Итак, случилось! Ты была со мной.
Метель снега над городом несла
И сыпала их с крыши жестяной,
Сугробов обновляя купола.
А ты была со мной. Тепло руки
И блеск твоих зелено-карих глаз
Меняли физику законам вопреки,
Меняя мир, преображали нас.
Играла музыка. Был дирижер
В одеждах белых, ангельских вполне.
Мерцал экран. Причудливый узор
Чертили наши тени на стене.
За шагом шаг божественная страсть
Лишала дара речи и стыда,
На каждый вдох распространяя власть
Любви. Блаженные тела
В одно сливаясь, излучали свет.
Классический разыгран был сюжет.
Давно растаял снег. Июнь. Жара.
Целует в лоб похмелье поутру.
Ты в лабиринт московского двора
Вошла зимой, а нынче на ветру
Стоят и тяжко дышат тополя,
И пух летит, но свет уже не тот,
И под ногами твердая земля
Со скрипом совершает поворот.
Земля скрипит и страшен этот звук,
Он беды нам пророчит впереди.
Не размыкай объятий нежный круг,
Не уходи. Прошу, не уходи.
Я валяю теперь, ремеслу отдаваясь иному.
Насухую все реже, все чаще слегка подшофе,
Я молюсь ежедневно овце и руну золотому,
Над узором колдуя, как раньше над словом в строфе.
Я валяю теперь. Из-под рук моих, чутких и вещих,
Из руна благородного, шелка и мыльной воды
Появляются – словно рождаются – дивные вещи,
На которых то крылья, то радуга в блестках слюды.
Словно песню пою: на подкладку из снов Маргилана
Слой промытой, расчесанной шерсти ритмично стелю.
А потом поперек: прядь за прядью…Воды из-под крана
В чашку с мылом налью, размешаю, свой труд окроплю.
На кусочки разрезанный шелк, разноцветный, летучий,
Разложу в хитроумном сплетении палой листвы
И зеленых травинок. Над миром сгущаются тучи:
Мне бы войлок валять и не знать перед миром вины.
Впрочем, выложил все. Дальше будет другая работа:
Гладить нежно, упрямо тереть и в рулоне катать,
Обдавать кипятком, отжимать. Залоснившись от пота,
Теплый ворох кидать. Вновь мочить, полоскать, отжимать.
А потом расстелить на столе и расправить прилежно.
Там чуть-чуть потянуть, там над кромками поворожить.
Вот и все. Этот войлок готов, он суровый и нежный.
Отпускаю его, чтобы новый с утра разложить…
Вот наша жизнь. Искусство выживать –
Глава пролога. Собственно, роман
Еще в процессе кройки, так сказать.
Портной суров, немолод, в меру пьян.
Пока над материалом ворожит
И мел зажат в бестрепетной руке,
Я нарисую вам про нашу жизнь,
Не тратя слов, эскиз в черновике…
Вот облака над лесополосой,
Застывшей у асфальтовой черты.
Снега над воспаленною Москвой
Летят и пух роняют с высоты.
Вот это мы. Ей снова тридцать пять,
Ей смех к лицу и челки рыжий цвет.
Две чашки кофе. Нотная тетрадь,
Карандаша графитовый стилет.
Полночный зал, звучит аккордеон.
Вот мы поем и снится нам аншлаг,
Финальный выход, пятый раз – поклон,
Вот барабан, и в руки тот же флаг!
Ах, что за время… Или это мы
Живем не в ногу, пробуя летать
И петь по-птичьи песенки судьбы,
И не над нами божья благодать?
Конец зиме, и снова нежный снег
Вишневых оргий светится в ночи.
Гудит от ветра старый наш ковчег,
Звенят-качаются скрипичные ключи.
Вот мы одни. Вот лето. Вот друзья.
Уходят. Закурил сосед.
А на рисунке – просто колея,
Двух линий параллельных след.
Закрылось на ночь здание вокзала.
На рельсах свет стареющей луны.
Туман в низине лег. Похолодало.
Я жизнь прожил, но не обрел судьбы.
На станции, заброшенной в пространство
Лесов и речек древней Костромы,
Жду поезда, как Агасфер гражданства.
Я жизнь прожил, но не обрел судьбы.
За семафором хмурые постройки
Эпохи братства. Серые столбы.
Домов бараки. Хлорки запах стойкий.
Я жизнь прожил, но не обрел судьбы.
Я постарел у этого вокзала,
Я в голос пел и спорил сам с собой,
Пока во мне металась и кричала
Душа с необретенною судьбой.
Но в поезде, в раю его плацкартном,
Беря меня на временный учет,
Шепнула проводница: «Полно плакать.
И душу успокой – она растет».
Правительство Литвы ушло в отставку.
Убиты пять чеченских террористов.
А в сердце у меня торчит булавка
Зимы промозглой, непроглядной, льдистой.
Война кругом. И люди – оккупанты.
Стреляют из засады, бьют, прицелясь.
В цене сегодня свойства и таланты,
Не снившиеся даже Парацельсу.
На древе жизни не кора – короста,
И нет листвы – на всех ветвях омела
Цветет, готова к пиршеству и росту,
По слову перевоплощаясь в тело.
Игла все глубже. И все ближе холод
Зимы последней, леденящей души.
Жить на земле – не подвиг, просто повод
Печальной песней тишину нарушить.
По городу рассвет шагает, незаметен
В неоне фонарей, в сиянии витрин.
В январской кутерьме, среди снегов и сплетен,
Чуть слышная, звучит мелодия любви.
Проваливаясь в сон и снова воскресая,
Дыханье не деля, не разлучая тел,
От берега "вчера" мы ночь пересекаем.
Попутный снегопад ослаб и поредел,
И обмелела ночь. До берега иного
Быть может полчаса, и на твое плечо
Ложится тихий свет, и это так не ново,
Но горячо глазам и сердцу горячо.
Губами губ коснусь и ямки над ключицей,
И сладок этот вкус, и вечность впереди –
Пока струится свет, пока мгновенье длится,
Пока звучит с небес мелодия любви.
Когда сольешься окончательно с ландшафтом,
И опустеет имя, как пустеет поле,
Когда сама земля, чьим воздухом дышал ты,
Сочтет тебя своей травинкою, не боле;
Когда не станет больше разницы особой
Куда свернуть на перекрестке захолустном –
Иди, живи и пой осипшим ветром, чтобы
Был жив язык родной, хотя бы русский устный.
Живи, дыши, тверди на выдохе названья
Пастушьей сумки, курослепа и душицы,
Учи дорог разбитых знаки препинанья,
И это знание однажды пригодится.
Как пригодится соль в мешке твоем заплечном,
Краюха хлеба, нож складной, с водою фляга.
И знай, что странствие во тьме не будет вечным:
Вернешься к свету, до которого два шага.
На теплых перилах балкона,
Царица, - не мелкая сошка,
Пусть неразличима корона, -
Ленивая нежится кошка.
То ветер ее обдувает,
То солнце весеннее греет,
И чудится ей, что взлетает
Она парусиновым змеем,
И грудью на ветер ложится,
И ловит поток восходящий.
Смешными ей кажутся птицы,
Что крыльями машут и машут-
Не царская это работа!
Полет настоящий по силам
Не узникам Аэрофлота,
Не шаттлу, не цапле спесивой,
А тем, кто движением мысли,
И лежа, и сидя, как йоги,
В такие уносится выси,
Что снились, ей-богу, немногим.
Сидя в поезде, в маршрутном такси или неважно еще где,
В другом городе, на иной широте, в чужой галактике;
Может быть - в кафе «Купол», может быть - на ступеньках набережной Невы,
Ты стучишь коготками по буковкам, набирая неважно какой текст,
Чтобы отправить его в Facebook, чтобы сказать: «Я здесь…»
«SOS» - вот что означает порхание твоих пальчиков над дисплеем:
«Я не могу себя идентифицировать в хаосе жизни, в этих толпах.
В этой самовоспроизводящейся орде я боюсь остаться неузнанной,
Незамеченной, никем не востребованной душой – смайликом. Точка.»
И стучат коготки, и порхают пальчики над дисплеем, и плывут, и плывут строчки
По волнам интернет-провайдера, чтобы на каком-нибудь сервере выпасть в осадок:
«Я здесь. Я всегда на связи. Не теряйте меня, - вы все, что у меня есть!»
Фонарик лежал в своём кармане, ворочался, вздыхал, вдруг задремывал и внезапно просыпался от очередной серии кошмарного сна. Он догадывался, в чем дело, но не давал волю воображению и переводил мысли в более спокойное русло. А дело было в батарейках: их заряд убывал со скоростью явно большей, чем тому полагалось. Изготовленные в Мытищах, носящие гордое имя PANASONIC, батарейки вызывали у фонарика приступы внезапной, хотя и быстро проходящей паники, оставляя после себя кислый вкус на неплотно прилегающих друг к другу контактах. Карман, в котором фонарик знал каждый уголок, потряхивало, отчего время от времени в нем позвякивали ключи, две десятикопеечные монеты и английская булавка. Фонарь то и дело терся о шуршащую пачку жевательной резинки, вдыхал запах синтетических бананов и с тоской думал о тишине, покое и аскетичной чистоте отдельного кармашка с мягкими стенками и надёжным клапаном.
Состояние невеселой мечтательности улетучилось моментально, едва прозвучал сигнал тревоги. Фонарь выскочил наружу и, прожигая насквозь не ожидавшую нападения тьму двора, вонзился своим лучом в невысокий металлический забор. Битва! Битва с ползучей темнотой улиц и подозрительным мраком таинственных закоулков, битва за каждый метр пройденной дороги, за каждую выпавшую из кармана безделушку, тонущую в бездонном чреве темноты. Битва составляла смысл и содержание его жизни. Будь фонарик романтиком по натуре, он мог бы легко представить себя рыцарем света, облаченным в сверкающие доспехи. Но наш фонарик в простоте душевной не помышлял о поэзии, романтике и прочих средствах украшения суровой действительности. Он представлял себе мир никак не связанным, хаотичным нагромождением вещей и отдельных предметов, всё пространство между которыми заполняла темнота. Темнота была податлива, неуловима, легко сдавалась, отступала, заманивала и вдруг оказывалась со всех сторон сразу, молчаливая, готовая в следующую секунду выделить из себя какой-нибудь предмет или существо: камень, куст, трубу, дверь, кошку или летучую мышь.
Быстро передвигаясь, почти летя в воздухе, фонарик освещал небольшой объем видимого мира, внизу которого влажно поблёскивали камни тропы или узкой дороги, а справа и слева, иногда сверху темнота расщеплялась на стволы деревьев, отдельные ветки и листья, сгущаясь там, где в пустоте не было ни кустика, ни колючих шишек чертополоха. Так он двигался довольно долго. Темнота прибывала и, как ни старался фонарь, всё чаще его луч проваливался в чёрные бездонные колодцы и упирался в непробиваемые светом тоннели. Настроение изменилось, когда дорога ступенями пошла вниз. Потянуло свежим речным воздухом. Заросли кустарника вплотную приблизились к тропе, так что фонарик летел в тесном, довольно уютном коридоре. Его свет отражался сотнями листьев и веток, стеблями травы, мельчайшими капельками густеющего тумана, хитиновыми чешуйками тысяч насекомых, населяющих эти листья, эти ветки, траву и саму почву под этой травой. Фонарик повеселел и, ловко орудуя своим лучом, прогонял ночной мрак с тропинки, заставляя его забиваться в таинственную чащу жимолости, боярышника, шиповника и крушины. Веселье длилось недолго: разрывая темноту на части, фонарь выскочил из густых зарослей на берег реки. Озираясь по сторонам, остановился. Потом два раза мигнул, выровнялся, снова мигнул: сбоило где-то глубоко, в том месте, где находилось его электрическое сердце. Панический приступ продлился дольше обычного, однако фонарик справился. Кислый вкус почти исчез, мигание прекратилось. Где-то совсем рядом, невидимая во мраке, шумела река. Темнота, которую он только что весело гонял в узком древесном коридорчике, вдруг заполнила собой все огромное пространство и справа, и слева, и дальше; и даже наверху, откуда иногда фонарику помогали луна и звезды, стало темно.
Фонарь грозно размахивал своим волшебным лучом, но мрак от этого только сгущался, особенно в тех местах, где секундою раньше вспыхивал свет. А со светом творилось что-то неладное. Фонарик опять мигнул, потом еще раз и еще. Ослепительно белый световой меч, - мечта любого джедая, - которым он так гордился, внезапно пожелтел и стал стремительно угасать. Проклятые батарейки, с утра не дававшие ему покоя, опустели и лежали внутри бесполезным, бессмысленным грузом. Последним усилием воли фонарь вернул лучу его грозную силу, вонзил свое оружие в землю и погас.
Темнота, победившая в битве, выждала несколько секунд и выпустила из себя щупальца ночного мрака. Дотянувшись до фонарика, она лизнула его черную ребристую поверхность и, убедившись в своей полной безопасности, задышала ровно и мерно, тая в себе неисчислимое количество деревьев и лягушек, комаров и автомобилей, садовых скамеек и натянутых бельевых веревок, покосившихся телеграфных столбов, камней, дощатых заборов, раздавленных полевых мышей, перебегавших дорогу в неурочное время. Все эти предметы и существа легко находили свое место в непроглядном космосе темноты, неведомые друг другу, живущие своей собственной, отдельной и непонятной остальным жизнью.
Загадкам не место. Все было так:
приказ - и под козырек!
Корона, скипетр - только знак,
что битвам не вышел срок.
Он мелкий, он лысый. Цвет его глаз -
вода. Но не в этом соль:
он знает, зачем ему нефть и газ,
и золото - съешь его моль.
Он знает шифры своих врагов,
тамбовский волк ему - брат!
Он Федоров, Сидоров, Иванов –
текущей войны солдат.
Полярного ветра свинцовый мотив
забыл узкобедрый бомонд.
Скажет Правителю новый скиф:
ты - Бог. Небожитель. Бонд.
И сагу напишет новый Гомер
о битве Добра и Зла, -
в Рязани родившийся, русский размер
прославит на все времена.
Усталый опричник вернется домой,
водки нальет стакан,
медленно выпьет, день трудовой
окончив. Зажжет экран.
Гомера послушает пять минут,
потом его щека
подушки коснется, сны потекут,
белые, как облака.
И райские кущи откроют врата
ради всех смертных нас,
когда, словно кошка о трех головах,
придет комендантский час.
Эпиграф
Кучеряво пишет Анна –
Словно воду льет из крана.
Я над строчкою своей, как Кощей над златом.
А меня, чуть что – взашей, дескать, маловато
Вещества для волшебства, не внушают перлы -
В стороне постой пока, не играй на нервах.
Лучше вовсе не пиши, как сказал бы Саша,
Поточи карандаши для собратьев наших,
Тех, что пишут, как куют – на века, потомкам!
Где там север? где там юг? Не забудь котомку.
И запомни: в жизни нет места недоумку!
………………………………………
Положу хотя бы свет я в пастушью сумку.
Тамаре, Люсе и Наташе
Это берег вдалеке,
Это веточка в руке,
Это степь и к морю пыльная дорога.
Здесь, под небом голубым,
Растворяясь, словно дым,
Покидает сердце давняя тревога.
День - кузнечик золотой;
Он звенит над головой -
Не кончается мелодия простая.
За обрывом - синева,
Трудно выдумать слова,
Как искрится это море и сверкает.
Набирает силу бриз.
Я гляжу с обрыва вниз:
Шаг вперед и забывает сердце биться.
Я шагну - перекрещусь,
По такой тропе спущусь,
Над которой только ветер, только птицы.
Море Черное мое -
Просоленное житье!
Бухту белую мы поровну делили.
Будет лучшей из примет -
Помаши мне, море, вслед,
Помаши мне плавником своим дельфиньим.
Вот наказание, этот Раскольников!
Тот, кто не пробовал наших рассольников,
Нашей бодяги, сивухи и браги,
Кто по колдобинам нашим не хаживал,
Слушая нищего ветра адажио;
Тот, кто не каялся страшно, неистово,
Выход на площадь считая за исповедь, -
Тот недостоин чесать себя за ухом,
Фильмы снимая, романы пописывая,
Таксу таская, как будто бы истину
На поводочке резиновой совести.
А жернова тяжелы. Вроде волоса
Тонкий зазор между жизнью и смертью.
Все перемелется? Модные лабухи
Перемололи и «слово», и «ижицу»;
Все, что лежит, все, что дышит и движется.
Этой мукой никого не накормите…
Из подворотни выходит Раскольников,
В шапочке, в куртке, застегнутой наглухо.
Грея беретту в кармане подмышкою,
Думает коротко: кончено, крышка вам
Ленточки белые, розочки, бантики:
Деньги – сегодня, менялы продажные!
Завтра – моё! И горите вы заживо
В вашем аду за глумливою мантией.
Завтра наступит – себя не узнаете:
Даром, что пишете. То, что читаете,
Мусорным пеплом по свету развеется.
Словно и не было в мире Освенцима,
И Хиросима горела игрушечно,
В небо взмывая бессмертными душами.
Хватит паясничать. В стынь колокольную
Из подворотни выходит Раскольников.
«Но что-то есть в твоем огне,
еще неведомое мне.»
Булат Окуджава
Сижу один в пустой квартире,
Пью водку, сносную вполне.
Но что-то происходит в мире,
Еще неведомое мне.
Шагает парень с автоматом.
Патроны выданы ему.
Он был студентом - стал солдатом.
Теперь узнает: что к чему…
Идут войска по Украине –
И, значит, скоро наш черед.
И нам с винтовкою отныне
Стоять у запертых ворот.
И нам глядеть, глядеть с тревогой
На багровеющий закат…
А жить осталось так немного:
Повремени еще, солдат.
Раскачалась в поле роща, расшумелась,
До земли густыми кронами склонилась.
Вороньё - земли чернее - раскричалось,
Над деревьями летая круг за кругом.
Только ветер разгулялся не на шутку,
Словно пьяный, все ломая по дороге.
Все ломая, бился ветер сам с собою,
Сам с собою, со своею силой темной.
Не добившись ни победы, ни добычи,
Завалился вольный ветер спать под утро.
А как утро наступило, видит - поле:
Всё пустое это поле, всё пустое...
Нет в этот край дороги торной.
Здесь рябь извилистой реки
В работе нудной и упорной
Клыками точит топляки.
Чернеют избы. Мох на крышах,
Повсюду сорная трава.
Холодным ветром небо дышит
И звезды прячет в рукава.
Сезон закончился отъездом
Немногих дачников. Чисты
Песок на диком пляже местном
И паруса из бересты
Берез на долгом косогоре.
Часы остановили бег
И две сороки на заборе
Кричат, что скоро первый снег.
Все дальше, тише треск сорочий.
Осенний день к тревогам глух:
Он, став на треть себя короче,
Спокойно встретит белых мух.
Как тот старик, что на раcсвете
Пойдет к дымящейся реке,
Нарежет прутьев, гибких веток
И принесет домой. Воде
Доверит прутья свежей ивы.
Он стар, но крепок. Глуховат,
Седой нестриженою гривой
Тряхнет:"Еще воюем, брат!"
И сядет за свое плетенье:
Неважно, что один, как перст.
В нем страха нет и нет сомненья:
Он не уйдет из этих мест.
"Прощай" - как-будто снимешь груз с плеча
И усмехнешься голосу чужому.
И угольщик проедет по перрону,
Жестянками пустыми грохоча.
"Прощай" - как-будто снимешь груз с плеча!
Ты перед этим мне предъявишь счет
За свет, тепло, разбитые надежды,
За поцелуй, что был когда-то нежным,
За то, что сердце билось горячо...
Ты перед этим мне предъявишь счет.
Не расплатиться мне с тобой вовек.
И, стоя у плацкартного вагона,
Я до тебя последний раз дотронусь,
Как до креста пропащий человек.
Не расплатиться мне с тобой вовек.
На бумажном пароходе
плыли Лиля и Володя;
в даль туманную смотрели,
говорили о друзьях,
что остались за границей
океана и земли;
мимо плыли корабли
удивительных конструкций:
плыли с мачтами и без;
зеленел подводный лес
и художники с натуры
рисовали моря гладь -
нелегко теперь понять:
где вода, а где холстина?
Пела мать, качая сына:
спи, сыночек, баю-бай;
вспенит море грозный край -
не найдешь домой дороги.
И простые эти звуки
с неба падали звеня:
тот мотив теперь не моден.
На бумажном пароходе
плыли Лиля и Володя
глядя вдаль, где край земли,
где бессильны самолеты,
бесполезны корабли;
плыли Лиля и Володя
над прозрачною водой,
над прозрачною водой -
вот история простая.
Сквозь кленов смуглые тела,
Сквозь абажур листвы багряной
На землю музыка сошла
С высот холодных и туманных.
И в пестром рубище ракит,
В пыли проселочной дороги
Смычок над скрипкою летит,
Над ними лик склонился строгий.
И в мире нет иных чудес,
И нет прекраснее созвучий
Чем эта скрипка, этот лес -
Прозрачный храм древес певучих.
Мелок самолета ведет линию от горизонта до горизонта.
Я, глаза заслоняя ладонью от яркого солнца,
наблюдаю, прищурясь, за неспешною этой работой.
Я и сам не спешу - ловля блох не моя забота.
И неважно, что линия где-то бледнеет, изгибается, рвется,
что ее не увидит семья пожилого чухонца:
он деньжат отложил и на кладбище выкупил место;
эта линия вряд ли акулам пера интересна.
Может, взглянет на синее небо случайный прохожий:
мы с прохожим - похожи? да нет, не похожи.
А тем временем линия в небе: от горизонта до горизонта.
Вот, собственно, - все: история без конца и начала.
Самолет улетел, мелок искрошился, садится солнце,
электричка моя отходит от Савеловского вокзала.
Она филолог. Любит кошек.
В кино претит ей перевод
Ей подлинник всегда дороже,
Как пиво темное. Вперед
Она глядит без тени страха,
Поскольку есть учебный план.
В семь тридцать восстает из праха
И кошкам уступив диван,
Пьет кофе, отрешенно курит,
Включает мертвый телефон-
Как полководец, пять центурий
В сраженье выставив на кон.
Слегка подкрашивает губы,
Беретик светлый - набекрень;
И зов трубы учебной, грубой
В движение приводит день.
Она большой знаток Шекспира.
Ее не взять, не запугать
Соседке из плохой квартиры,
Что третьи сутки пьет опять.
Филолог наш идет по лужам,
Не замочив при этом ног.
С ней жили три серьезных мужа
И каждый столько - сколько смог
Терпеть любовь без компромиссов
И ложе с кошками делить...
Ей надо было стать актрисой:
Седые головы кружить
И поражать игрой, и шармом
Партеры "малых" и "больших",
Катиться девочкой на шаре
Покуда рев толпы не стих.
Но у нее свои подмостки,
пусть представленье стоит грош.
Учеников любимых горстка,
Поет экранный Мэкки-нож -
Судьбу кроит без перевода-
И кайф филологу знаком:
Ученикам дарить свободу
Простым английским языком.
Он стоит на перекрестке
в красном пальто,
регулирует движенье
человеческих толп.
Он стоит на перекрестке:
только небо над ним
да над шляпой его
тлеет солнечный нимб.
Он закрыл глаза и видит
свой корабль в облаках,
а над ним смеются люди:
дядя в драных штанах!
И ботинки каши просят,
рты раскрыв в пустоте -
у дороги, в чистом поле
он висит на кресте.
Он с утра, как птица весел -
всех дорог постовой.
На пальто медаль повесил
из жестянки простой.
Не о нем старуха плачет,
но взлетает земля:
шут гороховый на мачте -
капитан корабля.
...................
Шут в маскарадном пальто!
Не удержали стежки
Песней разорванный рот...
В шляпе - солома, стихи.
Машет пустым рукавом,
ветром продут до костей.
Если не мы - значит, он
должен висеть на кресте.
2000г.
Надежд поредевшая стая
усталыми крыльями машет.
Твой голос, моя дорогая,-
проталина в зимнем пейзаже.
Холодные гроздья сирени
мороз приторочил к седлу.
Ограда, калитка, ступени,
чуть слышная дрожь по стеклу.
В саду, как в приемном покое:
там ворон - прилежный хирург.
Зима мне объятья раскроет
крестом обескровленных рук
и гвозди войдут ледяные
в ладонь, что пока горяча…
Ну, здравствуйте, веси родные,
гори, восковая свеча!
Ноябрь сыромятною плетью
из стойла метель выгоняет.
Мы в прятки играем со смертью,
поверь мне, моя дорогая.
Но ты - словно медленный поезд…
Под вьюгу далеких колес
на станции "Северный полюс"
я на перроне замерз.
С чего начинается осень? - Известно:
с истошного вопля пожарной сирены,
зовущей на помощь солдат и хирургов
в завалах спасать уцелевшие души.
С чего начинается осень? - Понятно:
с газетных известий о новых бомбежках,
о новой войне и погибших надеждах,
о рыбах, живущих внутри самолетов.
С чего начинается осень? - Ну как же!
С коллапса, дефолта, с чумы и холеры.
С развода, артроза, с похабных картинок
в прокуренном лифте, с пустого кармана.
С чего начиналась когда-то? С прогулок
по желтым аллеям, с утиной охоты,
с холодного ветра из северных далей
и рюмки коньячной, и чая с малиной,
и сладкого дыма ушедшего лета…
С чего начинается осень? - Пошел ты…
Когда любовь выносят под полой
из душных стен родного балагана,
в котором равно - жертва и герой
целуют руки вечного тирана;
когда бесплатны только нищета
и страх в живых остаться дольше срока -
я не сниму нательного креста,
чтоб небесам не стало одиноко.
Когда в чести не отдавать долги
и воровство почти святое дело,
я не скажу: покайся и солги,
и кайся вновь, постом терзая тело.
Когда одна печальнее другой
меняются картины в пыльных рамах
я говорю негромко: сердце, пой,
душа, лети над полем этой драмы,
лети и возвращайся, как пчела
под тяжестью исполненного долга.
Я буду ждать, куда бы ни вела
судьба. И Бог решит,как долго.