Эмма Соловкова

А.Теннисон. CXXVI и CXXVII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.)


Любовь – и Царь, и Бог для нас*;

    Пока живу с Любовью вместе,

    От друга моего известья

Гонцы приносят всякий час.


Любовь для нас – и Бог, и Царь:

    Была и есть, пребудет вечно;

    В реальности земной конечной,

Во сне меня хранит, как встарь.


Я слышу стражника порой,

    Что Землю меряет шагами,

    Толкует с космоса мирами:

"Всё хорошо: кругом – покой".



Love is and was my Lord and King,
    And in his presence I attend
    To hear the tidings of my friend,
Which every hour his couriers bring.


Love is and was my King and Lord,
    And will be, tho' as yet I keep
    Within his court on earth, and sleep
Encompass'd by his faithful guard,


And hear at times a sentinel
    Who moves about from place to place,
    And whispers to the worlds of space,
In the deep night, that all is well.


          * «Любовь – и Царь, и Бог для нас»: здесь, скорее всего, аллюзия на высказывание «Бог есть любовь» (см. Новый завет, "Первое соборное  послание Иоанна Богослова" (4: 15-16)).



Всё хорошо, хоть ночь тревог

    Разъединяет веру с формой,

    И громко грохотанье шторма

Для тех, кто глас услышать смог,


Что истины сулит приход

    И равенства, хоть трижды снова

    Бунт Сены, глупый и суровый,

На баррикадах кровь прольёт.


Однако горе беднякам

    И горе будет властелину;

    Бежит по скалам дрожь лавиной,

И тает лёд, ломаясь, там


И издаёт в потоке гул;

    Трещат по швам всем укрепленья;

    До неба светопреставленье;

Великий Век в крови тонул.


А ты, любимый дух-звезда,

    Издалека и не заметил

    Смятенье: ты улыбчив, светел

И веришь в лучшее всегда.



And all is well, tho' faith and form
    Be sunder'd in the night of fear;
    Well roars the storm to those that hear
A deeper voice across the storm,


Proclaiming social truth shall spread,
    And justice, ev'n tho' thrice again
    The red fool-fury of the Seine
Should pile her barricades with dead.


But ill for him that wears a crown,
    And him, the lazar**, in his rags:
    They tremble, the sustaining crags;
The spires of ice are toppled down,

And molten up, and roar in flood;
    The fortress crashes from on high,
    The brute earth lightens to the sky,
And the great Ćon sinks in blood,

And compass'd by the fires of Hell;
    While thou, dear spirit, happy star,
    O'erlook'st the tumult from afar,
And smilest, knowing all is well.


     ** 'the lazar': здесь - собирательный образ бедняка (см. Новый завет, "От Луки святое благовествование" (16: 19-23)).

А. Теннисон. XXXII и XXXIII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')



Пристанище мольбы немой

    Её глаза; недопустимо

    Отвлечься: с нею брат любимый

И Кто вернул его домой.


Одна глубокая любовь

    В ней вытесняет все другие,

    Когда она глаза большие

Здесь переводит с брата вновь


Туда, где просто Жизнь сама.

    Она забудет все тревоги,

    Спасителю омоет ноги

И нардом**, и слезой весьма.


Блаженны те, что жизни дни

    Проводят средь Любви, молений:

    Нет лучше высших наслаждений,

Нет душ светлее, чем они!




Her eyes are homes of silent prayer,

    Nor other thought her mind admits

    But, he was dead, and there he sits,

And he that brought him back is there.


Then one deep love doth supersede

    All other, when her ardent gaze

    Roves from the living brother's face,

And rests upon the Life indeed.


All subtle thought, all curious fears,

    Borne down by gladness so complete,

    She bows, she bathes the Saviour's feet

With costly spikenard and with tears.


Thrice blest whose lives are faithful prayers,

    Whose loves in higher love endure;

    What souls possess themselves so pure,

Or is there blessedness like theirs?

*) Здесь имеется в виду Мария, сестра Лазаря, воскрешённого Христом.

**) Нард – душистое драгоценное масло.





О ты, что, вызнав шторм сполна,

    Вдохнул, быть может, воздух чистый,

    Живёшь в священной вере истой,

Где форма не сохранена.


Покинь же дом, когда сестра

    Там молится, почти святая;

    Младую жизнь не омрачая,

Не намекай ей на ветра.


А вера сходна столь с твоей:

    Чиста; дела добры бессменно;

    Да будут плоть и кровь священны,

Что Божья истина у ней!


Есть довод у тебя стальной,

    Чтоб соблюдать закон духовный;

    Смог одолеть ты мир греховный,

Хоть не с кристальною душой.




O thou that after toil and storm

    Mayst seem to have reach'd a purer air,

    Whose faith has centre everywhere,

Nor cares to fix itself to form,


Leave thou thy sister when she prays,

    Her early Heaven, her happy views;

    Nor thou with shadow'd hint confuse

A life that leads melodious days.


Her faith thro' form is pure as thine,

    Her hands are quicker unto good:

    Oh, sacred be the flesh and blood

To which she links a truth divine!


See thou, that countess reason ripe

    In holding by the law within,

    Thou fail not in a world of sin,

And ev'n for want of such a type.

А. Теннисон. XСVI (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

В твоих очах – лазурь небес; *

    Жалеешь тонущую муху

    И молвишь без презренья, глухо,

Что сотворил сомненье Бес.


Хоть слабо у меня чутьё,

    Знал про пытливого кумира:

    Фальшивящую выбрав лиру,

Стремился править он её.


Умолкший – чести кавалер,

    Хоть сомневался встарь без меры;

    В сомненье честном больше веры,

Чем в половине строгих вер.


С сомненьями борясь весьма,

    Он победил их постепенно,

    Явил суждения, что ценны,

Прогнал злых духов из ума.


Артуровская вера так

    Себя намного укрепила,

    А ночью он обрёл ту Силу,

Что может делать свет и мрак


И жить везде, во всякий час,

    Как над Синаем огнь, – хоть злату

    Страна молилась воровато,

Не слыша громкий трубный глас.




You say, but with no touch of scorn,

    Sweet-hearted, you, whose light-blue eyes

    Are tender over drowning flies,

You tell me, doubt is Devil-born.


I know not: one indeed I knew

    In many a subtle question versed,

    Who touch'd a jarring lyre at first,

But ever strove to make it true:


Perplext in faith, but pure in deeds,

    At last he beat his music out.

    There lives more faith in honest doubt,

Believe me, than in half the creeds.


He fought his doubts and gather'd strength,

    He would not make his judgment blind,

    He faced the spectres of the mind

And laid them: thus he came at length


To find a stronger faith his own;

    And Power was with him in the night,

    Which makes the darkness and the light,

And dwells not in the light alone,


But in the darkness and the cloud,

    As over Sinad's peaks of old,

    While Israel made their gods of gold,

Altho' the trumpet blew so loud.


*) Здесь поэт обращается, скорее всего, к своей будущей жене, урождённой Эмили Селвуд.

А.Теннисон. Песнь Вивьен (из цикла «Королевские идиллии»)

В Любви, коль это чувство нам дано,
Доверью недоверье не равно;
     Нет веры в малом – нет её совсем.

То – лютни трещинка, мала на вид,
Что музыку, однако, приглушит
     И, расширяясь, заглушит совсем.

А трещинка любовной лютни той –
Гниль-пятнышко на груше налитой,
     Что, множась, завладеет фруктом всем.

Хранить не надо: пусть уйдёт теперь.
Уйдёт? Ответь, что нет. Совсем не верь,
     Мой друг, иль доверяйся мне совсем.



In Love, if Love be Love, if Love be ours,

Faith and unfaith can ne’er be equal powers:

Unfaith in aught is want of faith in all.


It is the little rift within the lute,

That by and by will make the music mute,

And ever widening slowly silence all.


The little rift within the lover’s lute,

Or little pitted speck in garner’d fruit,

That rotting inward slowly moulders all.


It is not worth the keeping: let it go:

But shall it? answer, darling, answer, no.

And trust me not at all or all in all.

А. Теннисон. XСIX (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

Заря-печаль, приходишь вновь,

    Приносишь громкий крик грачиный,

    Мычанье гулкое скотины;

Потерян друг – моя любовь.


День, овеваешь ветерком

    Наш ручеёк, слезой журчащий,

    Бегущий по лужайке, чаще,

Нам говорящей о былом;


Шуршанием несёшь покой

    Под стреху, что плющом увита,

    Смягчая Осень, что сердито

Касается листвы златой;


Встаёшь, когда заря пришла,

    Навстречу жизней мириадам –

    Рожденьям, свадебным обрядам, –

Смертям, которым несть числа.


И где-то на Земле приют

    Мой друг нашёл ещё, я чаю,

    В душе других: меня не зная,

Они со мною слёзы льют.



Risest thou thus, dim dawn, again,

    So loud with voices of the birds,

    So thick with lowings of the herds,

Day, when I lost the flower of men;


Who tremblest thro' thy darkling red

    On yon swoll'n brook that bubbles fast

    By meadows breathing of the past,

And woodlands holy to the dead;


Who murmurest in the foliaged eaves

    A song that slights the coming care,

    And Autumn laying here and there

A fiery finger on the leaves;


Who wakenest with thy balmy breath

    To myriads on the genial earth,

    Memories of bridal, or of birth,

And unto myriads more, of death.


O, wheresoever those may be,

    Betwixt the slumber of the poles,

    To-day they count as kindred souls;

They know me not, but mourn with me.

А. Теннисон. Покинутый дом


Жизнь и Мысль уже ушли –

          Был един порыв, –

          Окна, двери не закрыв:

Как они могли!
В доме, как в ночи, темно,
Здесь не светится окно,
          И, как ранее, теперь          
          Не скрипит на петлях дверь.

Ставни, двери поскорей
          Закрывай, иль пустоту

          Различим сквозь темноту
Этих окон и дверей.
Уходи скорей: потом
         Здесь не слышать звонких нот;
Из земли построен дом –

         Вновь на землю упадёт.
Уходи: теперь не быть

        Жизни, Мысли здесь никак;
В Городе вдали от нас
Всё ж смогли они купить
        Долговечный особняк.
Грустно нам без них сейчас.          

          The Deserted House

Life and Thought have gone away
      Side by side,
      Leaving door and windows wide:
Careless tenants they!

All within is dark as night:
In the windows is no light;
      And no murmur at the door,
      So frequent on its hinge before.

Close the door, the shutters close,
      Or thro’ the windows we shall see
      The nakedness and vacancy
Of the dark deserted house.

Come away: no more of mirth
      Is here or merry-making sound.
The house was builded of the earth
      And shall fall again to ground.

Come away: for Life and Thought
      Here no longer dwell;
But in a city glorious –
A great and distant city – have bought
        A mansion incorruptible.
Would they could have stayed with us.

Подражание лорду Байрону. Эпиграммы



                                       Александру Владимировичу Флоре посвящается…



        О Кастерли! Достоин он Катона!



       Он вправду кат! Та ну его к свиням!



Джон Китс. Сонет 34. Б. Р. Хейдону

вместе с сонетом, написанным при осмотре мраморных фрагментов из коллекции Элгина

О Хейдон! Извини: не обладаю
Уменьем о высоком говорить,

Мне на крылах Орла не воспарить,
И не подвластна мне мечта златая.
Но я не побоялся б – утверждаю –

Стих с отзвуками грома сотворить,
К истокам Геликона устремить,
Будь сила у меня к тому большая.
Знай: я тебе бы посвятил свой стих,

Дотронулся до края одеянья.
Взирал народ на знак Небес благих
Без интереса или пониманья,
А ты ушёл святынь коснуться сих,

Узрев на Небесах большой звезды сиянье.


Sonnet 34.

To B.R.Haydon with a sonnet written on seeing the Elgin marbles

Haydon! forgive me that I cannot speak
Definitively on these mighty things;
Forgive me that I have not Eagle's wings -
That what I want I know not where to seek:
And think that I would not be over-meek
In rolling out up-followed thunderings,
Even to the steep of Heliconian springs,
Were I of ample strength for such a freak –
Think too, that all those numbers should be thine;
Whose else? In this who touch thy vesture's hem?
For when men stared at what was most divine
With browless idiotism - o'erwise phlegm -
Thou hadst beheld the Hesperian shine
Of their star in the East, and gone to worship them.

А. Теннисон. В путь

Закат, звезда на море
И зов ко мне благой!
Пусть отмели вблизи не стонут в горе,
Когда уйду с волной.

Теченье нынче молчаливо, сонно,

Не пенна моря гладь:

Что́ из пучины поднялось бездонной,

Спадёт опять.

Бьёт колокол печальный;

Скрывает мрак звезду!

Но пусть не будет горести прощальной,

Когда уйду.

Хоть унесёт меня волна морская

За край Пространства, Бытия,

На встречу с нашим Кормчим уповаю,
Когда отчалю я.


Crossing the Bar
Sunset and evening star
And one clear call for me!
And may there be no moaning of the bar,
When I put out to sea,

But such a tide as moving seems asleep,
Too full for sound and foam,
When that which drew from out the boundless deep
Turns again home.

Twilight and evening bell,
And after that the dark!
And may there be no sadness of farewell,
When I embark;

For though from out our bourne of Time and Place
The flood may bear me far,
I hope to see my Pilot face to face
When I have crossed the bar.

Про двух "джентельменов" из Орска


                                                    Александр Флоря: "Кон-гениально!"

                                                     Юрий Лифшиц: "Спасибо,  Александр

                                                     Владимирович! Это – благодаря Вам!"

                                                   (Сайт «Поэзия.ру»: «Наследники Лозинского»)


          Не открою великую тайну, если скажу, что нынче уровень литературного творчества (в том числе и переводческого) падает, даже в таких признанных столичных изданиях, как «Литпамятники», не говоря уже об Интернет-площадках: даже на престижных, элитных, можно сказать, сайтах: «Поэзия.ру», «Век перевода» и такое прочее. В то же время крепчает критика в адрес корифеев, мэтров, авторитетных литераторов и переводчиков (но вот что интересно: как показала практика, у самих этих переводчиков-критиков рыльце в пушку...).

          Я уже написала на эту тему не один фельетон, а вот опять пришлось писать. На этот раз к новому фельетону меня подвигли жители города Орска Александр Флоря и Юрий Лифшиц, вернее, их «славное» творчество, особенно переводческое. Флоря – доктор филологии, а Лифшиц – его прилежный ученик; оба подвизаются на «Поэзии.ру» (а Лифшиц ещё и на «Веке перевода»). За годы своего творчества они кого и чего только не переводили и не перекладывали! Шекспира, Бёрнса, Стивенсона, Геррика, Китса, Шелли, Теннисона, Суинберна, Сервиса, Верлена, Бодлера, Верде, Рильке, Данте, поэзию на близкородственных и некоторых восточных языках и так далее... 


           Однако начну по порядку: с Вильяма нашего Шекспира, вернее, с переводов его сонетов. Можно сказать, что их не переводил только ленивый; это занятие у нас сейчас – нечто вроде национального спорта (по выражению известного переводчика Сухарева): существует великое множество версий; счёт нынче пошёл на тысячи…                  

           Наши герои начали переводить Шекспира ещё в прошлом веке. Вот, например, у Юрия Лифшица начало перевода второго сонета:

Когда твое прекрасное лицо,                                                                                  

Под натиском зимы сороковой,                                                                            

Свой цвет утратив, станет полем боя,

 С глубокими окопами и рвами…

            Эти свои опыты-опусы (1-42) он разместил на «Поэзии.ру» под рубрикой «Наследники Лозинского» (под названием «экспериментальные»). Что́ с того, что там у него нет рифмы, а количество строк – двадцать пять вместо четырнадцати? Ну как лишний раз не заявить о себе, любимом?

           А вот из «позднего Лифшица» (привожу полностью):

                   Сонет 73

В такой поре меня находишь ты,
когда листвы на зябнущих ветвях
почти не видно, клиросы пусты,
где прежде раздавалось пенье птах.
Во мне ты видишь отгоревший день,
зашедшего светила полусон,
когда не смерть, но траурная тень
клеймом покоя метит небосклон.
Во мне ты видишь тлеющий костёр,
который в пепле юности зачах,
а то, чем жил огонь до этих пор,
в полуостывший превратилось прах.
      Вот почему ты нежностью объят
      к тому, кто свой предчувствует закат.

Нет, форма уже соблюдена. Но, простите, здесь замо́к (заключительное двустишие «Вот почему…») никак не связан с основной частью текста: не проистекает из неё и не противопоставляется ей и поэтому оставляет читателей в недоумении. А если бы лиргерой был молод и полон сил, его любили бы меньше?:) «Конкуренты» оказались сильнее:

Вот отчего любовь твоя сильна:

Разлуки вечной близость ей видна.


Ты видишь, слаб огонь, что я храню,

но тем жаднее тянешься к огню.


              А в переводе знаменитого шекспировского 66-го сонета у Лифшица наличествует немало невнятных и двусмысленных перечислений, например, «силу подавляющий порок», « простота, слывущая святой», «злоба, овладевшая добром» и т.п. Но превзошёл сам себя он в своей версии тоже знаменитого шекспировского 130-го сонета (того самого, который у Маршака начинается словами: "Её глаза на звёзды не похожи..."), особенно в строках темнее снега масть её грудей, а также когда у ней дыхание смердит – это сказано поэтом о любимом человеке? Ну разве что если поэт – некрофил :). Одно из высказываний Лифшица: «Уход от застоявшейся рифмы или от иного совпадения диктует небанальные решения». Но в данном случае он, похоже, ушёл и от здравого смысла…

              Ну а что же наш второй главный герой – доктор Флоря? Он, надо сказать, не уступает пальму первенства, особенно в переводе сонета 66:

Всё муторно. Уснуть в гробу милей,
Чем видеть то, что процвело вокруг:
И ликованье подленьких нулей,
И непризнанье подлинных заслуг,
И низость, возведенную в чины,
И простаков, обманутых стократ,
И недотрог, что скотски растлены

Создаётся впечатление, что эти два «джентельмена» из Орска переводят сонеты Шекспира для серии «Библиотека Дракулы» :).

            И это при том, что наши герои знакомы с правилами художественного перевода, вошедшими, насколько мне известно, в научные работы доктора Флори. Была написана (видимо, под руководством доктора Флори) совместная работа «66 сонет У. Шекспира в изложении Б.Л. Пастернака», где Пастернак прямо даже как-то не по-джентельменски бичуется ими за кухонные речи рефлектирующего и фрондирующего советского интеллигента и за переводческий формализм и упрощенческий подход к оригиналу и т. п. Да: может быть, Пастернак такой-рассякой. Однако что́ помешало им самим, идущим верным путём, адекватно перевести этот сонет? У них, как это ни странно, почему-то получилось гораздо хуже…

           Лифшиц разродился даже целым трактатом «Как переводить сонеты Шекспира», в котором старательно занимается поиском блох у известных переводчиков Шекспира, даёт назидательные советы, а в конце приводит собственные версии шекспировских сонетов (в т. ч. всё те же версии сонетов 66, 73, 130…). Я отнюдь не ретроградка, но мне представляются более полезными статьи «А надо ли сейчас переводить сонеты Шекспира?» или «Почему сейчас не надо переводить сонеты Шекспира».

            Известно, что переведённые Лифшицем шекспировские сонеты выходили в Санкт-Петербурге в 2004 году в «Азбуке-классике» (сонеты 137, 152), в Екатеринбурге (Издательство Уральского университета, 2006) и даже в Москве («Литпамятники», Наука, 2016):  сонеты №№ 23, 47, 48, 51, 53, 73, 76, 97, 106, 126, 153. Хочется надеяться, что упомянутые мною «нетленки» туда не вошли…

            Недавно я встретила свою знакомую, преподавательницу русского языка и литературы, в книжном магазине (в отделе поэзии). Она искала шекспировские сонеты в переводе Маршака (начитавшись современных версий, нередко страдающих словоблудием и лишённых поэзии)…Что касается меня, то я не идеализирую Маршака (я никого из переводчиков не идеализирую), но её понять можно.    


              Наши герои осчастливили читателей даже переводами и переложениями «Гамлета». Вообще, известно несколько десятков его русскоязычных версий. Привожу версии начала бессмертного диалога Гамлета ‘To be or not to be: that is the question…’: М.Вронченко: Быть или не быть – таков вопрос.., М.Лозинский: Быть или не быть – таков вопрос.., П. Гнедич: Быть или не быть, вот в чем вопрос.., К.Р. (Константин Романов): Быть или не быть, вот в чем вопрос.., М.Морозов: Быть или не быть, вот в чем вопрос.., Н.Россов: Быть или не быть? Вот в чем вопрос.., Б.Пастернак: Быть или не быть, вот в чем вопрос..,С.Богорадо: Так быть или не быть – вот в чем вопрос.., В.Набоков: Быть или не быть – вот в этом/ Вопрос.., М.Загуляев: Быть или не быть – вот он, вопрос.., А.Козырев: Быть или не быть? – Вот как стоит вопрос.., Н. Кетчер: Быть или не быть. Вопрос в том, что благородней..,  Н.Маклаков: Быть или не быть, – вопрос весь в том.., А.Соколовский: Жить иль не житьвот в чем вопрос.., П.Каншин: Жить иль не житьвот в чем вопрос.., Д.Аверкиев: Жизнь или смерть – таков вопрос.., А. Московский: Жизнь или смерть, вот дело в чем… и так далее и такое прочее

          Здесь Лифшиц, решил, видимо, блеснуть оригинальностью и пренебрёг точностью (там, где она нужна) и перевёл это место как «Вопрос вопросов быть или не быть?». И невдомёк ему, что более адекватный перевод здесь «Быть или не быть – таков вопрос» (у Лозинского и др.) или  «Быть или не быть вот в чём вопрос» (у Романова (Константина Константиновича), Пастернака и др.) и т. п. Иной подумает: экая безделица! Ан нет. Ведь в оригинале было: ‘To be or not to be: THAT is the question…’, а не ‘…THIS is the question’. Между этими местоимениями есть, однако, разница, которую чувствовали и Романов, и Лозинский, и столь критикуемый Пастернак…Я лично так и не могу взять в толк, зачем ему  вообще взбрело в голову заняться «Гамлетом»...

          Впрочем, не обошли наши герои своим вниманием и многие другие пьесы Шекспира, перевели и переложили их («Двенадцатая ночь», «Ромео и Джульетта», «Много шума из ничего», «Как вам это понравится», «Мера за меру», «Король Лир», «Ричард Третий», «Макбет» и др.). Чтобы не утомлять читателя, не буду на них останавливаться. Упомяну только перевод доктором Флорей пьесы «Мера за меру», вернее, стихов из неё. На замечания коллег о том, что эти его переводы сильно напоминают кое-какие популярные современные стихи и песни, наш герой невозмутимо и резонно ответил: «…те стихи построены по-другому: у меня просто анжамбеманы, там анжамбеманы с анадиплозисами, да еще эвфемистические»:).

            В общем, как только не переводят, не перекладывают, не перелицовывают многострадального Шекспира! Поневоле вспоминается его эпитафия: «Проклятье тронувшим мой прах» (‘Cursed be he that moves my bones’).


            Справедливости ради надо сказать, что Юрий Лифшиц и доктор Флоря не обошли своим вниманием и других великих и знаменитых иностранных драматургов. Есть у них и собственная драматургия. Например, не так давно доктор Флоря извлёк из экспериментальной лаборатории и опубликовал на сайте свою пиэсу «ВОЛЬНОЕ ПЕРЕЛОЖЕНИЕ ПЬЕСЫ ДЖОНА ГЭЯ "ОПЕРА НИЩЕГО" С ЭЛЕМЕНТАМИ "ТРЁХГРОШОВОЙ ОПЕРЫ" БЕРТОЛЬТА БРЕХТА» – видимо, к вящей радости местной (орской) публики. А из-под пера Лифшица вышла пиэса «Слова о полку Игореве» (!?) и комедия в двух утопиях и семи абсурдах «ПИГМАКЕНШТЕЙН, ИЛИ STUPID PROMETHEUS» – нечто, таинственно похожее на Франкенштейна…


                Однако вернёмся к мировой поэзии. Рассмотрим (кратко) и некоторые русскоязычные версии поэзии знаменитого шотландца Бёрнса. Самый известный его переводчик – Маршак, которого один из мэтров (не буду называть его фамилию, хотя это был…) назвал «детским до гламурности лириком» (получается, что гламурность – высшая степень детскости? По аналогии, например, со «сладким до приторности»). Наши герои тоже считают Маршака детским (а также устаревшим и временами очень слабым) переводчиком. А вот поди ж ты, охотно позаимствовали у него «плащ» вместо «пледа» (‘plaidie’), предложенного в оригинале (в своих версиях стихотворения O wert thou in the cauld blast…’ («В полях, под снегом и дождём… »)).


        В полях, где слышен вьюги плач

        среди снегов, среди снегов,

        тебе я свой последний плащ

        отдать готов, отдать готов…


        Зимой, когда неукротим

        ветров порыв, ветров порыв,

        я защищу тебя, своим

        плащом укрыв, плащом укрыв…

            Вот известное бернсовское стихотворение - так называемый «Ночлег в пути», - которое Лифшиц озаглавил как «Та, что постель стелила мне...» (сравните с маршаковским рефреном: «Та, что постлала мне постель...»). Начало перевода Лифшица:

Горами брел я кое-как,

и зимний шквал меня терзал

и обнимал холодный мрак, —

и я устал искать привал.


Но я изведал благодать

по воле девушки одной,

пустившей переночевать

меня в уютный домик свой.


Отвесив девушке поклон

за доброту, за свет в окне,

я попросил ее сквозь сон,

чтобы постель постлала мне…


А вот третья строфа в оригинале:

I bow’d fu’ low unto this maid,

And thank’d her for her courtesie;

I bow’d fu’ low unto this maid,

An’ bade her mak a bed to me…

           Спрашивается: как мог лиргерой сквозь сон брести горами в зимний шквал в холодном мраке, зайти переночевать к девушке и даже положить на неё глаз?..:). Здесь вопрос уже не о точности перевода, а о его адекватности. А у критикуемого ими переводчика здесь таких несуразностей нет.

           Вызывают недоумение даже названия некоторых переводческих работ Лифшица. Например: «ВО поле ржи…» (напоминающее «ВО поле берёзонька стояла…») выбивается из стиля. А «Джон Ячмень» (‘John Barleycorn’ (дословно: «Джон Ячменное зерно»)) ПОЧЕМУ-ТО наводит на мысль о том, что у бедного Джона постоянно на глазу ячмень…

          Слышала, что более 100 (!) вещей Бернса Лифшиц делал по заказу мэтра Витковского. Почти все они вошли в готовящийся к выходу из печати двухтомник. Очень хочется надеяться, что вышеупомянутые «перлы» туда не войдут…


                Далее - Стивенсон, точнее, его баллада «Вересковый мёд / эль». Юрий Лифшиц и доктор Флоря перевели и её. Создаётся впечатление, что они считают своим «джентельменским долгом» отметиться у каждого (или почти каждого) шедевра мировой поэзии. А, право, могли бы так не беспокоиться… Привожу версию концовки этого стихотворения у Лифшица: «Умрет в моем сердце тайна, / мой Вересковый Эль». Она звучит, увы, неубедительно и может вызвать у русскоязычных читателей даже недоумение: здесь пример неудачного буквализма. Как говорят учёные люди, сюда вкралась дополнительная, ненужная в данном случае коннотация, например: «умрёт в его сердце любовь» и т. д.

        Теперь рассмотрим версию Флори (начала этой поэмы):

Вот едет кавалькада

вересняка по-вдоль.

Всё в мире солнцу радо.

Угрюмится король.

Резвятся в небе птицы,

пчелиный слышен гуд,

король всё пуще злится,

и сумрачен, и лют.

          Например, у русского композитора Мусоргского есть романс «По-над Доном сад цветёт» на стихи Кольцова. Но для чего «по-вдоль» и «всё пуще злится» в переводе гэльской легенды? Здесь – элементарное нарушение стилистики. А ведь, насколько мне известно, доктор Флоря – автор книг по стилистике. Хотя бы заменил свой «вересковый эль» «вересковым мёдом» (а ещё лучше квасом :). Для чистоты эксперимента, так сказать…И ещё вопрос: что́ это за «кавалькада вересняка» такая?


              Не могу не упомянуть сонет 54 Спенсера. Итак,

Of this world’s Theatre in which we stay,
My love like the Spectator idle sits
Beholding me that all the pageants play,
Disguising diversely my troubled wits...


На мировом позорище мы с ней,
но порознь. И она следит с ленцою,
как я, несовершенный лицедей,
тревогу укрываю за игрою…

Это что ж такое получается: весь мир – не театр, а позорище? А люди в нём, значит, не актёры, а позорники?:). Вот к чему может привести нездоровый интерес к архаизмам и «зело обветшалым оборотам» (по выражению Ломоносова).

          Далее - сонет Теннисона ‘O, were I loved as I desire to be!..’, вернее, один из его катренов:

…All the inner, all the outer world of pain

Clear Love would pierce and cleave, if thou wert mine.

As I have heard, that somewhere in the main,

Fresh-water springs come up through bitter brine…


Любовь неповреждённою пройдет

сквозь наслоенья горестей (клянусь) —

как чистый ключ — сквозь соль земных пород, —

но сохранит первоначальный вкус.

Этот сонет – пожалуй, лучший из сонетов поэта, удивительный по своему звучанию и красоте. Зачем так приземлять высокую лирику? Не иначе как «самородок» Флоря сотворил этот «перл» в экспериментальной химико-минералогической лаборатории..:)


                Рассмотрим и другие «избранные места» из переводов доктора Флори.

          Из «Песни» Донна:

…не иди на зов сирен,
чтоб вел
тебя к добру средь моря зол.

Так куда идти-то? К Эолу или от него? Вот в чём вопросЭлементарная амфиболия (двусмысленность)…

          Из «Вечернего звона» Мура:

Those evening bells! Those evening bells!
How many a tale their music tells…


Вечерний звон, вечерний звон...
О, как былым я умилён!.. 

            Из «Тигра» Блейка:

Tyger! Tyger! burning bright
In the forests of the night…

Тигр, тигр, ужаснолицый,

полыхающий зарницей!..

 Спрашивается: зачем нужны такие версии?


            Также не могу не коснуться стихотворения Йейтса The Wheel. Привожу полностью:

Through winter-time we call on spring,

And through the spring on summer call,

And when abounding hedges ring

Declare that winter's best of all;

And after that there's nothing good

Because the spring-time has not come —

Nor know that what disturbs our blood

Is but our longing for the tomb.



Зимою жаждем мы весны,

И лета ждём весною ранней.

Когда сады плодов полны –

Опять зима всего желанней.

Придёт зима, но в тот же час

Возжаждем мы весенней воли,

Не зная, что в крови у нас

Тоска по смерти, и не боле.



Всю зиму нам весна – одна отрада,
и всю весну о лете грезим мы
и летом, в узком круге палисада,
не знаем ничего милей зимы,
и после изнываем в зимней стыни
тоскою по весне. Так круглый год
подспудное влечение
к кончине
нас вечно к обновлению влечёт.

          Как говорится, почувствуйте разницу…


            Не могу также не привести примеры «поэтического благозвучия».

 Марло. «Страстный пастух – своей возлюбленной».


...Устрою ложе я из роз,

чтоб хорошо тебе спалось,

и кёртл тебе на красоту

из листьев мирта я сплету…

          С не меньшим успехом благозвучие соблюдается и у Лифшица, например, в заголовке стихотворения Одена «Кокаинетка Лиз»…


                Так, галопом по Европам, наши герои на своих лихих Пегасах прискакали к французской поэзии.

Верлен, ‘Art Poétique’ («Искусство Поэзии»):
De la musique avant toute chose,
Et pour cela préfère l’Impair
Plus vague et plus soluble dans l’air,
Sans rien en lui qui pèse ou qui pose…

О музыке на первом месте!
Предпочитай размер такой,
Что зыбок, растворим и вместе
Не давит строгой полнотой…
    За музыкою только дело.
    Итак, не размеряй пути.
    Почти бесплотность предпочти
    Всему, что слишком плоть и тело…


В интонации - прочих начал начало,

а не в размере, важном и плотном.

Ищи того, что эффект даёт нам

неощутимости матерьяла…

Здесь у него вместо музыки откуда ни возьмись появилась интонация. Или для переводчика, как говорится, «не один ли чёрт»?

                Но особенно мне понравилось, как вечно демагогствующий Флоря перевёл шестой катрен:

Дави желанье стать демагогом.

Витиеватой быть некрасиво

и рифме также. Ты с ней к обрыву

придёшь по скользким, кривым дорогам.

            Преподнёс «сюрприз» он и в конце: в последнем катрене, где слово «литература» (littérature) зачем-то перевёл как «письменность» (хотя опять-таки: не один ли чёрт?).

            Можно сказать, что от символиста и декадента Верлена он чудесным образом переметнулся к футуристу Маяковскому и, похоже, обскакал и Верлена, и Брюсова, и Пастернака, и Шенгели, и даже самого Маяковского с его «Разговором с фининспектором о поэзии»:

            … Поэзия / - вся! - езда в незнаемое.
            Поэзия - / та же добыча радия.
            В грамм добыча, / в год труды.
            Изводишь / единого слова ради
            тысячи тонн / словесной руды...

            А мог бы, право, вообще не беспокоиться...

Что же касается его ученика Лифшица, то он как-то раз "улучшил" одну из баллад француза Вийона в стиле Фимы Жиганца:

Нет спасу в Парижмуре от жлобов

и шулеров на киче до хера;

и легаши на честных пацанов

батоны крошат с ночи до утра…

Видимо, перевёл так для отдохновения души…Век воли не видать…

          А теперь – немного о переводах с близкородственных и восточных языков.

             Леся Украинка:

 Слово, чому ти не твердая криця,
            Що серед бою так гостро іскриться..?


Слово мое, почему ты не стало
           Твердым, как сталь боевого кинжала?..


 Слово, зачем ты не сталь боевая…

            А у доктора Флори получилось так: 

 Речь моя! Что ж никогда не была ты
            крепче, острее, лютее булата?..

Как видите, он и здесь не ищет лёгких путей и не «идёт на поводу у оригинала, то есть по пути наименьшего сопротивления» (Лифшиц). Однако, например, «В начале было Слово» и «В начале была речь» согласитесь, не одно и то же…

              Налицо стилистические огрехи, языковая неоднородность в его версиях произведений, например, белорусов Купалы («Мужик»), Богдановича («Слуцкие ткачихи»), Кулешова («Алеся»). Его вариации на мотивы песен трудно читаются и трудно поются (бедный ансамбль «Песняры», отметивший в этом году свой 50-летний юбилей!). В общем, рамки адекватного перевода у него нередко размываются.

              Конечно, от ляпов не застрахован никто. Однако доктор Флоря (любитель междусобойчиков и лести) замечания коллег не принимает всерьёз, часто, что называется, отбрёхивается и отвечает: «Я ничего менять не буду». Похоже, это вообще его творческое кредо :), поскольку исправления в свои переводы и переклады вносит крайне редко. Как говорится, перевёл и забыл, и дальше поскакал (и при всём при том частенько устраивает (прямо-таки не по-джентельменски) взбучки и пропесочки коллегам за их нарушения норм перевода и русского языка (вплоть до запятых), создавая многокилометровые комментарии). Но подумалось сейчас: а чего, собственно, наши герои должны реагировать на критику? Им ведь некогда: они торопятся, алчут объять необъятное. И кто его знает? Глядишь, и обоймут. Дайте только срок..:)


              А ещё наши неустанные герои любят что-нибудь разбирать: их, как говорится, хлебом не корми, а дай что-нибудь разобрать. Написали много соответствующих статей. Флоря, например, написал статью «Журавли летят», в которой не только разобрал, а, можно сказать, расчленил песню «Журавли»: вернее, её великолепный перевод Гребнева (с аварского). Не отстаёт от него и Лифшиц со своей статьёй «Загадка гамзатовских журавлей». Надо сказать, что Александр Владимирович и Юрий Иосифович чуть даже не рассорились из-за того, чью статью размещать на «Поэзии.ру»…А ещё они даже изготовили собственные версии текста этой песни, которые мне ПОЧЕМУ-ТО вообще не хочется цитировать и хочется назвать всего лишь суррогатами…

          Вообще, статьи наших героев – это, как говорится, «отдельная статья»... Здесь не могу не упомянуть те литературоведческие статьи Лифшица, в которых он опять-таки не по-джентельменски вывел на чистую воду Цветаеву (с её поэмой «Крысолов»), Высоцкого (с его «Балладой о детстве»), Бродского (с его стихотворением «Пьяцца Маттеи»). Особенно невзлюбил Пастернака: давно разглядел его гнусную сущность…Очень его возмутило пастернаковское стихотворение «Быть знаменитым некрасиво»:

            Быть знаменитым некрасиво.
            Не это подымает ввысь.
            Не надо заводить архива,
            Над рукописями трястись…

            В ответ написал своё – «Исправленный Пастернак», где перевёл с русского на русский:

 Незнаменитым быть красиво!

И не стремись подняться ввысь!

А лучше сам, спалив архивы,

сожги свою всю рукопись…

        Вспоминается ахматовское:

А в зеркале двойник бурбонский профиль прячет

И думает, что он незаменим,

Что всё на свете он переиначит,

Что Пастернака перепастерначит…


            Сколько ещё создадут такие вот «джентельмены» из Орска и им подобные новых переводов, перекладов, «перлов», а то и франкештейнов! Даже страшно себе представить..:).

А.Теннисон. К***


                          "Проклятье тронувшим мой прах".
                                                  Эпитафия Шекспира

Поэтом ты назваться мог –

      Коль это и поныне ценно, –
      Носить большой венок отменный:
Ещё прочней, чем мой венок.

Но выбор твой куда мудрей:
      Идти по жизни с доброй  целью,
      Вне славословий и безделья,

Сквозь сонм забывчивых друзей.


Смог миновать тебя удел
      Лавровенчанных, ты спокоен,
      И в будущем ни плут, ни клоун
Твой склеп сквернить бы не посмел.

Ведь тихо не умрёт Поэт,
      Уста навечно закрывая: 
      Остыть бедняге не давая,
Доносятся скандалы, бред.

"О нём злословье пусть звучит!
      Бери пороки за основу!
      Вторгайся: ничего святого!" –
Многоголовый зверь рычит.

Бесстыдники! Он пел один
      С мотивом нежным, мелодичным,
      Был человеком непубличным:
Не как глашатай, властелин.

Он пеньем лучшее отдал,
      А худшее унёс в могилу.
      Моё проклятие зоилу,
Что этот прах тревожить стал!

Он показал: мудрее тот,
      Чья жизнь малозаметно длится,
      Как жизнь у дикой певчей птицы,
Что тихо средь ветвей умрёт, –

Не тот, кто с песнью затяжной
      Уснёт навек у Храма славы
      И устремится гриф кровавый
Кому рвать сердце пред толпой!

TO —,


                'Cursed be he that moves my bones.'
                                      Shakespeare's Epitaph

You might have won the Poet’s name,

If such be worth the winning now,

And gain’d a laurel for your brow

Of sounder leaf than I can claim;

But you have made the wiser choice,

A life that moves to gracious ends

Thro’ troops of unrecording friends,

A deedful life, a silent voice:

And you have miss’d the irreverent doom

Of those that wear the Poet’s crown:

Hereafter, neither knave nor clown

Shall hold their orgies at your tomb.


For now the Poet cannot die,

Nor leave his music as of old,

But round him ere he scarce be cold

Begins the scandal and the cry:

‘Proclaim the faults he would not show:

Break lock and seal: betray the trust:

Keep nothing sacred: ’tis but just

The many-headed beast should know.’


Ah shameless! for he did but sing

A song that pleased us from its worth;

No public life was his on earth,

No blazon’d statesman he, nor king.

He gave the people of his best:

His worst he kept, his best he gave.

My Shakespeare’s curse on clown and knave

Who will not let his ashes rest!

Who make it seem more sweet to be

The little life of bank and brier,

The bird that pipes his lone desire

And dies unheard within his tree,


Than he that warbles long and loud

And drops at Glory’s temple-gates,

For whom the carrion vulture waits

To tear his heart before the crowd!

А. Теннисон. Любовь и Смерть

Когда светила яркая луна,
Любовь гуляла по дорожкам Рая,
С восторгом всё вокруг обозревая.
Когда она корицу обошла,
Пред ней под сенью тиса Смерть была;
Любовь заметив, молвила она:
«Покинь мои дорожки». Ей ответно
Любовь, лететь готовясь, слёз полна,
Рекла: «Днесь времена к тебе приветны:
Ты – жизни тень; под солнцем дерева́
На всё внизу отбрасывают тени;

Так и в лучах бессмертья-волшебства
Жизнь множит тени смерти все мгновенья.
Теням уйти, когда деревьям пасть.
А у меня всегда над всеми власть».


                      Love and Death

What time the mighty moon was gathering light,
Love paced the thymy plots of Paradise,
And all about him rolled his lustrous eyes.
When, turning round a cassia, full in view
Death, walking all alone beneath a yew,
And talking to himself, first met his sight.
‘You must begone’, said Death, ‘these walks are mine’.
Love wept and spread his sheeny vans for flight;
Yet ere he parted said, ‘This hour is thine:
Thou art the shadow of life, and as the tree
Stands in the sun and shadows all beneath,
So in the light of great eternity
Life eminent creates the shade of death;
The shadow passeth when the tree shall fall,
But I shall reign for ever over all’.


Джон Китс. Моему брату Джорджу (cонет 14)

Сегодня много чуда видел я:
Как солнце поцелуем прогоняло
Слезу рассвета, золотом сияло

В закат, дух славных бардов не тая,
Как мощный океан, лазурь струя,
Являл надежду иль смятенье, шквалы,
А глас его, минуя гроты, скалы,
Мысль навевал о ходе бытия.
Сейчас, когда пишу тебе, мой брат,
Сквозь лунный шёлк свой Цинтия* пугливо,
Как новобрачная, бросает взгляд,
Не открываясь полностью: стыдлива.
Но как прогнать природе чудной всей
Мысль о тебе из головы моей?

John Keats

To my brother George

Sonnet 14

Many the wonders I this day have seen:
The sun, when first he kissed away the tears
That filled the eyes of morn - the laurelled peers
Who from the feathery gold of evening lean -
The ocean with its vastness, its blue green,
Its ships, its rocks, its caves, its hopes, its fears¬,
Its voice mysterious, which whoso hears
Must think on what will be, and what has been.
E'en now, dear George, while this for you I write,
Cynthia is from her silken curtains peeping
So scantly, that it seems her bridal night,
And she her half-discovered revels keeping.
But what, without the social thought of thee,
Would be the wonders of the sky and sea?

А. Теннисон. Жила Свобода в высях горних...

 Жила Свобода в высях горних:
       Мощнейшие грома – у ног;
Над нею – свет небес просторных,
       Вблизи – лихой поток.

И было всё вокруг в угоду,
       И откровения шли ей;
А отзвук голоса Свободы
       Там разносил Борей.

Она ступила в град соседний,          
       Чтоб слиться с расою людской,
Со временем открыв победный
       Лик настоящий свой:

Родительницы всемогущей,
       Воздвигшей у людей алтарь,
Как Бог, трезубец свой несущей,
       Корону – словно Царь.

В очах – вся правда без изъяна
       И мудрость многих сотен лет.
Хранит пусть юность постоянно
       Сухим от слёз их свет;

И пусть Свобода светит дальше
       Нам в жизни и мечтах златых,
С усмешкой дивною над фальшью
       Чрезмерностей людских!



   Of old sat Freedom on the heights,
          The thunders breaking at her feet:
   Above her shook the starry lights:
          She heard the torrents meet.

   There in her place she did rejoice,
          Self-gather'd in her prophet-mind,
   But fragments of her mighty voice
          Came rolling on the wind.

   Then stept she down thro' town and field
          To mingle with the human race,
   And part by part to men reveal'd
          The fulness of her face -

   Grave mother of majestic works,
          From her isle-altar gazing down,
   Who, God-like, grasps the triple forks,
          And, King-like, wears the crown:

   Her open eyes desire the truth.
         The wisdom of a thousand years
   Is in them. May perpetual youth
         Keep dry their light from tears;

   That her fair form may stand and shine,
         Make bright our days and light our dreams,
   Turning to scorn with lips divine
         The falsehood of extremes! 

А.Теннисон. Сонет

О, если бы любимым стать тобой,
Как жажду! Устрашить бы не смогло
Меня вовеки никакое зло,
Что претерпел огромный шар земной.
И тела, и души вся боль моя    
Ушла б от чистоты Любви твоей;

Морским слезам солёным, слышал я,

Не замутнить всей чистоты ключей.
Взялись бы крепко за руки с тобой
И стали радостно ждать гибель мы,
Оставшись на горе от всех вдали,
Когда под нами в пропасть чрез холмы
Великого потопа волны шли
И накрывали всё вокруг водой.          
O, were I loved as I desire to be!
What is there in the great sphere of the earth
And range of evil between the death and birth,
That I should fear, – if I were loved by thee!
All the inner, all the outer world of pain
Clear Love would pierce and cleave, if thou wert mine;
As I have heard that somewhere in the main
Fresh-water springs come up through bitter brine.
Twere joy, not fear, clasped hand-in-hand with thee,
To wait for death-mute-careless of all ills,
Apart upon a mountain, tho’ the surge
Of some new deluge from a thousand hills
Flung leags of roaring foam into the gorge
Below us, as far on as eye could see.

А.Теннисон. CXIX (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

Я эти двери различу,

     Где сильно билось сердце ране, –

     Я снова здесь, но нет страданья;

Весь город спит, а я молчу.

Травы вдыхаю аромат,

     Внимаю щебетанью птицы,

     Гляжу на бледную денницу,

Воспоминаньями объят.

Да будешь ты благословен:

     Твои улыбка, взор приветны;

     В мечте, вздыхая чуть заметно,

Я руку жму тебе сквозь тлен.


Doors, where my heart was used to beat

     So quickly, not as one that weeps

     I come once more; the city sleeps;

I smell the meadow in the street;

I hear a chirp of birds; I see

     Betwixt the black fronts long-withdrawn

     A light-blue lane of early dawn,

And think of early days and thee,

And bless thee, for thy lips are bland,

     And bright the friendship of thine eye;

     And in my thoughts with scarce a sigh

I take the pressure of thine hand.

А. Теннисон. CXXIV (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

К кому взываем смело мы,

     Кто наша вера и сомненье,

     Частей отдельных единенье,

Он Сила, скрытая средь тьмы.

Я не сумел Его найти

     Ни меж орлов, ни насекомых;

     Не помогла и сеть знакомых

Вопросов, что сумел сплести.

Но если б вера замерла,

     И глас послышался: "Не веруй",

     А берег наш людской и шхеры

Волна безбожья залила, –

В груди тепло и торжество

     Лёд разума бы растопило,

     А сердце смело возопило:

"Почувствовало я Его!".

Я был не плачущим птенцом,

     В ком страхов и сомнений орды,

     А тем, кто плачет, зная твёрдо:

Его отец всегда при нём;

Кто я осознаю опять

     (Другим секрет необычайный);

     Из тьмы простёрлись руки тайно,

Чтоб нас, людей, формировать.


That which we dare invoke to bless;

     Our dearest faith; our ghastliest doubt;

     He, They, One, All; within, without;

The Power in darkness whom we guess;

I found Him not in world or sun,

     Or eagle's wing, or insect's eye;

     Nor thro' the questions men may try,

The petty cobwebs we have spun:

If e'er when faith had fall'n asleep,

     I heard a voice `believe no more'

     And heard an ever-breaking shore

That tumbled in the Godless deep;

A warmth within the breast would melt

     The freezing reason's colder part,

     And like a man in wrath the heart

Stood up and answer'd "I have felt."

No, like a child in doubt and fear:

     But that blind clamour made me wise;

     Then was I as a child that cries,

But, crying, knows his father near;

And what I am beheld again

     What is, and no man understands;

     And out of darkness came the hands

That reach thro' nature, moulding men.

А. Теннисон. CXV (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

И вот последний тает снег,

     А ветки выпускают почки;

     Жизнь – в парках и на каждой кочке;

Цветут фиалки, полны нег.

И вот далёкий гул в лесах

     Звучит вовсю, неутомимо,

     А жаворонок, днесь незримый,

Выводит трели в небесах.

И вот луч солнца молодой

     Блестит на клумбах, луговинах;

     И всё белей стада в низинах

И паруса в дали морской:

Выводят чайки там мотив,

     В лучистые ныряют волны;

     Летают птицы, счастья полны,

Свод неба на гнездо сменив,

И те, что странствуют одни.

     Во мне Весны проснулись трели,

     Фиалкой нежною Апреля

Грусть обернулась в эти дни.


Now fades the last long streak of snow,

     Now burgeons every maze of quick

     About the flowering squares, and thick

By ashen roots the violets blow.

Now rings the woodland loud and long,

     The distance takes a lovelier hue,

     And drown'd in yonder living blue

The lark becomes a sightless song.

Now dance the lights on lawn and lea,

     The flocks are whiter down the vale,

     And milkier every milky sail

On winding stream or distant sea;

Where now the seamew pipes, or dives

     In yonder greening gleam, and fly

    The happy birds, that change their sky

To build and brood; that live their lives

From land to land; and in my breast

     Spring wakens too; and my regret

     Becomes an April violet,

And buds and blossoms like the rest.

А. Теннисон. VI (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')


    "Ещё друзья есть у меня,

         А общая судьба – лишаться";

         Но это – чтобы утешаться:

    Общее место, болтовня.


    Лишенье общее дано,

         А ранам сердца не закрыться;

         Не меркла никогда денница –

    Разбито сердце всё равно.


    Отец, где б ты ни пропадал,

         Сейчас твой сыну тост заздравный,

         Но выстрел оборвал злонравно

    Ту жизнь, которую ты дал.


    Мать, юнгу своего спасти

         Стремишься:  Бога молишь рьяно,

         Но сыну со смертельной раной

    В воде могилу обрести.


    Не больше знаете, чем я,

         Что в страшный час его конечный

          Писал послание сердечно:

    Там и любовь, и мысль моя.


    Я ждал: вернётся он домой,

         И с ним воображал свиданье,

         Тая в душе одно мечтанье:

    "Ещё немного – друг со мной".


    Не опасаясь ничего,

         Золотовласая голубка,

         Чьё счастье оказалось хрупко,

    Готовилась встречать его.


    В камине вспыхнул огонёк;

         Мечтой о встрече обольщаясь,

         Пред зеркалами украшаясь,

    Та вдела в волоса цветок,


    Блистать желая красотой;

         Взгляд отвела свой, став пунцовой,

         Но в зеркала взглянула снова:

    Поправить локон золотой.


    Тогда-то рок настиг стремглав

         Желанного ей Господина:

         Он погребён был вод пучиной

    Иль принял смерть, с коня упав.


    Каков её финал тогда?

         Чего ждать мне? По воле рока

         Ей оставаться одинокой

    И мне – без друга все года.



    One writes,  that 'Other friends remain,'

         That 'Loss is common to the race' –

         And common is the commonplace,

    And vacant chaff well meant for grain.


    That loss is common would not make

         My own less bitter, rather more:

         Too common! Never morning wore

    To evening, but some heart did break.

    O father, wheresoe'er thou be,

         Who pledgest now thy gallant son;

         A shot, ere half thy draught be done,

    Hath still'd the life that beat from thee.


    O mother, praying God will save

         Thy sailor, - while thy head is bow'd,

         His heavy-shotted hammock-shroud

    Drops in his vast and wandering grave.


    Ye know no more than I who wrought

         At that last hour to please him well;

         Who mused on all I had to tell,

    And something written, something thought;

    Expecting still his advent home;

         And ever met him on his way

         With wishes, thinking, 'here to-day,'

    Or 'here to-morrow will he come.'


    O somewhere, meek, unconscious dove,

         That sittest ranging golden hair;

         And glad to find thyself so fair,

    Poor child, that waitest for thy love!


    For now her father's chimney glows

         In expectation of a guest;

         And thinking 'this will please him best,'

    She takes a riband or a rose;

    For he will see them on to-night;

         And with the thought her colour burns;

         And, having left the glass, she turns

    Once more to set a ringlet right;

    And, even when she turn'd, the curse

         Had fallen, and her future Lord

         Was drown'd in passing thro' the ford,

    Or kill'd in falling from his horse.


    O what to her shall be the end?

         And what to me remains of good?

         To her, perpetual maidenhood,

    And unto me no second friend. 

А.Теннисон. LXXVIII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

   Вновь украшали мы венком

      Камин свой, как бывало ране;

      На землю падал снег в молчанье;

  Пришёл Сочельник тихо в дом.


  Поленца отблески в тот день,

      Безветрие, с дремотой схоже.

      Однако ощущалось тоже:

  На всём была потери тень.


  Как в прежние года зимой,

      Мы дружно пели, танцевали,

      Картины вместе оживляли,

  Увлёкшись чудною игрой.


  Но у кого печаль была?

      Ни слёз, ни отпечатка горя.

      Оно ослабнуть может вскоре?

  Печаль сгорит у нас дотла?


  Тоска способна умереть?

      О нет: хоть тайной обовьётся –

      По сути прежней остаётся,

  А слёз не видно будет впредь.




  Again at Christmas did we weave

      The holly round the Christmas hearth;

      The silent snow possess'd the earth,

  And calmly fell our Christmas-eve:


  The yule-clog sparkled keen with frost,

      No wing of wind the region swept,

      But over all things brooding slept

  The quiet sense of something lost.


  As in the winters left behind,

      Again our ancient games had place,

      The mimic picture's breathing grace,

  And dance and song and hoodman-blind.


  Who show'd a token of distress?

      No single tear, no mark of pain:

      O sorrow, then can sorrow wane?

  O grief, can grief be changed to less?


  O last regret, regret can die!

      No -- mixt with all this mystic frame,

      Her deep relations are the same,

  But with long use her tears are dry.



А. Теннисон XXIX, XXX (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')


С печалью горькою такой,

    Что нас снедает непрестанно,

    О нём, усопшем очень рано,

Как встретим Рождество семьёй


Без гостя, милого нам всем,

    Что делал встарь с большим уменьем

    Сочельник праздником весенним

Из танцев, шуток, игр, поэм?


Но снова встретить Рождество,

    Украсить вход парадный надо;

    Венок Порядку и Укладу

Сплетём и вывесим его.


А стражи прошлых дней стары,

    Седы и к нови непривычны;

    Но пусть послужат как обычно:

Они ведь тоже до поры.


With such compelling cause to grieve

    As daily vexes household peace,

    And chains regret to his decease,

How dare we keep our Christmas-eve;

Which brings no more a welcome guest

    To enrich the threshold of the night

    With shower'd largess of delight

In dance and song and game and jest?

Yet go, and while the holly boughs

    Entwine the cold baptismal font,

    Make one wreath more for Use and Wont,

That guard the portals of the house;

Old sisters of a day gone by,

    Gray nurses, loving nothing new;

    Why should they miss their yearly due

Before their time? They too will die.


Когда камин на праздник тот

    Мы с дрожью в пальцах украшали,

    Вдруг тучи небосвод объяли;

Был грустен Рождества приход.

Напрасно делали мы вид,

    Что веселы и оживлённы;

    Мы ощущали удручённо:

Немая Тень за всем следит.

Мы замерли; земля, холмы

      Вдруг стали обдуваться вьюгой;

      В молчанье глядя друг на друга,

Рука в руке уселись мы,

Потом запели: голоса

     Подобно эху зазвучали;

     Мы тщились избежать печали,

Всё ж были тусклыми глаза.

Пел год назад ту песню он.

    Мы смолкли, и одновременно

    Покой объял нас совершенный.

"Покой объял их, сладок сон" –

Мы спели; тишина затем

      И плач. Запели с новой силой:

      "О нет: не умерли и милы

Они по-прежнему нам всем.

Неколебимое все дни,

    Всё то же, хоть сильней с годами,

    Проходит неземное пламя

Сквозь все завесы и огни".

Святое утро, приходи,

    День оторви от тьмы жестокой;

    Господь, скорей коснись востока

И свет Надежды возроди.


With trembling fingers did we weave

    The holly round the Chrismas hearth;

    A rainy cloud possess'd the earth,

And sadly fell our Christmas-eve.

At our old pastimes in the hall

    We gambol'd, making vain pretence

    Of gladness, with an awful sense

Of one mute Shadow watching all.

We paused: the winds were in the beech:

    We heard them sweep the winter land;

    And in a circle hand-in-hand

Sat silent, looking each at each.

Then echo-like our voices rang;

    We sung, tho' every eye was dim,

    A merry song we sang with him

Last year: impetuously we sang:

We ceased:a gentler feeling crept

    Upon us: surely rest is meet:

    'They rest,' we said, 'their sleep is sweet,'

And silence follow'd, and we wept.

Our voices took a higher range;

    Once more we sang: 'They do not die

    Nor lose their mortal sympathy,

Nor change to us, although they change;

'Rapt from the fickle and the frail

    With gather'd power, yet the same,

    Pierces the keen seraphic flame

From orb to orb, from veil to veil.'

Rise, happy morn, rise, holy morn,

    Draw forth the cheerful day from night:

     O Father, touch the east, and light

The light that shone when Hope was born.



Из современной ФЛОРИСТИКИ


                              (РАЗДЕЛ «Аллергены»)



                      «Фи, какие банальные рифмы, – забрюзжал он, –                          

а амфиболий, амфиболий-то сколько!»



         Пышным цветом цветёт буквоедство

                 И дарит АЛЛЕРГИЮ, тоску.

          Где найти нам защитные средства?

                  Может, в РЫЛЬЦАХ? Но РЫЛЬЦА – В ПУШКУ́!








А. Теннисон. LXVII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

Когда во тьме ночной луна

Сиянье льёт ко мне на полог, –

На берегу, где сон твой долог,

Мерцает в церковке стена:


Нисходит тихо лунный свет,

Твой мрамор высветляя славный;

Огонь посеребрённый плавно

Скользит вдоль имени и лет.


А позже лунный свет уйдёт,

Твой мрамор, полог мой покинув;

Засну, томления отринув;

Поднимет ото сна восход:


В тумане утреннем река

Начнёт мерцать вуалью ровной,

А призраком – во тьме церковной

Твоя из мрамора доска. 



When on my bed the moonlight falls,

I know that in thy place of rest

By that broad water of the west,

There comes a glory on the walls;

Thy marble bright in dark appears,

As slowly steals a silver flame

Along the letters of thy name,

And o'er the number of thy years.

The mystic glory swims away;

From off my bed the moonlight dies;

And closing eaves of wearied eyes

I sleep till dusk is dipt in gray;

And then I know the mist is drawn

A lucid veil from coast to coast,

And in the dark church like a ghost

Thy tablet glimmers to the dawn. 

А.Теннисон. LXXXIII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

Уйди на север, в хладный край,
    О долгий праздник встречи года;
    Ты мыслишь: не права природа,
И задержался. Поспешай.

Но что́ убережёт тебя

    От дней ненастных без просвета?
    А вот среди весны и лета
Негоже петь, тоску любя?

Да расцветают поскорей
    Тюльпаны росные большие

    И наперстянки золотые,
Ракитник, словно из огней.

О долгий праздник Новый год,
    Ты студишь боль, но жду смущённо:
    Оттают мёрзлые бутоны,
И песнь Апреля оживёт.


Dip down upon the northern shore,
    O sweet new-year delaying long;
    Thou doest expectant nature wrong;
Delaying long, delay no more.

What stays thee from the clouded noons,
    Thy sweetness from its proper place?
    Can trouble live with April days,
Or sadness in the summer moons?

Bring orchis, bring the foxglove spire,
    The little speedwell's darling blue,
    Deep tulips dash'd with fiery dew,
Laburnums, dropping-wells of fire.

O thou, new-year, delaying long,
    Delayest the sorrow in my blood,
    That longs to burst a frozen bud
And flood a fresher throat with song.

А.Теннисон. XLIV (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

А каково́ тем, кто почил?
Пришедшие на землю эту
Забыли прежние сюжеты,
Едва Бог "родничок" закрыл.

Ушли в забвенье те года,
Но чувства, пыл, что в изобилье
Мы в жизни этой накопили,
Рождают искру иногда.

Желаю, чтобы ты подчас
Переживать мог удивлённо
Земли касанье отдалённой,
Объединяющее нас.

А при касании земном
Оборотись, отринь сомненье:
Мой Ангел под небесной сенью
Тебе раcскажет обо всём.


How fares it with the happy dead?
For here the man is more and more;
But he forgets the days before
God shut the doorways of his head.

The days have vanish'd, tone and tint,
And yet perhaps the hoarding sense
Gives out at times (he knows not whence)
A little flash, a mystic hint;

And in the long harmonious years
(If Death so taste Lethean springs),
May some dim touch of earthly things
Surprise thee ranging with thy peers.

If such a dreamy touch should fall,
O turn thee round, resolve the doubt;
My guardian angel will speak out
In that high place, and tell thee all.

А.Теннисон. XI (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

Спокоен утренний восход,                                                                              

Что схож с моей сердечной раной;
На землю падают каштаны:
Листва сухая звук крадёт.
Спокоен холм, неколебим;
Покой – на дроке, паутине,
Которая мигает ныне                                                                            

Зеленым блеском иль златым.

Спокоен и равнины свет:                                                                              

Та предстает пред нами с пашней,
С беседкой, фермою и башней
И смотрит волнам моря вслед.

Спокоен воздух голубой,
Листва осенняя златая,
А если сердце усмиряю, 

То – безысходности покой.

Спокойно море, тишина;
Покой несут в себе и волны,
Покой – в груди, величья полной,

С волной вздымается она. 

Calm is the morn without a sound,
Calm as to suit a calmer grief,
And only thro' the faded leaf
The chestnut pattering to the ground:

Calm and deep peace on this high world,
And on these dews that drench the furze,
And all the silvery gossamers
That twinkle into green and gold:

Calm and still light on yon great plain
That sweeps with all its autumn bowers,
And crowded farms and lessening towers,
To mingle with the bounding main:

Calm and deep peace in this wide air,
These leaves that redden to the fall;
And in my heart, if calm at all,
If any calm, a calm despair:

Calm on the seas, and silver sleep,
And waves that sway themselves in rest,
And dead calm in that noble breast
Which heaves but with the heaving deep.

Джон Китс. О[бри] Дж[орджу] С[пенсеру]... (сонет 47)

Где взял ты звонкость лиры, Бард невинный?  

    Откуда ласковый и кроткий тон?

От сонных посиделок у камина?

     А может, твой соперник – Аполлон?

 Мне Муза счёт предъявит не под силу:

     Рискнул пойти сияющей тропой.

Да зрячих всех бы громом поразило,

     Когда бы кроткий гнев узрели твой.

 А кто, когда-нибудь сдувавший пену

     – Нежней пыльцы на спинках мотыльков –

Из кружки с портером на ветер бренный,

     В честь Муз твоих был выпить не готов?

 И в честь твою немолодые дамы

 Пьют разные ликёры, джин, бальзамы.





Where didst thou find, young Bard, thy sounding lyre?

 Where the bland accent, and the tender tone?

 A-sitting snugly by the parlour fire?

 Or didst thou with Apollo pick a bone?

 The Muse will have a crow to pick with me            

 For thus assaying in that brightening path:

 Who, that with his own brace of eyes can see,

 Unthunderstruck beholds thy gentle wrath?

 Who from a pot of stout e'er blew the froth

  Into the bosom of the wandering wind,

  Light as the powder on the back of moth,

  But drank thy muses with a grateful mind?

  Yea, unto thee beldams drink metheglin

   And annisies, and carraway, and gin.  

Джон Китс. Спенсеру (сонет 44)

О Спенсер! Твой поклонник многолетний,

Хранитель ревностный лесов твоих,                                        

Тебя почтить призвал меня намедни:

Внести пленительность в английский стих.

Но, Песнопевец-сказочник, едва ли

Мне – жителю неласковых земель

В хлад Фебом взмыть в златые неба дали,

Зарю рождая сквозь веселья хмель.

Едва ль усилий избежать сумею

Для обретенья духа твоего;

Всегда подолгу воду пьёт лилея,

А позже расцветает оттого.

Пребудь со мною в летнюю погоду:

Почту тебя лесничему в угоду.





Sonnet 44  


Spenser ! a jealous honourer of thine,                  

A forester deep in thy midmost trees,                    

Did last eve ask my promise to refine                    

Some English that might strive thine ear to please.  

But, Elfin Poet ! 'tis impossible                              

For an inhabitant of wintry earth                          

To rise ,like Phoebus, with a golden quell            

Fire-wing'd and make a morning in his mirth.        

 It is impossible to escape from toil                    

O' the sudden and receive thy spiriting:                

The flower must drink the nature of the soil          

Before it can put forth its blossoming :                

Be with me in the summer days, and I                  

Will for thine honour and his pleasure try.            

Джон Китс. К Джорджиане Августе Уайли (сонет 26)

О нимфа с робким взглядом и улыбкой,
    В какое дивное мгновенье дня
    Всего прелестнее ты для меня?
Когда речёшь затейливо и гибко
 Иль замираешь, думою незыбкой
    Объята? Иль, изяществом маня,
     Танцуешь на заре, почти пьяня,
Щадя цветы, лежащие врассыпку?
Когда твои уста полуоткрыты,
    И вслушаться вокруг желаешь ты?
Но ты полнейшей радостью увита,
    Любой твой облик – словно из мечты.
Ужель ответим, у какой хариты
    Пред Фебом больше в танце красоты?

Sonnet 26
To Georgiana Augusta Wylie

Nymph of the downward smile, and sidelong glance,
    In what diviner moments of the day
    Art thou most lovely? When gone far astray
Into the labyrinths of sweet utterance?
Or when serenely wand'ring in a trance
    Of sober thought? Or when starting away,
    With careless robe, to meet the morning ray,
Thou spar'st the flowers in thy mazy dance?
Haply 'tis when thy ruby lips part sweetly,
    And so remain, because thou listenest:
But thou to please wert nurtured so completely
    That I can never tell what mood is best.
I shall as soon pronounce which Grace more neatly
    Trips it before Apollo than the rest.

Джон Китс. Когда страшусь...(сонет 41)

Когда страшусь, что навсегда усну,
Не исчерпав всех мыслей в жизни этой,
И ранее, чем я пером пожну
Обилье зрелых зёрен - книг поэта,

Когда в ночной небесной глубине
Зрю символы романтики высокой
И размышляю горестно, что мне
Их не постичь вовек по воле рока,

Когда осознаю, любовь моя,
Что впредь не любоваться милым ликом,
Что больше никогда не буду я
Охвачен страстью, то на бреге диком
Стою один, в раздумья погружён,
И тают слава и любовь, как сон.

When I have fears…

When I have fears that I may cease to be
Before my pen has gleaned my teeming brain,
Before high-piled books, in charactery,
Hold like rich garners the full-ripened grain;

When I behold, upon the night's starred face
Huge cloudy symbols of a high romance,
And think that I may never live to trace
Their shadows with the magic hand of chance;

And when I feel, fair creature of an hour!
That I shall never look upon thee more,
Never have relish in the faery power
Of unreflecting love! - then on the shore
Of the wide world I stand alone, and think
Till Love and Fame to nothingness do sink.

П.Б.Шелли. Из Оды Свободе



Явись, но с Мудростью из глубины
Людского духа, как звезда денницы,
Что манит солнце выйти из волны
Зари. Предощущаю колесницу,
Что сходна с облаком огня и света.
То с Мудростью прибудешь ты,
Владыка Мысли, с высоты
Судить всей правдой жребий бедноты?
Былые Честь, Любовь, Закон, заветы
И о грядущем чаянья порой?
Свобода! Коли носишь имя это,
То с ними вы разделены стеной?
Коль ваши все сокровища-мечты – 

Плоды слёз, крови, – вольный и благой

Не пролил слёз иль крови, сходной со слезой?

Гармония святая прервалась,
Дух пенья мощного низвергся в бездну,
Как дикий лебедь, что летит, гордясь,
Сквозь мутный грозовой рассвет небесный
И вниз главой, светясь, вдруг упадает
На землю гулкую потом,
Пронзённый молнии копьём.
Как туча, облегчённая дождём,
Как дальний свет ночной, что утром тает,
Иль к ночи – однодневка-мотылёк, –
Так песнь моя слабеет, затихает;
Умолк над нею эха голосок
От голоса могучего, чей гром
Крепил полёт, как волны – путь-поток,
А днесь вокруг утопленника плещут вскок.

          (From ODE TO LIBERTY)
Come thou, but lead out of the inmost cave
Of man's deep spirit, as the morning-star
Beckons the Sun from the Eoan wave,
Wisdom. I hear the pennons of her car
Self-moving, like cloud charioted by flame;                      
Comes she not, and come ye not,
Rulers of eternal thought,
To judge, with solemn truth, life's ill-apportioned lot?
Blind Love, and equal Justice, and the Fame
Of what has been, the Hope of what will be?                      
O Liberty! if such could be thy name
Wert thou disjoined from these, or they from thee:
If thine or theirs were treasures to be bought
By blood or tears, have not the wise and free
Wept tears, and blood like tears?--The solemn harmony            

Paused, and the Spirit of that mighty singing
To its abyss was suddenly withdrawn;
Then, as a wild swan, when sublimely winging
Its path athwart the thunder-smoke of dawn,
Sinks headlong through the aereal golden light                  
On the heavy-sounding plain,
When the bolt has pierced its brain;
As summer clouds dissolve, unburthened of their rain;
As a far taper fades with fading night,
As a brief insect dies with dying day,--                        
My song, its pinions disarrayed of might,
Drooped; o'er it closed the echoes far away
Of the great voice which did its flight sustain,
As waves which lately paved his watery way
Hiss round a drowner's head in their tempestuous play.

Вильям Блейк. Тигр (с изменениями)

Тигр, о Тигр, так жгуч и яр,                      
Как в ночных лесах пожар!
Чья бессмертная десница
Дать смогла тебе родиться?

Где: в пучине, в небесах
Вспыхнул пламень в сих очах?
Кто́ зажёг его так смело?
Чья десница одолела?

Чья магическая сила
Твое сердце приручила
И сподвигла застучать?
Кто́ сумел сей труд подъять?

Молот кто́ вздымал громадный,
Ударял тебя нещадно,
В мощной кузне колдовской 
Ужас выковал такой?

Звёзды свет когда роняли,
Плача, полные печали, –
Был тобой доволен он?
Им ли Агнец сотворён?

Тигр, о Тигр, так жгуч и яр,
Как в ночных лесах пожар!
Чья же дерзкая десница
Помогла тебе родиться?

          THE TYGER

Tyger! Tyger! burning bright
In the forests of the night,
What immortal hand or eye
Could frame thy fearful symmetry?

In what distant deeps or skies
Burnt the fire of thine eyes?
On what wings dare he aspire?
What the hand dare seize the fire?

And what shoulder, and what art,
Could twist the sinews of thy heart?
And when thy heart began to beat,
What dread hand? and what dread feet?

What the hammer? what the chain?
In what furnace was thy brain?
What the anvil? what dread grasp
Dare its deadly terrors clasp?

When the stars threw down their spears,
And water'd heaven with their tears,
Did he smile his work to see?
Did he who made the Lamb make thee?

Tyger! Tyger! burning bright
In the forests of the night,
What immortal hand or eye,
Dare frame thy fearful symmetry?

Элизабет Браунинг. Сонет 43. Как я люблю тебя

Как я люблю? Позволь сказать тебе:
Моя любовь - всей глубиной души,

Безмерна: словно неба рубежи 

Пред нею открываются в волшбе.

Любовь - насущный хлеб в моей судьбе 
И в день звенящий, и в ночной тиши.
Люблю свободно, не приемлю лжи,
Невинна в помыслах своих, в мольбе.

Люблю неистово от прежних бед,
Светло, наивно, с детской верой всей.

Люблю тебя любовью прошлых лет
К былым святыням: жизнью всей своей,
Всем существом. А Бог мне даст завет -
Посмертно полюблю ещё сильней.

Sonnet 43
How Do I Love Thee?

How do I love thee? Let me count the ways.
I love thee to the depth and breadth and height
My soul can reach, when feeling out of sight
For the ends of being and ideal grace.
I love thee to the level of every day’s
Most quiet need, by sun and candle-light.
I love thee freely, as men strive for right.
I love thee purely, as they turn from praise.

I love thee with the passion put to use
In my old griefs, and with my childhood’s faith.
I love thee with a love I seemed to lose
With my lost saints. I love thee with the breath,
Smiles, tears, of all my life; and, if God choose,
I shall but love thee better after death.

П.Б. Шелли. Из поэмы "Королева Маб"

О Дух Природы! Ты –
Жизнь нескончаемых скоплений,
Душа могущественных сфер,
Чьи неизменные дороги –
В молчащей горней вышине,
Душа и крошечных созданий,
Которые живут в одном
Апрельском слабом блике солнца.
И человек, подобно им,
Твоей покорен воле слепо.
Безоблачного мира век
Для всех из них не за горами
И, вне сомнения, придёт,
И Замыслу, что воплощаешь,
Твореньем безупречным стать,
С благой гармонией в согласье.


'Spirit of Nature! thou
Life of interminable multitudes;
Soul of those mighty spheres
Whose changeless paths through
Heaven's deep silence lie;
Soul of that smallest being,                              
The dwelling of whose life
Is one faint April sun-gleam;--
Man, like these passive things,
Thy will unconsciously fulfilleth:
Like theirs, his age of endless peace,                
Which time is fast maturing,
Will swiftly, surely come;
And the unbounded frame, which thou pervadest,
Will be without a flaw
Marring its perfect symmetry. 

Бедный, бедный Шелли...

          Тому полтора года как в небезызвестном Клубе любителей изящной словесности «Наследники Лозинского» появился, Высочайшей милостью, господин Ссемёнов со своими переводами небезызвестного поэта-романтика господина Перси Биши Шелли.
          Господин Ссемёнов любил баловаться словесами-с и ещё на заре туманной юности на брегах Невы, дай Бог памяти, в одна тысяча ... году затеял переводить поэзию Шелли. Существовавшие о ту пору переводы (включая выполненные господином Бальмонтом) его никак не устраивали. Мечталось внести свежую струю и, так сказать, сотрясти основы-с. Тем более что в его воспалённом мозгу сквозь поток сознания нет-нет да проносилось (страшно себе даже представить!) заветное слово «реинкарнация»…
          Время от времени к нашему герою домой в открытую форточку слетались «слётышки», как он ласково называл творческие позывы. Тогда он впадал в трансцендентные состояния, и «минута, и слова свободно потекут», как в своё время выразился его приятель Сашенька Пушкин, которого тот, бывало, в своих фантазиях дружески похлопывал по плечу (впрочем, как и другого своего приятеля – Лёвушку Толстого).
        За долгие годы творческих потуг у нашего героя набралась целая стопка опусов-опытов, с которыми он охотно знакомил читающую публику. И всё бы хорошо, если бы не критики и критикессы из вышеозначенного клуба. Им, видите ли, были непонятны его следующие строки из стихотворения «Не поднимай завесы расписной»:
        «Те тени всё же мир означит сущим».
А также строки из драмы «Освобождённый Прометей»:
        «Сон мой круженье метит образов чудесных».
Эти господа также не могли взять в толк, почему Эхо приглашало возлюбленную Прометея куда-то просочиться…
         Справедливости ради надо сказать, что и самому господину Ссемёнову не всегда был ясен смысл собственных строк, но что с того?
          Изнеженное ухо критиков резали, видите ли, его следующие строки (из стихотворения «К ночи»):
          «Власами очи Дня закрой украдкой
            И зацелуй его, чтоб ноги он унёс»…
Или  вот это из «Расписной завесы»:
          «Он брёл ПО МИРУ светлой точкой, мнилось,
            среди теней НА СЦЕНЕ мрачных снов».
          А знаменитый рефрен Шелли «No more--Oh, never more!» (из стихотворения «Плач») наш герой, не мудрствуя лукаво, перевёл как
«Нет уж, - теперь никогда!». Хоть плачь…Одним словом, перлы так и сыпались, так и сыпались с его «произведений»: только успевай собирать…
        Не любя переводы господина Бальмонта, наш «подвижник перевода», тем не менее, нет-нет да заимствовал у него рифмы (например, «зови-любви») и тоже нередко нарушал ритм и размер оригинала, а временами звучал ещё более многословно и цветисто ("Рождение Наслаждения"):
«Жизни дыханьем упившись утешно,
Плыло оно всё в гармонии линии,
Длящейся в вечности, с негою приняв
Формы своей совершенной покой
С ясной и тёплой, живой красотой».
         Зато он страсть как любил дактилические окончания: ничтоже сумняшеся, вставлял их почти во все свои переводы, как-то («Туча»):
          «Как матерью УКАЧЕНЫ, кружением захвачены
            Землёй вкруг солнца вскок»…
«Дактиль» – это слово каким-то мистическим образом всё время тянуло его к себе. На вопрос одной из критикесс «Почему в реплике Духа на одну строчку больше, чем в оригинале?» он подумал чуто́к, а потом ответил: «Так здесь же дактиль», нимало не смущаясь, что ему – про Фому, а он – про Ерёму. Одно слово: «дактиль»…
          Но почему-то особенно сильно местным критикам не угодила его версия стихотворения «Halcyons of Memory», начиная с самого его названия: «Памяти Зимородки» (то бишь «Зимородки Памяти». А впрочем, какая разница?..).
          И чем могло им столь не угодить вот это место:
«Живёте в выси, Грифы,
Где будущее тихо
Надежд поблекших ВЗВОДИТ кладку!
А радости, все К СМЕРТИ ПАДКИ,
Для ваших клювов – цели,
Не счесть доселе!»?
          А накануне к нему в открытую форточку влетела Она: ЗИМОРОДКА. Уставилась на него своим немигающим взглядом и, сорри, нагадила ему прямо на рабочий стол, а потом улетела: как говорится, только её и видели. «А чего прилетала-то? Да и вообще, что́ это было: то ль пичужечка, а то ли виденье? А может, сама Муза прилетала-с?» - терялся в догадках наш герой. Означенная гостья даже развеяла на какое-то время  его всегдашний сплин, и он удовлетворённо бубнил себе под нос:

         «Ты – моя, МОЯ находка,
           О пичуга-зимородка!».
Это была далеко не первая его находка. И, дай Бог, не последняя…
        Но критики не унимались: они выставили его перевод «Зимородки» для обсуждения в Литературном салоне: там кипели страсти и ломались копья…Наш «подвижник перевода» как мог защищал своё честное имя: бывало, весь в примочках, приняв на грудь очередную дозу лечебной настойки, он «предметно отвечал», давал «аргументированные отповеди», приправляя их мудрёными, учёными словечками, которые тоже страсть как любил (и которыми приправлял и свои буквоедские замечания к другим), как-то: «генезис», «аберрация», «паллиатив», «лучение смыслов» и прочая, и прочая...
        Однако и это не пронимало его злобных критиков: они продолжали называть многие его «произведения» графоманскими, бездарными и безвкусными и даже поставили вопрос о его дальнейшем пребывании в клубе. «Не дождётесь!» - безмолвно воскликнул в ответ на это наш обиженный герой и было собрался обратиться в Общество защиты прав графоманов, но к своему глубокому прискорбию обнаружил, что такого Общества в природе не существует. Одно время он даже хотел вызвать своих притеснителей на дуэль (без дам-с, разумеется), но потом передумал и великодушно простил их всех: своих клятых врагов-критиков, изменщиков, заговорщиков и прочую, с позволения сказать, клубовскую сволочь…
         В минуту слабости он даже хотел перейти в другой клуб: «Приют графомана» (неоднократно приглашали-с). Но потом решил стойко держаться и брать своих читателей/критиков и даже самого Шелли на измор, продолжая вдохновенно лепить перлы, в которых нередко перевирал ритм, размер и хромал в рифмах (даже в своём «триумфальном» переводе из «Освобождённого Прометея»). В общем, в дилемме «быть или казаться?» наш герой уверенно выбрал «казаться»…
        Смеркалось. Господин Ссемёнов (он же – господин Дактиль) готовил свой очередной опус: перевод «К***» (дай Бог памяти, какой по счёту), который так и лучился, так и лучился разными смыслами и прочтениями. Причём, буквально с самой первой строчки: «Музыка, коль голос тает нежный», которую с таким же успехом можно было прочесть как, сорри, «Музы хахаль гол, а стая нежна» и даже «Музы кака ль… Гол!..». Увы…
         Дописав текст, он вынул свой любимый большой фамильный, ещё позапрошлого века, носовой платок с вензелями и по своему обыкновению шумно высморкался в него. А потом с чувством облегчения и гордости начертал под свежеиспечённым опусом: «Санкт-Петербург, ...-й год»…

П. Б. Шелли. Песнь Духа (из Неоконченной драмы)


Моё жилище – центр Земли безмолвный,
Где обитаю от начала дней.
А в снах моих – чудесные картины,
Навеянные местом потайным,
Что смертные все называют «миром».
Бескрайности неведомых стихий –
Одна непроницаемая маска:
Там языки сильнейшего огня
И залежи камней, железа, злата.
Как создал я покров, чтоб в Небесах
Бродить, так создал горы, тучи, море
И, в завершенье, – свет: его лучи
Горят сквозь тьму межзвёздного пространства…


Within the silent centre of the earth                          
My mansion is; where I have lived insphered
From the beginning, and around my sleep
Have woven all the wondrous imagery
Of this dim spot, which mortals call the world;
Infinite depths of unknown elements                          
Massed into one impenetrable mask;
Sheets of immeasurable fire, and veins
Of gold and stone, and adamantine iron.
And as a veil in which I walk through Heaven
I have wrought mountains, seas, and waves, and clouds,
And lastly light, whose interfusion dawns
In the dark space of interstellar air…

П.Б.Шелли. Из драмы "Освобождённый Прометей" (действие 2, сцена 4).


Ужели бездна
Смогла б исторгнуть тайны из себя?
У правды нет ни образа, ни гласа.
Что́ пользы разрешить тебе взирать
На мир, круговращением объятый?
Что́ выскажут Судьба, Случайность, Время?
Им всё подвластно, только не Любовь…

(from PROMETHEUS UNBOUND, scene 2.4)


If the abysm
Could vomit forth its secrets...But a voice                
Is wanting, the deep truth is imageless;
For what would it avail to bid thee gaze
On the revolving world? What to bid speak
Fate, Time, Occasion, Chance and Change? To these
All things are subject but eternal Love...                    

П.Б. Шелли. Песнь Эха (из драмы "Освобождённый Прометей").

(действие 2, сцена 1)

Иди за мною,
Покуда слышен зов,
Сквозь пещер нутро глухое,
Где вблизи – гряда лесов.
Иди за мною
Сквозь пещер нутро глухое,
Вслед за песнею чрез дол,
Где не ведают и пчёл,
Сквозь пространство, мглой объято,
Колдовские ароматы
Дремлющих цветов ночных,
Волны близ пещер сырых.
Дивной песни переливы
Дразнят шаг твой боязливый,      
          Дитя Океана!..              

Иди за мною
Сквозь пещер нутро глухое,
Иди за песнею моей                                                  
По росе лесов, полей
Чрез леса, ручьи, озёра              
И морщинистые горы
Дале, где овраг, залив,
Не сотряс где Землю взрыв
В день, когда ты с Ним простилась.
Но те узы возродились,                  
          Дитя Океана!


(from PROMETHEUS UNBOUND, scene 2.1)

Oh, follow, follow,
As our voice recedeth
Through the caverns hollow,                      
Where the forest spreadeth;

Oh, follow, follow!
Through the caverns hollow,
As the song floats thou pursue,
Where the wild bee never flew,                  
Through the noontide darkness deep,
By the odour-breathing sleep
Of faint night-flowers, and the waves
At the fountain-lighted caves,
While our music, wild and sweet,                
Mocks thy gently falling feet,
Child of Ocean!..

Oh, follow, follow!
Through the caverns hollow,
As the song floats thou pursue,
By the woodland noontide dew;
By the forests, lakes, and fountains,              
Through the many-folded mountains;
To the rents, and gulfs, and chasms,
Where the Earth reposed from spasms,
On the day when He and thou
Parted, to commingle now;                            
Child of Ocean!

П.Б. Шелли. Из поэмы "Восстание Ислама" (с изменениями)

Canto 5


"Что́ мните правосудьем? Кто́ из вас
Тайком другому не желал невзгод?
Вы все чисты? Когда бы так, сейчас
Ужель ничуть не дрогнете, налёт,
Убийство совершите? Вдруг блеснёт
В очах, столь кротких, ложный гнева след?
Такие не чисты! А тот, кто льнёт
К благому, видит: правосудье – свет

Любви, а не террор, отмщенье, вред".



'What call ye "justice"? Is there one who ne'er
In secret thought has wished another's ill?--
Are ye all pure? Let those stand forth who hear
And tremble not. Shall they insult and kill,              
If such they be? their mild eyes can they fill
With the false anger of the hypocrite?
Alas, such were not pure!--the chastened will
Of virtue sees that justice is the light
Of love, and not revenge, and terror and despite.' 

П.Б. Шелли. Из оды "Монблан"


Рекут, что отсвет мира неземного
Нисходит в души спящих; смерть есть сон:
Видений сонм отбрасывает он
На мысли у живущих. Ввысь взываю:
Неведомая мощь сняла покровы
Со смерти, жизни? Или почиваю,
А сновидений мир – велик, могуч –
Простёрся вкруг без доступа и края,  
Что даже дух теряет свой размах,
Как облако бездомное меж круч,
Что тает на невидимых ветрах?
А выше, необъятный свод пронзая,
Монблан сияет…


Some say that gleams of a remoter world
Visit the soul in sleep,--that death is slumber,      
And that its shapes the busy thoughts outnumber
Of those who wake and live.--I look on high;
Has some unknown omnipotence unfurled
The veil of life and death? or do I lie
In dream, and does the mightier world of sleep      
Spread far around and inaccessibly
Its circles? For the very spirit fails,
Driven like a homeless cloud from steep to steep
That vanishes among the viewless gales!
Far, far above, piercing the infinite sky,              
Mont Blanc appears …

П.Б. Шелли. Возникновение Наслаждений

При рождении Земли
К нам из Райских кущ пришли
Наслаждения – творенья
Божьего происхожденья:
В музыку облачены,
Всю из прелести, весны,
Словно в отзвуки-капризы
Лёгкого дыханья бриза
В соснах, где Эол царит,
Озеру приют дарит.
Наслаждения струились
И с гармонией роднились,
Что внесла в их красоту
Ясность линий, теплоту.

The Birth of Pleasure

At the creation of the Earth
Pleasure, that divinest birth,
From the soil of Heaven did rise,
Wrapped in sweet wild melodies--
Like an exhalation wreathing          
To the sound of air low-breathing
Through Aeolian pines, which make
A shade and shelter to the lake
Whence it rises soft and slow;
Her life-breathing [limbs] did flow    
In the harmony divine
Of an ever-lengthening line
Which enwrapped her perfect form
With a beauty clear and warm.

П.Б.Шелли. Завтра

Где ты, Завтрашнее утро?
Богач, бедняк, средь бед, услад,

Юнец наивный, старец мудрый –
Всяк твоей улыбке рад.
Но – увы! – мы безысходно
Вновь встречаемся с Сегодня.



Where art thou, beloved To-morrow?
When young and old, and strong and weak,
Rich and poor, through joy and sorrow,
Thy sweet smiles we ever seek,--
In thy place--ah! well-a-day! _5
We find the thing we fled--To-day.

П.Б.Шелли. "Не поднимай узорчатый покров..." (с изменениями)

Не поднимай узорчатый покров,

Который "жизнью" люди все прозвали,
Хоть там – феерия из наших снов:
Под ним – лишь Страх и Грёза сызначалья
Тайком ткут собственные тени вновь
Над бездной, полной мрака и печали.

Я знал того, кто, жаждой обуян
Любви для сердца нежного в смятенье,

Сумев поднять покров, узрел обман!

Он шёл, как яркий света луч, сквозь тени
По этой беспросветной жизни сцене.
Скитался долго, Высшей силой зван;
А правду, что алкал для утешенья,

Не смог найти, как и Пророк-"смутьян".


Lift not the painted veil…                                                                                                                        

Lift not the painted veil which those who live
Call Life: though unreal shapes be pictured there,
And it but mimic all we would believe
With colours idly spread, — behind, lurk Fear
And Hope, twin Destinies; who ever weave
Their shadows, o’er the chasm, sightless and drear.

I knew one who had lifted it — he sought,
For his lost heart was tender, things to love,
But found them not, alas! nor was there aught
The world contains, the which he could approve.
Through the unheeding many he did move,
A splendour among shadows, a bright blot
Upon this gloomy scene, a Spirit that strove
For truth, and like the Preacher found it not.

Джон Китс. Вновь к Хейдону (сонет 22) (с изменениями)

Есть на Земле и гении: одни –
Посланцы облаков, озёр, тумана –
На пике Хелвеллина* неустанно
Вбирают свежесть горней вышины.

Вторые – как посланцы роз, весны;
Свободы ради им и цепь желанна,
А стойкости – вовек не знать изъяна,
Лишь Рафаила** слушают они.

Ну, а поодаль гении стоят,
Что ко грядущему взовут в порыве,
Иное сердце миру подарят
И пульс иной. Не слышите призыва
Деяний мощных..? –
Внимайте им, народы, молчаливо.


Great spirits now on earth are sojourning;
He of the cloud, the cataract, the lake,
Who on Helvellyn's summit, wide awake,
Catches his freshness from Archangel's wing:

He of the rose, the violet, the spring,
The social smile, the chain for Freedom's sake:
And lo! - whose steadfastness would never take
A meaner sound than Raphael's whispering.

And other spirits there are standing apart
Upon the forehead of the age to come;
These, these will give the world another heart,
And other pulses. Hear ye not the hum
Of mighty workings? –
Listen awhile ye nations, and be dumb.


*Хелвеллин - высокая гора в Озёрном крае на северо-западе Англии.

**Здесь существуют две точки зрения: одни считают, что имеется в виду итальянский художник Возрождения Рафаэль Санти, а другие - что архангел Рафаил (тем более, что несколькими строками ранее упоминается Архангел). 

Джон Китс. Посвящение Ли Ханту, эcквайру (сонет 29)

Исчезли слава и краса былая:
Когда по тропкам устремим шаги,
Отнюдь не фимиама завитки
Предстанут взору, ясный день встречая,
Не стайка нимф – весёлая, младая,
Несущая в корзинках колоски,
Траву, фиалки, розы, васильки
Для украшенья храма Флоры в мае.

Но есть восторг не менее высокий:
Судьбу всечасно стану воспевать
За то, что в дни, когда в лесном чертоге
Не алчут Пана, чувствую опять
Восторг, что у меня скупые строки
Тебе сумели радость даровать.

To Leigh Hunt, Esq.

Glory and loveliness have passed away;
For if we wander out in early morn,
No wreath`ed incense do we see upborne
Into the east, to meet the smiling day:
No crowd of nymphs soft voiced and young, and gay,
In woven baskets bringing ears of corn,
Roses, and pinks, and violets, to adorn
The shrine of Flora in her early May.
But there are left delights as high as these,
And I shall ever bless my destiny,
That in a time, when under pleasant trees
Pan is no longer sought, I feel a free,
A leafy luxury, seeing I could please
With these poor offerings, a man like thee.

Джон Китс. К*** (леди, встреченной однажды в Воксхолле) (сонет 42)

Пять долгих лет из Времени-реки
Ушло в песок с минуты незабвенной,
Когда сняла ты со своей руки
Перчатку, тем пленив меня мгновенно.

Едва увижу я звезду ночную –
Представлю дивный свет очей твоих,
Едва на розу свежую взгляну я –
Ланиты вспомню, цвет нежнейший их.

Твои уста – подобие бутона;
Лишь в поисках звучания любви
Внимаю я всему вокруг, влюблённый,
Но заблуждаюсь оттого, увы.
Красой мои восторги затмеваешь,
А радости печалью одеваешь.


To a Lady Seen For
A Few Moments At Vauxhall

Time's sea hath been five years at its slow ebb,
Long hours have to and fro let creep the sand,
Since I was tangled in thy beauty's web,
And snaired by the ungloving of thine hand.
And yet I never look on midnight sky,
But I behold thine eyes' memory'd light;
I cannot look upon the rose's dye,
But to thy cheek my soul doth take its flight;
I cannot look on any budding flower,
But my fond ear at fancy of thy lips,
And hearkening for a love sound, doth devour
Its sweets in the wrong sense: - Thou dost eclipse
Every delight with sweet remembering,
And grief unto my darling joys dost bring.

Джон Китс. О смерти

Ужели может смерть быть сном, когда
Вся жизнь – иллюзия одна, а счастье –
Видений мимолётных череда?
Но мним, что горше смерти нет напасти.

Как странно, что судьба людей земных –
Нежданно бедствовать, скитаться долго,
Не ведая, что ожидает их
С приходом смерти пробужденье только.

On death

Can death be sleep, when life is but a dream,
And scenes of bliss pass as a phantom by?
The transient pleasures as a vision seem,
And yet we think the greatest pain's to die.

How strange it is that man on earth should roam,
And lead a life of woe, but not forsake
His rugged path; nor dare he view alone
His future doom which is but to awake.

Аллен Тейт. Границы

Дивился часто я, что ей
Смешно моё недоуменье:
К чему руки моей она
Касалась на одно мгновенье?

Однажды в расставанья час
Лишь дерева нас созерцали:
Коснулся пальцев рук её

В знак нашей дружбы лишь едва ли.

Но, недомолвкам вопреки,
Решилось всё, убрав покровы.
А тонкая улыбка та
Меня дивила снова, снова.

Allen Tate. Edges

I've often wondered why she laughed
On thinking why I wondered so;
It seemed such waste that long white hands
Should touch my hands and let them go.

And once when we were parting there,
Unseen of anything but trees,
I touched her fingers, thoughtfully,
For more than simple niceties.

But for some futile things unsaid
I should say all is done for us;
Yet I have wondered how she smiled
Beholding what was cavernous.

А.Теннисон. XXVIII и CIV (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')


Всё ближе время Рождества;
В ночи – безлунье, ожиданье;

Церковный перезвон в тумане
Звучит, исполнен торжества.

Меж четырех селений он
И меж холмов, и над лугами
И топями; то рядом с нами,
То словно в отдаленье звон.

А на ветру меняют звук
Четыре голоса селений -
То зычный, то проникновенный, -
Благословляя всех вокруг.

Я с болью отходил от снов
И без желанья пробуждался
Весь год, покуда не дождался
Рождественских колоколов:

Здесь радость сквозь печаль прошла.
Всегда повелевали мною,
Моей израненной душою
Весёлые колокола.


The time draws near the birth of Christ:
The moon is hid; the night is still;
The Christmas bells from hill to hill
Answer each other in the mist.

Four voices of four hamlets round,
From far and near, on mead and moor,
Swell out and fail, as if a door
Were shut between me and the sound:

Each voice four changes on the wind,
That now dilate, and now decrease,
Peace and goodwill, goodwill and peace,
Peace and goodwill, to all mankind.

This year I slept and woke with pain,
I almost wish'd no more to wake,
And that my hold on life would break
Before I heard those bells again:

But they my troubled spirit rule,
For they controll'd me when a boy;
They bring me sorrow touch'd with joy,
The merry merry bells of Yule.


Все ближе время Рождества;
В ночи – безлунье, ожиданье;
Церквушка у холма в тумане
Шлёт звон свой, слышимый едва.

Но колокольный тихий звон
Творит в сии часы покоя
В груди роптание глухое
О том, что нынче новый он:

Совсем не здешне днесь звучит.
Земля прошедшее забыла,
Его останки истребила,

Приняв неладный новый вид.


The time draws near the birth of Christ;
The moon is hid, the night is still;
A single church below the hill
Is pealing, folded in the mist.

A single peal of bells below,
That wakens at this hour of rest
A single murmur in the breast,
That these are not the bells I know.

Like strangers' voices here they sound,
In lands where not a memory strays,
Nor landmark breathes of other days,
But all is new unhallow'd ground.

Джон Китс. Столь много бардов звонкогласых... (cонет 15)

Столь много бардов звонкогласых знаю!
А некоторые из славных сих
Способны золотить, питать мой стих;
Краса их пенья – божья иль земная.
Когда стихосложенье затеваю,
Они мелькают в замыслах моих,
Не создавая диссонансов злых,
Но звон благой, отрадный издавая.

Он сходен столь со звуками ночными:
Пичуги трелью, шелестом листвы,
Ручья журчаньем, шёпотом травы,
Колоколов звучаньем и другими,
Что издали не различите вы
И что с негромкой музыкой сравнимы.


How many bards gild the lapses of time!
A few of them have ever been the food
Of my delighted fancy, – I could brood
Over their beauties, earthly, or sublime:
And often, when I sit me down to rhyme,
These will in throngs before my mind intrude:
But no confusion, no disturbance rude
Do they occasion; ’tis a pleasing chime.
So the unnumber’d sounds that evening store;
The songs of birds – the whisp’ring of the leaves –
The voice of waters – the great bell that heaves
With solemn sound, – and thousand others more,
That distance of recognizance bereaves,
Make pleasing music, and not wild uproar.

Филип Ларкин. Уходящее, уходящее с молотка...

Я думал: до самой смерти
Мне верить, что, гОрода кроме,
Вечна ферма, полей массивы,
Деревенским мальчишкам – в усердье
Лазить по деревам не на сломе.
Я знал: в прессе плач фальшивый

По улицам старым бывает,
При паденье продаж; но, однако,
Кое-что сохранилось доныне,
А когда старину побивает
Небоскрёбов угрюмых атака,
То нам можно укрыться в машине.

Мы – слабей, чем вокруг природа,
Но земля реагирует тоже;
Не тревожимся, тем не мене;
Выбрасывай в море отходы:
Волною их смоет всё же.
Но чтО чувствую ныне? Сомненье?

Ушедшие годы просто ль?
В кафе придорожных – толкучки.
Всё больше домов людям этим
Потребно для жизни вдосталь,
Больше мест (для машин, фур), получки.
А на «бизнес-странице» заметим,

Как приветствуют «умные лица»
Не на равных слиянье компаний,
Что даёт пять процентов в остатке
(Плюс десять – коль к морю пробиться).
Словно к скудной земле нежеланной,
Оттесняй к целине стройплощадки.

А вдруг тебе летом угодно
Быть к морю поближе?..
Событья бегут в эти лета.
Пусть земли покуда свободны,
Но я ощущаю впервые:
Недолго продержится это.

Но прежде, чем что-то почую,
Живое – в бетон неотложно.
Пощадят только зону туристов:
«Трущобу Европы благую» –
Получить роль такую несложно
С труппой лживых, продажных артистов.

Так Англии сгинуть недолго:
Сгинут клиросы, мемориалы
И улицы, и долины;
Ну, а книги останутся только
В галерейном, музейном зале;
А нам – лишь бетон да шины.

Большей частью молчали доселе,
Будто невероятно такое.
Но вокруг столько алчности, сора –
Ни вымести бы не сумели,
Ни найти примененье другое.
Вот и думаю: сбудется, скоро.

Philip Larkin


I thought it would last my time –
The sense that, beyond the town,
There would always be fields and farms,
Where the village louts could climb
Such trees as were not cut down;
I knew there’d be false alarms

In the papers about old streets
And split level shopping, but some
Have always been left so far;
And when the old part retreats
As the bleak high-risers come
We can always escape in the car.

Things are tougher than we are, just
As earth will always respond
However we mess it about;
Chuck filth in the sea, if you must:
The tides will be clean beyond.
But what do I feel now? Doubt?

Or age, simply? The crowd
Is young in the M1 cafe;
Their kids are screaming for more –
More houses, more parking allowed,
More caravan sites, more pay.
On the Business Page, a score

Of spectacled grins approve
Some takeover bid that entails
Five per cent profit (and ten
Per cent more in the estuaries): move
Your works to the unspoilt dales
(Grey area grants)! And when

You try to get near the sea
In summer . . .
It seems, just now,
To be happening so very fast;
Despite all the land left free
For the first time I feel somehow
That it isn’t going to last,

That before I snuff it, the whole
Boiling will be bricked in
Except for the tourist parts –
First slum of Europe: a role
It won’t be hard to win,
With a cast of crooks and tarts.

And that will be England gone,
The shadows, the meadows, the lanes,
The guildhalls, the carved choirs.
There’ll be books; it will linger on
In galleries; but all that remains
For us will be concrete and tyres.

Most things are never meant.
This won’t be, most likely; but greeds
And garbage are too thick-strewn
To be swept up now, or invent
Excuses that make them all needs.
I just think it will happen, soon.

Джон Китс. Кузнечик и cверчок (сонет 24)

Поэзия земли жива, нетленна.
Когда пичуги летом не поют,
Найдя в тени дерев себе приют,
То в травах слышен стрёкот вдохновенный:
Кузнечик это, мастер песнопений,
Услад, что в летнюю жару нас ждут.
А если утомит его сей труд, –
Задремлет ненадолго меж растений.

Поэзия земли неугасима.
Пусть всё вокруг – в морозной тишине,
И одиноко в сумерках зимой, –
За очагом сверчок трещит, вестимо;
И временами мнится в полусне:
Поёт кузнечик летнею порой.

On the Grasshopper and Cricket

The poetry of earth is never dead:
When all the birds are faint with the hot sun,
And hide in cooling trees, a voice will run
From hedge to hedge about the new-mown mead –
That is the Grasshopper's. He takes the lead
In summer luxury; he has never done
With his delights, for when tired out with fun
He rests at ease beneath some pleasant weed.

The poetry of earth is ceasing never:
On a lone winter evening, when the frost
Has wrought a silence, from the stove there shrills
The Cricket's song, in warmth increasing ever,
And seems to one in drowsiness half lost,
The Grasshopper's among some grassy hills.

К. Россетти. Мой зимний секрет (полная версия)

Секрет мой рассказать? О нет, уволь:
Лишь после холодов,
А не сейчас, в метель, под шум ветров.
Ты любопытен столь!
Желаешь знать ответ?
Секрет – лишь мой, не поделюсь им, нет!
А может, он, скорей, мираж какой,
Допустим, что и вовсе не секрет,
А мой каприз пустой.

В сей день себя пристало утеплять:
Потребна шаль в мороз
Иль плед, иль родственный наряд.
Дверь отворять не стану всем подряд,
Чтоб в дом никто случайно не занёс
Сквозняк, и тот пугал меня,
Гулял со свистом вкруг меня,
Одолевая и студя насквозь.
И маска у меня – от холодов:
Ужели кто готов
Нос высунуть в мороз–аж стынет кровь?
А ты – другой? Я оценить должна.
Поверю пусть, но истина – одна.

Ну, а весной доверья не внушат
Мне марта шум и град,
Дожди апреля, полны суеты,
И майские цветы:
Чуть заморозки – нет их красоты.

Но в летний сонный день – как знать?
Когда крик птиц с зеваньем схож,
Плодов златистых урожай хорош,
А солнца в небе столько, сколько туч,
И ветер – ни приветлив, ни колюч, –
Авось, смогу секрет сказать.
Иль сам смекнёшь.

Winter: My Secret

I tell my secret? No indeed, not I:
Perhaps some day, who knows?
But not today; it froze, and blows, and snows,
And you’re too curious: fie!
You want to hear it? well:
Only, my secret’s mine, and I won’t tell.
Or, after all, perhaps there’s none:
Suppose there is no secret after all,
But only just my fun.

Today’s a nipping day, a biting day;
In which one wants a shawl,
A veil, a cloak, and other wraps:
I cannot ope to everyone who taps,
And let the draughts come whistling thro’ my hall;
Come bounding and surrounding me,
Come buffeting, astounding me,
Nipping and clipping thro’ my wraps and all.
I wear my mask for warmth: who ever shows
His nose to Russian snows
To be pecked at by every wind that blows?
You would not peck? I thank you for good will,
Believe, but leave the truth untested still.

Spring’s an expansive time: yet I don’t trust
March with its peck of dust,
Nor April with its rainbow-crowned brief showers,
Nor even May, whose flowers
One frost may wither thro’ the sunless hours.

Perhaps some languid summer day,
When drowsy birds sing less and less,
And golden fruit is ripening to excess,
If there’s not too much sun nor too much cloud,
And the warm wind is neither still nor loud,
Perhaps my secret I may say,
Or you may guess.

Джон Китс. Сон Навуходоносора (сонет 38)

Увидел Навуходоносор сон,
Когда не жил ещё меж сов, мышей:
Кошмарней бед кухарки, в крынке чьей
Крысиный бой морской был проведён.
Послал за "Властелином кошек" он –
За юным Даниилом поскорей;
Тот снял завесу с царственных очей,
Сказав: "Не стОит и гроша твой трон".

Намедни сей кошмар ночной томил
И приближённых, полных плутовства,
Корыстолюбия. Известно: впредь
Изречь им сможет всякий Даниил:
"Златая истукана голова!",
Заставив их от страха побледнеть.


Before he went to live with owls and bats
Nebuchadnezzar had an ugly dream,
Worse than a housewife's when she thinks her cream
Made a naumachia for mice and rats.
So scared, he sent for that 'Good King of Cats',
Young Daniel, who straightway did pluck the beam
From out his eye, and said 'I do not deem
Your sceptre worth a straw - your cushion old door-mats'.
A horrid nightmare similar somewhat
Of late has haunted a most valiant crew
Of loggerheads and chapmen - we are told
That any Daniel though he be a sot
Can make their lying lips turn pale of hue
By drawling out, 'Ye are that head of Gold'.

Джон Китс. Поэт (сонет 67)

И в поздний час, и в ранний час дневной
Он проникает в колдовские сферы
И талисманом дивным дух пещеры,
Растения, ручья зовёт с собой.
За внешнею предметов шелухой
Он видит суть чрез потайные двери
И, в доброту и гармоничность веря,
Распознаёт их, не умом: душой.

Над грубостью земной он временами
Взмывает на Поэзии крылах,
Чей мощен и величественен взмах,
Беседуя с благими небесами,
И нимбом золотым беседа эта
Осветит смертное чело поэта.

The Poet

At morn, at noon, at eve, and middle night,
He passes forth into the charm`ed air,
With talisman to call up spirits rare
From plant, cave, rock, and fountain. To his sight
The husk of natural objects opens quite
To the core, and every secret essence there
Reveals the elements of good and fair,
Making him see, where Learning hath no light.
Sometimes above the gross and palpable things
Of this diurnal sphere, his spirit flies
On awful wing; and with its destined skies
Holds premature and mystic communings;
Till such unearthly intercourses shed
A visible halo round his mortal head.

Джон Китс. Сонет о сонете

(сонет 61)

Коль связан рифмой должен быть язык,
А изумительный сонет, подобно
Пленённой Андромеде, – быть в цепях,
Дерзнём найти, под тяжестью вериг,

Сандалии, что мягки и удобны
Поэзии святой ногам босым.
Проверим лиру, струн её размах,
Помыслим, как привлечь вниманье вмиг

Наш слух, чутьё и зрение способны.
Себя забывшие в тонах, слогах,
Как царь Мидас – во злате, им томим,

Сухой листве – в венке не оставаться!
Хотя свободу Музе не дадим,

Cвоей гирляндой-цепью ей сковаться.


If by dull rhymes our English must be chained,
And, like Andromeda, the Sonnet sweet
Fettered, in spite of pained loveliness;
Let us find out, if we must be constrained,

Sandals more interwoven and complete
To fit the naked foot of Poesy;
Let us inspect the lyre, and weigh the stress
Of every chord, and see what may be gained

By ear industrious, and attention meet:
Misers of sound and syllable, no less
Than Midas of his coinage, let us be
Jealous of dead leaves in the bay wreath crown;
So, if we may not let the Muse be free,
She will be bound with garlands of her own.

Джон Китс. Море (сонет 37)

Рокочет, шепчет волнами оно
Близ берегов пустынных в час прилива
И, гроты в скалах затопив бурливо,
Замрёт, Гекатой вновь укрощено.
И нежности подчас не лишено:
Ракушка, даже мелкая на диво,
Лежит подолгу на песке лениво,
Покинув как-то в шторм морское дно.

О вы, чей взор печален и смятен,
Его направьте на простор морской!
Чей слух ослаб от городского шума
Иль утомлён мелодией людской,
Близ грота погружайтесь тихо в думы,
Покуда не заслышите сирен!


On the Sea

It keeps eternal whispering around
Desolate shores, and with its mighty swell
Gluts twice ten thousand Caverns, till the spell
Of Hacate leaves them their old sound.

Often ‘tis in such gentle temper found,
That scarcely will the very smallest shell
Be mov’d for days from where it sometime fell,
When last the winds of Heaven were unbound.

O ye! who have your eye-balls vax’d and tir’d ,
Feast them upon the wideness of the Sea;
O ye! whose ears are dinn’d with uproar rude,
Or fed too much with cloying melody –
Sit ye near some old Cavern’s Mouth, and brood
Until ye start, as if the sea-nymphs quire’d!

Джон Китс. На вершине горы Бен Невис (сонет 55)

Урок свой, Муза, громко преподай
Мне на вершине горной, дымкой скрытой!
Взираю вниз, за каменистый край:
Густой туман, клубящийся сердито.
И мнится мне, что столь же смутно люд
Об аде ведает. А ввысь взираю,
Где той же дымки сумрачной приют,
То мню: так люди ведают о рае.
Подобны дымке и камням кругом
И представленья о себе людские,
Мои познанья о себе самом.
Я – неразумный эльф; везде – стихия
Из дымки непроглядной, круч, камней,
И даже в царстве наших дум, идей!


Read me a lesson, Muse, and speak it loud
Upon the top of Nevis, blind in mist!
I look into the chasms, and a shroud
Vaporous doth hide them, - just so much I wist
Mankind do know of hell; I look o'erhead,
And there is sullen mist, - even so much
Mankind can tell of heaven; mist is spread
Before the earth, beneath me, - even such,
Even so vague is man's sight of himself!
Here are the craggy stones beneath my feet, -
Thus much I know that, a poor witless elf,
I tread on them, - that all my eye doth meet
Is mist and crag, not only on this height,
But in the world of thought and mental might!

Джон Китс. К Фанни (сонет 65) (с изм.)

О, смилуйся, ответь мне на любовь!
Молю: да будет без тоски, мучений,
Доверчивой и преданной любовь,
Свободной от лукавства, маски, тени!
Моею стань, всецело стань моей:
Всей нежностью и лаской поцелуя,
Сияньем рук, божественных очей
И ослепительной груди, – молю я!
Моею стань всем существом, душой
И ничего не утаи при этом,
Иначе отойду я в мир иной
Иль буду – раб твой жалкий, – в грусть одетым,
Влачить бездумно, праздно дни свои,
Утратив цели, словно в забытьи!

* * *

I cry your mercy, pity, love - ay, love!
Merciful love that tantalizes not,
One-thoughted, never-wandering, guileless love,
Unmasked, and being seen - without a blot!
O! let me have thee whole, - all, all, be mine!
That shape, that fairness, that sweet minor zest
Of love, your kiss - those hands, those eyes divine,
That warm, white, lucent, million-pleasured breast -
Yourself - your soul - in pity give me all,
Withhold no atom's atom or I die;
Or living on perhaps, your wretched thrall,
Forget, in the mist of idle misery,
Life's purposes - the palate of my mind
Losing its gust, and my ambition blind!

Джон Китс. Яркая звезда (сонет 66)

О яркая звезда! Когда бы мне
Таким же вечным быть и неизменным,
Но не бессонно в чудной вышине
Следящим в час ночной за миром бренным:
Как волны совершают свой обряд –
Омыть собою брег земной песчаный,
И как в долинах и горах лежат
Снега, подобны пелене тумана.
О нет! Хочу вовек любить: без мук,
Прильнув к груди её – моей любимой,
И слышать учащённый сердца стук;
Хочу, волненьем сладостным томимый,
Дыханья нежность ощущать её,
Жить вечно – иль уйти в небытиё!

Bright star! would I were steadfast as thou art -
Not in lone splendour hung aloft the night
And watching with eternal lids apart,
Like nature s patient, sleepnless Eremite,
The moving waters at their priestlike task
Of pure ablution round earth s human shores,
Or gazing on the new soft-fallen mask
of snow upon the mountains and and the moors -
No - yet still steadfast, still unchangeable,
Pillowed upon my fair love s ripening breast,
To feel for ever its soft swell and fall
Awake for ever in a sweet unrest.
Still, still to hear her tender-taken breath,
And so live ever - or else swoon to death.

Джон Китс. Сну (сонет 60)

Целитель нежный в царстве тихой ночи!
Струя бальзам и благодать кругом,
Смыкаешь нам измученные очи,
Даруешь утешенье забытьём.
О Сон! Коснись очей моих скорее
На середине гимна своего
Иль жди, когда познаю на себе я
Полуночного мака волшебство.
Потом утешь, укрой своим крылом,
Иначе боль забыть я не сумею.
От чувства беспокойства охрани, -
Оно виною гложет воровато;
И ключ в замке скорее поверни:
Души моей шкатулку запечатай.

To Sleep

O soft embalmer of the still midnight,
Shutting, with careful fingers and benign,
Our gloom-pleased eyes, embowered from the light,
Enshaded in forgetfulness divine:
O soothest Sleep! if so it please thee, close
In midst of this thine hymn, my willing eyes,
Or wait the 'Amen', ere the poppy throws
Around my bed its lulling charities.
Then save me, or the pass`d day will shine
Upon my pillow, breeding many woes; м
Save me from curious conscience, that still hoards
Its strength for darkness, burrowing like the mole;
Turn the key deftly in the oil`ed wards,
And seal the hush`ed casket of my soul.

Джон Китс. О cлаве (I) (сонет 62)

Как своенравная девица, cлава
Строга с людьми, что молятся о ней;
Ей ветреные юноши по нраву,
Прильнёт к спокойным и простым сильней.
Она – цыганка, в коей нет желанья
Вступать с беспомощными в разговор,
Кокетка, что не переходит грани
И мнит: молва о ней – лишь злобный вздор.
Да: истая цыганка, дочерь Нила,
Ревнивого Пентефрия сестра.
Так отплатите ей, кого прельстила,
Безумные поэты, мастера!
Откланяйтесь с учтивыми словами.
Тогда, быть может, и пойдёт за вами.

John Keats
On Fame (I)

Fame, like a wayward girl, will still be coy
To those who woo her with too slavish knees,
But makes surrender to some thoughtless boy,
And dotes the more upon a heart at ease;
She is a Gipsey, – will not speak to those
Who have not learnt to be content without her;
A Jilt, whose ear was never whisper’d close,
Who thinks they scandal her who talk about her;
A very Gipsey is she, Nilus-born,
Sister-in-law to jealous Potiphar;
Ye love-sick Bards! repay her scorn for scorn;
Ye Artists lovelorn! madmen that ye are!
Make your best bow to her and bid adieu,
Then, if she likes it, she will follow you.

Кристина Россетти. Сон

Ты появился раз во сне моём:
Мы вместе оказались в чистом поле;
Два голубя в лазоревом раздолье
Резвились, ворковали ясным днём.
Вдруг словно потемнело всё кругом:
То коршун преисполнился злой волей.
Они сдались, покорны горькой доле:
Прощайте, жизнь, любовь, уютный дом.

Их перья наземь падали уныло,
Плюмажи алыми от крови стали.
В слезах, к тебе я устремила взгляд,
Но ты ушёл. Лишь изгородь в печали
Раскачивалась, будто голосила,
И раздавалось блеянье ягнят.

A Dream

Once in a dream (for once I dreamed of you)
We stood together in an open field;
Above our heads two swift-winged pigeons wheeled,
Sporting at ease and courting full in view.
When loftier still a broadening darkness flew,
Down-swooping, and a ravenous hawk revealed;
Too weak to fight, too fond to fly, they yield;
So farewell life and love and pleasures new.
Then as their plumes fell fluttering to the ground,
Their snow-white plumage flecked with crimson drops,
I wept, and thought I turned towards you to weep:
But you were gone; while rustling hedgerow tops
Bent in a wind which bore to me a sound
Of far-off piteous bleat of lambs and sheep.

Дилан Томас. Не разрешай гасить свечу свою

Не разрешай гасить свечу свою,
Старик, противься тьме к исходу дня:
Бунтуй, гневись у жизни на краю!

Философ, подходя к небытию
И тьму признав, раз нет в словах огня,
Не разрешит гасить свечу свою.

Святитель (чьё грядущее – в Раю),
Свои поступки праведными мня,
Взбунтуется у жизни на краю.

Глупец, что ликовал: попал в струю,
И лишь в конце прозреет: западня, –
И тот не даст гасить свечу свою.

Угрюмец, доверяющий чутью:
Всё ближе смерть, пугая и маня, –
Поднимет бунт у жизни на краю.

Отец, услышь, я на своём стою –
Благословляй иль проклинай меня:
Не разрешай гасить свечу свою,
Бунтуй, гневись у жизни на краю!


Do Not Go Gentle Into That Good Night

Do not go gentle into that good night,
Old age should burn and rave at close of day;
Rage, rage against the dying of the light.

Though wise men at their end know dark is right,
Because their words had forked no lightning they
Do not go gentle into that good night.

Good men, the last wave by, crying how bright
Their frail deeds might have danced in a green bay,
Rage, rage against the dying of the light.

Wild men who caught and sang the sun in flight,
And learn, too late, they grieved it on its way,
Do not go gentle into that good night.

Grave men, near death, who see with blinding sight
Blind eyes could blaze like meteors and be gay,
Rage, rage against the dying of the light.

And you, my father, there on that sad height,
Curse, bless, me now with your fierce tears, I pray.
Do not go gentle into that good night.
Rage, rage against the dying of the light.

А. Теннисон. Из главы VII поэмы "Принцесса" (окончание)

…Я в дрёму впал. А ночью пробудился;
Сидела рядом Ида с книгой песен
И шёпотом её себе читала:

"Спит алый лепесток, и белый спит;
И даже кипарис не шелохнётся;
Не промелькнёт плавник златой в фонтане.
Проснулся светлячок, и ты со мной.

Застыл павлин, весь белый, как виденье;
Видением мерцаешь предо мной.

Открылась вся земля – Даная – звёздам;
И сердце у тебя открылось мне.

Скользит метеорит по небу, след свой
Там оставляя, – так и ты во мне.

И складывает лилия красу
И утопает в озера объятьях.
Приникни ко груди моей скорее,
Любовь моя, и растворись во мне"…

Стал тише глас её. Лежал тогда я,
Внимая ей с закрытыми очами.
Когда открыл их, то сумел увидеть,
Что было бледно всё лицо Принцессы,
А грудь её вздымалась сокрушённо,
Дрожали от волненья руки, голос.
Проговорила Ида, опечалясь,
Что знает, что теперь всё проиграла
Для сладостной покорности мужчине,
Что были все труды её всего лишь
В источнике преградой для теченья,
Но что сдаваться, впрочем, не желает
Пренебрегающим их правом женским,
И чтобы дЕла их не осуждал я:
В познании она искала силу;
Но что-то первозданное позднее,
Сильнее даже всякого познанья,
Совсем нежданно завладело сердцем:
Она со мной неделями сидела,
Постигнув за то время очень много;
Но девушкой она была всего лишь.
"Я в Королеву фарса превратилась!
Где отыскать ещё такую можно?".

Она закашлялась, главой поникла…

"Себя так сильно не вини – сказал я, –
И не вини так род мужской напрасно,
А с ним и грубые законы мира:
Мир грубым был до сей поры всего лишь;
В моём лице помощника увидишь.
А дело женщин – и мужское дело:
Совместно подниматься им и падать,
Пусть карлики они иль словно боги.
А та, что испокон веков с мужчиной
Шаги Природы вместе отмеряет,
В своих руках, как представляю, держит
Всю молодую славную планету.
И если бы она была бессильной,
То как мужчины вырастать смогли бы?
А ты не действуй больше в одиночку!
И всем, что в нас заложено обоих,
Мы женщине служить совместно будем…
Со временем… мужчина чище станет,
При том бойцовских качеств не лишившись.
А женщина расширит кругозор свой,
Не потеряв себя с детьми своими
И непосредственности не утратив…
И так пойдут они вдвоём по жизни,
Сполна используя свои таланты…
Пусть это всё случится!".
Но Принцесса,
Вздохнув, произнесла: "Нет, сомневаюсь...
Вовеки полюбить меня не сможешь".

"Напротив, – молвил я, – тобою грезил,
Годами глядя в очи на портрете;
Не помешала и твоя суровость
В мгновенье женщину в тебе увидеть.
Вернувшись к жизни милостью твоею,
По-настоящему люблю отныне;
Ты за свои ошибки мне дороже;
Так подними свои скорее очи.
Нет, никаких сомнений не осталось
И ощущения теней бесплотных:
Их изменения в тебе прогнали.
Отринь унынье и взгляни открыто.
Пусть естество твоё с моим сольётся,
Как это утро – с мглой земною зыбкой.
Иди ко мне, коснись чела дыханьем;
Дрожу в осеннем воздухе прозрачном;
Былое дымкой тает в час заветный.
Такое утро – многому начало;
А все, кто зван сюда, кружатся в танце,
Как средь горящих трав златые листья.
Мне наречённая, жена до гроба,
Прости за то, что прежде падал духом.
Вдвоём пойдём по этой жизни с честью.
Мои мечтанья сплетены с твоими;
Дай руку же свою и мне доверься".

The End

© Copyright: Эмма Соловкова, 2012
Свидетельство о публикации №112080804320

А. Теннисон. Из главы VII поэмы "Принцесса" (начало)

Так начисто разрушился алтарь их,
И госпиталем стал прекрасный колледж:
Сначала – с полною неразберихой,
Но позже восстановлен был порядок,
Ужившийся с законами иными;
Там воцарились добрые понятья,
И тихим голосом все говорили.
А раненых студентки навещали:
Читали, пели и вели беседы,
Светясь своею внутренней красою.
И здесь, и там их можно было видеть,
Несущих эту ангельскую службу
С томами книг и свежими цветами...

И наступал рассвет, и неустанно
Пел, трепеща, мне жаворонок в небе,
Но я лежал беспомощно, безмолвно,
Как заточённый в клетке у Вселенной.
А в поздний час моя опочивальня
В величье ночи словно расширялась,
И звёзды падали иль восходили.
Но я далёк был от всего в то время:
Беспомощнее спящего ребёнка,
Не ведал даже, ктО смотрел за мною.

Психея навещала Флориана,
А с ней Мелисса приходила часто.
Хоть леди Бланш уехала отсюда,
Но дочь свою надумала оставить,
Чтоб стала та любимицей придворной.
Прелестная головка у Мелиссы
Среди больных мелькала неослабно
И освещала всё вокруг улыбкой.
Была для них Мелисса, как лекарство,
И скрашивала скучные часы их.
А потому не показалось странным,
Что Флориан смог выздороветь вскоре,
Что юные и нежные сердца их
Переплелись тогда в любви взаимной:
Так капельки росы на лепесточке,
Дрожа, потом сливаются мгновенно.

Не так успешно было у Психеи,
Хоть леди Бланш уверенно считала,
Что после ночи, проведённой в поле,
Та Сирила женою вскоре станет,
Чтоб имя честное не потерять ей.
И хоть он возвратил дитя Психее,
Да и к тому же был небезразличен, –
Та у Главы боялась вызвать ярость.
Но как-то раз, когда в волненье Сирил
Вновь подошёл к Психее с предложеньем,
Принцесса, за его спиной возникнув,
Увидев эту сцену, засмущалась
И отошла от них, не беспокоя.

Но, кроме них, в священных залах этих
Любовь свой карнавал столь самовольный
Устраивала так же и с другими
И благодать на них распространяла.
Не восставали братья Иды больше,
Поддерживал меня её родитель,
И даже мой был умиротворённым.

А я всё оставался неподвижным.
Вблизи меня сидела Ида часто.
Потом последовали перемены:
Принцессы руку я ловил в горячке,
Сжимая сильно, а потом брезгливо
Бросал её со вскриком: "Ты не Ида!";
Позднее, руку ту сжимая снова,
Я Идой называл свою сиделку.
Хотя не узнавал её в то время,
При всём том называл её прекрасной,
Но также и жестокой, и холодной.
Она за жизнь и разум мой боялась.
Но после длительных своих усилий,
Раздумий, бдений грустными ночами
Под бой раскатистый часов дворцовых
И видя моего отца кручину
И счастие влюблённых вместе с нею,
Вослед моих признаний ей любовных –
Моих почти бредовых бормотаний,
В которых так мечтанье я лелеял,
Беспомощность мою осознавая,
Она внезапно нежность ощутила.
И вот, на это всё в ответ, однажды
Любовь, как тот альпийский колокольчик
Меж талых льдов, в ней родилась в денницу:
Полуживая, слабая сначала
И не постигшая себя покуда,
Но расцветающая с каждым часом.

И, наконец, проснулся я в сознанье,
Но из-за слабости был близок к смерти,
Умом не постигал, гдЕ находился.
Цветные стены моего жилища
Мерцали призрачным вечерним светом…
А Ида милая сидела рядом.
В свою прекрасную ладонь мою взяв,
Она её слезами оросила.
К руке почувствовав прикосновенье,
Я шевельнулся, вздох издав чуть слышно,
Ну, а потом залился сам слезами
От жалости к себе и от истомы.
Взглянул очами слабыми своими
Потом на Иду, шёпотом промолвив:

"О, если ты, как представляю ныне,
Какой-то сон прекрасный, – стань же явью.
Но если ты – мне вЕдомая Ида,
То ни о чём тогда просить не буду.
Усну навек сегодняшнею ночью;
Лишь притворись, что даришь поцелуй мне".

Не в силах боле говорить, лежал я
Заворожённый, словно бы в экстазе,
Как те, что могут слышать разговоры
О собственных похоронах скорейших,
Но ничего произнести не могут,
А могут лишь лежать и ждать кончины.
В ответ ко мне поворотилась Ида,
Помедлив чуть, склонилась надо мною,
И в тишине раздался крик Принцессы:
Крик страсти ярой на пороге смерти;
И губы наши встретились; казалось,
Что дух её с моим соединился...
А позже Ида от моих объятий
Освободилась, чувствуя смущенье,
И всё, что раньше было в ней фальшиво,
С неё вдруг спало, как её одежда,
В ней только женщину одну оставив,
Душа которой облика прекрасней.
И вниз, в поток, упал кристалл; Принцесса
Лежала обнаженной: тело это
Пристанищем любви моей служило.
Потом она ушла, храня молчанье…

Оригинал – здесь:

А.Теннисон. Из главы VI поэмы "Принцесса" (окончание)

...Психея же приблизилась к ребёнку,
Который возлежал тогда на травке,
Оставленнный на время без присмотра;
Он мать свою узнал и засмеялся,
И протянул к ней пухленькие ручки.
Его призыв не вынесла Психея:
"Он – мой, не твой, – она вскричала Иде, –
Верни скорее моего ребёнка!".
Тот крик не мог не вызвать состраданья,
И многие к ней взоры обратили.
А мать несчастная стояла в горе:
Вздымалась грудь её от напряженья,
В очах тоска и мука затаились,
Осунулось лицо и побледнело,
Накидка и волосья растрепались,
Но не было до этого ей дела,
И вскрикивать она всё продолжала,
Пока её не услыхала Ида
И голову свою не повернула,
И встала, от меня здесь оторвавшись:
Прямая и безмолвная такая,
Её, дитя пронизывая взглядом.
А Сирил раненый, лежавший подле,
Сумел подняться на одно колено.
В ответ Принцесса на него взглянула:
В очах блеснуло жалости подобье.
Но вот она его лицо узнала,
Дурную, злую песенку припомнив,
И поднялась во весь свой рост высокий,
И выросла над ним большою тенью.
Но Сирил разразился речью смелой:
"Ужасная и мощная Принцесса!
Ты – Львица с локонами – львиной гривой!
Но всё-таки мощнее и ужасней –
Природа и Любовь. Так посмотри же:
Твоя нога уже на горле нашем:
Ты победила волею своею.
Ну, не достаточно Принцессе разве?
Психее возврати скорей ребёнка
И в одиночестве своём останься!
А посему речём: живи покуда
И завоевывай сердца у женщин.
Но берегись: всеобщего признанья
Не завоюешь в будущем вовеки;
Тебя людская ненависть раздавит,
Подобно колесу иль Немезиде.
Всечасно занята собою только
И никогда поэтому не будешь
Держать в руках дитя своё родное.
Верни дитя Психее поскорее,
Коль мать свою когда-нибудь любила
И коли сердце женское имеешь.
Но ежели считаешь униженьем
Психее протянуть самой ребёнка,
Его отдай мне: передать сумею".

Тут Ида подняла с травы ребёнка
И, вся в раздумьях, с ним заговорила:
"Бутон прелестный! Лилия долины!
Лесной полураскрытый колокольчик!
Моё единственное утешенье
Во время смутное и в мире мрачном,
Средь лжедрузей. Залог любви чудесный,
Прощай; не суждено тебе моим быть:
Безжалостны мужчины, как доселе.
Витала в сладких грёзах понапрасну
О том, чтоб вместе пребывать навеки,
И что-то значить для тебя хотела,
Твою беспомощность осознавая,
Когда к груди любовно прижимала.
Да будет мать твоя с тобой правдива,
Как лжива, лжива та была со мною!
А нужды у тебя вдруг станут игом –
Да будет иго мягким, как свобода".
Потом дитя поцеловала Ида,
Сказав: "Ему желаю только блага!
Возьмите, сэр," – и отдала печально
В мужские руки Сирила большие.
К Психее Сирил полуобернулся,
А та – сама признательность во взоре –
К нему рванулась, и, забрав ребёнка,
К груди своей прижала очень крепко,
А успокоившись, сказала Иде:
"Подругами с тобою были прежде;
На родину желаю возвратиться;
Для замыслов твоих гожусь едва ли.
Прости, скажи хоть слово напоследок".

Но Ида ничего не отвечала,
Вся словно поглощённая ребёнком.
И Арак выкрикнул тогда: "Проклятье!
Не одобряешь пол мужской, однако
Здесь не права: хоть женского ты пола,
Но столь безжалостна к себе подобной.
Так подойди к ней – видишь: та стенает"…

Но Ида ничего не отвечала,
Как будто сил негаданно лишилась:
Стояла, наклонив главу немного,
А на устах – неверная улыбка.
В конце концов отец мой возмутился:
"Ты – пола женского, как полагаем.
Однако оплошали: разрешили
Тебе ухаживать за нашим сыном.
Поскольку наблюдаем здесь сегодня,
Что соучастницу простить не хочешь,
Есть опасенье, что его погубишь,
Когда замыслишь изменить решенье.
Надёжней будут руки погрубее:
В палатку лучше отнесите Принца".

Родитель встал. Все ожидали бурю.
Из тучи же, что Иду закрывала,
Тепло и свет внезапно заструились,
В слезах подруги отразившись тотчас:

"Иди сюда, Психея: я смягчилась;
Скорей вернись в покинутое сердце,
Которое они все так порочат!
Обнимемся, как после ссоры дети!
И я в прощении весьма нуждаюсь:
Общаться нужно было только с теми,
С мужчинами кто не имеет связей.
Ах, лживая изменница родная,
Что так любима мной, – почто, почто же?
Но заключаем вновь тебя в объятья,
Простив всё и забыв, любя всё так же,
Хотя поменьше доверяем ныне.

Теперь, о Сир, прошу соизволенья:
Мне Принца – сына Вашего – доверьте,
Чтоб я выхаживать его сумела
Заботливо, как собственного брата.
Осознаю: пред ним в долгу огромном.
Но больше не язвите надо мною,
Чтоб легче было впредь вести общенье.
Студенток отошлём домой на время:
Не вижу смысла ныне здесь держать всех.
Отец и брат мой, короля смягчите;
Ведь он меня срывает с пьедестала
В толпу молочных, мягких балаболок –
По сути, бедных, слабеньких созданий," –
И разразилась горькими слезами.
Но мой родитель не ответил даже.
А Сирил тут к Психее обратился:
"Брат Флориан Ваш тоже ранен, леди.
Тогда соизволенья попросите
Ухаживать за братом и за Принцем".
"Быть посему," – ответила Принцесса.
А та, что пела песню, – Виолетта –,
Кузен которой раненым был тоже,
С такой же точно просьбой обратилась.
"Быть посему, – ответила Принцесса, –
Теперь свои законы нарушаем…
И перед всяким раненым отныне –
Хоть другом, хоть врагом – совсем не важно –
Распахнутыми будут наши двери"...

Промолвив это, Ида отвернулась.
Но к ней тут Арак подошёл с участьем,
Утешить Гама тоже попытался,
И даже мой отец сумел смягчиться
И протянул ей руку в примиренье…

Ну, а меня по лестнице подняли
И понесли по галереям длинным,
Минуя многочисленные двери,
К спокойной дальней комнате дворцовой.
Другим отдали комнаты другие.
Оттуда много съехало студенток:
Остались только лучшие из оных;
А лорды благородные отныне
Могли гулять и здесь, и там свободно, –
Так всё нежданно здесь переменилось...

© Copyright:Эмма Соловкова, 2012
Свидетельство о публикации №112071704245

А.Теннисон. Из главы VI поэмы "Принцесса" (начало)

Мечта не умерла и не воскресла.
А я лежал, как между сном и явью:
Не видя, видел и, не слыша, слышал.
Но коль чего не слышал иль не видел, –
Рассказывали мне позднее часто.

И мнилось (иль рассказывали, может):
Трагичней и чудней всё обернулось;
Когда мои бойцы разбиты были,
Поднялся скорбный плач: убили Принца.
Его заслышав, мой родитель старый
Нашёл меня на поле и склонился,
И шлем снял с головы моей, рыдая.
А следом подошла в слезах Психея.

Но в выси, стоя на дворцовой крыше,
Принцесса Ида пела триумфально,
К себе дитя Психеи прижимая:

"Враги разбиты...К нам когда вторгались,
Листва кругом от женских слёз намокла.
Они не понимали наши песни
И заклеймили песни приговором,
И всё бы пресекли, но сами пали.

Враги разбиты. Вторглись вероломно
Лихие дровосеки с топорами.
Но падают деревья: берегитесь!
Мы ж сделаем дрова из тех деревьев,
Мосты и лодки людям всем на пользу.

Враги разбиты. Нанесли удары,
Но сами же от них и потерпели..:
Топор им руки отрубил по плечи...
Да сотрясутся горы меж созвездий
И мирозданья прочные устои".

"Ну а теперь внемлите мне, девицы:
Хотя алтарь наш полностью разгромлен,
И полностью нарушены законы, –
Победа, тем не менее, за нами
И вписана в анналы наши будет,
И воцарится непрерывный праздник,
Когда златого века героини,
Отринув зимы, повернутся к Вёснам,
Чтоб здесь овации звучали бурно.
Великодушными отныне станем,
Раз отстоять свои права сумели.
Пусть раненые не лежат в палатках
С мужчинами здоровыми совместно.
Вы, сёстры милосердья, снизойдите
И окажите им гостеприимство".

Дитя из рук не выпускала Ида.
Спустившись вниз, ворота распахнула,
Насельниц сотню повела по Парку.
И утонули ноги их в соцветьях,
А мимо в воздухе прозрачном, чистом
Пронёсся лёгкий вздох влюблённых словно.
Когда девицы шли в тени деревьев,
По их кудрям скользили света блики…
И вот, приблизившись к сраженья месту,
Они кружиться начали по полю,
Легко, как бы по воздуху, ступая, –
Точь-в-точь прелестные созданья Бога –
Там, где лежали раненые братья
Принцессы. На одно колено вставши,
С ребёнком на другом своем колене,
Она спасителями назвала их,
Чьи имена бессмертье ожидает.
А в довершенье раненым сказала:
"Не надобно лежать в палатках этих:
К себе вас лучше заберём отсюда,
Ухаживать по-женски нежно станем –
Сражались вы за нас весьма отважно".

Вблизи меня прошествовала Ида;
Лев престарелый от меня поднялся:
В очах сверкали горестные слёзы.
Когда меня увидела Принцесса
Лежащим неподвижно и без шлема,
К её особе даже безучастным,
И моего отца в глубокой скорби,
И бороду его в крови сыновней,
То вся затрепетала, ужаснувшись,
В мгновение в лице переменившись:
"Мне жизнь спас, но моим заколот братом".
Родитель мой, объятый к ней презреньем,
Тут снял с меня её портрет и локон
И поднял у себя над головою.
И это всё заметила Принцесса,
И всплыло в памяти благое утро,
Когда сей локон мать с неё состригла
(Ещё до леди Бланш "златого века").
Потом вновь на меня она взглянула
И Фарса своего признала глупость:
Поколебалась воля, сердце сжалось.
Ребёнка положив на травку, Ида
Тут моего чела коснулась пальцем,
Произнеся затем: "О Сир, живой он,
А не убит. Позвольте Принца, братьев
Перенести в дворцовые покои.
Ухаживать по-женски нежно станем
Как за другими воинами всеми.
Но, правда, если так пойдут событья, –
Прогресс наш прежний поколеблен будет
В угоду этим вот занятьям женским".

А при словах счастливых, что живой я,
Родитель надо мною вновь склонился:
Его отцовство обновилась будто.
Так близ меня они стояли с Идой,
Хоть меж собою сильно враждовали…

Оригинал – здесь:

А.Tеннисон. Из главы V поэмы "Принцесса" (окончание)

Всё это утро вестники шныряли
С посланьями о вызове на битву.
Последнее из них – от Иды к брату,
Написанное царственной рукою;
Но кое-где она дрожала, видно.
И я прочёл, поцеловав, письмо то:

"О брат, увидел ты, как временами
Испытываем боль, впадаем в ярость,
Узнав о тех, кто угнетает женщин…
А дело наше правое, бесспорно.
Повелеваю за меня сражаться.
А ежели в сраженье проиграешь,
То вытерпеть сумею, что угодно.
Но верую: ты проиграть не должен.
В живых оставить Принца постарайся:
Он для меня рискнул своею жизнью.
Сражайся, и сражайся очень храбро.
О Братья вы мои все дорогие,
В обличье женском Ангел да хранит вас.
Единственные вы у нас мужчины,
Кому участвовать в сём деле можно.
Вам статуи воздвигнуть обещаем
И дружно славить одами всечасно.
Когда избавимся от надоеды,
То шаг к прогрессу сделаем гигантский:
Взрастить сумеем поколенье женщин,
Способное идти по жизни верно.
Омоет Знание дождём свободы
Всех тех, кто Юг и Север населяет".

...А время шло к полудню.
Я долго думал над письмом Принцессы,
Над просьбою "в живых оставить Принца".
Но Голос из лесу я вспомнил тоже:
"Иди, не бойся, одержи победу".
И о словах родителя подумал,
О том, чем угрожал колдун сожжённый:
Что некто должен драться будет с тенью
И пасть при том. И вновь, подобно вспышке,
Диковинное чувство охватило,
Что и король, и колледж, и стоянка –
Всего лишь декорации пустые,
А я блуждаю по мемориалу
И с призраками прошлого сражаюсь.

Был ровно полдень, как в себя пришёл я.
Коней пришпорив и надев плюмажи,
Прибыв на поле, замерли на миг мы:
Там пятьдесят на пятьдесят нас было.
Но вот призыв раздался громкий трубный,
И всадники пошли на стенку стенка,
Ну а потом со скрежетом сомкнулись.
Но это было словно сновиденье,
Которое я о сраженье видел:
Вздымались яро кони боевые,
Струилось пламя из разбитых шлемов;
Одни бойцы стояли непреклонно,
Другие на своих конях кружились,
А третьи по земле катались, чтобы
Потом подняться и пойти в атаку.
А дальше были Арака полка два:
Принц Арак возглавлял реестр военный.
Он мощно рассыпал подобно грому
Удары от цепов гигантских всюду;
Равнина же – вся из булав и копий –
Тряслась и скрежетала наковальней.
Я наблюдал за Араком–гигантом
И даже начал было сомневаться,
Что Гама-карлик был его родитель, –
Нас формирует больше мать, наверно.
Ну а потом, своей мечте поддавшись,
Я глянул в сторону дворца Принцессы:
Мерцал он от очей, шарфов девичьих.
А высоко над всеми, возле статуй,
И статуи сама подобна, Ида,
К себе дитя Психеи прижимая,
Стояла и взирала на сраженье,
Как в небесах сама Святая Слава.
Какая святость в ней, неумолимой?
Не сыщешь нежности ней, беспощадной.
Однако видит, как в бою сражаюсь;
Так пусть увидит, как погибну вскоре!
Своей мечтою воодушевлённый,
Я устремился прямо в гущу боя
И частью стал единой общей массы.
Но вот, сквозь стену воинов пробившись,
Внезапно Арак вырос предо мною,
Подобный грозовой огромной туче,
Что увлажняет крыши поначалу,
Потом, однако, молнией сверкает.
Протиснулся ко мне друг Флориан мой,
Но тот и на него сумел наехать;
Увидев это, подоспел тут Сирил
(Свой шлем шарфом Психеи обернувший):
Проворный по обыкновенью, крепкий.
Но крепче и проворнее был воин,
Что поразил его и сбросил наземь.
Тут кровь моя от ярости вскипела;
Тогда (коня пришпорив напоследок)
Схватился с ним: с десницею десница
И меч с мечом, один конь на другого.
Крик боевой издав, нанёс удар я,
Но смог рассечь мечом перо всего лишь.
Покинули меня и явь, и грёза,
И наземь я упал, накрытый мраком…

© Copyright: Эмма Соловкова, 2012
Свидетельство о публикации №112062704376

А.Теннисон. Из главы V поэмы "Принцесса" (начало)

Едва прошли мы с Флорианом насыпь,
"Стой, ктО идёт?" – остановил нас окрик.
Я молвил: "Двое из дворца Принцессы".
Один из стражников, звеня оружьем,
Извилистой дорожкой потайною
Нас проводил до воинской стоянки.
Там, наконец, завидели мы флаг наш,
Что над шатром имперским развевался
И трепетал...
В шатёр вошли мы;
Тут ослепил нас яркий свет внезапно.
Я замер: вслушаться пытался в звуки.
Раздался приглушённый смех вначале,
Ну, и уже со всех сторон чуть позже –
Раскатистый, безудержный как будто:
Совсем вразрез со всяким этикетом
Два старых короля тряслись от смеха,
И скалились младые капитаны,
Катался со смеху оруженосец,
Бароны же с густыми бородами
Своими животами колыхали.

Отец мой, наконец, устал смеяться
И, слёзы отирая, молвил Гаме:
"Король, свободны Вы! Держали мы Вас
Как безопасности залог для Принца,
Коль это вправду он, похожий ныне,
Скорее, на грязнулю-оборванку"
(Была на мне одежда рваной, грязной).
А после кто-то, рот прикрыв ладонью,
Шепнул с усмешкой на ухо соседу:
"Он был среди своих теней, наверно".
"Проклятие всем бабкам с их тенями! –
Отец вскричал. – Потребно стать мужчиной,
Дабы с мужчинами суметь сразиться.
Теперь ступайте: Сирил рассказал всё".

И мы, как шаловливые мальчишки,
Что жаждут ускользнуть от наказанья,
Проворно убежали восвояси
И, облачившись в яркие доспехи,
Нам выданные старою служанкой,
Продолжили свой путь…

Тем временем по воинской стоянке
Пронёсся слух, что прибыл грозный Арак…
Мы, к седовласым королям вернувшись,
Их за переговорами застали.
Отец, разгорячившись, крикнул Гаме:
"Немедля выполняйте уговор наш!
Избаловали дочь: она смеётся
Над нами. Сдастся пусть, война иначе"…

А Гама тут ко мне поворотился:
"За Вас мы опасались не на шутку;
Ведь Вы опасностям там подвергались.
Но любите её. Война, вестимо?".

"О, только не война, доколь возможно, –
Ответил я, – предстану перед Идой
Ещё чудовищней в дыму сраженья…
Насилием любовь не завоюю,
Пусть даже в цепи закую Принцессу…".

...И Гама дал распоряженье:
"Пусть Принц (ручаюсь словом королевским:
Отсюда он вернётся невредимым)
Отправится к границам с нами вместе
И вступит с Араком в переговоры
(А тот сильнее втрое верен слову),
И все вокруг увидят, что друзья мы"…

Потом поехали мы с королями
Под сенью древ громадных чрез лужайки…
Тяжёлая роса с листвы душистой
На шлемы наши упадала мирно.
Однако не о мире мысль возникла,
Когда увидели мы поле брани
И эскадроны Арака большие.
Там раздавались громовые крики,
Приветствующие монарха словно,
И громко ржали вздыбленные кони;
Оружие бряцало, барабан бил,
И звуки флейты боевой звучали,
А знамя их зловеще развевалось.
К нам подскочили три их капитана:
Я мускулов таких не видел прежде.
Посередине, выше всех, был Арак,
Весьма похожий на сестрицу Иду
Движеньями своими даже всеми:
На них играл с Востока луч как будто…

А я, о мире лепетавший ране,
Едва заслышав музыку баталий,
Почувствовал, что зверь неукротимый,
Таящийся в мужчинах настоящих,
Проснулся вдруг во мне, готовый к бою.
В круг сыновей троих собрав, тут Гама,
Всплеснув руками, всё обрисовал им.
Они потом нам разом улыбнулись
Весьма неискренне и лицемерно.
А подлинный гигант из братьев – Арак –
К нам обратился с пламенною речью:

"Земля захвачена у нас, проклятье!
А мой отец – как пленник перед вами.
Войны, однако, не желает вовсе.
Тогда вопрос о брачном договоре
Открытым продолжает оставаться.
Касается он честности Принцессы.
Так высоко она взлетела! Всё же
Просила для себя свободы только
И только честных игр в своей системе,
Меня ответственным за это сделав…
Но коль заставила меня поклясться,
То я на стороне сестры, вестимо.
И это всё: она не согласится.
Поползновения свои отбросьте.
А если нет, то поле брани только
Сумеет враз решить всё, о проклятье,
Хоть против моего отца желанья".

С ответом медлил я: так не хотелось
Ни от своей помолвки отказаться,
Ни с помощью войны разлад усилить.
Но, наконец, второй из этих братьев
На губы указал свои с щетиной,
Тем самым вызывая нас на битву:
"Здесь под одеждой женской – сердце женщин".
Ударом нам была его насмешка!
Ему на это выругался Сирил,
И я ответил очень резко тоже,
Насмешкою задетый за живое:
"Нас трое на трое: вопрос решим здесь".

И третий брат в дискуссию включился:
"Всего лишь трое на трое – не больше
За дело благородное Принцессы?
Людей потребно больше – ради чести:
На каждой стороне по пять десятков!
Вопрос вполне сумеет разрешиться
Тогда при пораженье тех иль этих".

"Согласен, – я откликнулся на это, –
Здесь если и должна быть цель какая,
То честь лишь"...

"Ребята!" – закричал истошно Гама,
Но этот крик напрасным оказался,
Не в состоянии привлечь вниманья,
И было нечего добавить больше.
Мы в лагерь моего отца помчались…

Оригинал – здесь:

А.Теннисон. Из главы III поэмы "Принцесса" (с изменениями)

Вслед белой Утренней звезде взошедшей
Настал рассвет, позолотив восток весь.
Мы пробудились, тщательно оделись,
Во двор спустились. И хотя там было
Темно ещё, но Муз голов прекрасных
Восток родной коснуться не преминул.

Пока стояли мы вблизи фонтана
И наблюдали за игрою струйной,
Приблизилась к нам бледная Мелисса
С глубокими кругами под глазами
От огорчений иль бессоной ночи:
"Ах, убегайте поскорей отсюда!
Всё знает мать моя теперь". Когда же
Спросил я в удивлении: "Неужто?",
Она заплакала: "Да, я виновна!
И вовсе не виновна в то же время.
Она давно стремится опорочить
Психею леди и её сторонниц,
Хотя сперва желала, как другие,
Чтоб в колледже главой была Принцесса,
Руками же они с Психеей были б.
Психея правою рукою стала,
Мать – левой, иль, скорее, никакою:
Всегда студенток больше у Психеи,
И так же только у неё любовь их.
Мать заприметила "своих землячек",
Но здесь не позавидовала Иде.
"О, что за варвары, – в сердцах вскричала, –
Столь сходные с мужчинами девицы!".
При сих её словах я запылала;
Тогда она меня пронзила взглядом,
И запылала я ещё сильнее.
В конце концов она расхохоталась:
"Ты – несказанно скромная девица!
Мужчины: на мужчин они похожи.
Наедине с той женщиною долго,
Часами находились?". Ну, а после
Слова ужасные проговорила:
"О да: мужчины это, несомненно".
Я вздрогнула. "А ты прекрасно знаешь".
"Не спрашивай меня об этом лучше".
"Психея тоже ведает, скрывая".
Так мать немедленно дозналась правды ,
Хоть из меня не вытянула слова.
И вот, пораньше встав сегодня утром,
Она, вестимо, донесёт Принцессе;
Тогда раздавлена Психея будет.
Вы можете ещё спастись: бегите,
Не отказав в прощенье перед этим".

"За что прощать, прелестная Мелисса:
За твой румянец? – возразил ей Сирил. –
Чем бледной быть, как лилия, уж лучше
Расцветить жизни наши яркой краской...
Давайте здесь у них ещё подышим.
Пусть Херувим какой-нибудь промолвит
О нас в презренье: вот, мол, Ганимеды,
Что поднялись, но и свалились вскоре,
Вулканы словно, – надо задержаться"...

Как только Сирил смолк, пришло посланье
От Иды, пожелавшей сделать в полдень
Прогулку в направлении на север.
Не согласимся ли поехать с ними?
О, стОит посмотреть на земли эти:
Там водопады речка образует
Вблизи большой бороздчатой развилки,
Где холм двойной, что позади платанов.

Мы согласились и все в час урочный
К фасаду подошли дворца Принцессы.
Она среди своих девиц стояла,
Их выше на голову всех, спиною
К колонне прислонившись и касаясь
Ногою одного из леопардов.
Я ближе подошёл: залюбовался...
И вдруг со мной случился приступ странный
С виденьем дома нашего внезапным;
Предстала предо мной Принцесса Ида
Не более, чем зрелище пустое,
А со студентками чудесный колледж –
Как тень от сна, и всё одновременно,
Казалось, будто не было и было.
Но колотилось очень сильно сердце
От трепета и страсти, а чуть позже
Я вздох издал невольный и тяжёлый:
Меня сразить сумела взглядом Ида.
Но, наконец, коней мы оседлали
И выступили далее кортежем.

Я ехал вслед за ней; она сказала:
"О друг мой, затаили мы надежду,
Что Вы с приятельницами своими
Вчера меня сочли не очень строгой".
"О нет, – ответил я, – но человеку,
Который на устах у нас, возможно,
Вы показались бы такой". "Вы снова? –
Она вскричала. – Вы – его посланка?
Но говорите, и закроем тему".
А я пробормотал, что знаю Принца –
Хотел бы знать, заметив: "Наш правитель
Сейчас весь в ожиданье: разве это
Не предварительным контрактом было?
Нет никого чистосердечней Принца;
А Вы такая, как он представлял Вас.
Но коль останетесь неумолимой,
Тогда его сразите прямо насмерть".

"О бедный мальчик, – молвила Принцесса, –
Он чтО: читать совсем не может книги?
Cпортивных увлечений не имеет?
И не участвует в военных играх?
Мужчины в них всегда находят радость.
Лелеет идеалы, как девица;
Девицы он не лучше, полагаю.
Такими сами мы когда-то были,
Но цель свою отныне отыскали:
Восстановить божественность у женщин
И вровень встать на пьедестал с мужчиной".

Затем надменно улыбнулась Ида:
"А что до предварительных контрактов, –
То, не завися от мужчин, живём здесь...
Хотим плоды трудов своих увидеть,
Навечно в мире этом след оставив"…

© Copyright: Эмма Соловкова, 2012
Свидетельство о публикации №112060605264

Оригинал – здесь:

А.Теннисон. Из главы IV поэмы "Принцесса"

"А там звезда заходит – наше Солнце, –
Сказала Ида. – Вниз сойдём давайте".
Мы начали спускаться вдоль ущелий,
Кустарником поросших и травою,
К её атласному шатру складному,
Мерцавшему, как светлячок, во мраке..,
И, наконец, ступили на равнину,
Затем вошли в шатёр и опустились
На вышитый половичок устало.
Там на треноге был большой светильник,
И блики от огня играли нежно
На утвари златой, вине и пище.

Затем Принцесса предложила песней
И музыкою скоротать здесь время...

И вспомнил я тут песнь, что сочинил сам,
Когда следил за ласточкой одною,
Летящею на Юг с моих владений.
Уже давно я сочинил часть песни,
А часть – когда запел её в тот вечер:

"О Ласточка, летящая на Юг,
Ты к ней лети и упади на грудь ей,
И то, что я велю, поведай ей.

Поведай ей – тебе известно всё, –
Как ярок, яростен, изменчив Юг
И как суров, правдив и нежен Север…

Жизнь коротка – любовь зато вечна;
Свет солнца северный совсем не долог,
И очень краток лунный южный свет.

О Ласточка, ты к ней лети скорее,
Её уговори моею стать
И передай: тебе вослед лечу".

Я замолчал; переглянулись леди,
Потом, расширив очи, рассмеялись;
А я не знал, чтО означало это.
Но Ида мне сказала, улыбнувшись:
"Они смеются не над Вами вовсе.
Романс любовный только – песня Ваша!
А мы не можем принимать всерьёз их,
Нас относящих к Древнему Египту,
Когда мы обжигали кирпичи там…
Поём Валькирий гимны сами часто
Иль подбираем ритмы к предсказаньям…
Быть может, знаете какую песню,
Развитие дарующее почве
И воспитание землячкам Вашим?"...

Пока мозги я напрягать пытался,
Желая быстро вспомнить песнь такую,
Вина принявший, возбуждённый Сирил
Вдруг разразился песенкой кабацкой
О девках уличных и деревенских
И о сомнительных их похожденьях,
Хоть Флориан ему и делал знаки,
Я хмурился, Психея покраснела,
Насупила свои Мелисса брови.
"А ну-ка прекратить!" – вскричала Ида;
"А ну-ка прекратить, сэр!" – я воскликнул.
От ярости совсем разгорячённый
И от любви к своей Принцессе Иде,
Я резко в грудь тут Сирила ударил.
Раздался крик, как в осаждённом граде:
"Бежим: иначе мы здесь все погибнем!" –
То крик Мелиссы был. "Домой! По коням!" –
Принцесса отдала приказ девицам;
Они исчезли, птичья стая словно;
Лишь я и Флориан в шатре остались.
Я Сирила клял про себя с расстройства:
Осознавал, что от меня в то время
Последняя надежда ускользала.
Внезапно крикнули: "Глава! Принцесса!" –
От ярости ослепнув словно, Ида
Скатилась в реку, потеряв опору.
Я быстро выскочил из света в сумрак
– А там в реке крутилось платье Иды –
И без раздумий сразу в воду прыгнул;
Вода всё прибывала; тем не мене,
Сумел поймать Принцессу вскоре, к счастью.
Я грёб, как бы веслом, одной рукою,
В другой неся надежды все созданий,
Кого зовём мы половиной лучшей,
А после, ухватившись за деревья,
Что были над водой, на берег вышел.

На берегу её девицы ждали:
Одна из них вперёд прошла и ношу
Из рук моих взяла с благоговеньем.
"Живая!" – радостно они вскричали
И занесли её в шатёр обратно.
А мне столь было несказанно стыдно,
Что, не желая ждать того момента,
Когда она придёт в себя, ушёл я
Пешком (ей своего коня оставил:
Её потерян был). Друзей лишённый,
Я сквозь лесные чащи одиноко
Побрёл и отыскал ворота в сад их...

Вдруг эха слабого раздались звуки:
В неверном свете выросла фигура,
Что слишком высока была для женщин –
То Флориан был, прошептавший: "Тише;
Ведь позднее отсутствие такое
Здесь будет нарушеньем всяких правил.
И более того: призыв звучит здесь
"Немедленно поймайте чужестранцев!""...

Внезапно, выйдя из-за тамариска,
На нас два надзирателя напали:
Был схвачен Флориан; я убежать смог.
Казалось, я быстрее ветра нёсся,
Свои следы запутывать стараясь,
И слышал за собою их пыхтенье,
Но ничего уже не опасался,
Над ними про себя смеялся даже.
О виноградную лозу большую,
Что ноги Мнемозине обвивала,
Я вдруг запнулся и упал на землю
И сразу тоже схвачен был и узнан.

Нас далее к Принцессе потащили –
Туда, где та на троне восседала…
Расчесывали гребнями служанки
Её волосья: длинные, густые
И не просохшие ещё в то время.
А подле, прямо за её спиною,
Стояло восемь женщин деревенских,
На вид сильнее даже, чем мужчины…

Но вот, пока мы на неё взирали,
Вбежала в зал, почти что задыхаясь,
С депешей (письмами) курьер-девица,
Что к трону подбежала и упала,
Отдав её Главе. С недоуменьем
Взяла депешу та и вскрыла тотчас.,
Потом скрутила письма, повернулась,
Желая говорить, но не сумела,
Как если бы дар речи потеряла,
И мне их протянула словно с просьбой.
Повиновавшись ей, я зачитал их;
Сначала – от родителя Принцессы:

"О, здравствуй, дорогая дочерь Ида!
Когда к тебе мы посылали Принца,
Не ведали про твой закон жестокий.
Когда узнали, то, к тебе помчавшись,
В его отца десницы угодили:
С твоими рядом ведь его владенья.
Тебя он окружить смог прошлой ночью;
Я у него сейчас – заложник сына".

Письмо второе написал отец мой;
В нём обращался он к Принцессе тоже:
"Наш сын у Вас находится. Ни волос
С его главы упасть сейчас не должен.
Его нам невредимым возвратите
И руку Вы свою ему отдайте,
Оставшись верной нашему контракту,
Хоть женщин жалуете больше, – знаем...
Дворец Ваш уничтожим этой ночью,
Когда живым не возвратите Принца"…

Затем она с улыбкою, похожей
На блик от солнца на утёсе в бурю,
Приблизилась, заговорив со мною:
"Вели себя, как джентельмен и принц, Вы;
За это мы, вестимо, благодарны;
Неплохо смотритесь и в женском платье;
К тому же нашу жизнь спасти сумели, –
Печально Вам признательны за это.
Но лучше было бы тогда погибнуть,
Отдав реке суровой наши кости…
До Ваших предложений нет нам дела;
Уйдите! Не хотим Вас видеть больше.
Скорей их выгоните за ворота!".

И тотчас восемь женщин здоровенных
К нам двинулись; хоть дважды я пытался
Оправдываться перед ними всеми, –
Внезапно мне на плечи опустились
Их сильные, тяжёлые деcницы;
Они нас по ступенькам вниз погнали,
Чрез двор и вытолкали за ворота…

© Copyright: Эмма Соловкова, 2012
Свидетельство о публикации №112060605264

Оригинал – здесь:

А.Теннисон. Из главы II поэмы "Принцесса" (окончание)

...И вот она к докладу приступила:
"Когда-то мир был жидкой дымкой света,
Покуда вихри звёзд не устремил он
Все к центру, превратив затем их в солнца;
А те, кружась, произвели планеты:
Там жило крупное зверьё сначала;
Позднее – человек, сначала дикий
И убивающий себе подобных".

Потом Психея бегло охватила
Историю людей планеты нашей,
Упомянув о храбрых амазонках
Как символе тогдашнего прогресса
И далее нам изложила вкратце
Черты империй персов, греков, римлян
И роль, что женщины там исполняли:
Она, увы, была второстепенной.
И, осудив Салическую Правду
И китаянок с маленькою ножкой,
С большим презрением – и Магомета,
Она дошла до рыцарей отважных,
Что выражали к женщинам почтенье.
Затем, однако, начался упадок.
Но к ним проник недавно луч надежды,
И результат хороший дОлжно выдать:
Преодолеть барьер из предрассудков
И доказать, что благородней нет их,
На свет явивших и мужчин, и женщин;
Они – фундамент; остальным же – строить.
А в этих стенах женщины узнают,
ЧтО в колледжах преподают мужчинам…

Закончив речь, она главой кивнула
(Все остальные, кроме нас, исчезли),
Потом приветствовать нас было стала,
Но вдруг, как лодка – та, что курс сменила
И парусом захлопала обвисшим, –
Вскричала, словно запинаясь: "Брат мой!"
"Да, это я," – ей Флориан ответил.
"О, чтО здесь делаешь ты, в этом платье?
И чтО в твоей компании за люди?
В овечьей шкуре волки! Стая волчья!
Ведь это заговор, чтоб всё разрушить!"
«Отнюдь не заговор», – ей возразил он.
"О бедный мальчик! Как ты не заметил
Ту надпись на воротах, что "МУЖЧИНАМ
"Когда бы это я заметил даже,
То всё равно: хотя мы и Адамы,
Однако в колледже вас безобидней.
КтО б мог подумать, что вы здесь подобны
Сиренам, на мужских костях поющим?".
"На это надо, брат, взглянуть иначе, –
Психея возразила, – но сегодня
Для вас самих опасны шутки эти!
Мне говорить приказывает клятва.
Главы, Принцессы воля – из железа:
Она обрубит всё, что непокорно".
"Так жизнь мою возьми тогда, Психея, –
Ответил брат, – мужчинам в устрашенье".
"Пусть я умру с тобой, – заверил Сирил, –
Едва лишь познакомившись с Психеей".

"Мадам, – тут в разговор и я вмешался, –
Хоть мы замаскированы изрядно,
Но, тем не менее, я правде верен:
Сейчас пред Вами Принц стоит, земляк Ваш,
Что юным с леди Идой был помолвлен.
По этой вот причине прибыл в колледж"…
”О сэр, так Вы помолвлены с Принцессой?
Но не раздастся здесь любовный шёпот.
О, как могу произнести: "Живите"? –
Ведь не принадлежу себе здесь вовсе”…
"Остановитесь всё равно, – сказал я, –
Ведь надпись эта, думаю, не больше,
Чем просто видимость угрозы смерти.
Когда исполнилась бы та угроза,
То чтО бы началось вослед? Сраженье.
Погиб тогда бы колледж ваш чудесный –
Испорчена была бы вся работа".
"Так пусть Принцесса это всё рассудит, –
Промолвила Психея, – ...
...Моим условиям, прошу, внимайте:
Как появились здесь – так и уйдите
Сегодня или завтра, поскорее.
Пообещайте это мне сейчас же".
Ну, что ж тогда нам делать оставалось?
Мы дали обещанье все…

"От леди Бланш письмо!" – раздался возглас.
Мы с любопытством к двери повернулись.
Там дочка леди Бланш была – Мелисса;
Она держалась за дверную ручку:
Розовощёкая блондинка в форме…
Агатами её сияли очи,
Уста свежи, полураскрыты были.

Разгневавшись, Психея закричала:
"Так ты подслушивала нас, Мелисса?"
Ответила Мелисса ей: "Простите!
Услышала не по своей вине я.
Не надо, леди дорогая, думать,
Что я смогла предать бы в руки смерти
Троих таких галантных джентельменов…
Не расскажу я ничего…”…
"Пусть так случится, – молвила Психея, –
Что новый свет нести сумеем дальше;
Желаю: пусть всё мирно разрешится…"…

По лекциям их мы полдня ходили:
Амфитеатром были там сиденья;
И, где б мы ни сидели, был нам слышен
Степенный громкий голос профессуры...
Мы там во что ни углублялись только:
…Во всё, чему вообще учить возможно,
Покуда, словно кони молодые,
На волю вырвавшиеся из плена
И упивавшиеся в чистом поле
Свободою, – мы не сбежали с лекций,
Наполненные знаньем до отказа.

…Но были мысли все мои об Иде,
В мечтаниях о славе пребывавшей,
Сидевшей в окруженье профессуры...

© Copyright: Эмма Соловкова, 2012
Свидетельство о публикации №112052007444

А.Tеннисон. Из главы II поэмы "Принцесса" (начало)

В рассветный час Привратница явилась:
Нам принесла из шёлка одеянья
Лиловые и с капюшоном – форму.
Когда её надели мы, то стали
Столь сходны с куколками насекомых.
Привратница присела в реверансе
И тем дала понять: нас ждёт Принцесса.
Мы поспешили – двигался я первым –
И, портик миновав, во двор ступили.
Весь двор одетым был в красивый мрамор:
Античные навесы и бордюры
Среди колонн, цветов большие вазы,
Фонтан посередине – чудный, звонкий, –
Что Музы с Грациями окружали,
Вблизи решёток – лютня либо книга.
Мы, пересекши двор довольно скоро,
В зал поднялись по лестнице роскошной.

А там, на троне, с книгою и свитком,
И с леопардами двумя ручными
Принцесса Ида восседала гордо,
Как воплощенье красоты чистейшей,
Как если бы она существовала
Не на Земле, а где-то ближе к Солнцу:
Она взирала столь необычайно,
И отличались вся её фигура
И грацией, и мощью в то же время.
Во весь свой рост поднявшись, изрекла нам:

"Добро пожаловать. Не сомневаюсь:
Вы прибыли сюда для пользы, славы
И вскоре запоёте в полный голос.
А в землях ваших леди так высОки?".
"Придворные мы", – Сирил ей ответил.
"Так Вы, наверное, знакомы с Принцем?"
"Да. Все свои сознательные годы
Он идеал Ваш обожает, словно
Единственную розу в мире этом".
И тут ему промолвила Принцесса:
"Не представляли мы, что от прибывших
Услышим речь убогую такую,
Всю из мужских дешёвых комплиментов.
Но Ваш побег из тьмы, лишённой книги,
Указывает на любовь к познанью.
По речи судя, Вы ещё ребёнок.
О да: сейчас о Принце не мечтаем.
В тот день, когда мы протянули руки
К великой сей работе, то решили,
Что замуж выходить не будем вовсе.
Вы все поддЕржите почин сей, леди:
Прибыв сюда, забудете привычки,
Которые нас делают игрушкой
В руках мужчин, с тем, чтобы при желанье
Стать равными всем лордам самозваным".

А мы, внимая сим словам высоким,
Разглядывали пристально циновку...
"Ну, а сейчас, – воскликнула Принцесса, –
На греческий наш зал скорей взгляните!
Пред вами – статуи различных женщин –
Не тех, кого б желали все мужчины:
Холёных одалисок или модниц,
А тех, учили что Сабину править
И выстроили стены Вавилона;
Здесь Артемида, сильная в сраженье,
Родоппа, что воздвигла пирамиду.
Разглядыванье благородной формы
Натуру тонкую облагородит…
Как можно больше поглощайте знаний,
Покуда ваши рабские привычки
Не прекратят существованья…
Ну, а теперь ступайте, торопитесь:
Психея леди выступит с докладом
Сейчас, вернувшись из благой поездки, –
В провинции нередко проникаем,
Тем самым пополняя этот улей".

Так молвила она; взмахнув рукою,
Затем нас отпустила. Пересекши
Вновь двор античный, мы попасть сумели
В аудиторию Психеи леди.
Там на скамьях прилежные студентки
Сидели, словно кроткие голУбки.
Она за кафедрой стояла прямо:
Брюнетка быстрая с фигурой ладной
И тёплым, ясным взглядом соколиным.
А слева от неё дитя лежало:
Её двухлетняя Аглая – дочка,
В сияющих одеждах, в диадеме;
Она спала. Уселись мы; Психея
На нас метнула взгляд. А Флориан тут
Шепнул: "Моя сестра". "Твоя сестрица
Прелестна тоже, вправду", – молвил Сирил...

А.Теннисон. Из главы I поэмы "Принцесса" (окончание)

...Едва на небе месяц появился,
Я наш дворец покинул незаметно
С друзьями – Сирилом и Флорианом.
На цыпочках мы через город крались,
Боясь от моего отца погони.
... Друг за другом
Попрыгав торопливо с бастиона,
Границу мы пересекли успешно,
А сквозь густые заросли продравшись,
Добрались, наконец, до их столицы
И короля их во дворце узрели.

Король тот звался Гамой: низкорослым
Он был, сухим, морщинистым и бледным
С надтреснутым и слабоватым гласом...
Но мягкою была его улыбка.
Три дня он развлекал нас; на четвёртый
Я рассказал ему, зачем пришли мы,
Упомянув помолвку.
…Проговорил тут Гама:
”О Принц, я от всего желаю сердца,
Чтоб получили Вы Принцессу эту.
Но вдовы здесь замешаны, однако:
Зовут их леди Бланш, Психея леди.
Теориями разными своими
Они её напичкали лукаво,
Твердя, что женщина равна мужчине,
Когда права супружеские равны…
А дочь моя убеждена: познанье
Заменит всё, а люди – сами дети,
И женщинам детей иметь не нужно…
И выпросила у меня Принцесса
Дворец мой летний на границе с Вами.
Я против был, но передал его им;
И понеслись они туда галопом
С тем, чтобы женский колледж учредить там.
Они мужчин теперь уже не видят,
И даже братьев трёх младых Принцессы,
Хоть любят те сестру чистосердечно…
Вручить Вам письма для неё могу лишь.
А говоря по правде, полагаю:
Навряд ли есть какие-либо шансы”.
А я…
Продолжил, тем не менее, с друзьями
Искать свою невесту. Через склоны
Проехали мы много миль на север
И с сумерками набрели на город
Вблизи границ земель её свободных:
Он окружён был серебристой речкой.
Мы постоялый двор там отыскали,
С его хозяином свели знакомство;
Попотчевав вином хорошим, крепким,
Ему чуть позже показали письма...

Послали мы хозяина купить нам
Одежду женскую. Вернувшись с нею,
Он нам помог зашнуроваться туго
В корсеты, облачиться в платья, перья;
При этом мы не сдерживали смеха;
А позже, оплатив его молчанье,
Продолжили свой путь к свободным землям.

Мы на конях вдоль речки продвигались
До самой середины этой ночи,
Пока не замерцал пред нами колледж,
И в арку въехали: на ней во мраке
Из камня женщина с крылами гордо
Квадригой управляла. Рядом надпись
Какая-то виднелась на фронтоне:
Какая – мы не разобрали ночью…

Над входом бюст Паллады был, как символ,
Светильниками круглыми украшен:
Они свод Неба, Землю означали…
И вот мы в колокольчик позвонили…
…цветущая хозяйка
(На распустившийся бутон похожа)
Нас провела в античные покои.
Её спросили мы о том и этом,
А также о кураторах их здешних.
Ответ был: "Леди Бланш, Психея леди".
"А кто из двух кураторов приятней
И добродушнее?" – "Психея леди".
"Тогда её мы!" – крикнули мы хором,
И я тут написал письмо Принцессе:

"Три леди Северного королевства
При Вашем быть Высочестве желают,
А обучаться – у Психеи леди"…

© Copyright: Эмма Соловкова, 2012
Свидетельство о публикации №112042400495

А.Теннисон. Из главы I поэмы "Принцесса" (начало)

Я Принцем был: прекрасным, синеоким
Романтиком с кудрями золотыми;
Ночами над кроваткою моею
Полярная звезда светила ярко.

Легенда сохранилась в нашем доме:
Наш предок сжёг однажды чародея
(Тот не отбрасывал нисколько тени);
А чародей пред смертью напророчил,
Что роду не узреть теней предметов
С тех пор, а одному из нас придётся
Вступить с тенями в бой, от них погибнув.
Мне рассказала мать легенду эту.
Мне ж наяву бывали сны порою,
И странное воздействие от дома
Как будто шло тогда. Переживал я
Таинственные приступы внезапно
Средь бела дня, среди людей нередко.
И представлялось, что блуждаю словно
В реальном и потустороннем мире
Подобно сновиденья тени бледной.
Судья великий, наш Гален, при этом
Своею тросточкой играл и трогал
Бородку, бормоча "Оцепененье".
А мать, меня жалея чрезвычайно,
Творила бесконечные молитвы
С терпеньем, кротостью, святой подобно.
Ну, а отец король из королей был:
С "воздействием от дома" не считался
И королевским скипетром солидным
Парировал насмешников "удары".

Но вот случилось так, что я однажды,
Хоть отроком незрелым был в ту пору,
С Принцессою соседней стал помолвлен.
То сделали без нашего участья
И чрез доверенных. Ходили слухи
О южной редкой красоте Принцессы
И братьях молодых её могучих.
Был у меня её портрет и локон;
О ней я временами сладко грезил.

Как только время свадьбы подоспело,
Отец послов с подарками отправил
В семью невесты. От неё, однако,
Лишь гобелен красивый нам прислали
И с ним ответ, как бриз, неуловимый.
Послы те лицезрели короля их;
Он даже принял их дары, ответив,
Что помнит уговор, но всё зависит
От дочери его: она капризна;
Любя свободу, в брак она не вступит.

Я в зале для приёмов был в то утро
С друзьями – Сирилом и Флорианом.
У Сирила родитель разорился,
И разочаровался в жизни Сирил,
Хоть не чурался кутежей при этом.
А Флориан мне был, как "я" второе:
Мы вместе с ним повсюду появлялись.

Пока послы доклад произносили,
Увидел я, что у отца внезапно
Лицо всё вытянулось, мрачным стало:
Объятый гневом, разорвал в клочки он
От короля письмо и гобелен их,
А в довершенье яростно поклялся,
Что сотню тысяч воинов отправит,
Чтоб привезти невесту поскорее.
Потом с военными он вёл беседу,
Свою тоску тем самым прогоняя.

В конце концов к нему я обратился:
"Отец, позволь к Принцессе мне поехать.
Ошибка грубая в докладе, видно:
Ведь короля того считают добрым
И хлебосольным"...
"Моя сестрица – Флориан промолвил, –
Придворной служит у невесты Принца;
Она – вдова богатого вельможи,
Оставившего в тех краях ей замки.
Всё прояснится чрез неё, наверное".
"Возьми меня с собой" – шепнул мне Сирил,
А после рассмеялся и добавил:
"А ну как там с тобой случится приступ,
И никого поблизости не будет,
Чтоб вывести из власти грозной тени?"
"Не нужно! – резко крикнул мой родитель. –
Мы сами скоро бредни все развеем
Девицы дерзкой. Наш совет окончен!".

А я по окончании совета
Побрёл в чащобу, что неподалёку,
И, отыскав укромное в ней место,
Портрет извлёк и на него воззрился.
ЧтО за фантазии могли прийти к ней?
Почто не выполнила обещанья?
Так сжаты губы на её портрете.
Я был в раздумьях. Ветер вдруг поднялся;
Подул на юг он, заглушая сразу
Все крики, шорохи и песни леса;
Сквозь этот шум послышался мне Голос:
"Иди, не бойся, одержи победу"…

Вильям Купер. Прокатный станок. Иллюстрация.

Когда слиток золота иль серебра
Подвигнут на благо служить, для зачина
Пропустят его меж валков мастера,
Раскатывая в чреве сильной машины.

И вот, возродясь после пыток тяжёлых,
Предстанет он тонкою лентою здесь:
Звенящий и, точно как огненный сполох,
Пылающий жаром, в сиянии весь.

Обстукивать примутся ленту за сим
Киянкой – рачительно и многократно –
Для службы грядущей калекам, больным
Сусальной облаткой пилюли отвратной.

Увы, то же с дерзким и славным поэтом,
Что нацию вылечить словом готов!
И ум, и душа его страждут при этом:
Точь-в-точь от киянки, а с ней и валков.

А коль наставлять возымел он порыв,
То призван всем слух услаждать непременно,
Звенеть серебром, выводя свой мотив
И полнясь свеченьем златым постепенно.

И надобно сжать то свеченье в итоге
До манкой облатки пилюли для нас:
Нам правда отвратна, пусть даже от Бога,
Когда подаётся совсем без прикрас.

WILLIAM COWPER (1731-1800).

The Flatting Mill
An Illustration

When a bar of pure silver or ingot of gold
Is sent to be flatted or wrought into length,
It is pass'd between cylinders often, and roll'd
In an engine of utmost mechanical strength.

Thus tortured and squeezed, at last it appears
Like a loose heap of ribbon, a glittering show,
Like music it tinkles and rings in your ears,
And warm'd by the pressure is all in a glow.

This process achiev'd, it is doom'd to sustain
The thump-after-thump of a gold-beater's mallet,
And at last is of service in sickness or pain
To cover a pill from a delicate palate.

Alas for the Poet, who dares undertake
To urge reformation of national ill!
His head and his heart are both likely to ache
With the double employment of mallet and mill.

If he wish to instruct, he must learn to delight,
Smooth, ductile, and even, his fancy must flow,
Must tinkle and glitter like gold to the sight,
And catch in its progress a sensible glow.

After all he must beat it as thin and as fine
As the leaf that enfolds what an invalid swallows,
For truth is unwelcome, however divine,
And unless you adorn it, a nausea follows.

Роберт Браунинг. Кристина

Покорить не вознамерясь,
На меня бы не взирала!
А мужчин.., любезных сердцу..,
Встретила она немало,
Охладев потом ко многим.
Я – другой, – ей стало ясно
Вслед за тем, как задержала
Взгляд на мне живой, пристрастный.

Взгляд тот ничего не значил?
Рассказать едва ль сумею,
Что́ в нём было! Знаю точно:
Не игривые идеи
«Засевать пустынный берег
Жемчугом», не разговоры:
«Душам сим пристала щедрость,
Пусть воздастся и не скоро».

Мы в игре весьма увязли!
Но не всё столь безнадёжно:
Искренность, не лицемерье
Иногда заметить можно
В ясных устремленьях духа
С небрежением опаской,
Будь то верный путь иль мнимый
И победа иль фиаско.

Есть полуночная вспышка,
Есть полуденное пламя,
Где сгорают и заслуги,
Что накоплены с годами,
А какой-то слабый импульс,
Не подавленный тобою,
Предстаёт, как дело жизни,
Отметая остальное.

Веришь ли, она познала,
На меня свой взгляд бросая,
Что, чреду веков минуя,
Здесь душа, всегда живая,
Отдыхает по дороге
Пред веков других чредою,
Цель же истинная – слиться
Ей в любви с другой душою.

Но душе – терять смысл жизни,
И терять его извечно;
Цели лучшие – в грядущем,
Да и счастие, конечно.
Хоть найти их ныне трудно,
Веришь ли, она в мгновенье,
Глядя на меня, узрела
Душ взаимное стремленье.

Исподволь мирское чванство
Загасило свет навеки.
Страх отринь, но есть угроза,
Что познанья в человеке
Дьявол истребит, покуда
Нам Земля – как Рая кущи!
Кто знаком с секретом Божьим,
Тот его оценит пуще!

Так и я: секрет мне ведом!
Ею ныне я владею,
Хоть она меня лишилась:
Стала та душа моею.
Силу проявить обоим –
Здесь такая наша доля.
Следом жизнь другую жажду!
Там сей мир не нужен боле.

Robert Browning


She should never have looked at me
If she meant I should not love her!
There are plenty ... men, you call such,
I suppose ... she may discover
All her soul to, if she pleases,
And yet leave much as she found them:
But I'm not so, and she knew it
When she fixed me, glancing round them,

What? To fix me thus meant nothing?
But I can't tell (there's my weakness)
What her look said!---no vile cant, sure,
About ``need to strew the bleakness
``Of some lone shore with its pearl-seed.
``That the sea feels''---no strange yearning
``That such souls have, most to lavish
``Where there's chance of least returning.''

Oh, we're sunk enough here, God knows!
But not quite so sunk that moments,
Sure tho' seldom, are denied us,
When the spirit's true endowments
Stand out plainly from its false ones,
And apprise it if pursuing
Or the right way or the wrong way,
To its triumph or undoing.

There are flashes struck from midnights,
There are fire-flames noondays kindle,
Whereby piled-up honours perish,
Whereby swollen ambitions dwindle,
While just this or that poor impulse,
Which for once had play unstifled,
Seems the sole work of a life-time
That away the rest have trifled.

Doubt you if, in some such moment,
As she fixed me, she felt clearly,
Ages past the soul existed,
Here an age 'tis resting merely,
And hence fleets again for ages,
While the true end, sole and single,
It stops here for is, this love-way,
With some other soul to mingle?

Else it loses what it lived for,
And eternally must lose it;
Better ends may be in prospect,
Deeper blisses (if you choose it),
But this life's end and this love-bliss
Have been lost here. Doubt you whether
This she felt as, looking at me,
Mine and her souls rushed together?

Oh, observe! Of course, next moment,
The world's honours, in derision,
Trampled out the light for ever:
Never fear but there's provision
Of the devil's to quench knowledge
Lest we walk the earth in rapture!
---Making those who catch God's secret
Just so much more prize their capture!

Such am I: the secret's mine now!
She has lost me, I have gained her;
Her soul's mine: and thus, grown perfect,
I shall pass my life's remainder.
Life will just hold out the proving
Both our powers, alone and blended:
And then, come next life quickly!
This world's use will have been ended.

Кристина Россетти. Мой зимний секрет (начало)

Cекрет мой рассказать? О нет, уволь.
Когда-нибудь потом,
А не морозным, вьюжным этим днём.
Ты любопытен столь!
Желаешь знать ответ?
Секрет – лишь мой: не поделюсь им, нет!
А может, он – скорей, мираж какой,
Допустим, что и вовсе не секрет,
А мой каприз пустой...

Winter, My Secret

I tell my secret? No, indeed, not I.
Perhaps some day, who knows?
But not to-day; it frose, and blows, and snows,
And you are too curious : fie!
You want to hear it? Well:
Only, my secret's mine, and I won't tell.
Or, after all, perhaps there is none:
Suppose there is no secret after all,
But only just my fun...

А.Теннисон. LVII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

Но тише: эта песнь о нём –
Большой кручины песнь земная,

Наносим вред ему, стеная;
Давай с тобой скорей уйдём;

Ты столь бледна, пойдём домой.
Промчалась жизни половина;

Воспел я по нему кручину,
Но как умру, и труд – со мной.

Но до скончанья дней моих
Мне будет колокол печальный
Звонить размеренно, прощально
По другу, мне милей иных.

Всечасно буду слышать я
Звучанье колокола въяве,
Реченье "Аве, аве, аве;
Прощай навек, любовь моя"…


Peace; come away: the song of woe
Is after all an earthly song:
Peace; come away: we do him wrong
To sing so wildly: let us go.

Come; let us go: your cheeks are pale;
But half my life I leave behind:
Methinks my friend is richly shrined;
But I shall pass; my work will fail.

Yet in these ears, till hearing dies,
One set slow bell will seem to toll
The passing of the sweetest soul
That ever look’d with human eyes.

I hear it now, and o’er and o’er,
Eternal greetings to the dead;
And ‘Ave, Ave, Ave,’ said,
‘Adieu, adieu,’ for evermore…

А.Теннисон. L (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

Будь рядом, если слабну я,
Одолевает беспокойство –
Для сердца моего расстройство,
Стихает поступь Бытия.

Будь рядом ты всегда со мной,
Когда надежду я теряю,
Житьё мне – как мегера злая,
А Время – гробовщик лихой.

Будь рядом и в безверья дни,
Когда считаю: люди – мухи,
К возвышенному очень глухи,
Исчезнут, пожужжав, они.

Будь рядом в старости моей
И повели остановиться:
На тёмной Бытия границе 

Открой начало вечных дней.


Be near me when my light is low,
When the blood creeps, and the nerves prick
And tingle; and the heart is sick,
And all the wheels of Being slow.

Be near me when the sensuous frame
Is rack’d with pangs that conquer trust;
And Time, a maniac scattering dust,
And Life, a Fury slinging flame.

Be near me when my faith is dry,
And men the flies of latter spring,
That lay their eggs, and sting and sing
And weave their petty cells and die.

Be near me when I fade away,
To point the term of human strife,
And on the low dark verge of life
The twilight of eternal day.

А.Теннисон. XLI (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')


Днесь ты совсем иной, вдали,
С тобою связь мы утеряли;
Живые отследят едва ли
Твой рост позднейший, вне Земли.

Глупец, но грежу я порой,
Что сильной волею своею
Над жизнью воспарить сумею
И повстречаюсь, друг, с тобой.

Хоть не страшит меня сейчас
Тот смысл, что в слове «смерть» таится,

Волн исступлённых вереница,
Полей забытых скорбный глас,

Но на закате солнца вдруг
Тоска подступит к сердцу злая;
Тогда в холодный пот впадаю
При мысли, что потерян друг.

Хоть представляю я – любя,

Чрез восприятье неземное –
Все чудеса, что днесь с тобою,
Но жизнь всё дальше от тебя.


But thou art turn’d to something strange,
And I have lost the links that bound
Thy changes; here upon the ground,
No more partaker of thy change.

Deep folly! yet that this could be –
That I could wing my will with might
To leap the grades of life and light,
And flash at once, my friend, to thee.

For tho’ my nature rarely yields
To that vague fear implied in death;
Nor shudders at the gulfs beneath,
The howlings from forgotten fields;

Yet oft when sundown skirts the moor
An inner trouble I behold,
A spectral doubt which makes me cold,
That I shall be thy mate no more,

Tho’ following with an upward mind
The wonders that have come to thee,
Thro’ all the secular to-be,
But evermore a life behind.

А.Теннисон. Тифон

Надеюсь, что никто из читателей не примет это стихотворение на свой счёт.
Здесь повествование ведётся от лица Тифона (Титона) – античного персонажа, возлюбленного Богини утренней зари, которого та одарила вечной жизнью, но не вечной молодостью.
Оры – богини времён года.

Увянет лес, увянет и поляжет;
Прольётся в землю туча безутешно;
И человек, что пашет землю эту,
Уснёт навеки в ней. Почит и лебедь,
Прожив немало лет. И только я
Бессмертием жестоким поглощаем;
В твоих объятиях старею тихо;
Как будто на краю безмолвном света,
Седою, неприкаянною тенью
Брожу в рассветном мареве Востока.

Увы! Была когда-то эта тень
Мужчиной, славившимся красотой.
Счастливый, гордый давний твой избранник,
Себе казался равным даже Богу!
Я попросил тебя: «Дай мне бессмертье».
Повиновалась ты с улыбкой, будто
Богатый человек, всегда спокойный.
Но эту волю Оры исполняли,
Меня состарив и опустошив;
Хоть не смогли они меня прикончить,
Однако жить навеки обрекли
Калекою близ юности бессмертной.
Под силу ли твоей любви, красе
Исправить что-нибудь, хотя доныне
Звезда твоя над нами: отраженьем
Трепещет у тебя в очах, блестящих
От слёз при звуке гласа моего?
Освободи! Возьми обратно дар свой.
К чему отличным быть от остальных,
Выказывая неповиновенье
Уделу, предначертанному людям?

А лёгкий ветер тучи разгоняет:
Проглянет на мгновенье мрачный мир,
Где я рождён был. Заструится вновь
Сиянье с чистого чела и плеч,
С груди твоей, где возрожденья сердце.
Во тьме твои ланиты заалеют,
А очи близ моих вновь засверкают,
Покуда сами звёзды не затмят.
А кони, у которых ты – владыка,
Поднимутся, встряхнув поникшей гривой
И сумерки огнями озарив.

И станешь ты в тиши ещё прекрасней,
Но, как всегда, в безмолвии исчезнешь,
Оставив слёзы на моих ланитах.

К чему тебе пугать меня слезами
И заставлять меня дрожать, пока
Правдивым остаётся изреченье:
«Не могут Боги дар свой взять обратно»?

А я – с какими чувствами иными
И взглядами обозревал когда-то
Твои лучистые изгибы тела
И кудри – словно кольца золотые,
Тобой преображённые чудесно!
И начинала кровь моя играть
Так жарко, как твои чертоги жарки.
И я лежал: уста мои, чело,
Ресницы становились горячи
И влажны после нежных поцелуев,
Благоуханнее бутонов вешних.
Твои уста шептали сладко что-то
Прекрасное, как пенье Аполлона
При созиданье илионских башен.

Молю: не оставляй меня навечно
На розовом своём Востоке: можно ль
Навек соединить восход с закатом?
Твои лучи рассветные прохладны,
И зябко старческим моим ногам.
Тем временем от призрачых полей
Струится пар к домам людей счастливых,
В ком воля умереть есть, и к могилам
Почивших, что счастливее живых.
Освободи скорее для земли;
И я – во прахе прах – не вспомню боле
Тебя, пришедшую на колеснице
Наутро возрождать свою красу.


The woods decay, the woods decay and fall,
The vapours weep their burthen to the ground,
Man comes and tills the field and lies beneath,
And after many a summer dies the swan.
Me only cruel immortality
Consumes; I wither slowly in thine arms,
Here at the quiet limit of the world,
A white-hair'd shadow roaming like a dream
The ever-silent spaces of the East,
Far-folded mists, and gleaming halls of morn.

Alas! for this gray shadow, once a man –
So glorious in his beauty and thy choice,
Who madest him thy chosen, that he seem'd
To his great heart none other than a God!
I ask'd thee, "Give me immortality."
Then didst thou grant mine asking with a smile,
Like wealthy men who care not how they give.
But thy strong Hours indignant work'd their wills,
And beat me down and marr'd and wasted me,
And tho' they could not end me, left me maim'd
To dwell in presence of immortal youth,
Immortal age beside immortal youth,
And all I was in ashes. Can thy love
Thy beauty, make amends, tho' even now,
Close over us, the silver star, thy guide,
Shines in those tremulous eyes that fill with tears
To hear me? Let me go: take back thy gift:
Why should a man desire in any way
To vary from the kindly race of men,
Or pass beyond the goal of ordinance
Where all should pause, as is most meet for all?

A soft air fans the cloud apart; there comes
A glimpse of that dark world where I was born.
Once more the old mysterious glimmer steals
From any pure brows, and from thy shoulders pure,
And bosom beating with a heart renew'd.
Thy cheek begins to redden thro' the gloom,
Thy sweet eyes brighten slowly close to mine,
Ere yet they blind the stars, and the wild team
Which love thee, yearning for thy yoke, arise,
And shake the darkness from their loosen'd manes,
And beat the twilight into flakes of fire.

Lo! ever thus thou growest beautiful
In silence, then before thine answer given
Departest, and thy tears are on my cheek.

Why wilt thou ever scare me with thy tears,
And make me tremble lest a saying learnt,
In days far-off, on that dark earth, be true?
"The Gods themselves cannot recall their gifts."

Ay me! ay me! with what another heart
In days far-off, and with what other eyes
I used to watch (if I be he that watch'd)
The lucid outline forming round thee; saw
The dim curls kindle into sunny rings;
Changed with thy mystic change, and felt my blood
Glow with the glow that slowly crimson'd all
Thy presence and thy portals, while I lay,
Mouth, forehead, eyelids, growing dewy-warm
With kisses balmier than half-opening buds
Of April, and could hear the lips that kiss'd
Whispering I knew not what of wild and sweet,
Like that strange song I heard Apollo sing,
While Ilion like a mist rose into towers.

Yet hold me not for ever in thine East;
How can my nature longer mix with thine?
Coldly thy rosy shadows bathe me, cold
Are all thy lights, and cold my wrinkled feet
Upon thy glimmering thresholds, when the steam
Floats up from those dim fields about the homes
Of happy men that have the power to die,
Аnd grassy barrows of the happier dead.
Release me, and restore me to the ground;
Thou seest all things, thou wilt see my grave:
Thou wilt renew thy beauty morn by morn;
I earth in earth forget these empty courts,
And thee returning on thy silver wheels.

© Copyright: Эмма Соловкова, 2011
Свидетельство о публикации №11112036653

А. Теннисон. IV, V (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')


Но вот я отхожу ко Сну,
И воля теменью объята;
Подобен без руля фрегату,

Я сердцем разговор начну:

"О сердце, как живёшь сейчас?
Мечты себя не оправдали
Теперь задашь вопрос едва ли:
"ЧтО замедляет ритм у нас?''

Был детских лет твоих полёт,
Но утерялся он с годами;
Разбейся, чаша со слезами,
Что горе обратило в лёд!".

А тучи мрачные теперь
Всю ночь пред взором, полным боли;
Но утром слышен окрик воли:
"Не будь безумным от потерь".


To Sleep I give my powers away;
My will is bondsman to the dark;
I sit within a helmless bark,
And with my heart I muse and say:

O heart, how fares it with thee now,
That thou should'st fail from thy desire,
Who scarcely darest to inquire,
"What is it makes me beat so low?"

Something it is which thou hast lost,
Some pleasure from thine early years.
Break, thou deep vase of chilling tears,
That grief hath shaken into frost!

Such clouds of nameless trouble cross
All night below the darken'd eyes;
With morning wakes the will, and cries,
"Thou shalt not be the fool of loss."


А не грешно ли: выражать

Cловами, как мне грустно, сложно?
Наполовину лишь возможно
Словами Душу обнажать.

Но чтоб унять мучений ад,
Язык полезен, несомненно:
Простые грустные катрены,
Как опий, боль мне приглушат.

В слова, как в травы на лугах,
Оденусь, иль как в плащ, от хлада;
Но горя моего громада
Слегка лишь предстаёт в словах.


I sometimes hold it half a sin
To put in words the grief I feel;
For words, like Nature, half reveal
And half conceal the Soul within.

But, for the unquiet heart and brain,
A use in measured language lies;
The sad mechanic exercise,
Like dull narcotics, numbing pain.

In words, like weeds, I'll wrap me o'er,
Like coarsest clothes against the cold:
But that large grief which these enfold
Is given in outline and no more. 

На стих "Мелодия" ("Сон о Ялте в трех частях с эпилогом") Д.Демидова

Томлюся ночью и с утра
Пичугу синюю...

Вдобавок я стремлюся шибко
Загнать Пегаса дивного
И схавать Золотую рыбку...

Извиняюсь за не очень изящный слог :)

А. Теннисон. XLIII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

А если равны Смерть и Сон,
И если духа восхожденье,
Минуя призрачные тени, –
С экстазом долгим в унисон,

Не наблюдая дней, часов,
Вне тела и земной основы,
А бессловесный след былого –
Палитра красок у цветов, –

О,  нет для нас тогда потерь:
Сад наших душ собрал красиво
В листве, густой и молчаливой,
От века весь наш мир, поверь.

Святая, сильная любовь,
Его былой любви подобна,
Когда восходит дух, способна
Ожить в душе, расцветшей вновь.


If Sleep and Death be truly one,
And every spirit’s folded bloom
Thro’ all its intervital gloom
In some long trance should slumber on;

Unconscious of the sliding hour,
Bare of the body, might it last,
And silent traces of the past
Be all the colour of the flower:

So then were nothing lost to man;
So that still garden of the souls
In many a figured leaf enrolls
The total world since life began;

And love will last as pure as whole
As when he loved me here in Time,
And at the spiritual prime
Rewaken with the dawning soul.

А. Теннисон. LV и CXX (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')


Желанье, чтобы век людской
За гробом нашим длился тоже, –
Не оттого ль, что образ Божий
Живёт у нас в душе любой?

Бог на Природу столь сердит
За то, что зла её работа?
О видах столь полна заботы,
А жизней вовсе не щадит.

Теперь мне распознать дано
Её деяний скрытый корень:

В ней из пятидесяти зёрен
Сумеет прорасти одно.

Где шествовал спокойно встарь,
Запнулся я при переменах,
Потом упал на тех ступенях,
Что нас к Нему ведут сквозь хмарь.

Но, веру хрупкую тая,
Всё восхожу, как по отрогам,
К Тому, кого считаю Богом;
Надежду обретаю я.

The wish, that of the living whole
No life may fail beyond the grave,
Derives it not from what we have
The likest God within the soul?

Are God and Nature then at strife,
That Nature lends such evil dreams?
So careful of the type she seems,
So careless of the single life;

That I, considering everywhere
Her secret meaning in her deeds,
And finding that of fifty seeds
She often brings but one to bear,

I falter where I firmly trod,
And falling with my weight of cares
Upon the great world’s altar-stairs
That slope thro’ darkness up to God,

I stretch lame hands of faith, and grope,
And gather dust and chaff, and call
To what I feel is Lord of all,
And faintly trust the larger hope.


Нет, я не верю, что умрём,
Что мы здесь – пешки из магнита;
Не зря я Смерть борол сердито,

Как бился Павел со зверьём.

Наука доказать должна,
Что слепки глины мы от века.
Но что́ вообще для человека,

Что́ значит для меня она?

Бог с ним – с тем видом помудрей,
С умелой обезьяной новой,
Что после нас прийти готова, –
Рождён я для иных вещей.


I trust I have not wasted breath:
I think we are not wholly brain,
Magnetic mockeries; not in vain,
Like Paul with beasts, I fought with Death;

Not only cunning casts in clay:
Let Science prove we are, and then
What matter Science unto men,
At least to me? I would not stay.

Let him, the wiser man who springs
Hereafter, up from childhood shape
His action like the greater ape,
But I was born to other things.

Эмили Бронте. К Фантазии

Когда, от бед изнемогая
И вечной суеты земной,
В отчаяние я впадаю, –
Ко мне взывает голос твой.
О друг мой! Я не одинока,
Коль слышу голос твой высокий!

Мир без тебя – померкший свет,
Но мил вдвойне мне он с тобою:
Тогда в нём вовсе места нет
Лжи, распрям и сомнений рою;
Там со Свободой ты и я –
Как закадычные друзья.

ЧтО нам тогда унынье, драмы,
Угрозы разные вокруг,
Когда у нас над головами
Разверзлись небеса, мой друг!
В них – тысячи лучей прекрасных
От Солнц, всегда горячих, ясных!

Пусть жалуется разум нам
На явь печальную Природы
И молвит страждущим сердцам:
"Напрасны грёзы; ждут невзгоды;
Фантазию живую явь
Способна затоптать стремглав".

Ты посылаешь в подсознанье
Виденья трепетные мне,
Даруешь свежее дыханье
Существованью и весне
И шепчешь голосом небесным
О мире подлинном, чудесном.

Мне вера в миражи чужда,
Но в тишине вечерней милой
Я с благодарностью всегда
Приветствую тебя как силу,
Которая утешит нас
И даст надежду в трудный час.

Emily Bronte
To Imagination

When weary with the long day's care,
And earthly change from pain to pain,
And lost, and ready to despair,
Thy kind voice calls me back again
0 my true friend, I am not lone
While thou canst speak with such a tone!

So hopeless is the world without,
The world within I doubly prize;
Thy world where guile and hate and doubt
And cold suspicion never rise;
Where thou and I and Liberty
Have undisputed sovereignty.

What matters it that all around
Danger and grief and darkness lie,
If but within our bosom's bound
We hold a bright unsullied sky,
Warm with ten thousand mingled rays
Of suns that know no winter days?

Reason indeed may oft complain
For Nature's sad reality,
And tell the suffering heart how vain
Its cherished dreams must always be;
And Truth may rudely trample down
The flowers of Fancy newly blown.

But thou art ever there to bring
The hovering visions back and breathe
New glories o'er the blighted spring
And call a lovelier life from death,
And whisper with a voice divine
Of real worlds as bright as thine.

I trust not to thy phantom bliss,
Yet still in evening's quiet hour
With never-failing thankfulness I
welcome thee, benignant power,
Sure solacer of human cares
And brighter hope when hope despairs.

Джон Китс. La Belle Dame Sans Merci

Прекрасная безжалостная дама

(конкурсный перевод)

"О чём тоскуешь, рыцарь мой,
Бредущий тенью, одиноко?

Не слышно днесь озёрных птиц,
Суха осока.

О чём тоскуешь, рыцарь мой
В доспехах старых и в печали?
К зимовью белка запаслась,
А хлеб собрали.

Как лилия твоё чело,
Росой-испариной покрыто,

А розе вянущей сродни
Твои ланиты".

"Я встретил Феи дочь в лугах:
В ней – красоты чистейшей пламя,
С власами длинными она,
Дика очами.

Я сплёл из луговых цветов
Венок ей, пояс и браслеты;
Стон восхищённый издала
Дикарка эта.

Её в седло я усадил,
Весь день внимал ей онемело:
Дикарка на коне моём
Чудесно пела.

Нашла она мне дикий мёд,
Коренья и росу хмельную
И словно говорила мне:
"Тебя люблю я!".

Вздыхая горько, привела
В волшебный грот свой тёмной ночью;
Я поцелуями покрыл
Дикарке очи

И задремал под песнь её,
Во гроте этом – горе, горе! –
Увидев свой последний сон:
На хладном взгорье

Стояли принцы, короли,
Бойцы: все бледные, в печали;
"Ты – раб la Belle Dame sans Merci!" –
Они кричали.

Был страшен вид их впалых уст,
Предначертание во взоре.
Очнувшись, оказался я
На хладном взгорье.

И с той поры блуждаю здесь,
Как бледный призрак, одиноко,
Хотя совсем не слышно птиц,
Суха осока".

John Keats
La Belle Dame Sans Merci

'Oh what can ail thee, knight-at-arms,
Alone and palely loitering?
The sedge is wither'd from the lake,
And no birds sing.

Oh what can ail thee, knight-at-arms,
So haggard and so woe-begone?
The squirrel's granary is full,
And the harvest's done.

I see a lily on thy brow,
With anguish moist and fever dew;
And on thy cheeks a fading rose
Fast withereth too'.

'I met a lady in the meads,
Full beautiful - a faery's child;
Her hair was long, her foot was light,
And her eyes were wild.

I made a garland for her head,
And braceets too, and fragrant zone;
She look'd at me as she did love,
And made sweet moan.

I set her on my pacing steed
And nothing else saw all day long,
For sideways would she bend and sing
A faery's song.

She found me roots of relish sweet,
And honey wild and manna-dew;
And sure in language strange she said,
'I love thee true'.

She took me to her elfin grot,
And there she wept and sighed full sore;
And there I shut her wild, wild eyes
With kisses four.

And there she lulled me asleep,
And there I dream'd - Ah! woe betide!
The latest dream I ever dream'd
On the cold hill's side.

I saw pale kings and princes too,
Pale warriors - death-pale were they all;
They cried, 'La Belle Dame sans Merci
Hath thee in thrall!'

I saw their starv'd lips in the gloom,
With horrid warning gaped wide;
And I awoke and found me here
On the cold hill's side.

And this is why I sojourn here,
Alone and palely loitering;
Though the sedge is wither'd from the lake,
And no birds sing'.

А. Теннисон. XXVII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

Нет, не завидую я тем,
Чей нрав – покорный и несмелый,
Пичуге комнатной, чьих трелей
В лесах не слышно, голос нем.

Я не завидую зверью,
Что к слабым применяет силу,
О совести навек забыло,
Не чувствует вину свою.

И зависти нет никакой
К тем, кто ничуть не связан долгом,
И кто живёт в безделье долгом,
Пусть и заслужен тот покой.

Всегда мне в твёрдой вере быть,
Подчас в скорбях неодолимых,
Что лучше потерять любимых,
Чем вовсе в жизни не любить.


I envy not in any moods
The captive void of noble rage,
The linnet born within the cage,
That never knew the summer woods:

I envy not the beast that takes
His license in the field of time,
Unfetter’d by the sense of crime,
To whom a conscience never wakes;

Nor, what may count itself as blest,
The heart that never plighted troth
But stagnates in the weeds of sloth;
Nor any want-begotten rest.

I hold it true, whate’er befall;
I feel it, when I sorrow most;
’Tis better to have loved and lost
Than never to have loved at all.

А. Теннисон. XCVII (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')


Он часто в думы погружён:
Разгадывает звёзд секреты;
И рядом, и витает где-то;
Пусть даже хладен, – мил ей он.

Засохшие цветы его
Она хранит уже бессрочно,
Его заслуг не зная точно,
Любя сильнее оттого.

Играет и поёт ему
О клятвах и любовном рае,
Дела домашние лишь зная
И радуясь его уму.

Что он достиг больших высот, –
В то верует она вслепую;
«Не понимаю, но люблю я» –
Сама себе порой речёт.


He thrids the labyrinth of the mind,
He reads the secret of the star,
He seems so near and yet so far,
He looks so cold: she thinks him kind.

She keeps the gift of years before,
A wither’d violet is her bliss:
She knows not what his greatness is,
For that, for all, she loves him more.

For him she plays, to him she sings
Of early faith and plighted vows;
She knows but matters of the house,
And he, he knows a thousand things.

Her faith is fixt and cannot move,
She darkly feels him great and wise,
She dwells on him with faithful eyes,
‘I cannot understand: I love.’

А. Теннисон. Воспоминания об арабских ночах

(отрывок из одноимённой поэмы)

Как ветер начал раздувать
Мне паруса младого гладь,
Пошло внезапно время вспять,
Переменив привычный ход:
Я с летней светлою денницей
В долине Тигра смог родиться –
В Багдаде, где злачёный храм
Фасадом обращён к садам, –
К магометанству приобщиться
И вырасти в счастливый взлёт
Гаруна аль-Рашида.

Ночной порой ладья моя
Вдоль брега сквозь листву плыла,
Меня по волнам там несла –
С ней рассекал их тени я.
А сквозь раскрытые ворота
На бреге в каменной стене
Разглядывал я позолоту,
Диваны в каждой стороне.
Блаженны были эти лета,
Совпавшие с порой расцвета
Гаруна аль-Рашида.


Дорожек много потайных
В ракушках ярких, разноцветных,
Бежало меж дерев густых.
От тех дорожек с двух сторон
Цветов пурпурных, колдовских
Восточных целый миллион
Взошёл в резных вазонах медных;
А чашечки большие их
Несли своё благоуханье
Поре златого процветанья
Гаруна аль-Рашида.

Вдали, где рощица была
У грота с аркой из ветвей,
Стихал и сам зефир ночной,
Коль запевал там соловей –
Не он, а что-то, что владело
Любовью, смертью, тишиной,
Чему повиновалась мгла,
Что было бесконечно, смело,
Вне времени, пространства, но
Чьё пение посвящено
Гаруну аль-Рашиду!..

Recollections of the Arabian Nights

When the breeze of a joyful dawn blew free
In the silken sail of infancy,
The tide of time flow'd back with me,
The forward-flowing tide of time;
And many a sheeny summer-morn,
Adown the Tigris I was borne,
By Bagdat's shrines of fretted gold,
High-walled gardens green and old;
True Mussulman was I and sworn,
For it was in the golden prime
Of good Haroun Alraschid.

Anight my shallop, rustling thro'
The low and bloomed foliage, drove
The fragrant, glistening deeps, and clove
The citron-shadows in the blue:
By garden porches on the brim,
The costly doors flung open wide,
Gold glittering thro' lamplight dim,
And broider'd sofas on each side:
In sooth it was a goodly time,
For it was in the golden prime
Of good Haroun Alraschid.


Above thro' many a bowery turn
A walk with vary-colour'd shells
Wander'd engrain'd. On either side
All round about the fragrant marge
From fluted vase, and brazen urn
In order, eastern flowers large,
Some dropping low their crimson bells
Half-closed, and others studded wide
With disks and tiars, fed the time
With odour in the golden prime
Of good Haroun Alraschid.

Far off, and where the lemon-grove
In closest coverture upsprung,
The living airs of middle night
Died round the bulbul as he sung;
Not he: but something which possess'd
The darkness of the world, delight,
Life, anguish, death, immortal love,
Ceasing not, mingled, unrepress'd,
Apart from place, withholding time,
But flattering the golden prime
Of good Haroun Alraschid…

© Copyright: Эмма Соловкова, 2011
Свидетельство о публикации №11105015953

Джон Китс. Из поэмы "Эндимион" (с изменениями)

[Мой перевод начала поэмы «Эндимион» участвовал в конкурсе, проведённом в 2010 году в Екатеринбурге и посвящённом 215-летнему юбилею Джона Китса].

Нас красота чарует постоянно
И навсегда останется желанной
И яркой, и в любые времена
Подарит утешение она:
Покой, здоровье, сладкий сон приветный.
Мы вьём гирлянды всякий час рассветный,
Что нас всех свяжут с этою Землёй;
Подавленности вопреки глухой
И смутным временам, и недостатку
Людей с душой высокой, и упадку,
Царящим, к сожалению, сейчас,
Развеет мысли мрачные не раз
Дыханье красоты. А ею пОлны
Луна и солнце в небе, света волны,
Младые, вековые дерева,
Нарциссы и шиповник, и трава,
Ручьи, что в зной нас одарят прохладой,
Кустарник в глубине лесов, богатый
Цветами мускусных прекрасных роз,
А также и судьбы апофеоз,
Который видим у людей великих,
И множество преданий разноликих:
Неиссякаемый живой родник,
Который к нам с небес благих проник.

Нет, мы не просто этому порою
Рассеянно внимаем на покое,
И дерева, шумящие листвой
У храма, ценны нам, как храм святой;
И так луна, поэзия и слава
Тревожат нас, покуда светом, право,
Для наших душ не станут, привязав
К себе нас очень крепко и стремглав,
И не прожить уже без них нам боле.

И потому сочту счастливой долей
Вам об Эндимионе рассказать,
Чьё имя, словно музыкальный лад,
Вошло в меня; и каждая картина
Всплывает пред очами, как лавина,
И так свежо, как зелень по весне.
Начать повествованье лучше мне
Сейчас, вдали от города трезвона,
Сейчас, когда ростки неугомонно
Дубрава старая пошла пускать,
А ива – источать свой аромат,
В дома же люд берёт излишки млека.
Когда вокруг цветение извека,
В челне своём плыву по воле вод,
Которые ведут в укромный грот;
Стихов надеюсь написать немало
Я маргариткам белым с кромкой алой,
Укрывшимся среди травы густой.
Пока над клевером пчелиный рой
Гудеть не станет жарким летом дружно,
Дойти до середины сказки нужно, –
Пусть зимний бледный и печальный вид
Её мне ни за что не омрачит;
Желаю видеть Осень золотую,
Когда к финалу сказки подойду я!
Исполнен дерзости, природе я
Отдам наказ, чтоб вмиг тропа моя
Зазеленела густо, и с отрадой
Я мог по ней шагать сквозь все преграды...

John Keats

A thing of beauty is a joy for ever:
Its loveliness increases; it will never
Pass into nothingness; but still will keep
A bower quiet for us, and a sleep
Full of sweet dreams, and health, and quiet breathing.
Therefore, on every morrow, are we wreathing
A flowery band to bind us to the earth,
Spite of despondence, of the inhuman dearth
Of noble natures, of the gloomy days,
Of all the unhealthy and o'er-darkened ways
Made for our searching: yes, in spite of all,
Some shape of beauty moves away the pall
From our dark spirits. Such the sun, the moon,
Trees old, and young, sprouting a shady boon
For simple sheep; and such are daffodils
With the green world they live in; and clear rills
That for themselves a cooling covert make
'Gainst the hot season; the mid-forest brake,
Rich with a sprinkling of fair musk-rose blooms:
And such too is the grandeur of the dooms
We have imagined for the mighty dead;
All lovely tales that we have heard or read:
An endless fountain of immortal drink,
Pouring unto us from the heaven's brink.

Nor do we merely feel these essences
For one short hour; no, even as the trees
That whisper round a temple become soon
Dear as the temple's self, so does the moon,
The passion poesy, glories infinite,
Haunt us till they become a cheering light
Unto our souls, and bound to us so fast
That, whether there be shine or gloom o'ercast,
They always must be with us, or we die.

Therefore, 'tis with full happiness that I
Will trace the story of Endymion.
The very music of the name has gone
Into my being, and each pleasant scene
Is growing fresh before me as the green
Of our own valleys: so I will begin
Now while I cannot hear the city's din;
Now while the early budders are just new,
And run in mazes of the youngest hue
About old forests; while the willow trails
Its delicate amber; and the dairy pails
Bring home increase of milk. And, as the year
Grows lush in juicy stalks, I'll smoothly steer
My little boat, for many quiet hours,
With streams that deepen freshly into bowers.
Many and many a verse I hope to write,
Before the daisies, vermeil rimmed and white,
Hide in deep herbage; and ere yet the bees
Hum about globes of clover and sweet peas,
I must be near the middle of my story.
O may no wintry season, bare and hoary,
See it half finished: but let Autumn bold,
With universal tinge of sober gold,
Be all about me when I make an end!
And now at once, adventuresome, I send
My herald thought into a wilderness:
There let its trumpet blow, and quickly dress
My uncertain path with green, that I may speed
Easily onward, thorough flowers and weed...

© Copyright: Эмма Соловкова, 2011
Свидетельство о публикации №11103215732

А.Теннисон. ХСI, СV (из поэмы "In Memoriam A.H.H.")


Как только лиственница в рост
Пойдёт от перьев розоватых,
Куст оживится от пернатых,
Затянет песню горный дрозд,                                      

Приди в таком обличье ты,
Чтоб дух твой различить сумел я;
И пусть чело осветят смело
Невоплощённые мечты.

Как только розы аромат
Вновь освежит моё дыханье,
А близ усадьбы летней ранью
Поля пшеницы зашумят,

Ко мне приди: не ночью, нет,
А в солнечных лучах, скорее:
Ещё прекрасней и светлее,
Чем даже самый яркий свет!

When rosy plumelets tuft the larch,
      And rarely pipes the mounted thrush;
      Or underneath the barren bush
  Flits by the sea-blue bird of March;

  Come, wear the form by which I know
      Thy spirit in time among thy peers;
      The hope of unaccomplish'd years
  Be large and lucid round thy brow.

  When summer's hourly-mellowing change
      May breathe, with many roses sweet,
      Upon the thousand waves of wheat,
  That ripple round the lonely grange;

  Come: not in watches of the night,
      But where the sunbeam broodeth warm,
      Come, beauteous in thine after form,
  And like a finer light in light...


К чему теперь на торжество
Нам собираться всем сегодня?
Мы на земле днесь инородной,
И странно это Рождество.

Увы, теперь отцовский прах

Лежит под чуждыми снегами;
Хоть вёсны с первыми цветами

Вновь в сроки, - нет нас в тех краях.

Печаль не омрачит окрест
Сей праздник впредь ни в коем разе:
Порвёт слабеющие связи,
Как время, перемена мест.

Да упадёт тень бытия,
Чтоб жизнь у нас ценнее стала;
Хоть ночи жаловал, бывало,
Но в прошлом их оставлю я.

Пусть всё былое никогда
Здесь боле не ступает глухо:
Раз нет в старинной форме духа,
К чему хранить её тогда?

Здесь пусть отныне тишь царит:
Излишни песни, арфы, флейты,
Забавы, танцы, хохот чей-то,
Но на востоке пусть горит 

Миров заря, равно маяк.
Как долго созревает семя;
Привычных рамок скинем бремя;
Финальный круг да полон благ.

To-night ungather'd let us leave
      This laurel, let this holly stand:
      We live within the stranger's land,
  And strangely falls our Christmas-eve.
Our father's dust is left alone
      And silent under other snows:
      There in due time the woodbine blows,
  The violet comes, but we are gone.
No more shall wayward grief abuse
      The genial hour with mask and mime;
      For change of place, like growth of time,
  Has broke the bond of dying use.
Let cares that petty shadows cast,
      By which our lives are chiefly proved,
      A little spare the night I loved,
  And hold it solemn to the past.
But let no footstep beat the floor,
      Nor bowl of wassail mantle warm;
      For who would keep an ancient form
  Thro' which the spirit breathes no more?
Be neither song, nor game, nor feast;
      Nor harp be touch'd, nor flute be blown;
      No dance, no motion, save alone
  What lightens in the lucid east
Of rising worlds by yonder wood.
      Long sleeps the summer in the seed;
      Run out your measured arcs, and lead
  The closing cycle rich in good.

А. Теннисон. Пролог и эпилог (из поэмы 'In Memoriam A.H.H.')

(из поэмы «Памяти А.Г.Х.»)


Плод Бога – вечная Любовь,
     Твой чудный лик не созерцали,

     Тебя докажем мы едва ли,
Лишь верой примем вновь и вновь.

Твои – светила, неба твердь,
    Зверьё и люд по воле Божьей:
    Рождаешь, умерщвляешь тоже,

Но смертью попираешь Смерть.

Не брось во прахе никого:
    Тобою кто вочеловечен,
    Надеется, что так же вечен;
Да: Ты права, создав его.

Людской и Божьей мнишься нам,
    Святой, высокой, благородной;
    Хоть наша воля и свободна,

Она – с Твоей напополам.

Лишь отблески Твоих лучей
     Ума усилья человечьи,

     У них свой срок: сгорят, как свечи;
Божественная, Ты мощней.

И только вера есть у нас;
    Что видим только, нам известно,
    Но верим: луч во тьме небесный –
Он Твой: пусть крепнет всякий час,

Растут в нас знанья вперебой,
    Но с большим трепетом, конечно.
    Рождает музыку извечно
Наш ум в гармонии с душой;

Пусть музыке предела нет.
    А мы – паяцы: над Тобою
    Смеёмся, осмелев порою,
Чтоб глупый мир стерпел Твой свет.

Прости что мнилось мне грехом,
     Что виделось моей заслугой:
     Люд меряет себя, друг друга

Своим – не Божеским судом.

По человеку одному,
     Усопшему, прости унынье;
    Живёт он у Тебя отныне,
Любви достоин потому.

Прости мне дикий крик души –
    Пропавшей юности смятенье – 
    И то, что вызовет сомненья,
И мудрость даровать спеши.


Strong Son of God, immortal Love,
      Whom we, that have not seen thy face,
       By faith, and faith alone, embrace,
 Believing where we cannot prove;
Thine are these orbs of light and shade;
      Thou madest Life in man and brute;
      Thou madest Death; and lo, thy foot
  Is on the skull which thou hast made.
  Thou wilt not leave us in the dust:
      Thou madest man, he knows not why,
      He thinks he was not made to die;
  And thou hast made him: thou art just.
Thou seemest human and divine,
      The highest, holiest manhood, thou.
      Our wills are ours, we know not how;
  Our wills are ours, to make them thine.
  Our little systems have their day;
      They have their day and cease to be:
      They are but broken lights of thee,
  And thou, O Lord, art more than they.
We have but faith: we cannot know;
      For knowledge is of things we see;
      And yet we trust it comes from thee
  A beam in darkness: let it grow.
Let knowledge grow from more to more,
      But more of reverence in us dwell;
      That mind and soul, according well,
  May make one music as before,
But vaster. We are fools and slight;
      We mock thee when we do not fear:
      But help thy foolish ones to bear;
Help thy vain worlds to bear thy light.
Forgive what seem'd my sin in me;
      What seem'd my worth since I began;
      For merit lives from man to man,
  And not from man, O Lord, to thee.
Forgive my grief for one removed,
      Thy creature, whom I found so fair.
      I trust he lives in thee, and there
  I find him worthier to be loved.
Forgive these wild and wandering cries,
      Confusions of a wasted youth;
      Forgive them where they fail in truth,
  And in thy wisdom make me wise.

(из эпилога)

...Темнеет; ехать им пора:
Их кони в ленточках заждались;

Младые от стола поднялись

И выехали со двора...


Луна, взойди на небоскат,
    Туман светящийся картинно
    Плывёт всю ночь пусть над равниной,
Минуя молчаливый град,

Источник, белые дома
  И замирая над горами
  И серебристыми ручьями,
Мерцающими близ холма.

И стен, и крыши, и дверей
      Чертога их коснись приветно,
      И пусть твой блеск сереброцветный
Осветит ярко берег сей,

Где вместе отдыхают те
  И слышат песнь волны благую,
  И где, скопленья звёзд минуя,
Душа проглянет в высоте:

Пройдя начальных фаз ярем,
  Она здесь в личность воплотится
  Для дум, деяний вереницы –
Звеном меж мною и меж тем,

Кому знаком познанья лик,
  Землёй кто правит неслучайно,
  И для кого Природы тайны –
Страницы из раскрытых книг,

Уйдёт чья грубость на глазах:
  Ведь все людские размышленья,
  Деянья, чаянья, томленья –
Лишь семя в будущих плодах.

Таков мой друг: достоин, мил,
  Он по Земле ходил со мною,
  Но с высшею его душою,

До времени, увы, здесь был.

Он близок Богу самому,
  А Бог – далёкий, безупречный,
  Единый, любящий и вечный;

Творенье движется к Нему.


...But they must go, the time draws on,
And those white favour'd horses wait;
They rise, but linger, it is late;
Farewell, we kiss, and they are gone...

And rise, O moon, from yonder down,
     Till over down and over dale
     All night the shining vapour sail
  And pass the silent-lighted town,
The white-faced halls, the glancing rills,
     And catch at every mountain head,
     And o'er the friths that branch and spread
  Their sleeping silver thro' the hills;
And touch with shade the bridal doors,
     With tender gloom the roof, the wall;
     And breaking let the splendour fall
  To spangle all the happy shores
By which they rest, and ocean sounds,
     And, star and system rolling past,
     A soul shall draw from out the vast
  And strike his being into bounds,
And, moved thro' life of lower phase,
     Result in man, be born and think,
     And act and love, a closer link
  Betwixt us and the crowning race
Of those that, eye to eye, shall look
     On knowledge; under whose command
     Is Earth and Earth's, and in their hand
  Is Nature like an open book;
No longer half-akin to brute,
     For all we thought and loved and did,
     And hoped, and suffer'd, is but seed
  Of what in them is flower and fruit;
Whereof the man, that with me trod
     This planet, was a noble type
     Appearing ere the times were ripe,
  That friend of mine who lives in God,
That God, which ever lives and loves,
     One God, one law, one element,
     And one far-off divine event,
  To which the whole creation moves.

А. Теннисон. Песни из поэмы "Принцесса"


О Ласточка, летящая на Юг,
Ты к ней лети и упади на грудь ей,
И то, что я велю, поведай ей.

Поведай ей – тебе известно всё, –
Как ярок, яростен, изменчив Юг
И как суров, правдив и нежен Север.

О Ласточка, о, если б можно было
К её окну мне тоже прилететь,
То я б залился трелями любви.

О, как желаю я тобою стать,
Чтоб ей меня к себе суметь впустить,
И рядом с ней мне быть до самой смерти.

Так почему же не спешит она
В любовь облечь своё скорее сердце,
Как ясень не спешит надеть листву?

Скажи: по миру род рассеян твой,
Скажи: на Юге я резвлюсь всего лишь,
Но ждёт меня на Севере гнездо.

Жизнь коротка – любовь зато вечна;
Свет Солнца северный совсем не долог,
И очень краток лунный южный свет.

О Ласточка, ты к ней лети скорее,
Её уговори моею стать
И передай: тебе вослед лечу...

    O Swallow
O Swallow, Swallow, flying, flying South,
   Fly to her, and fall upon her gilded eaves,
    And tell her, tell her, what I tell to thee.
O tell her, Swallow, thou that knowest each,
    That bright and fierce and fickle is the South,
    And dark and true and tender is the North.
O Swallow, Swallow, if I could follow, and light
    Upon her lattice, I would pipe and trill,
    And cheep and twitter twenty million loves.
O were I thou that she might take me in,
  And lay me on her bosom, and her heart
  Would rock the snowy cradle till I died.
Why lingereth she to clothe her heart with love,
  Delaying as the tender ash delays
  To clothe herself, when all the woods are green?
O tell her, Swallow, that thy brood is flown:
  Say to her, I do but wanton in the South,
  But in the North long since my nest is made.
O tell her, brief is life but love is long,
  And brief the sun of summer in the North,
  And brief the moon of beauty in the South.
O Swallow, flying from the golden woods,
  Fly to her, and pipe and woo her, and make her mine,
  And tell her, tell her, that I follow thee.

...Но после длительных своих усилий,
Раздумий, бдений грустными ночами
Под бой раскатистый часов дворцовых
И видя моего отца кручину
И счастие влюблённых вместе с нею,
Вослед моих признаний ей любовных –
Моих почти бредовых бормотаний,
В которых так мечтанье я лелеял,
Беспомощность мою осознавая,
Она внезапно нежность ощутила.
И вот, на это всё в ответ, однажды
Любовь, как тот альпийский колокольчик
Меж талых льдов, в ней родилась в денницу:
Полуживая, слабая сначала
И не постигшая себя покуда,
Но расцветающая с каждым часом...

...Till out of long frustration of her care,
And pensive tendance in the all weary noons,
And watches in the dead, the dark, when clocks
Throbb’d thunder thro’ the palace floors, or call’d
On flying Time from all their silver tongues –
And out of memories of her kindlier days,
And sidelong glances at my father’s grief,
And at the happy lovers heart in heart –
And out of hauntings of my spoken love,
And lonely listenings to my mutter’d dream,
And often feeling of the helpless hands,
And wordless broodings on the wasted check –
From all a closer interest flourish’d up,
Tenderness touch by touch, and last, to these,
Love, like an Alpine harebell hung with tears
By some cold morning glacier; frail at first
And feeble, all unconscious of itself,
But such as gather’d colour day by day...


Ты ни о чём не вопрошай меня;
Луна коснётся и морских глубин,
А туча форму примет гор вершин.
Опасны взоры, полные огня;
Не вопрошай.

Не вопрошай меня: чтО отвечать?
Вид неприятен впалых щёк и глаз,
Но не желаю, чтобы ты угас!
Не надо вопрошать меня опять.
Не вопрошай.

Плыла не по теченью тщетно я:
Моя судьба с твоею сплетена.
К долине пусть несёт река меня;
Тебе коснуться только – я твоя.
Не вопрошай.

Ask me no more…

  Ask me no more: the moon may draw the sea;
        The cloud may stoop from heaven and take the shape,
        With fold to fold, of mountain or of cape;
    But O too fond, when have I answer'd thee?
            Ask me no more.
    Ask me no more: what answer should I give?
        I love not hollow cheek or faded eye:
        Yet, O my friend, I will not have thee die!
    Ask me no more, lest I should bid thee live;
          Ask me no more.
  Ask me no more: thy fate and mine are seal'd:
      I strove against the stream and all in vain:
      Let the great river take me to the main:
  No more, dear love, for at a touch I yield;
        Ask me no more.

© Copyright: Эмма Соловкова, 2011
Свидетельство о публикации №11103015844

А. Теннисон. Вергилию

написано по просьбе жителей Мантуи
к 1900-й годовщине со дня кончины поэта

О Вергилий, показавший
Трои храмов пепел и разор,
Смерть её, явленье Рима
и Дидоны горестный костёр.

Языка властитель мощный,
ярче ты писал, чем Гесиод;
Средь ценнейших фраз изыскан
у твоей фантазии полёт.

Пел дубравы ты и пашни,
табуны, стада и отчий дом,
И всех Муз очарованье
очень часто в слове лишь одном.

Был тобой прославлен Титир,
на свирели что играл для всех,
И Сатир, весёлым пеньем
вызывавший у подпасков смех.

Славил ты и Поллиона,
и приход грядущих светлых дней:
Без трудов – поля и море,
и луга, свободные от змей.

Естество, Всемирный Разум
даже смог представить ты себе,
Беспримерный в этой грусти
о неведомой людской судьбе,

Свет среди веков ушедших
и звезда, украсившая брег,
Ветвь златая меж тенями
и царями, что ушли навек.

Форум не гремит отныне,
цезарей всех пали купола;
Голосом твоим прибоем
Риму на века звучит хвала.

Нет рабов отныне в Риме,
вкруг него – свободы ореол;
Я в Италию посланцем
северного острова пришёл.

Мой поклон прими, Вергилий:
с отроческих лет пленён тобой;
Ты владел высоким слогом
несравненно, как никто другой!

written at the request of the Mantuans
for the nineteenth centenary of Virgil's death

    Roman Virgil, thou that singest
        Ilion's lofty temples robed in fire,
    Ilion falling, Rome arising,
        wars, and filial faith, and Dido's pyre;
Landscape-lover, lord of language
        more than he that sang the "Works and Days,"
    All the chosen coin of fancy
        flashing out from many a golden phrase;
Thou that singest wheat and woodland,
      tilth and vineyard, hive and horse and herd;
All the charm of all the Muses
      often flowering in a lonely word;
Poet of the happy Tityrus
      piping underneath his beechen bowers;
  Poet of the poet-satyr
      whom the laughing shepherd bound with flowers;
Chanter of the Pollio, glorying
      in the blissful years again to be,
  Summers of the snakeless meadow,
      unlaborious earth and oarless sea;

  Thou that seлst Universal
      Nature moved by Universal Mind;
  Thou majestic in thy sadness
      at the doubtful doom of human kind;

  Light among the vanish'd ages;
      star that gildest yet this phantom shore;
  Golden branch amid the shadows,
      kings and realms that pass to rise no more;

  Now thy Forum roars no longer,
      fallen every purple Cжsar's dome –
  Tho' thine ocean-roll of rhythm
      sound forever of Imperial Rome –

  Now the Rome of slaves hath perish'd,
      and the Rome of freemen holds her place,
  I, from out the Northern Island
      sunder'd once from all the human race,

  I salute thee, Mantovano,
      I that loved thee since my day began,
  Wielder of the stateliest measure
      ever moulded by the lips of man.

Альфред Теннисон. Иди ко мне...

(из поэмы «Принцесса»)

...Пусть естество твоё с моим сольётся,
Как это утро – с мглой земною зыбкой.
Иди ко мне, коснись чела дыханьем;
Дрожу в осеннем воздухе прозрачном;
Былое дымкой тает в час заветный.
Такое утро – многому начало;
А все, кто зван сюда, кружатся в танце,
Как средь горящих трав златые листья...

…and let thy nature strike on mine,
Like yonder morning on the blind half-world;
Approach and fear not; breathe upon my brows;
In that fine air I tremble, all the past
Melts mist-like into this bright hour, and this
Is morn to more, and all the rich to-come
Reels, as the golden Autumn woodland reels
Athwart the smoke of burning weeds…

Стихотворения Вильяма Блейка


О Мире, Доброте, Любви
Все молятся в беде
И почитают глубоко
Благие силы те.

Для Мира, Доброты, Любви
Есть Бог наш дорогой,
А Мир, Любовь и Доброта –
Сам люд с его семьёй.

У Доброты – людей сердца,
У Мира – их покров,
Имеет Жалость лица их,
А форму их – Любовь.

Отсюда, каждый человек,
Молящийся в беде, –
Он форме молится людской,
Любви и Доброте.

Любви достоин всякий люд:
Язычник, иудей..;
Где Мир, Любовь и Доброта, –
Там Бог среди людей.

The Divine Image

To Mercy, Pity, Peace, and Love
All pray in their distress;
And to these virtues of delight
Return their thankfulness.

For Mercy, Pity, Peace, and Love
Is God, our father dear,
And Mercy, Pity, Peace, and Love
Is Man, his child and care.

For Mercy has a human heart,
Pity a human face,
And Love, the human form divine,
And Peace, the human dress.

Then every man, of every clime,
That prays in his distress,
Prays to the human form divine,
Love, Mercy, Pity, Peace.

And all must love the human form,
In heathen, turk, or jew;
Where Mercy, Love, & Pity dwell
There God is dwelling too.


Имеет Зависть лик людей,
У Страха сильного – их вид,
У Бездушья – сердце их,
А Скрытность их покров хранит.

Вид у людей – горящий горн,
Из прочной стали их покров,
Лик – запечатанная печь,
А сердце – ненасытный зёв.

The Divine Image-II

Cruelty has a Human Heart,
And Jealousy a Human Face;
Terror the Human Form Divine,
And Secrecy the Human Dress.

The Human Dress is forged Iron,
The Human Form a fiery Forge,
The Human Face a Furnace seal'd,
The Human Heart is hungry Gorge.


Я к Саду Любви шёл однажды:
Негаданно передо мной
Часовенка выросла в травах,
Где в детстве играл я порой.

Ворота её на засовах,
«Не смей» – словеса на дверях;
Побрёл я опять в Сад Любви тот
В чудесных, душистых цветах.

Узрел я могилы одни
И плиты заместо цветов;
Ксёндз в мантии чёрной бродил там по дёрну,
Вязал мне мечтанья колючкой страданья.

The Garden of Love

I went to the Garden of Love,
And saw what I never had seen:
A Chapel was built in the midst,
Where I used to play on the green.

And the gates of this Chapel were shut,
And 'Thou shalt not' writ over the door;
So I turn'd to the Garden of Love
That so many sweet flowers bore;

And I saw it was filled with graves,
And tomb-stones where flowers should be;
And Priests in black gowns were walking their rounds,
And binding with briars my joys & desires.


«Корыстности Любовь чужда,
Устои у неё крепки:
Она добро дарит всегда,
Рай строит, Аду вопреки» –

Так пел Ком Глины вдалеке,
Весь истоптанный скотом.
Камень в ближнем ручейке
Пел, однако, об ином:

«Лишь для Себя Любовь живёт,
Закрепощает всех подряд,
Ликует от чужих невзгод
И, Рай презрев, нам строит Ад».

The Clod and the Pebble

'Love seeketh not itself to please,
Nor for itself hath any care,
But for another gives its ease,
And builds a Heaven in Hell's despair.'

So sung a little Clod of Clay
Trodden with the cattle's feet,
But a Pebble of the brook
Warbled out these metres meet:

'Love seeketh only Self to please,
To bind another to its delight,
Joys in another's loss of ease,
And builds a Hell in Heaven's despite.'


Приснилась мне мечта моя:
Младая Королева я,
Ангел кроткий вёл меня!
Я ж была удручена

И рыдала день и ночь;
Ангел силился помочь,
Но рыдала вновь и вновь,
Таила от него любовь.

Ангел улетел в ответ;
Розой алой стал рассвет;
Я, слёзы осушив, мечом
Заслонилась и копьём.

Ангел прилетел опять;
Я – с оружьем: не узнать!
Юные прошли года,
Стала голова седа.

The Angel

I dreamt a Dream! what can it mean!
And that I was a maiden Queen,
Guarded by an Angel mild:
Witless woe was ne'er beguil'd!

And I wept both night and day,
And he wip'd my tears away,
And I wept both day and night,
And hid from him my heart's delight.

So he took his wings and fled;
Then the morn blush'd rosy red;
I dried my tears, & arm'd my fears
With ten thousand shields and spears.

Soon my Angel came again:
I was arm'd, he came in vain;
For the time of youth was fled,
And grey hairs were on my head. 

К. Россетти. Зелёное пшеничное поле

(конкурсный перевод)

Лазурь небес и зелень трав:
    Застыла утром я одним,
Трель жаворонка услыхав
     Над полем летним зерновым.

Чуть ниже, с трелью в унисон,
     На крылья мотылёк вставал,
А жаворонок в небе – он
     В молчанье падал – петь взмывал.

Трава полей была нежна
     По сторонам тропы моей,
И я была убеждена:
     Гнездо его – среди стеблей.

Когда средь лета, как во сне,
     Я трели слушала его,
Подруга птицы – мнилось мне –
     Внимала дольше моего.

Christina Rossetti

A Green Cornfield

The earth was green, the sky was blue:
I saw and heard one sunny morn
A skylark hang between the two,
A singing speck above the corn;

A stage below, in gay accord,
White butterflies danced on the wing,
And still the singing skylark soared,
And silent sank and soared to sing.

The cornfield stretched a tender green
To right and left beside my walks;
I knew he had a nest unseen
Somewhere among the million stalks.

And as I paused to hear his song
While swift the sunny moments slid,
Perhaps his mate sat listening long,
And listened longer than I did.