимо. Обидно! Но здорово! Аж дух захватывает... Нет, подождите, я что, тоже? Нееееееет!

 

 

I  

Нельзя дважды войти
в ту же самую реку.
Тем более, когда нет и не было
никакой реки
Вечером не наступит утро,
как ты не кукарекай,
Да и те из нас ещё,
я скажу тебе,
петухи.


В последнее время часто хожу пешком по центру Москвы. Так вот об аллюзиях. В литературе есть такой штамп. Герой возвращается на место каких-либо событий своего прошлого и с щемящим смешанным чувством (обязательно должно быть смешанное щемящее чувство) осматривает то, что стало с милым его сердцу уголком. Ну или не милым, а ужасным, но оставившим неизгладимый след в судьбе и воспоминаниях. И замечает буквально на всём следы (или едва уловимые или, напротив, непоправимые) тления, разрушения, увядания и прочих атрибутов старения. Читая, воспринимаешь это, как должное. Однако, мысленно расположив в хронологическом порядке даты смерти писателя и собственного рождения, поражаешься осознанию того, что родился в мир, кем-то уже отрефлексированный, как ветхий. Прогнивший. Провонявший потом и испражнениями предшествующих поколений, если угодно. Ты был новым, а мир уже был подержанным. Вроде многократно описанной (понимайте, как хотите) колыбели твоего брата, доставшейся тебе в наследство по скупости родителей. Сентиментальные детские воспоминания о корабликах в весенних ручьях, как в фильме "Вариант Омега", лишь предсмертная декорация в глазах какого-нибудь старого пердуна. Весёлые трещинки на домах, в которых ты видел в детстве очертания выдуманных персонажей, не более, чем признаки износа ветхого жилья; волшебный непредсказуемый рельеф дорожного покрытия арбатских переулков следствие вечно плохо работающих коммунальных служб. Очень отрезвляет, прям дзен-буддистское есть в этом что-то. Элегическому пафосу размышлений старого мудака о мировой энтропии хочется мстительно противопоставить картины будущего, ставшего настоящим, закатанного в тротуарную плитку. Где нет места не то, что подобным размышлениям, но даже мемориальной доске с датами его рождения и смерти.



II

Воздух сгустился,
Стал бешено плотным,
Как будто не воздух -
Железная твердь.
Дышать не могу -
Навалился кто-то -
То ли Господь,
То ли просто
Смерть.


Requiem


Когда уходят родители, уходит единственная преграда между нами и смертью. Потому, что следующие мы (в норме). И неважно, сколь немощны наши родители. Они всё равно нас защищают. Сначала от опасностей жизни, потом от смерти. Потому, что после их ухода, смерть именно нам говорит: "Следующий!" И неважно, сколько времени пройдет, пока ты ищешь бумажник и трясущимися от волнения руками вытираешь пот со лба. Ты уже знаешь, что следующий именно ты.


III

В этот год, накануне Страстной,
перед самым любовным обвалом,
я бродил по Москве,
я разыскивал красные свечи.
Тут какая-то женщина
с искажённым любовью лицом предсказала,
что меня доконает все та же фигня,
что сейчас меня лечит.

В этот год, накануне исхода
последнего, видимо, мая...


THANATOS


А недавно я на кладбище был. Пока мы рылись клумбе, сажая цветочки, приводя в порядок запущенную за год могилку, к нам подошел кладбищенский служка и предложил услуги. Ну как обычно, не надо ли подправить, починить, то се. А мне как раз надо: памятник покосился, бетонная ограда цветника обросла мхом и начала крошиться. Ну вот, помимо прочего, я его и спрашиваю: а сколько, говорю, капсул в клумбе? Он отвечает: ну у вас стандарт, четыре всего, то есть две свободных. Ага, думаю, то есть одна для меня, как в песне про журавлей. И с такой нежностью я подумал об этой свободной капсуле, дожидающейся моего праха, что аж сам удивился! И что странно, о своей смерти подумал без всякого кокетства. Впервые, может быть. Мы ведь все со смертью кокетничаем: да я уж смерти-то не боюсь, пожили уж, пусть дети, что уж, да где уж нам Путина пережить! И даже не перед другими, перед самими собой кокетничаем, ну известное дело, Танатос охмуряет. Да... И ведь я боюсь смерти, всё, как надо, как положено всякому здравомыслящему человеку, переросшему подростковый идиотизм фамильярного отношения к жизни. А тут вот прям смотрю на могилку, как путник уставший на постель с грелкой, и почти облизываюсь! А мысль-то искренняя, всегда ведь знаешь, когда лжешь себе. Точнее, почти всегда лжешь, поэтому редкую искреннюю мысль сознание сразу выделяет, распознает и складывает в копилку .... чего там? Мудрости, самопознания? Куда-то складывает, в общем.
И отчаяние впервые за долгое время отступило.
Но ненадолго.


IV


Размышляя о вечном
и предаваясь блуду,
задержись на краю,
преподай сам себе урок:
обмани судьбу,
например, перемой посуду,
поваляй любимую кошку,
заштопай чужой носок.
О себе не плачь,
о тебе пусть другие плачут:
например, тюрьма
или дождь в больничной дыре...
Все проходит, мой друг:
кого ты любил - утрачен,
захлебнулся пОтом,
стал дыханием
в сентябре.

Как-то много мертвых
в последнее время стало,
и свежи они,
и золотист их взгляд!
Что-то крутится в памяти,
вроде бы слово - жало,
и другое слово,
вроде бы слово - ад.

Вот и нам не уйти,-
наблюдают за нами в оба,
и, по правде сказать,
тебе уж давно насрать,
что диктует все это:
страдание или злоба...
Все пустое!
Ложись-ка пораньше
спать.



Сны Апокалипсиса.

I. allegro


Тревога выматывает, забирает остатки сил,
Которых и так уж осталось совсем немного.
Сколько помню себя, все время о чуде просил
Сперва родителей, а, повзрослев, и бога!

А чуда не было. Была глупая, пестрая жизнь,
Вся в ошметках, в обрывках, словно чужих, воспо-
Минаний. Помню запах подъезда, зебру из
Отраженных фар, след от прививки от оспы.

Открываешь глаза и понимаешь, что ты не один
"Кто здесь?". А в ответ какой-то голый урод:
"Здравствуй, братец! Я многолик. Я твой господин -
Страх твой: твоя нищета, наступивший голод!

Ядерный гриб, нависший над мертвой Москвой,
В предсмертьи бьются уже будто не люди, а
Списки погибщих. Диктор смазливый и молодой
На связи. В эфире работает новостная студия."

 

II. adagio

ну все уже, все, осталась самая малость,
чтобы выдохнуть, перестать спешить, поменять одежду,
и ответить спросившему:"много их там осталось?", -
"меньше, намного меньше, чем когда-либо прежде"

глаза прикрыть или что у нас там вместо глаз-то?
выплюнуть сердце вместе со всем содержимым,
- я бы не стал, но говорят, тут особое братство,
тут вообще все иначе, - ничего от того режима.

забываю, я забываю, жена, тоска бесконечная, мама,
прощайте, я забываю, тут особое братство,
говорят, что это свобода... но как же, но все же ведь ...мама?
здравствуй, легкое иго и вечное тунеядство!

 

III. rondo


В геенне огненной последний воздух жгут,
Все прибрано, и зеркала накрыты
Одни расселись, прочих только ждут.
Напоминает ад гнездо термитов.

И тут, как некогда, пустеют небеса,
И шорох метел дворников нас будит
Отличие лишь в том, что эта желтизна -
Последний цвет. Другого уж не будет.

В геенне огненной последний воздух жгут.
Настрой, пожалуй, адски чемоданный,
Нас не торопят. Думаю, что тут
Не принято спешить. И странно.

Посадят нас за стол и потечет
Последняя неспешная беседа.
Последний вздох,
последний липкий пот,
И каждый может разглядеть соседа.

Теперь все вместе за одним столом,
Уже без ревности и без тщеславия.
Вот этот, например, последним был послом.
А этот предпоследним государем.

В геенне огненной последний воздух жгут.
И каждый стон, и каждый вздох услышан.
Все это скручено в единый мертвый жгут...
И каждый к каждому все ближе, ближе, ближе...



Rondo

В геенне огненной последний воздух жгут,
Все прибрано, и зеркала накрыты
Одни расселись, прочих только ждут.
Напоминает ад гнездо термитов.


И тут, как некогда, пустеют небеса,
И шорох мётел дворников нас будит
Отличие лишь в том, что эта желтизна -
Последний цвет. Другого уж не будет.


В геенне огненной последний воздух жгут.
Настрой, пожалуй, адски чемоданный.
Нас не торопят. Думаю, что тут
Не принято спешить. И странно.


Посадят нас за стол и потечет
Последняя неспешная беседа.
Последний вздох,
последний липкий пот,
И каждый может разглядеть соседа.


Теперь все вместе за одним столом,
Уже без ревности и без тщеславия.
Вот этот, например, последним был послом.
А этот предпоследним государем.


В геенне огненной последний воздух жгут.
И каждый стон, и каждый вздох услышан.
Все это скручено в единый мертвый жгут...
И каждый к каждому все ближе, ближе, ближе...



Тревога выматывает

Тревога выматывает, забирает остатки сил,
Которых и так уж осталось совсем немного.
Сколько помню себя, все время о чуде просил
Сперва родителей, а, повзрослев, и бога!

А чуда не было. Была глупая, пестрая жизнь,
Вся в ошметках, в обрывках, словно чужих, воспо-
Минаний. Помню запах подъезда, зебру из
Отраженных фар, след от прививки от оспы.

Открываешь глаза и понимаешь, что ты не один
"Кто здесь?". А в ответ какой-то голый урод:
"Здравствуй, братец! Я многолик. Я твой господин -
Страх твой: твоя нищета, наступивший голод!

Ядерный гриб, нависший над мертвой Москвой,
В предсмертьи бьются уже будто не люди, а
Списки погибщих. Диктор смазливый и молодой
На связи. В эфире работает новостная студия."


Стена

Я таскаю стенку с собой, глухую, из чугуна,
Ее не пошлешь ни в, не отправишь со злости на,
Иногда мне кажется что вправо я перекошен
Ибо слева стена - привычная с детства ноша.

 
Гвоздь в нее не вобъешь, не пробуришь дырку,
Хоть сверлом сверли ее, хоть зубилом тыркай,
Перелезть бы можно, но краев у стены не видно,
Да и лазить нам не по чину - глупо и не солидно!


Ну стена и стена, есть ведь те, кому крест дается,
А кто так - в стенку, данную им упрется,
Ничего ведь, небось, не орёл двуглавый,
Только вправо смотри, ныне и присно - вправо! 


И не я один такой, есть ещё гуинплены,
Те которым направо можно, нельзя налево,
Иногда швыряет их - хрясь! - и об стенку лбами.
И тогда уроды кричат от боли. Кричат стихами.


Бывают такие тексты

бывают такие тексты, которые пишутся сами,
а, написавшись, входят в твою жизнь,
как сокармерники в камеру, как попутчики в купе,
как сожители по больничной палате,
которых не выбирают, которых к тебе подселяют
помимо твоей воли, не спрашивая твоего мнения,
не проводя психологическую экспертизу на совместимость.
это могут быть тексты-убийцы, тексты-алкоголики,
тексты-социопаты, тексты-насильники,
тексты с сомнительным и таинственным прошлым,
от которых не знаешь чего ожидать,
они могут предать, настучать на тебя, вонзить нож в спину,
подсыпать яду в чай.
они входят в твою жизнь со своими привычками,
нарушая твой покой и обычный распорядок,
будя ранним утром или, наоборот, не давая заснуть по ночам,
храпят, портят воздух, матерятся и воруют у тебя деньги.
и ты вынужден терпеть их, как терпят своих детей,
такими, какие они есть, пытаться приспособиться,
найти общий язык, потому что тебе же с ними жить,
в конце концов, это же твои тексты...
ну да, ты не хотел такие вот тексты, ты рассчитывал
на красивые тексты, эффектные и гениальные,
как у Бродского или Быкова. но других нет и не будет.
и, однажды, перечитав в очередной раз такой текст,
вопреки ожидаемой тошноте и чувству стыда,
ты ощущаешь любовь и спокойную уверенность
в том, что не отдашь на растерзание свой текст никому:
ни редактору, ни другу-снобу, ни френдам в ФБ...
ты не сделаешь тексту больно, не поднимется рука...
и ты сжигаешь его в печи, стираешь с носителей,
из своей памяти. а когда приходит к тебе ранняя смерть,
тебе говорят на страшном суде, что, убив свой текст,
такой уродливый и бездарный,
ты сжёг часть своей жизни, сократил ее...
на пять, на десять, на двадцать лет...


Похищение

Как-то вызвала меня
небесная канцелярия,
и спросила:
чего вы желаете, раб Божий Артем?
Я помолчал,
поменял местами сандалии,
утер слезу,
проглотил раздувшийся в горле ком,
и сказал им:
послушайте, не знаю, простите, вашего звания,
я - простой прохожий, а вы меня - хлоп, и сюда!
Верните меня,
пожалуйста, в исходное состояние,
оставьте в покое меня,
семью,
моего кота.

И меня вернули.
Аккуратно так,
как малыша родители,
опустили на землю, сказав:
ну что ж, раб Божий, иди!
И растаяли в воздухе, исчезли мои похитители...
Был обычный рабочий день,
около часу, 

может быть, без пяти..


Растают сугробы снежные

Растают сугробы снежные,
Вспыхнут цветеньем вишни...
Все остается по прежнему:
Я никому не ближний.

Хоть до сих пор надежда
Тлеет светом давнишним,
С ней я встречаюсь реже,
Мы друг для друга - лишние.

Блаженство положено нищим.
Пошли нищету мне, Боже!
Ведь Ты же нас тоже ищешь,
И не находишь тоже.

Где бы хоть каплю нежности
Достать, подскажи, Всевышний!
Как перестать быть внешним
Прежде, чем стану бывшим?


Среди миров

Среди миров, один, в кромешной тьме,
Где вас, мадам, со мною рядом нету,
Не стыдно - нет, скорей досадно мне,
Что я писал, что мне не нужно света!


И даже если вас ко мне сюда
Подселят - Господи, помилуй! -
Я и тогда скажу: увы, моя звезда,
Жить в темноте мне больше не по силам!


Среди миров, один, в кромешной тьме,
Где вас, мадам, со мною рядом нету,
Не стыдно - нет, скорей, досадно мне,
Что я писал, что мне не нужно света!



Верлибрист Жак Превер

Верлибрист
Жак Превер
всем поэтам пример.
Подражая
Преверу
не думай о форме,
забудь про размер.
Потому что Превер
в верлибре,
как Гулливер!
Эверест
среди гор,
Средь пирожных -
эклер!


Размышляя о вечном

Размышляя о вечном
и предаваясь блуду,
задержись на краю,
преподай сам себе урок:
обмани судьбу,
например, перемой посуду,
поваляй любимую кошку,
заштопай чужой носок.
О себе не плачь,
о тебе пусть другие плачут:
например, тюрьма
или дождь в больничной дыре...
Все проходит, мой друг:
кого ты любил, утрачен,
захлебнулся пОтом,
стал дыханием
в сентябре.

Как-то много мертвых
в последнее время стало,
и свежи они,
и золотист их взгляд!
Что-то крутится в памяти,
вроде бы слово - жало,
и другое слово,
вроде бы слово - ад.

Вот и нам не уйти,-
наблюдают за нами в оба,
и, по правде сказать,
тебе уж давно насрать:
что диктует все это:
страдание или злоба...
Все пустое!
Ложись-ка пораньше
спать.


Есть у меня кумир

Есть у меня кумир.
Ну вы знаете, так бывает.
Создашь кумира себе,
вопреки запретам...
Возникнув,
зависимость
со временем
нарастает
до степени поклонения.
Читая газету,
ищешь упоминания своего кумира.
И если они там есть,
сохраняешь газету
в личном архиве.
То же
с ТВ-эфиром.
 
Ходишь за ним повсюду,
тревожный
(но так-то
спокойный наружно,
как вы уже
догадались),
всюду,
где может он появиться,
словно на вахту,
словно вампир,
в зеркалах коридоров
не отражаясь.
 
Хочешь спросить, но боишься
- вдруг не ответит, -
хочешь спросить:
я сам еще существую, учитель?
Или я полностью
растворился
в вашем волшебном свете?
Зеркала меня вон не отражают,
что удивитель....


Зарисовка

"Наша мгла сильнее снега...", В.Соснора


Снег накрыл, как древнее пророчество,
Смутно мне напоминая ту
Псину, что, оставшись в одиночестве,
Воем заполняет пустоту.

Снег - природа. Глупая и вздорная,
Равнодушная, как написал поэт
(Пушкин - гений. Это факт бесспорный!
В наше время гениев-то нет).

Дворник Атобой в штанах на вате,
Снег сгребая с южною тоской,
Климат мой родной ругал по матери...
Да уж, климат - правда - никакой.

В мутной мгле российской и кромешной,
Совершил я подвиг роковой:
С мужеством, достойным Гильгамеша,
Воссоединился сам с собой.


Мистика

Люди любят
мистический антураж,
готический видеоряд,
паузы вместо слов,-
так повелось
с древнейших ещё веков:
у жрецов хороший оклад
и сумасшедший стаж.
Готический ряд,
психоделический звуковой -
в нем потерялся текст,
зрители впали в транс.
Транс - удобная вещь:
разлучая нас с головой,
транс убеждает нас
в том, что мы лучше нас.


Если долго сидеть

Сколько ж можно сидеть, ждать уже не могу.
Одежда истлела, я совершенно наг.
Ну что мне, до смерти мучиться на берегу?
Пожалуй, я искупаюсь. Воооон он сидит, мой враг.


Марш неудачников

Все, я сдаюсь. Немедленно,
без проволочки.
Не хочу стоять
в рядах графоманов,
не могущих опубликовать ни строчки,
ни в тонких,
ни в толстых,
ни в каких
журналах!
Белый флаг или саван,
похоронный ли
марш ли,
канцона
ли Листа.
Братцы!
Я не услышу в свой адрес
ни всхлипа, ни стона.
Решайте сами:
самоубийство это
или
капитуляция!
Мое место в строю
садоводов любителей,
отпускников, рыболовов, дачников,
Эй! Хватит хлопать глазами. Зрители!
Подпойте мне хором марш неудачников!


Смерть

Воздух сгустился,
Стал бешено плотным,
Как-будто не воздух -
Железная твердь.
Дышать не могу -
Навалился кто-то -
То ли Господь,
То ли просто
Смерть.


Скарабей

Сегодня скарабею повезло:
Навоз был свежим, пахнущим и сочным....
Казалось бы, морально тяжело
Дерьмо катать бесцельно в одиночку.
 
Уныло, буднично, к тому ж без перспектив,
Трудиться до утра, как заведенный,
Чтобы потом, до цели докатив,
Уснуть все в том же коконе зловонном.
 
Священный жук, однако же, не знал
О мерзости своей вонючей жизни,
И в жаркой тишине песчаных скал
Жужжал себе в египетской отчизне.


На фильм "Жертвоприношение", Тарковского

Пустырь прибрежный, скандинавский сад,
Весь мир тут уместился - в этом доме.
Судьба планеты, рай её и ад -
Все тут, все в нем, на этом переломе.
 
Когда ты счастлив, страх потерь сильней,
Так зыбок мир и так недолговечен...
Кошмар ночной... Но страхи лишь во сне,
А утром снова Малыша* беспечность.
 
И вот настал Тот День и пробил час!
И ужас накрывает мощью всею,
Захватывая, отпевая нас,
Поёт экран страстями по Матфею.
 
И вот сошлись, границы все сошлись,
Как в том далеком, древнем Вифлееме:
В едином танце ангелы слились,
В едином сердце жизнь, пространство, время!
 
Но выбор сделан! Новый век грядёт,
Жизнь продолжается и только это важно...
Мосты горят... И дерево цветёт...
Они не вспомнят, а Она** не скажет.
 
* - тут персонаж фильма "Жертвоприношение", сын главного героя
** - колдунья Мария из фильма "Жертвоприношение"



Песенка о клоуне

Если отыщет тебя, Мария
Клоун, что брошен - помнишь?- тобой,
В городе нашем, где дети бродят
Голыми в южный палящий зной,-
Мимо пройди, отвернись, Мария,
Не останавливайся, не плачь:
Клоун уже не дышит, Мария,
Ему ни один не поможет врач.
Был он живым и славным, Мария:
Дым из ушей, водопад из глаз...
Он и сейчас веселит, Мария,
К счастью, Мария, уже не нас.
Если же ты отыщешь, Мария,
Клоуна своего, любя,
Клоун тебя не узнает, Мария,
Он не узнает, Мария, тебя.


Ослик

Нет ничего необычного в том,
Что поэт считает себя
Гениальным.
Пишущей братии много кругом.
И каждый гений, -
Это нормально.
Но я выбираю путь иной.
Мне не нужен Пегас,
- я с ним не управлюсь.
Мне подошел бы ослик какой.
Я себе нравлюсь таким вот -
Бездарным.
Мы тихо с осликом будем жить,
Стихом никому
Не надоедая.
Впрочем, ослика надо кормить,
Но это проблема совсем не большая.
Даже если пойдут ослята, -
С этим народом
Не угадаешь, -
Это проще, когда, вопреки плакату,
Никуда не едешь,
А лишь запрягаешь.
Я думаю так закончить стишок:
Ослик молча кушает травку;
Пойду налью ему воду в горшок,
Лягу тихонько,
Открою Кафку...


Доброжелательность

Сколько благородства вокруг, сколько великодушия.
Прям сердце щемит.
Все друг другу только добра хотят.
Хотят, чтобы все их пережили, чтоб были здоровы
тьфу-тьфу-тьфу,
чтобы были счастливей их.
Дети родителей, родители детей,
будущие поколения прошлых, и вот
блогер Беленький блогера Торфянкова (хотя нет, тут вру)
охотники рыболовов
и наоборот.
Вот вы же всем желаете добра, правда?
И мне даже,
хотя я вас бешу, а это труд напрасный,
глаза б ваши меня не видели,
чтоб я сдох.
Но это фигурально выражаясь,
а так вы мне только добра...
Спасибо, и вам того же, кстати.
Ой,опять пиковая дама выпала.
Но я не верю в эти вещи.
А сердце щемит, да.
А у вас?


Бегун

Бывает, идешь по тонкому льду -
Аккуратно, боясь упасть -
А мимо по льду пробежал бегун,
Пробежал, упасть не боясь..
По тому же самому льду бежит,
Бежит себе без помех...
Негодяй! У меня-то еще свежи,
Синяки от падений всех!
Посмотришь ему завистливо вслед:
Бежит налегке, без вещей,
Бежит, будто нет ни обид, ни бед,
Ни падений, ни вообще!
Посмотришь и плюнешь пижону вслед,
Возмущенно глаз теребя...
Не видать бы, сволочь, тебя сто лет,
Был понятней мир без тебя!


Прощание

Поэт, нарцисс, герой народный,
Живет на севере Москвы,
Когда-то в ресторанах модных
Встречались мы и пили мы.


Он пиво пил, шутил скабрезно,
И позволял шутить другим.
Но, право, было бесполезно
Пытаться состязаться с ним.


И я ушел, хоть был не вправе,
Теперь с другими он сидит.
Я, как Онегин, ставлю "vale"!
Прощайте, мэтр! Без обид!



На спасение поэзии

Безграмотный
тракторист из Орла,
поверив
в свою
литературную миссию,
оповестил нас,
что муза его умерла,
погибла
где-то
в глубинах трансмиссии.

Это потеря
трагичней многих потерь,
иссяк
источник
крестьянского вдохновения
В ужасе
все литераторы:
что же,
что же теперь?
Надо же выработать
единое мнение!

Где нам достать
нового поводыря,
Сусанина,
Моисея,
да хоть Дегтереву в подпитии!
Пропадем,
сгинем в наших болотах
без главаря,
Не будет
больше литературы
в Москве и в Питере!

Но выходит
тут из толпы
трезвый герой,
все узнают в нем
того тракториста орловского,
и объявляет нам,
что устранили сбой,
что снова он в форме,
круче Фета и Бродского!

Рады,
рады
и взрослые и детвора,
рассеялись,
слава предкам,
над нашей поэзией тучи!
Вот вам история,
как спас паренек из Орла
нашу литературу,
литературу нашу
могучую!


Мудрец

Мы все бредем к истине в одиночку,-
Сказал мне один мудрый человек.
Какой же ты дурак, - подумал я про этого мудреца,-
Ведь твоё утверждение - оксюморон.
И даже если ты заменишь "мы все" на "каждый",
Это ничего не изменит:
Ты же не заменишь слово "бредём"
Миллиардом глаголов.


Телемах

"Эра звенела, как шар золотой, Полая, литая, никем не поддерживаемая, На всякое прикосновение отвечала "да" и "нет"." 

О.Мандельштам. 

 Телемак, Телемак... Твой отец, Телемак, не вернется. Да и был ли отец у тебя, Телемак? Этот шар золотой, - на который ты смотришь,- он не разобьется,  сколь бы ни был тяжёл твой кулак. Бедный мой Телемак! Докричаться до них ты не можешь: крик сквозь шар не прорвется никак. Может быть, Телемак, - этот шар сам собой разорвется... Впрочем, мало ли было богами забытых Итак? Прокляни, Телемак, полюби, Телемак, - все едино продажному племени... Твой отец отвечает - впервые тебе, Телемак, - отвечает: не бойся, вечность тем не страшна, кто утратил понятие времени.

У времени нет
чувства меры:
Сначала ты чувствуешь себя в нем
центром огромной сферы,
а потом оно исчезает сразу
и целиком.


Признание

Если бы я собутыльника в пьяном угаре пришиб,
Банк ограбил, выдал себя за Яхве,
И меня арестовывать люди в погонах пришли б,
Думаете, я бы в штаны наложил со страху?
Правильно думаете, я их ужасно боюсь,
И потому не убиваю друзей по пьянке,
Почитаю Яхве - только ему молюсь.
И редко, ужасно редко бываю в банках.


Кавказский тост

Однажды в горах, где альпийская нега,
Где солнечный диск пред величием гор
Склоняется ниц, где вершины из снега
Ведут молчаливый со временем спор,
В прекрасной и древней Колхиде Георгий
Овец выпасал в тот безоблачный день...

Как вдруг на залитое солнцем предгорье
Упала зловещая хищника тень.

Огромный орел опрокинулся камнем,
Барана в могучие лапы схватил,
И в то же мгновение, взмыв вертикально,
Он жертву несчастную прочь потащил.

Но старый Георгий не стал торопиться,
Злодея поймал в оружейный прицел
И выстрелил метко, и рухнула птица...
Баран же наш далее сам полетел.

Ну что ж, дорогие, поднимем стаканы!
Я вам не желаю подобных чудес!
Чтоб впредь в небесах не летали бараны,
Орлы бы не падали наземь с небес!


Родос

Пять неоновых звёзд напоминают русским туристам
О похмельных красноармейских конно- спортивных буднях,-
Вот и скачут они на прибрежных родОсских таксистах
Изгонять излишки пива из израненных солнцем студней.
Волна убегает от назойливых взрывов ветра, -
Так от марша славянки в бой бегут новобранцы,
Праздник синего с белым, смешение всех геометрий,
Приветствий, жареных наций - от викингов до испанцев.
Можно тут позабыть наконец об угрозах НАТО,
О ядовитых плевках в потерявших память и страх германцев,
И если тебе пригодится паче чаянья вата,
То в лечебных целях, а не чтоб заклеймить засранцев.
Света тут много, и он ещё с прежней эры
Делал живою каменную мертвечину,-
Так говорил Роден, по словам жены, и им я верю:
У обоих есть, безусловно, на то причины.
Слово госпиталь обретает рыцарский запах:
Эти, если зароют, то прорастешь виноградом.
Но для нынешних эллинов священное слово "папа"
Свято родством, а не тем чем стало для римских гадов.
Что же добавить? Сегодня мне хэппи бёздэй
Споют халдеи, блюда а-ля карте на ужин...
Я стою перед той же банальной старинной бездной:
Ни там мне почти никто,
Ни тут я почти никому
Не нужен.


Скорбное место

Скорбное место - пространство
Между пошлостью и талантом:
Масштаба нет никакого -
Ни карликов, ни гигантов.
Холодно, одиноко,
Ни советчиков, ни врачей,
Ни кесарев ты, ни Божий, -
Сам по себе - ничей.

Тот, кто тобой обнаружен,
Хорошо, если просто - сбежит...
Но обычно бывает хуже:
Становится либо женой,
Либо любящим мужем.

Дерево, тень, земля,-
Долгострой. Отражается в луже,
Сам себя веселя,
Некто, тенью наружу.


Антоний

Жарко сегодня.
Я в майке,
ты в оранжевой блузке,
Кстати, я похудел, - видишь? -
спадают брюки...
Кто там стоит на горе,
заломив в отчаянье руки?
- Это Антоний, вроде,
по слухам - последний русский.

Медленно солнце
склоняется к горизонту,
Света становится меньше
и он прозрачней.
Антоний,
ну русский этот,
все не уходит, плачет,
Кого-то зовёт, возможно,
или тоскует
о ком-то.

Ночь наступила -
темное время суток.
Цикады поют,
какая-то тварь гогочет...
На фоне звёзд
силуэт различим и ночью.
Антоний стоит
и вид его нам
и смешон и жуток.

Утро не наступило,
уснули мы сном тревожным.
Уж после они рассказали
о муках солнца,
Но о судьбе того итальянца последнего
или японца
мы не узнали:
тут это невозможно.


В этот год

В этот год, накануне Страстной,
перед самым любовным обвалом,
я бродил по Москве -
я разыскивал красные свечи.
Тут какая-то женщина
с искажённым любовью лицом предсказала,
что меня доконает все та же фигня,
что сейчас меня лечит.

В этот год, накануне исхода
последнего, видимо, мая...


Пишу, как двоечник

"Удобнее верблюду пройти сквозь угольное ушко...", Матфея, 6-24

Пишу, как двоечник-второгодник,
Всем завидую и посылаю нах...
Своих не читаю, не комментирую посторонних,
Друзей рисую висящими на столбах.

Забери меня, мама - и поскорее - отсюда,
Я не могу так больше, ты уж меня прости...
Напоминаю себе верблюда,
Забывшего, мама, куда он хотел пройти.


Кошка

Я не кормлю животных.
Ни рыбой, ни хлебом, ни мясом,
голубям не бросаю
в открытую форточку крошки,
я не кормлю животных,
поскольку это опасно:
следят за мной,
не мигая,
глаза обезумевшей
кошки.

Кошка мне отомстит,
ведь кошка - это не мышка,
накормит, допустим, окрошкой,
а я не люблю окрошку,
съем нелюбимое блюдо
- и все!
И мне сразу крышка!
Ведь не прощает ошибок
мой соглядатай
кошка.

Шел тут по коридору
однажды глубокой ночью,
глянул случайно в зеркало
и заорал истошно.
Почему - и не помню.
Хотя...
Нет, не помню точно.
Досадная это оплошность
осталась в глубоком
прошлом.

Кошка следит. Притихла.
Чего этой кошке нужно?
Прикинулась верой, богатством,
любовью,
квартирным вором,
недавно залезла в горло,
уж было решил - простужен,
А это кошачьи когти
царапали стенки
горла.

Совсем непростая кошка,
таинственная, пожалуй,
проклятье мое и слава,
ангел, судья и дьявол.
Спросить бы ее, увидев:
где твоё, кошка, жало?
Но что мне ответит кошка?
Кошка ответит:
"Мяу".


Я теперь

Я теперь ни муж, ни клерк, ни отец,
Ни в хорошем дискурсе, ни в плохом.
Ни пастух, пасущий чужих овец,
Ни овца, пасомая признанным пастухом.

Рано вышел - затемно. Хорошо!
Завернул в начало, потом вернулся в итог.
Нацепил на голову медный чужой горшок,
Оседлал священную лошадь и на восток!

Посчитал по пальцам бывшей своей руки
Всех, которых пытался любить. At least,
Мне удалось почти что привыкнуть к ним...
Вроде привычка только, но потеряв, раскис.

Грех в переводе - выстрелить в молоко,-
Вот и барахтайся в пролитой неизвестно кем
Жидкости. Лист исколот весь только моим пером,
Но Его пощечина не на моей щеке.


Середина жизни

Все города на закате прекрасны:
Детали чётче, острее шпили;
Свет утопает в прибрежном иле
Разводами красного в черном масле.
Вечерний ландшафт - иллюстрация к сказке.
Будучи мастером древних практик,
Смерть, являясь в последнем акте,
Придает бытию волшебные краски.
День задыхается чудом заката,
В танце вечного круговорота
Плоть возвращается в прах. Природа
Старше Креста, старше чаши Сократа.
В сумерках, стоя у местной речки,
Смиришься со смертью дневного света:
Видимо, давность привычки этой
Уходит прочно корнями в вечность.
Зенит - банальное время суток,
Особенно, в жаркое время. Ведь живость
Красок тонет в холодном пиве,
Сиесте, плоских застольных шутках.
Экватор жизни подобен зениту:
Нет ни за левым плечом, ни за
Правым старухи с косой. Да и снизу
Вроде порядок in mеa vita!
(Мозг, метнувшись к конечной точке
Жизни, вдруг в автономном режиме
Выдал такую картину: Вы мне
Дату, доктор, скажите точно!)

А пока, постояв у реки закатной,
Шепнешь, найдя лишь скопление пыли
В карманах, в морщинках хлопчатой подкладки:
"До полтинника мы дожили!".


Адам и Ева

Начать
с местоименья "он"
нельзя -
Ведь он тут ни при чём.
Причём, кто б ни был он.
Допустим, что она -
условная "она".
И никаких имён.
 
Есть целостность её
и пустота его.
Никто ведь
никому
не может надоесть,
когда обоих нет...
Их - тех, которых нет -
вмещает то, что есть.
 
Допустим декольте,
французские духи,
кино по выходным,
овсянка на воде.
Есть антураж судьбы,
но без приставки "чья".
Условные "они"
в конкретном
павшем
"где".


Дочери

Когда ты, дорогая, войдешь в мой пустой кабинет,
Не спеши, осмотрись, примечая детали.
Это правда, что смерти, в сущности, нет.
Древние верили в это. Точнее, знали.
 
Вспомни, детка: ты летом жила на даче.
Я позвонил. Ты мне рассказала новости
О занятиях, куклах, твоих удачах
В верховой езде, что вот только уехали гости..
 
Помнишь, я стал прощаться? А ты в ответ:
"Как, уже? Правда, слышно тебя фигово...",-
боялась трубки - в твои-то девять с четвертью лет!, -
Хотя всех уверяла, что это из-за другого...
 
Время всех нас пугает плотностью дней.
Но оно не всесильно - это не изменилось:
Захочешь услышать меня - прижми ухо плотней
К трубке. Мой голос с тех пор не утратил силу.


С этой любовью плотской

С этой любовью плотской надо ведь делать что-то.
Вот вы, гражданин Энэнский, вы же себе не враг?
Помните, ходишь в любовь эту долго, как на работу,
А после - бац и готово! - пылает семейный очаг!
 
Пылает семейное пламя, блики на стенах пещеры
- Простите, но современность - пародия старины...
Дочек назвали, конечно, Любовью, Надеждой и Верой.
Люба ещё ничего...
Надя и Вера
неразвиты и жирны!
 
Нет, я совсем не Чехов, чтоб обличать мещанство
чтоб ненавидеть люто быт и вот это всё.
(Это уже Маяковский)... Мне просто жалко пространство,-
Слишком уж много стало тут городов и сёл!
 
Это, конечно, кощунство, - сказал мне священник сухо, -
Сказано: размножаться, - заповедь такова...
Но если подумать, сыне... И начал шептать мне в ухо
Такое... Впрочем, забудьте. Это ведь всё слова!


Молитва

У нас все по-прежнему. С утра салаты и яйца,
По осени считаем цыплят, зимой ждем снега.
Порой с Ноева ковчега залетит библейский голубь
И, увидев искомую землю, вернется с вестью хозяину.
Мы с тобой так долго счастливы вместе,
Что, вероятно, вызвали зависть ангелов и сатаны...
Однако, думаю, никто не навестит нас в арбатском подвале -
Нас ждет судьба пострашнее.
Выходя из лифта сегодня утром,
Мне показалось, что холл объят адским пламенем.
Оказавшись на улице, обнаружил, что мне это не показалось:
пламя преследовало меня и там.
Ночью в двери ломился какой-то дебошир.
Это страшнее, чем днем. Днем я бы легко с ним справился.
Посягательство же на твою святыню ночью, когда все спят,
Напоминает визит безжалостного и смертоносного божества.
Тут вообще все закономерно.
Каждое событие нанизано, как куски мяса на шампуры.
Если уж выбирать путь безумия,
То, желательно, без пророческого дара.
Прочитав написанное, захотелось плюнуть себе же в морду:
Докатился до декадентских галлюцинаций!
Сижу вот и думаю:
Господи, помилуй и помоги!


Роберт Льюис Стивенсон - Мои сокровища

Роберт Льюис Стивенсон
 
Мои сокровища.
 
Мы с няней, гуляя осенней порой,
Орешки нашли у реки голубой.
И эти орешки сложил я в мешок,
Туда, где храню самодельный свисток.
 
Свисток смастерила мне няня сама!
Свисток неплохой получился весьма!
Из плоской дощечки соструган ножом,
Надежно припрятан в мешочке моем.
 
Мне папа не верит, но он золотой!
Тот камень, что как-то принес я с собой.
Он желтый, как месяц, и так же блестит.
И тоже в мешке моем тайном лежит.
 
Но я расскажу вам про главный предмет.
Его подарил мне, представьте, мой дед!
С резной рукояткой и острым концом.
Горжусь я ужасно своим долотом!
 
Robert Louis Stevenson
 
My Treasures
 
These nuts, that I keep in the back of the nest,
Where all my tin soldiers are lying at rest,
Were gathered in Autumn by nursie and me
In a wood with a well by the side of the sea.
 
This whistle we made (and how clearly it sounds!)
By the side of a field at the end of the grounds.
Of a branch of a plane, with a knife of my own,
It was nursie who made it, and nursie alone!
 
The stone, with the white and the yellow and grey,
We discovered I cannot tell HOW far away;
And I carried it back although weary and cold,
For though father denies it, I'm sure it is gold.
 
But of all my treasures the last is the king,
For there's very few children possess such a thing;
And that is a chisel, both handle and blade,
Which a man who was really a carpenter made.


Он был силен и выдержан

Он был силен и выдержан, как металл,
Не ходил на свидания, не дарил цветы,
Лишь порой эротическую мечту мечтал,
Можно сказать, зависим был от своей мечты.
И мечта мечталась, а жизнь не жилась почти,
Впрочем, зачем ей житься, коль нет в ней нег.
Умер он молодым. Что ж, память его почтим,
И помянем, как только растает снег.


Можно я буду теперь коллективным ртом?

Можно я буду теперь коллективным ртом?
Неважно чьим. Главное - коллективным.
Не выражаться больше местоимением "он",
Быть "они" безопасней, я бы сказал интимней.
Строем шагать, прямо, плечом к плечу,
Быть готовым песню запеть, решить задачу,
Подержать товарищу справа, задуть свечу,
На майские с пацанами махнуть на дачу.
Зацените братцы, мы с вами в одном строю!
Даже неловко как-то мне теперь отличаться.
Эй впереди, товарищ, можно я закурю?
Нельзя так нельзя, что же вы сразу драться.
Вместе куда эффективней. Проще топить Муму,
Но, между нами, барыню все ж утопить приятней,
Впрочем, и это было: Разин топил княжну,
Утопить утопил, а зачем утопил - непонятно.
Лает собака, речка течет, караван идет,
Чувствую благодать в каждом соседском стоне.
Чей-то вопль над ухом: брось умничать, идиот!
Есть! - отвечаю. И в вечность в общем вагоне.




Отцы и дети

Сижу в кино и жую покорно
Ведро пережаренного попкорна...
Если честно, то больше него
Я ненавижу само кино.
 
В кино снуют и кричат герои,
Раздражая паршивой своей игрою.
Впрочем, мир, что показан в кине,
Такой же гадкий, как мир вовне.
 
Я бы ушел, однако - засада:
Похоже, дочь представленью рада...
Поглощает нехитрый плоский сюжет
Дочь десяти с половиной лет.
 
Впрочем, для дочери мир вовне
Столь же прекрасен,
Как мир в кине.


Надо бы все же у жизни просить прощения

Надо бы все же у жизни просить прощения
За то, что живу, хотя я для жизни плох.
Хорошо быть Кощеем, - есть где-то игла кощеева,
Надломил Добрый Молодец, тут-то Кощей и сдох!
Или вот, например, чума, как в трагедии Пушкина,
Все танцуют, гимны поют чуме...
Иль у Гоголя - подавился странник галушками, -
Я не то, чтоб завидую - завидно просто мне.
Но не жалуюсь... Впрочем, зарыться в колени бы,
Промычать что-то вроде: любимая, подождем, -
Впереди зима, вечера, свитера с оленями,
Собака у ног, стол накрыт и камин с огнем.


Ну а что вы хотели?

Ну а что вы хотели? Того же, чего всегда.
Вопреки смыслу здравому, вопреки законам.
Вопреки тому, что сверху течет вода,
И иначе не будет, согласно Ньютону.
Мы хотели норку найти, колодец, сырое дупло,
Но не полное (слезами, по крайней мере),
Чтобы пахло щами, железом, звериным теплом,
Сказочной щукой, Кощеем Бессмертным, Емелей.
Чтобы не было больно при падении с высоты.
Вопреки тому, чем морочил нас прошлый опыт.
Отобрать у времени право рубить хвосты.
Не ходить по воде, а мчаться по ней галопом.

Но и тут все то же: русалки о двух ногах,
Провонявшие рыбой проказники-рыболовы,
Боль все та же, все тот же несносный страх
Оказаться погрешностью при подсчете улова.
Будучи долго в пути, позабыв уже точку А,
Мы привыкнем на все отрезки смотреть с середины.
Подойдя же к другому концу, вспоминая бычка,
(Вот же умница был, - даром ведь, что немая скотина),
Мы проводим упавших, отплачем свое, и тогда -
Ну а что вы хотели?, - спросим уже новобранцев
"Чтоб хоть изредка снизу все же текла вода,
Чтобы танец последний и впрямь оказался танцем..."