Задира-ветер гуляет в роще,
бегут, натыкаясь на пни, тропинки.
Носы зверьё, пробуждаясь, морщит,
деревья чешут друг другу спинки.
Налево – болота, мостки и лягушки,
направо – в зелёную клетку поляна,
где солнце росой оттирает веснушки,
причём встаёт возмутительно рано.
По пояс в воде, берега намокли,
из речки пьют безмятежней стада,
и совы, оккультные птицы-бинокли,
повально сыты. Какая досада!
Не фокус, поев, задремать в карауле
под нудный рингтон суррогатного мира.
Бойцы однажды вот так же уснули,
и лучший отряд потерял командира.
Но лес многоопытен, он затаился,
напряг умышленно каждую кочку,
а тот, кто попусту взял да явился,
всегда рискует, бродя в одиночку.
В лощинах скользко, жильё не близко,
ручей болтлив, но дубы суровы.
Какие-то шельмы летают низко.
Наверно, совы? Пусть будут совы.
Земля полистала дороги
и спрятала их под сукно.
Дожди обивали пороги
и долго стучались в окно.
В садах верховодили птицы,
но время пришло - и адью!
Нам некогда будет проститься,
ты дверь не откроешь дождю.
Не бросишь пустую привычку
(а бросишь - хандра воскресит)
смотреть на зажжённую спичку,
печалясь, что дождь моросит.
Не вспомнишь экспромты на тему,
как осень вдвоём переждём…
Пейзаж, уложившийся в схему,
размыт бесприютным дождём.
Листва на крыльце суетится,
твой дом постарел и продрог.
Мы вряд ли успеем проститься.
Мы - паузы здешних дорог.
Определённо, слышу крик.
Нет смысла удивляться – ночь ведь.
То улица зашла в тупик,
и вниз лицом упала площадь.
Их полагалось задержать
и наградить патрульных вымпелом,
но площадь стала возражать,
как будто чёрт-те сколько выпила.
Нарочно так себя вела,
властям не нравилась давно она,
за пару сотен лет была
раз двадцать переименована.
Маститый зодчий-изувер
её ощипывал, как курицу,
а площадь упиралась в сквер
и прочь отталкивала улицу.
В мечтах ей виделся простор,
а не щиты декоративные
и не общественный укор -
парковки административные.
Заставить площадь сдать назад
не удавалось никому ещё,
плевать ей было на солдат,
на штатских и на митингующих.
Довольно. Проще разрешить
каналье делать всё, что хочется -
в потёмках улицу душить,
ругаться, падать и ворочаться!Речей, признаться, не люблю.
С рожденья
молчу подолгу, спорить недосуг,
и чувствую озноб от снисхожденья
под стать насмешке, мой практичный друг.
«Твой нежный дар беспомощен и зыбок,
а миром правит твёрдая рука.
Зачем, наделав с возрастом ошибок,
ты день за днём рисуешь облака?
К чему, ответь, наивная беспечность,
щенячья вера в благостный рассвет?
Пускай красиво лжёт недолговечность -
в ней есть размах, но в ней опоры нет».
Согласна. Луч порой бывает тонок,
сквозит из туч –
так из овечьих рун
худую шею тянет жеребёнок,
среди степей увидевший табун.
Но облака свинцово-грозовые,
хрипя, встают с разбега на дыбы,
и мчатся вдаль лавины кочевые,
и гонит ветер взмокшие клубы.
От них не пахнет скукой неизменной,
за ними звёзды теплятся во мгле.
Кристалл небес - пустышка для Вселенной
и тронный зал для истин на Земле...
Тайком от нас в зенит уходят годы,
в конце концов, останутся часы,
но слёзы высыхают у природы
ещё быстрей, чем капельки росы.
Шумят сады - и большего не надо,
блестит, всю ночь не спавшая, река.
И утренняя радует прохлада,
и я опять рисую облака!Звёзды – веснушки, планеты –
родинки,
стара Вселенная, кожей
не глянцева.
Вот-вот наступит черёд
молоденьких.
Вселенные тоже сходят
с дистанции.
На что уповать? На вечность?
А вечность-то
в один присест с головой
укроется,
но возбуждённому человечеству
не стоит, в принципе, беспокоиться.
Не то, чтоб чёрные дыры
залатаны
и Млечный Путь изразцами
выложен -
армады миров разлетелись
на атомы,
простор неземной отшлифован
ими же.
Какая насмешка, пустячную
речь вести,
искать ключи от надежды
утраченной!
Мы знамя кроим из обрывка
вечности,
по всем приметам, не нам
предназначенной.
Верба, святочно жмурясь на краешке
редколесья с оленьими пятнами,
обновила пушистые варежки,
те, что прежде за пазухой прятала.
Зацвела, подтвердили синоптики,
распустилась, поведали буднично;
в январе (оптимисты, похлопайте!)
удружила лоточникам уличным.
Год от года такое случается.
Правда, мех серебрится на веточках,
если солнце в розетку включается
и жар-птицей искрит опереточно.
Но за дверью мороз, и не шуточный,
постоишь у окна – хоть ладони три;
на душе нелюдимо и сумрачно,
минус тридцать с утра на термометре.
А в низинах - сугробы охапками…
Снова там, где зверью не гуляется,
верба топчется мягкими лапками
и сама больше всех удивляется.