Савин Валерий

Эдмунд Спенсер. Видения дю Белле. Сонет 1

Когда проникли вглубь сердец людских
С высот небес покой и тишина,
И думы смертных о скорбях своих
Ушли во мрак беспамятного сна,
Явился призрак мне, – где с давних пор
Стоит вблизи реки великой Рим;
Позвав меня, он обратил мой взор
На небо, коим всяк благословим;
“Узри!” – его промолвили уста –
Под этим храмом необъятным здесь
Ничто не прочно! всё – лишь суета!”
Я понял – мир колеблется, и днесь
На Бога полагаюсь – только Он
Один предотвратит распад времён.


It was the time when rest, soft sliding downe
From heavens hight into mens heavy eyes,
In the forgetfulnes of sleepe doth drowne
The carefull thoughts of mortall miseries.
Then did a ghost before mine eyes appeare,
On that great rivers banck that runnes by Rome;
Which, calling me by name, bad me to reare
My lookes to heaven whence all good gifts do come,
And crying lowd, "Loe! now beholde," quoth hee,
"What under this great temple placed is:
Lo, all is nought but flying vanitee!"
So I, that know this worlds inconstancies,
Sith onely God surmounts all times decay,
In God alone my confidence do stay.

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 12.

Когда видений сих поток иссяк,
Душа моя с любовью и в печали
Ушла на отдых поразмыслить, как
Столь малые великих огорчали.
И мне меж малым и великим стали
Казаться все различия не в счёт:
Вчера великий был на пьедестале,
А днесь утратил славу и почёт.
И вы, кто прочитал мой скорбный свод
К тому, кто невелик, в любви пребудьте;
И если вас фортуна призовёт
Случайно к славе, кто вы – не забудьте;
Довольный положением своим
Найдет, что больше прочих уязвим.

When these sad Sights were over-past and gone,
My Spright was greatly moved in her Rest,
With inward Ruth and dear Affection,
To see so great things by so small distrest.
Thenceforth I 'gan in my engrieved Breast
To scorn all difference of Great and Small,
Sith that the greatest often are opprest,
And unawares do into Danger fall.
And ye, that read these Ruines tragical,
Learn by their Loss to love the low Degree;
And if that Fortune chance you up to call
To Honour's Seat, forget not what ye be:
For he that of himself is most secure,
Shall find his State most fickle and unsure.

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 11.

Когда-то был могучим Рим весьма,
Раздвинув далеко свои границы;
Народы мира от его ярма
Пытались навсегда освободиться.
Раз ночью галлы – их вела девица,
Предав свой Рим, – в Капитолийский храм
Могли бы по скале крутой пробиться,
Но гуси тут подняли крик и гам;
И если гуси Рим спасли, и сам
Юпитер, покровитель храма, галлам
Не выдан был благодаря гусям,
Что ж люди так пренебрегают малым,
Так верят в мощь свою, иль силы нет
Прервать их жизнь в теченье долгих лет?

Когда-то миром правил мощный Рим,
Но ни одна страна его рабою
Быть не желала, в бой вступая с ним,
Отвергнув жребий с жалкою судьбою.
Так, вторглись галлы в Рим – ночной порою
К его твердыне их отряд проник,
И Капитолий чуть не взял без бою,
Но гуси на холме подняли крик;
И если гуси Рим спасли в тот миг,
И сам Юпитер, покровитель Рима,
Не пострадал от вражьих стрел и пик,
Зачем людьми столь малое презримо,
Иль на земле нет силы никакой –
Поколебать их прочность и покой?


What time the Romaine Empire bore the raine
Of all the world, and florisht most in might,
The nations gan their soveraigntie disdaine,
And cast to quitt them from their bondage quight.
So, when all shrouded were in silent night,
The Galles were, by corrupting of a mayde,
Possest nigh of the Capitol through slight,
Had not a Goose the treachery bewrayde.
If then a goose great Rome from ruine stayde,
And Iove himselfe, the patron of the place,
Preservd from being to his foes betrayde,
Why do vaine men mean things so much deface*,
And in their might repose their most assurance,
Sith nought on earth can chalenge long endurance?

[* _Deface,_ disparage, despise.]

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 10.

Могучий лев, хозяин всех лесов,
Добычей голод утолив, бывало,
В густых и мрачных зарослях кустов,
Где логово его, лежал устало.
Вся живность перед ним в лесу дрожала –
Столь был жесток он, грозен, и силён.
И лишь оса, оружье коей жало,
Его гордыне нанесла урон:
До крови был он жалом уязвлён;
И тщетно угрожал свирепым рыком,
Клыками и когтьми, напрасно он
Сверкал огнём из глаз во гневе диком;
Тот губит сам себя, кто в ярость впал.
Так досаждает сильным тот, кто мал.

A mighty Lyon, lord of all the wood,
Having his hunger throughly satisfide
With pray of beasts and spoyle of living blood,
Safe in his dreadles den him thought to hide:
His sternesse was his prayse, his strength his pride,
And all his glory in his cruell clawes.
I saw a Wasp, that fiercely him defide,
And bad him battaile even to his iawes;
Sore he him stong, that it the blood forth drawes,
And his proude heart is fild with fretting ire:
In vaine he threats his teeth, his tayle, his pawes,
And from his bloodie eyes doth sparkle fire;
That dead himselfe he wisheth for despight.
So weakest may anoy the most of might!

Уильям Вордсворт. Питер Белл. Рассказ. Часть III.


Слыхал о человеке я –
Он часто пребывал в печали;
Однажды – верьте мне – в ночи
При свете слабеньком свечи
Читал он книгу в тёмной зале.
Над книгой праведной склонясь,
Он думал, не смыкая век;
Внезапно мрак, как тень от крыл,
Страницу белую покрыл, –
И оглянулся человек.
Всю комнату окутал мрак,
И он уткнулся в книгу снова;
Свеча горела в темноте,
И рисовала на листе
Из букв отчётливое слово.
В благочестивой книге сей
На чёрной, словно угль, странице
Оно сияло всё ясней,
И будет до последних дней
Его смущать и ночью сниться.
То слово-призрак никогда
Сорваться с губ его не смело;
Но в недра сердца, где темно,
Пролило яркий свет оно,
И указать на грех сумело.
Ужасный Дух! скажи, зачем
Ты ум смиренный ловишь в сети
Нестройных форм, скрывая суть!
Природе в душу дай взглянуть,
Чтоб видеть всё в правдивом свете.
Могучий дух! но знаю я,
Как беспокоишь ты смятеньем,
Ведя с душой того игру,
Кто сердцем тянется к добру –
Я это говорю с почтеньем.
Сказал бы я тебе, кого
Люблю не без благоговенья:
Плодит злодеев добрый люд,
И те, как Питер Белл, придут
В твои обширные владенья.
Тебя я чувствую в штормах
И в бурях, и в ненастной мгле;
Ты можешь с силою такой
Дела вершить, когда покой
И небо чисто на земле.
Из мира падшего сего,
Придя в могучий свой предел,
Премудрый Дух! реши, отмерь,
Под лунным небом здесь, теперь,
Что заслужил наш Питер Белл!
О, мог ли чей искусный глас
Трудиться помешать мне дале!
Поверьте, милые друзья,
К такой высокой теме я,
Теперь готов едва ли.
С рассказом забавлялся я,
И начал не без промедленья;
Вы долго ждали мой рассказ,
Чуть подождать еще у вас
Прошу соизволенья.
Вы помните, скитальцы наши
Бредут по тропке одиноко;
И Питер думает весь путь,
Забыться хочет как-нибудь,
И совесть облегчить немного.
От муки тяжкой; и когда
Он разгадал так просто, чья
Была на камне эта кровь,
Его злой дух поднялся вновь,
Как опустевшая бадья.
И он сказал, имея ум
Живой, хотя и чуждый благу:
“Кровь каплет – лист шуршит во мгле;
Лишь мне пришлось предать земле
По-христиански бедолагу”.
“Сказать по правде, ясно мне,
Что это всё - деянья зла;
Видна здесь дьявольская власть;
Но я не тот, кто б мог украсть
Столь недостойного Осла!”
Тут из кармана достаёт
Он табакерку с табаком,
И беззаботно, как игрок,
Что с выгодой сыграть бы мог,
Стучит по крышке кулаком.
Пусть тот, кому послушны тучи,
Кто понимает ветер пылкий,
Расскажет, почему на стук
Осёл, оборотившись вдруг,
Расплылся в мерзостной ухмылке.
Ужасно! И случилось то
В лесу пустынном на поляне;
Не зрелище – кошмарный сон!
Но Питер не был удивлён,
Как если был готов заране.
В ответ он ухмыльнулся сам
С весельем злым, а не с тревогой –
И тут из-под земли сухой
Раздался грохот, шум глухой,
Под этой мёртвою дорогой!
Он прокатился, этот шум,
Глухой грохочущей волною;
Как порохом из-под земли
Минёры взрыв произвели,
Саженей двадцать под землёю.
Толчок был мал – эффект ужасен!
Когда бы кто поверить смел,
Что ради смертных, из-за нас,
Разверзнется земля сейчас,
То это был бы Питер Белл.
Но, как и дуб во время бурь
Стоит, весь иссечённый градом,
Как слабый человек в мороз
Пост не покинет, хоть замёрз, -
Так Питер Белл под лунным взглядом!
Верхом на Ослике достиг
Он места, где под небосклоном
Стояла церковка одна;
С красивой рощею, она
Вся поросла плющом зелёным.
Вдали от глаз людских и дел
Жизнь умирала в этом храме;
Казалось, - церковка главой
Пред силой клонится живой,
Чтобы смешаться с деревами.
В такой часовне в графстве Файф
- Подумал он - служили мне,
Когда, бродя из края в край,
Ища себе покоя рай,
Я клятву дал шестой жене!
Осёл, не торопясь, идёт,
И вот заезжий дом, откуда
Услышал Питер шум и гам –
И ругань, и веселье там,
Звенит разбитая посуда.
Невыразимая тоска
Его схватила, как похмелье,
И тело сжала, как в кулак,
В то время как нахлынул мрак
На это шумное веселье.
Ему был этот шум знаком –
Язык тех шалостей хмельных;
Которым, видно, был он рад
Лишь несколько часов назад
И принимал душою их.
В былое думой возвратясь,
Ища покоя с утешеньем,
Дрожит, как дряхлый старец он,
Печалью в сердце уязвлён,
Раскаяньем и сожаленьем.
Но более всего сражён
Он думой о почти ребёнке;
О славной и игривой той,
Как белка – с яркой красотой,
О дикой чудной той девчонке!
Был дом её вдали от всех,
В логу, что вереском зарос;
Надев зелёный свой жакет,
За Питером в шестнадцать лет
От матери ушла без слёз.
Но благочестье было в ней;
И в храм она, как на работу,
Ходила в дождь и снег, бодра,
Две мили с самого утра
Два раза каждую субботу.
По чести жить он должен был,
Введя её в свою лачугу;
Не мямля, смелым языком
Поклялся он пред алтарём
Любить законную супругу.
Её надежды не сбылись;
Бенони* – так назвав до срока
(Взяв имя в Библии) дитя,
Она не родила – грустя,
Скорбя, зачахла одиноко.
*Дитя печали.
Она страдала, зная, как
Её супруг живёт неверно;
И, не родив дитя, она,
Иссохнув до костей, одна
В мученьях умерла б наверно.
И Дух Сознания теперь
Стал Питера сводить с ума;
Все ощущенья – зренье, слух –
Преобразил могучий Дух
Сильней, чем магия сама.
И видит Питер в чаще, там,
В цветущем под осиной дроке,
Бесплотный призрак, по чертам
И общим признакам он сам,
В двух метрах от большой дороги.
А под кустом лежит она,
Черты девчонки с гор – той самой;
И слышит Питер в этот миг
Её предсмертный слабый крик:
“О, мама, мама, мама!”
По лбу его стекает пот,
Раскаяние сердце гложет;
Когда он зрит её в кустах,
То ощущает боль в глазах –
Так это зрелище тревожит!
Покой души – великий дар;
В его покое нет изъяна;
Но Питер, проходя сейчас
По склону, слышит некий глас,
Звучащий из лесной поляны.
Там, в храме, словно громкий рог,
От взгорий эхом отражённый,
Душой и помыслами чист,
Взывает пылкий методист,
Беспечной паствой окружённый:
“Покайтесь! Милостив Господь
И милосерд!” – гремит он в уши –
“Свои грехи гоните прочь!
Ищите Бога день и ночь!
Спасите ваши души!
“Покайтесь! Ибо вы пошли,
Как вавилонские блудницы,
Путём греха, чей цвет алей,
Чем кровь, а будет он светлей,
Чем белый снег искриться! “
И Питер слышал те слова –
Он рядом с храмом был как раз;
Он слышал радостную весть,
Ту радость, что не перенесть –
И слёзы полились из глаз.
Была надежда в тех слезах,
Текущих быстрою рекою!
Казалось, весь он таять стал –
Сквозь тело, что твердее скал,
Теперь прошла волна покоя!
Вся сила каждой клетки в нём
Ослабла, став по-детски нежной;
И в слабости его такой
Рождался девственный покой –
Младенец чистый и безгрешный.
О, кроткий зверь! чрез милость неба,
Не неподвижный, видел он
Тот крест, что на плече твоём
Навек впечатан Божеством,
Пред кем весь род людской склонён;
Его прикосновенья знак –
Тот день, когда Исус, так скромно
В столь гордый Иерусалим
Въезжал верхом, боготворим
Орущею толпой огромной!
Меж тем к вратам неподалёку
Свернул упорный наш Осёл;
Не прилагая много сил,
На них он грудью надавил,
И, не спеша, во двор вошёл.
Идёт он мягко, словно дух,
По тропке, и свои копыта
На камни, к цели устремлён,
Совсем неслышно ставит он,
Они – как войлоком обиты.
Прошёл так двести ярдов он
В неторопливой сей манере;
Никто не знал, куда он шёл,
Но к дому подошёл Осёл,
И встал почти у самой двери.
Подумал Питер – это дом
Того бедняги у речушки;
Ни звука в доме – лишь вода
Чуть каплет; он вошёл туда,
И сразу встретил взгляд девчушки.
Она к молитвенному дому
Идти решилась, наконец, -
Неведенья развеять страх;
Увидев Питера в дверях,
Вскричала: “Мой отец! Отец!”
За стенкой мать была; она,
Услышав крик её благой,
Затрепетала вся в ответ,
И тут же бросившись в просвет,
Увидела – то был другой!
И пала наземь в тот же миг
Под разливанным лунным светом
У ног Осла, а Питер Белл,
Всё это видя, оробел,
Не зная, как помочь при этом.
Она лежала, не дыша,
Беспомощной и безутешной;
У Питера смутился ум
От непривычных чувств и дум,
Как у слепца во тьме кромешной.
Он, спешась, приподнял её,
Коленом подперев, и вскоре
Она в сознание пришла;
Увидев бедного Осла,
Запричитала в горе.
“О, слава Богу – легче мне;
Он мёртв, но всё ж незнанье – хуже!”
При этом слёз лила поток,
А Питер начал ей, как мог,
Рассказывать, что знал о муже.
Дрожит он, бледен словно смерть,
И голос ослабел, и разум;
Он, молча, поглядел во мрак,
Но, запинаясь, кое-как
Покончил со своим рассказом.
И вот она узнала, где
Осла он встретил на лугу;
Она узнала, наконец,
Что муж её лежит, мертвец,
У речки той на берегу.
И бросив на Осла свой взгляд,
Что полон был безмерных мук,
Его узнала, и Осла
По имени вдруг назвала,
И больно сжала пальцы рук.
“О, преждевременный удар!
О, если б умер он в постели!
Пред смертью б не страдал, да, да!
Он не вернётся никогда –
С душой своей живою в теле!”
А Питер – за её спиной;
И грудь его полна участья
И чистых чувств, каких вовек
Не ведал он, как человек,
Желающий другому счастья.
На руку опершись его,
Она, объятая тревогой,
Встаёт: “О, Боже! помоги!
Моя Рашель, скорей беги
К соседям добрым за подмогой.
“Спеши скорей, и поклонись,
Кого найдёшь в пути – любому,
И лошадь попроси на ночь,
Чтоб добрый гость нам смог помочь
Покойного доставить к дому”.
Рашель уходит, громко плача;
Разбуженный младенец тоже
Пустился в плач – и Питер вздох
Услышал матери: ”О, Бог!
Все семь – и без отца, о, Боже!”
И Питер ощутил теперь,
Что сердце – свято, и порою
Природа через смертный прах
Живее, чем весна в цветах,
Дыхание даёт второе.
На камне женщина сидит,
И горе сердце ей терзает;
Оставив помыслы свои,
Он полон к ней благой любви,
И облегчения не знает.
Она дрожит, потрясена,
Как если ужас испытала;
И по ступеням чрез порог
Взлетев наверх, не чуя ног,
Бросается в постель устало.
А Питер в сторону идёт
Под древа сумрачные тени;
Садится кое-как, в тиски
Сжимая пальцами виски,
Локтями упершись в колени.
Забыв себя, ни жив, ни мёртв,
Сидит он, в мысли погружённый;
Мечтой сквозь годы унесён,
Как наяву, он видит сон –
И вот проснулся, пробуждённый.
Открыл глаза – луна, Осёл –
Всё ту же видит он картину;
“Могу ль я добрым быть, как ты?
Твоей огромной доброты
Иметь хотя бы половину?”
Но мальчик, что отца искал
В лесах, блуждая тут и там,
От горя скорбный голос чей
Вотще звенел в ушах ночей –
Идёт по долам и полям.
Всё ближе шаг его, и вот
Осла он видит, наконец;
Есть радость веселей, чем та,
Что ощущает сирота? –
Ведь рядом должен быть отец!
Бежит он к доброму Ослу,
Взбирается ему на шею;
И начинает обнимать
И в лоб, и в уши целовать,
Любя, лаская и жалея!
То Питер видит, стоя там
В тени у хижины унылой;
Злодей отпетый, он разбит,
И плачет как дитя навзрыд:
“О, Боже! Не могу! Помилуй!”
Здесь мой кончается рассказ –
Приехал с лошадью сосед;
И он, и Питер в ту же ночь
Отправились вдове помочь –
И тело привезли чуть свет.
Еще немало лет Осёл,
Кого однажды видел я
Близ Леминг-Лейн в густой траве,
Несчастной помогал вдове –
Его трудом жила семья.
А Питер, кто до ночи той
Был прегрешеньями известен,
Оставил грех – до года жил
Тосклив, безрадостен, уныл,
А после стал и добр и честен.

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 9.

Увидел в океане я Фрегат –
Под флагом на бром-стеньге устремлённо
И бодро он летел, просторам рад,
И паруса вздымались окрылённо.
Попутный ветер дул, и благосклонно
Сияло небо, и по лону вод,
Казалось, что от счастья упоённо
Танцуя и смеясь, корабль плывёт.
Но вдруг ремора, рыба тех широт,
Собой невелика, прилипла к днищу,
И прервала большого судна ход –
Не смог и ветер сдвинуть кораблище.
Не странно ль – особь, видом столь мала,
Остановить громадину смогла.


Looking far foorth into the ocean wide,
A goodly Ship with banners bravely dight,
And flag in her top-gallant, I espide
Through the maine sea making her merry flight.
Faire blewe the wind into her bosome right,
And th'heavens looked lovely all the while,
That she did seeme to daunce, as in delight,
And at her owne felicitie did smile.
All sodainely there clove unto her keele
A little fish that men call Remora,
Which stopt her course, and held her by the heele,
That winde nor tide could move her thence away.
Straunge thing me seemeth, that so small a thing
Should able be so great an one to wring.

Уильям Вордсворт. Питер Белл. Рассказ. Часть II.


Герой наш Питер в забытьи,
У речки, под ольхой лежит;
Осёл – у самой кромки вод,
Где лёгкий ветерок поёт,
На глади вод луна дрожит.
Приятный отдых! Наконец,
Он чувствует луны сиянье;
Открыл глаза, вздохнул едва –
Вокруг трава и дерева,
И снова потерял сознанье!
Очнувшись вновь, увидел посох;
Коснулся – о, бесценный клад! –
И понял смутной головой,
Что всё ещё вполне живой,
И был тому не очень рад!
Но постепенно голова
Становится не столь туманной;
Он видит небо, дали гор,
И останавливает взор
На глади вод обманной.
Подумал он: вот лик того,
Кто мне в цепях предстал во сне!
Пригнулся Питер головой
И сунул в воду посох свой –
Чтоб так узнать о глубине.
И тут, как после шторма барк,
Волною брошенный на мол,
Когда высокий пенный вал
На берег мощно набежал –
Встает из вод речных Осёл!
Дрожа от радости костьми,
Он к Питеру идет неспешно,
- Был Питер у воды в тот миг -
И длинный вытянув язык,
Ему ладони лижет нежно.
Столь было жизни в нём, в Осле,
В его глазах, ногах, ушах,
Что если б даже Питер Белл,
Как трус последний, оробел,
Теперь он одолел бы страх.
Осёл глядит – а Питер мирно
Отдался своему труду;
Он тычет в воду без конца,
И вот средь прядей мертвеца
Находит он свою узду.
Он тащит – смотрит – снова тащит;
И тот, кого Осёл здесь ждёт
Четыре дня, вдруг, неживой
Как призрак, кверху головой
Встаёт из лона вод!
Его на берег Питер тащит;
И мысль одна сверлит в мозгу:
“Сомненья нет, река взяла
К себе хозяина Осла –
Пропавший вновь на берегу!”
Осёл, худой как тень, глядит –
Что хочет он? – вопрос во взоре;
Весь приступ радости прошёл,
И на колени встал Осёл –
Не чтоб явить печаль и горе;
Не чтоб свою подставить спину –
Но чтоб склонить в смиренье шею;
Подумал Питер – есть ли толк,
Но я пред ним исполню долг,
Того, кто утонул, жалея.
И на Осла он смело сел;
Покорно слушаясь уздечки,
Осёл пустился напрямик,
Не задержавшись ни на миг,
Оставив мертвеца у речки.
Осёл держал свой караул
Один четыре дня и ночи;
Не видел он щедрей лугов,
И здесь он был стоять готов,
Постясь, и не смыкая очи.
Но шаг его был твёрд; они
Достигли, перейдя по лугу,
Карьера, где тотчас Осёл,
На лес поворотясь, пошёл
Проворным лёгким шагом к югу.
И вдруг раздался скорбный звук!
Тут Питер мог бы молвить честно –
Такого не слыхал, о, нет!
Хотя он полных тридцать лет
Скитался повсеместно!
То не зуёк среди болот,
То быть не мог и лай лисицы,
Не выпь с низины, в тростниках,
Не дикий кот в густых лесах,
И не в горах ночная птица!
Осёл испуган – замер он –
Стоит посередине чащи;
А Питер, кто умел всегда
Свистеть, коль в том была нужда,
Притихнул, как сверчок молчащий.
Да ты дрожишь, малышка Бесс?
В твоём испуге есть резон!
Тот крик – звенящий вдалеке,
Тот крик – плывущий по реке,
В пещерной глубине рождён.
Я вижу мальчика в лесу
С лицом печальным, безутешным;
Тебе его бы стало жаль,
Но ты могла б его печаль
Утешить поцелуем нежным.
В руке боярышника ветвь
С плодами пурпурного цвета;
В пещеру глянул он – и вот
Опять на лунный свет ползёт;
Кого он ищет? Нет ответа.
Отец! – вот нужен кто ему;
Его он тщетно ищет ныне:
То в чаще леса, то в горах,
То где-то ползает в кустах,
То рыщет по пустой равнине.
И, наконец, идёт сюда,
К пещере, мрачной как темница,
Чтоб долго здесь глядеть во тьму,
Стенать, печалиться ему,
Как над гнездом разбитым птица!
Когда раздался этот крик,
Осёл, прислушиваясь к звуку,
Как ни был дик и неумён,
В нём уловил печали стон
И скорби неизбывной муку.
Но в сердце Питера, когда
Осёл сменил вдруг направленье,
И шёл, и шёл куда-то вкось
От крика скорби, создалось
Престраннейшее впечатленье;
Что из-за мертвеца того
И верного его раба
Возмездья на него топор
Падёт, какого до сих пор
Не ведала его судьба.
Осёл, чтобы дойти до дома,
Прибавил ходу между тем,
И на холме лесистом крик
Слабее стал, потом поник,
И замер, наконец, совсем.
И здесь Осёл с пути свернул,
И к буковой приходит роще;
Шагами меря полумрак,
Спустился вниз, и вышел так
На лунный свет из тёмной нощи.
И там, где папоротник рос,
В лощине, чьи края отлоги,
Текла, змеясь как ручеёк,
Покинувший родной исток,
Тропинка – ветвь большой дороги.
Из скал по сторонам лощины
Сплелись причудливые виды:
Мечети, башни тут и там,
То шпиль, а то индусский храм,
Иль замок, весь плющом обвитый.
Пока Осёл по той лощине
Меланхолично мерит мили,
Наш Питер Белл вокруг глядит,
Как изменяют внешний вид
Мечети, храмы, замки, шпили.
Тот крик невнятный породил
Готовность в нём – он понял ясно,
Что в эту ночь иль в день другой
Он должен встретиться с судьбой -
И вот он ждёт её всечасно!
Осёл, взобравшись на тропу,
Туда стремит свой шаг прилежный,
Где морю тихому под стать
Безбрежная сверкает гладь
Равнины безмятежной.
Но чу! откуда этот звук,
Звенящий в воздухе прохладном?
То жухлый подхватив листок,
Играет резвый ветерок
Вблизи на поле безотрадном.
Взглянув, как лист трепещет, Питер
Сказал: “Печальное известье;
Где нет кустов, деревьев нет,
За мной летают листья вслед –
Столь велико моё бесчестье!”
Выносливый Осёл меж тем
Взошёл на узкую тропинку,
И дальше продолжает путь,
Не повернётся – чтоб щипнуть
Лист ежевики, иль травинку.
Меж зарослями трав густых
Белеет путь под лунным светом;
А Питер всё глядит вокруг,
И там, на камне, видит вдруг -
Пятно тускнеет красным цветом.
Пятно, похожее на кровь,
Едва заметно под луною;
Откуда кровь? Что так мерзка
Теперь в его груди тоска? –
А Питер омрачён виною.
И видит рану он в крови
На голове Осла – как раз
Туда ударил он жезлом;
В нём радость вспыхнула со злом,
Но быстро этот всплеск погас.
Подумал он про мертвеца
И верного его Осла –
И снова этой боли ток
Пронзил от головы до ног,
Как будто молния прожгла.

Уильям Вордсворт. Питер Белл. Рассказ. Часть I.


У речки, яркой как луна,
Животное от мук ревело!
Дубина падала, взлетев,
На нём свой вымещая гнев, –
То Питер бил – и бил умело.
“Постойте!” – тут воскликнул сквайр –
“Вы против смысла не грешите;
Зачин ваш слишком резв и смел;
Сначала, кто был Питер Белл,
И кем он был, скажите”.
“Он был горшечник” – начал я,
Собравшись весь для говоренья;
“И где б ни появлялся, он
Один лишь получал поклон
На полных двадцать раз презренья.
Прожив на свете тридцать лет,
Он был отъявленным бродягой;
Близ Корнуолла берегов
Он океана слышал рёв,
По скалам Дувра шел с отвагой.
“Он видел башни Карнарвона,
И знал неплохо шпиль Сарума;
А там, где Линкольн, слышал он
Тягучий похоронный звон,
Унылый и угрюмый!
“В Донкастере и Йорке был,
И в Лидсе, и в Карлайле;
Прошел шотландские низины,
И в графстве Эр близ Абердина
Ему цветы кивали.
“И посетил он Ивернесс;
И в Хайленде плясал до пота,
С девицами кружась в лугах,
С ослами отдыхал в кустах
На холмах Шевиота.
“Он продирался сквозь Йоркшир
Среди камней и рвов змеистых
Туда, где сёла, реки, лес –
Под синим лоскутом небес
И горсткой звезд сребристых.
“На ломаных брегах морских
Его обрызгивала пена;
Но в бухте иль на мысе, там,
Где тесно людям и домам,
Не появлялся несомненно!
“Был нужен флоту он – должник,
Еще не возвративший ссуду;
Где только не был он, увы,
Цена души иль головы
Не выше волоска повсюду.
“Себе приют близ рек, в лесах,
В пустых ложбинах он умело
И днем и ночью мог найти,
Но к сердцу Питера пути
Найти природа не сумела.
Напрасно каждый год она
Звала его, как раньше, в поле;
И первоцвет, что цвёл кругом,
Был жёлтым для него цветком,
Простым цветком, не боле.
“С невозмутимым сердцем он,
С поклажей легкой без заминки
Шагал, не видя, что трава
Уже взошла едва-едва,
И зеленеет вдоль тропинки.
“Напрасно в воду, в землю, в воздух
Лилась душа веселой трели,
Когда апрельским утром он
Среди ракит под сенью крон
Готовил место для постели.
“И днём, когда в тени дерев
Его тепло весны ласкало,
Небес лазурных волшебство
Ничуть не трогало его
И вглубь души не проникало!
“Не раз я слышал от других,
От тех, кто видел сам и знает,
Что время замирает вдруг,
Когда прекрасный вид вокруг
Уходит прочь и исчезает.
“Но Питер Белл пред красотой
Не ощущал восторг безмолвный;
Он, грубый, дикий, был другой,
Везде гонимый, как изгой,
Или преступник уголовный.
“Из всех, кто беззаконно жил,
Из всех, к беспутной жизни склонных,
В селеньях или в городах
Он был известный вертопрах –
Имел двенадцать жён законных.
“ Законных и двенадцать жён!
О, нет! Как хоть одна супруга
С ним быть могла, мне невдомёк;
Ведь на него смотреть не мог
Никто, не вздрогнув от испуга.
“Хотя Природа не смогла
Пленить его своим нарядом,
Звучаньем нежным, тишиной,
Он с ней, как ни с одной женой,
Бывал частенько рядом.
“Он был и дик и груб, как тот,
Кто жить, как все, в домах не в силах;
Его фигуры стать и сплав
Являли взору дикий нрав
Угрюмых гор, болот унылых.
“Едва доступную уму
Природы мысль в жару и в холод,
Средь гроз и льдов, понять он мог
Душой, какой бы там порок
Ни порождал жестокий город.
“Был резок лик его, как ветер,
Сквозящий вдоль кустов ракиты,
Не мужеством светился весь,
А выражал, скорее, смесь
Лукавства с дерзостью открытой.
“Шаги неспешны, тяжелы,
С неловким как-то вбок движеньем;
А взгляд открыт и дерзок был,
В нём ощущался хладный пыл,
Ведущий игры с искушеньем.
“На лбу морщины, прядь волос,
Часть лба – вся в мыслях дни и ночи,
Обдумывает “что” и “как”,
Другая – хмурит брови – так
От солнца защищая очи.
“Глаза и щёки были жёстки,
Как если, мягкости переча,
Свое лицо сей человек
Скрепил и тут и там навек
Ветрам и небесам навстречу!”
Однажды ночью, (друг мой Бесс,
Обещанный рассказ начну я),
Прекрасной ночью ноября,
Когда луна взошла, горя,
Над Свэйл, чьи быстро мчатся струи,
Вдоль берегов её кривых
Шёл Питер по глухому краю;
Купить или продать, бог весть,
Иль удовольствие обресть –
О том я ничего не знаю.
Он шёл по долам и холмам,
Чрез перелески, рощи, чащи;
И не были ему нужны
Ни блеск звезды, ни свет луны,
Ни речки Свэйл поток журчащий.
Но увидав тропинку вдруг,
Что путь ему короче прочит,
Как люд бывалый, пару вех
На ней оставил он для тех,
Кто вслед за ним пойти захочет.
Пришёл он вскоре в лес густой,
С пути куда-то прочь влекущий;
Где всё же слышен птичий звон,
Хотя порою приглушён
Во мраке средь ветвистой кущи.
Но вскоре чувств его настрой
Сменился, щёки запылали
И гнев нахлынул, как волна:
Тропой обманут он! – она
К дороге приведёт едва ли!
Тропа терялась в темноте;
Несут вперёд скитальца ноги,
Как лодку парус мимо шхер,
И вот – заброшенный карьер,
И дальше нет дороги.
Он встал; массивных чёрных форм
Вокруг него сгущались тени;
Но он пошёл сквозь хлад и мрак,
Сквозь бурелом и буерак,
Сумев преодолеть смятенье.
Пошёл, и прямо чрез карьер
Ему открылся вид чудесный:
Зеленый, серый, голубой
Цвета смешались меж собой
В оттенок, зренью неизвестный.
Под ясным небом голубым
Увидел он лужок зеленый;
Не знаю – поле иль лужок,
Травой поросший уголок,
Камнями окружённый.
Под валунами тихо Свэйл
Текла струею безмятежной;
Был нужен шторм, чтобы сюда
Дошла шумливая вода,
В зеленый уголок сей нежный!
Ужель здесь даже не живёт
Отшельник с чётками и склянкой?
И нет хибар невдалеке
В роскошном этом уголке
С такой зелёною делянкой?
Сквозь травы впадины пройдя,
Через камней нагроможденья,
До края леса он дошёл,
Как вдруг узрел – стоит Осёл
Недалеко в уединенье.
Воскликнул Питер: “Награждён!”
Но осмотрись, что за награда:
Есть ли хотя б одна душа?
Ни хижин здесь, ни шалаша –
Бояться вроде бы не надо!
Вокруг был виден только лес
И поле с серыми камнями,
И этот Скот, что головой
Поник понуро над травой
И над неслышными струями.
На голове Осла была
Узда; схватив ее, на спину
Ему вскочил тотчас ездок,
И пяткою ударил в бок –
Но сдвинуть всё ж не смог скотину.
Тут Питер дёрнул за узду,
Да так, что мог бы люк темницы
С железным вытащить кольцом,
Но эта тварь с тупым лицом
Всё не желала шевелиться!
На землю спрыгнув, Питер молвил:
“На тайный заговор похоже;”
Еще раз оглядел он луг
И камни серые вокруг,
И все деревья тоже.
Молчало всё: деревья, камни,
Вблизи, вдали – всё было глухо!
Один Осёл стоял живой,
Над неподвижной головой
Длиннющее вращая ухо.
Что это значило, кто б знал?
Не колдовство ли злого духа?
Один Осёл, невозмутим,
Стоял, над черепом тупым
Длиннющее вращая ухо.
От страшной мысли вздрогнул Питер;
Всё ж медленно подняв дубину
Как можно выше над ослом,
Гордясь умелым ремеслом,
Её обрушил на скотину.
Осёл, качнувшись, устоял;
Тогда, вооружась терпеньем,
И, охладив свой гневный пыл,
Прицелясь, Питер в меру сил
Осла ударил по коленям.
Осёл упал на землю боком
У кромки вод под небесами;
И, лёжа так и недвижим,
Глядел на Питера над ним,
Сияя карими глазами.
Был в этом взгляде лишь упрёк,
Скорее мягкий, чем жестокий;
Затем без страха он простёр
Свой нежный и печальный взор
На речки чистые потоки.
Над ним шумело деревцо;
Вздохнув, Осёл всем телом вздрогнул,
И стон издал – другой же стон
Был словно к брату обращён,
Затем он третий стон исторгнул.
Всего здесь под луною он
Издал три возгласа печали;
Увидел Питер лишь теперь,
Каким был тощим этот зверь,
Как рёбра у Осла торчали.
Застыв и ноги распластав,
Лежал он – Питер всё ж ни слова
Сочувствия не произнёс;
Глядел он на Осла без слёз,
Брезгливо и сурово.
Лежал Осёл, как смерть недвижно;
У Питера от гнева губы
Тряслись; “Я брошу, как бревно,
Твой труп, упрямый мул, на дно!” –
Ослу он крикнул грубо.
Угрозу подтвердила брань;
Меж тем от самой водной кромки,
Где пал Осёл под сенью крон,
И с эхом с четырёх сторон,
Всё нёсся крик протяжный, громкий!
Для Питера ослиный крик
Призывом был вершить расправу;
Он радость ощущал – не страх,
Но эха гулкий звук в горах
Ему был чем-то не по нраву.
Тем, что в нём труса ободрял,
Иль тем, что в этот час покойный
Не мог он чары разорвать,
Его сумевшие сковать
Работой этой недостойной.
Среди хаоса скал, камней,
Среди цветных полей долины,
Холмов зелёных, горных круч;
Тяжёл и скучен, и тягуч,
Опять раздался крик ослиный!
Что с сердцем Питера творится!
Где взяли силу звуки эти?
Тревожный, тусклый свет луны
Среди небес голубизны,
Камней мерцанье в лунном свете.
И Питер выронил узду!
“Я без узды его не сдвину;” –
Он молвил – “Если кто придёт,
И здесь меня с ослом найдёт,
Решит – спасаю я скотину”.
Он осмотрел Осла кругом,
И глянул ввысь: луна светлее,
Спокойней, кротче и нежней,
И явственней черты камней,
И небеса милее.
Воспряла злоба в нём, и он
Схватил Осла за шею в гневе;
И увидал сквозь тусклый свет
В воде престранный силуэт
На искажённом рябью древе.
Иль это лик луны кривой?
Иль облако, как призрак странный?
Унылой виселицы вид?
Иль Питер сам себя страшит?
Иль гроб? Иль саван белотканый?
Ужасный идол? Чёрт, упавший
С подола ведьмы или с ветки?
Иль фей кольцо и изумруд
Для исполненья их причуд
В какой-нибудь лесной беседке?
Иль то к столбу, чтоб сжечь, себя,
Отчаясь, привязал злодей?
Иль дух упрямый, что во тьме
Один, в цепях, скорбит в тюрьме,
За много миль от всех людей?
Так пульс не бился никогда,
И вряд ли так же будет биться;
Глядит – не знает, что за вид,
Как если в книгу он глядит,
Чьи заколдованы страницы.
Для Питера прискорбный день!
Всё будет скоро: кандалы
И Статуя, и Страшный суд!
От страха волосы встают,
Под лунным светом все белы!
Глядит он, думает, глядит,
Движенье видит, стоны слышит;
Глаза слезятся – рвётся грудь,
Он падает – окончен путь,
И смерть ему в затылок дышит!

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 8.

Слона я видел – был прекрасен он,
Весь в бубенцах и в вышитых коврах,
И, как для битвы, башней оснащен,
Сияющей, как золото, в лучах;
Довольный, что разряжен в пух и прах,
И гордый, что всех больше и мудрей,
Он великаном был в своих глазах,
И презирал всех остальных зверей;
Но раз ему в ноздрю вполз муравей,
И больно укусил, и в тот же миг
Слон сбросил башню со спины своей,
Забыв, что горд и статен, и велик.
Бесславен тот и мал – подумал я –
Кто может пострадать от муравья.

Visions Of The Worlds Vanitie. VIII.

Soone after this I saw an Elephant,
Adorn'd with bells and bosses gorgeouslie,
That on his backe did beare, as batteilant*,
A gilden towre, which shone exceedinglie;
That he himselfe through foolish vanitie,
Both for his rich attire and goodly forme,
Was puffed up with passing surquedrie**,
And shortly gan all other beasts to scorne,
Till that a little Ant, a silly worme,
Into his nosthrils creeping, so him pained,
That, casting downe his towres, he did deforme
Both borrowed pride, and native beautie stained.
Let therefore nought that great is therein glorie,
Sith so small thing his happines may varie.

[* _As batteilant,_ as if equipped for battle.]
[** _Surquedrie,_ presumption.]

Уильям Вордсворт. Тисовое дерево.

В долине Лортона до сей поры
Стоит печально Тис, как он стоял,
Во мрак свой погрузясь, во время оно,
Отрядам Умфревиля или Перси
Служить оружьем не желая в битвах
С Шотландией; иль тем, кто через море
Приплыв, на Азенкур пускали стрелы,
Иль ране на Кресси, иль Пуатье.
Среди пределов мрачных и обширных
Отшельник-Тис! – живое существо,
Что увядает медленно, и слишком
Красиво, чтоб с лица земли исчезнуть.
Но всё же более всего достойна
Упоминанья братская Четвёрка
В Борроудэйле – как большая роща!
Огромные стволы! – и каждый – сгусток
Волокон по-змеиному сплетённых
И вьющихся, и скрученных продольно, -
С Фантазией, как бы в себе таящих
Угрозу нечестивцам; тень-колонна,
Близ коей на безтравной почве бурой,
Под мрачной сенью из ветвей и листьев,
Шумящих вечно, будто на веселье
Украшенных унылыми плодами,
Встречаться Духи могут: Страх, Надежда,
Молчанье и Предвиденье, и Смерть-
Скелет, и Время-тень – дабы творить,
Как бы в природном храме у камней,
Покрытых мохом – алтарей священных,
Совместные обряды поклоненья;
Иль отдыхать в покое молчаливом,
Лежать и слушать горные потоки,
Рождённые в ущельях Гларамара.


There is a Yew-tree, pride of Lorton Vale,
Which to this day stands single, in the midst
Of its own darkness, as it stood of yore,
Not loth to furnish weapons for the Bands
Of Umfraville or Percy ere they marched
To Scotland's Heaths; or Those that crossed the sea
And drew their sounding bows at Azincour,
Perhaps at earlier Crecy, or Poictiers.
Of vast circumference and gloom profound
This solitary Tree!--a living thing
Produced too slowly ever to decay;
Of form and aspect too magnificent
To be destroyed. But worthier still of note
Are those fraternal Four of Borrowdale,
Joined in one solemn and capacious grove;
Huge trunks!--and each particular trunk a growth
Of intertwisted fibres serpentine
Up-coiling, and inveterately convolved,--
Nor uninformed with Phantasy, and looks
That threaten the profane;--a pillared shade,
Upon whose grassless floor of red-brown hue,
By sheddings from the pining umbrage tinged
Perennially--beneath whose sable roof
Of boughs, as if for festal purpose, decked
With unrejoicing berries, ghostly Shapes
May meet at noontide--Fear and trembling Hope,
Silence and Foresight--Death the Skeleton
And Time the Shadow;--there to celebrate,
As in a natural temple scattered o'er
With altars undisturbed of mossy stone,
United worship; or in mute repose
To lie, and listen to the mountain flood
Murmuring from Glaramara's inmost caves.

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 5.

На море глядя беспокойным взором,
Я видел – чудо-кит средь волн лихих
Навстречу мчался гибельным просторам,
Играя силой плавников своих,
Валы взметая из глубин морских;
Левиафан, Природы диво, смело
Резвился, в страх ввергая всех живых.
Но рыба-меч, хоть и мала, сумела
Пронзить его чудовищное тело,
И бездну он исторг, замедлив ход;
Всё море, словно гром с небес, гремело,
И кровью обагрилась пена вод.
С тех пор я, не гордясь, воспринимал
Всех, кто в глазах других казался мал.

Edmund Spenser

Toward the sea turning my troubled eye,
I saw the fish (if fish I may it cleepe*)
That makes the sea before his face to flye,
And with his flaggie finnes doth seeme to sweepe
The fomie waves out of the dreadfull deep;
The huge Leviathan, dame Natures wonder,
Making his sport, that manie makes to weep.
A Sword-fish small him from the rest did sunder
That, in his throat him pricking softly under,
His wide abysse him forced forth to spewe,
That all the sea did roare like heavens thunder,
And all the waves were stain'd with filthie hewe.
Hereby I learned have not to despise
Whatever thing seemes small in common eyes.

[* _Cleepe,_ call.]

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 7.

Чудесный кедр с великолепной кроной
Стоял на взгорье, строен и высок,
Свой запах источая утончённый;
Средь чад своих, которых чтил Восток,
Никто сравниться с ним красой не мог.
Но в сердце у него, невидим оком,
Завёлся червь, прожорлив и жесток,
И стал его живым кормиться соком;
Увял венец на древе одиноком,
Убор его роскошный – и, увы!
Во цвете лет осыпались потоком
Все локоны с высокой головы.
Смотрел на это я с тоской во взоре,
Как вся его краса исчезла вскоре.


High on a hill a goodly Cedar grewe,
Of wondrous length and straight proportion,
That farre abroad her daintie odours threwe;
Mongst all the daughters of proud Libanon,
Her match in beautie was not anie one.
Shortly within her inmost pith there bred
A litle wicked worme, perceiv'd of none,
That on her sap and vitall moysture fed:
Thenceforth her garland so much honoured
Began to die, O great ruth* for the same!
And her faire lockes fell from her loftie head,
That shortly balde and bared she became.
I, which this sight beheld, was much dismayed,
To see so goodly thing so soone decayed.

[* _Ruth,_ pity.]

Уильям Вордсворт. Питер Белл. Рассказ. Пролог.

Питер Белл


Что значит имя?
Шекспир, “Ромео и Джульетта”, акт 2, сцена 2.
«Брут» так же духа вызовет, как «Цезарь». (Шекспир, Юлий Цезарь)


Как конь крылатый иль воздушный шар,
Вовек мне не взлететь, и всё же
Я в облака подняться б мог,
Небесный обретя челнок,
На серп луны похожий.
И вот обрёл я чудный чёлн,
На яркий серп луны похожий;
Коль веры нет, что поплыву
По небу, гляньте в синеву –
Меня узрите в день погожий!
Мои друзья, вкруг вас рокочет,
Волнуется как море лес;
Опасность чудится в ветвях,
И вас наверно мучит страх
За мой челнок среди небес!
А я спокоен, я любуюсь
Кормой челна и небесами;
Когда б вас не было мне жаль,
Я, видя вашу грусть-печаль,
Смеялся б весело над вами.
Мы вдаль плывём, мой чёлн и я:
Такое плаванье – для смелых!
Ветра и глуби облаков
Легко я одолеть готов
С моим челном в любых пределах.
Мы вдаль плывём, и радость наша
Не может быть омрачена;
Что ей людских страстей недуг!
Средь звёзд, рассыпанных вокруг –
Как месяц на небе она.
Дух замирает от высот;
Все выше мой челнок небесный
В эфир взмывает голубой,
Шлейф звёзд оставив за собой:
Всё выше мой челнок чудесный!
Вот Рак, Телец и Скорпион…
Но пронеслись быстрей снаряда
Мы мимо Марса – рыжий бог
Весь в шрамах с головы до ног;
Такого спутника не надо!
В руинах города Сатурна,
Там привидения унылы;
А вот среди сестёр-Плеяд
Целующихся плыть я рад –
Они приятны мне и милы.
Меркурий весел, резв, шумлив,
Велик, богат Юпитер властный;
Но что они с их красотой
В сравненье с нашею Землёй,
С песчинкою прекрасной?
Назад, на Землю, в зелень трав!
Когда б я здесь века скитался,
Мне мир для жизни и труда,
Не стал бы лучше никогда –
Я сердцем там остался.
Смотри! Вон чудная Земля!
И Тихий Океан под нами!
Пронзают Анды облака,
И Альпы там стоят века
Застывшими волнами!
Там Ливии желты пески;
Вон Днепр сребрится! А левее
Вся в яркой зелени холмов,
Глянь – Королева островов;
От зол её храните, феи!
Вон город, где родился я!
Вон там играл, на том лугу;
Потерян я в краях иных,
Но человек я – средь родных,
На этом берегу.
Вовеки сразу сто вещей
Мне не являлись так прекрасно;
Как мелодичен звон лесной!
Я нежный шум земли родной
Могу внимать всечасно!
“Не стыдно ль тосковать, бездельник,
По дому! Надо, наконец,” –
Челнок воскликнул – “мне найти
Для дела лучшие пути;
Мне полумесяц – брат-близнец!
“Поэта сердце до сих пор
Не обмирало так, быть может;
Не музыка ли сфер, мой друг,
Твой смертный покорила слух?
Она теперь не потревожит.
“Ну, хорошо; в пределах нижних
Есть чудеса свои – пойдем;
Ведь я для друга своего
Не пожалею ничего;
Что в мире есть – увидишь в нём.
“Спеши! Мы над Сибирью снежной
С сияньем северным – взгляни!
Вольёмся в яркий белый цвет,
И звезды, прячущие свет,
Зажгут свои огни.
“Я знаю тайны уголка,
Где не был человек – тот край
С вечернею зарёй сравним;
Хоть в сердце Африки храним,
Прохладен, словно рай.
“Я знаю тайны царства фей,
Где всё – за дымкою теней:
В тени дома, холмы и дали,
И дамы милые в вуали
В тени дворцов и королей.
А хочешь – посетим края,
Где ты постигнешь, как умело
Земля и небо познают,
Сплавляясь вместе, тяжкий труд
Магического дела!”
“О, сгусток света, мой челнок!
Тебя прекрасней нет созданья!
Ты с ролью справился вполне;
Прими же всё, что есть во мне,
Что я прожил – и до свиданья!
“Соблазн сокрыт в твоих словах;
Но, если страстно так стремиться
Осуществлять свои мечты,
Тогда совсем забудешь ты,
Что на земле творится.
“Когда-то в таинствах все люди
Внимали с верою речам
С напевным песенным стихом;
Поэты вторили потом
Тем первобытным чудесам.
“Иди – (но этот мир сонлив,
И век, наверно, слишком стар)
Возьми с собою молодых
И беспокойных – я для них,
Как спутник – недостойный дар.
“Люблю, что предстаёт глазам:
Ночной покой и бодрость дня;
Земли родимой бытиё,
Печали, радости её –
Вот всё, что нужно для меня.
“Кольцо раджи, дракона клык
В награду мне совсем не нужно,
Мой скромен путь, я, не спеша,
Бреду, крепка моя душа,
И сердце благодушно.
К чему волненье иль покой,
Иль чувств паренье? Что приятней
Чудес, чем те, что может ум,
Обычной жизни внемля шум,
Найти или создать в ней?
Скорбь – властелин сильней монарха;
Сильней из всех заклятий – страх;
Раскаянье людских сердец,
Как доброй силы образец,
В неслышных явлено слезах.
“Но по желанью моему
Спусти меня с высот эфира;
И странствуй сам, как Гиппокриф,
Свой путь опасный возлюбив,
По закоулкам мира!
“А я – вернусь к столу в саду,
Где лето коротать отрадно;
Вот вышел сквайр, а дочка Бесс –
Цветок расцветший, под навес
Уселась, где прохладно.
“И много там других – они
Не знают, что я был не ближе,
Чем звезды; - девять под сосной,
Чьи ветви так спасают в зной;
Я вижу всех – я вижу!
“С супругою викарий там,
Друг Стивен Оттер, добр и мил;
Пока что вечер не погас,
О том я расскажу им сказ,
Как Питер Белл, горшечник, жил".
И здесь умчался мой челнок,
Балласт оставив свой с презреньем!
А я, как мог, туда, где стол
Стоит в саду, тотчас пошёл
С унылым настроеньем.
“А вот и он!” – вскричала Бесс,
И кинулась ко мне навстречу;
“Мы заждались вас, милый друг!” –
Шумели все, толпясь вокруг, –
Все девять (я замечу)!
“Друзья, ну что вы! Я же здесь!
Я, слава богу, с вами снова;
Садитесь все под сень листвы,
И будете довольны вы,
Своё держу я слово”.
Мне было трудно говорить,
Как если мне нелепый сон
Всё снился, потому я сразу,
Не медля, приступил к рассказу,
Чтоб скрыть, что я смущён.

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 6.

Дракон ужасный – страшно и смотреть –
Чью спину от ударов защищала
Как золото сверкающая медь,
И две главы таили смерти жала,
А грудь к врагу презрением дышала,
Пошёл на бой с ничтожным пауком.
Паук лукавый, не смутясь нимало,
В питьё дракону яду влил тайком;
И яд нутро Дракона сжёг огнём,
И, корчась в муках, зверь уполз в пещеру,
Свою победу уступив, что в нём
Крепила в силы собственные веру.
Могучий, не гордись, что ты силён,
Иначе слабым будешь побеждён!


An hideous Dragon, dreadfull to behold,
Whose backe was arm'd against the dint of speare
With shields of brasse that shone like burnisht golde,
And forkhed sting that death in it did beare,
Strove with a Spider, his unequall peare,
And bad defiance to his enemie.
The subtill vermin, creeping closely* neare,
Did in his drinke shed poyson privilie;
Which, through his entrailes spredding diversly,
Made him to swell, that nigh his bowells brust,
And him enforst to yeeld the victorie,
That did so much in his owne greatnesse trust.
O, how great vainnesse is it then to scorne
The weake, that hath the strong so oft forlorne!**

[* _Closely,_ secretly.]
[** _Forlorne,_ ruined.]

На распутье.

Месяц выглянул двурогий;
Месяц, месяц, посвети!
Предо мною две дороги,
По какой из них идти?
Где меня пригреет счастье?
Где найду покоя рай?
Сердце рвётся на две части,
Сердце, сердце, выбирай!
Сердце молвит виновато:
“Два неистовых коня
С двух сторон за два каната
На две части рвут меня!
Конь один – твой верный разум,
Конь другой – то страсть моя;
Мощно тянут оба разом –
Оттого всё медлю я”.
Так стою я на распутье;
Две дороги впереди;
Не решаюсь выбрать путь я,
И болит, болит в груди.
Я почти дошел до краю;
Велика ты, чувства власть!
Всё! Довольно! Выбираю!
И иду туда, где страсть!

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 4.

Носящий Зевса молнии орёл
Обидел скарабея, свысока
Считая, что всех тварей превзошёл,
Что власть его безмерно велика.
Обида к мести привела жука:
Увидев дуб с гнездом орла на нём,
Он влез в дупло с искрой от уголька,
И сжёг и древо и птенцов огнём;
Орёл, везде преследуем жуком,
В подол Зевесу яйца все отнёс,
Но жук туда швырнул навозный ком,
И Зевс их смёл, когда счищал навоз;
И так про месть жука того изрёк:
“Великим всем – от малых сих урок”.

Орёл, носящий молнии в когтях,
Однажды посмеялся над жуком,
Гордясь, что служит Зевсу в небесах,
И что все твари – под его ярмом;
Навозный жук, обиженный орлом,
Увидев, где орёл гнездо берёг,
Взлетел, и сжёг его птенцов огнём,
А самого на боль и скорбь обрёк.
От мести злой орёл спастись не мог,
И снёс все яйца Зевсу на подол,
Но жук подбросил грязи ком, и бог
Стрясая грязь, те яйца расколол;
И молвил: "И у малых чувства есть;
Великим в назиданье эта месть!"

Edmund Spenser

The kingly bird that beares Ioves thunder-clap
One day did scorne the simple Scarabee*,
Proud of his highest service and good hap,
That made all other foules his thralls to bee.
The silly flie, that no redresse did see,
Spide where the Eagle built his towring nest,
And, kindling fire within the hollow tree,
Burnt up his yong ones, and himselfe distrest;
Ne suffred him in anie place to rest,
But drove in Ioves owne lap his egs to lay;
Where gathering also filth him to infest,
Forst with the filth his egs to fling away:
For which, when as the foule was wroth, said Iove,
"Lo! how the least the greatest may reprove."

[* _Scarabee,_ beetle.]

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 3.

Под солнцем на песке, где мутный Нил
Несёт к брегам благим потоки вод,
Лежал, простершись, мощный крокодил,
Набив кровавой пищей свой живот,
(Несчастным людом, что в трудах живёт),
И гордость в нём надменная росла.
Я видел птицу, славных ржанок род –
Из тысяч меньше всех, зато смела;
И, подчиняясь ей, исчадье зла
Открыло пасть, подобье адских врат,
Чтоб там ей, как Природа предрекла,
Клевать в зубах набухший смрадом яд.
Большим ли малых презирать, когда
В них есть порой огромная нужда?

Edmund Spenser

Beside the fruitfull shore of muddie Nile,
Upon a sunnie banke outstretched lay,
In monstrous length, a mightie Crocodile,
That, cram'd with guiltles blood and greedie pray
Of wretched people travailing that way,
Thought all things lesse than his disdainfull pride.
I saw a little Bird, cal'd Tedula,
The least of thousands which on earth abide,
That forst this hideous beast to open wide
The greisly gates of his devouring hell,
And let him feede, as Nature doth provide,
Upon his iawes, that with blacke venime swell.
Why then should greatest things the least disdaine,
Sith that so small so mightie can constraine?

Эдмунд Спенсер. “Amoretti”. Сонет № 65

Твое сомненье – суетной природы,
Любовных уз бояться погоди:
Взамен одной получишь две свободы,
Связав того, чье рабство позади.

Любви оковы благи - погляди,
Они не давят, словно мрак темницы;
И даже в клетке с радостью в груди,
Забыв про плен, поют нам песни птицы.

Размолвка, спесь – ничто не покусится
На две души, когда любовь чиста;
Но раны их смягчит любви частица,
Простая правда, или доброта.

Живет их вера смело в башне медной,
Чертог священный – в их любви победной.

Edmund Spenser (1552-1599) “Amoretti”


THE doubt which ye misdeem, fair love, is vain
That fondly fear to loose your liberty,
when loosing one, two liberties ye gain,
and make him bond that bondage erst did fly.

Sweet be the bands, the which true love doth tie,
without constraint or dread of any ill:
the gentle bird feels no captivity
within her cage, but sings and feeds her fill.

There pride dare not approach, nor discord spill
the league twixt them, that loyal love hath bound:
but simple truth and mutual good will,
seeks with sweet peace to salve each other's wound.

There faith doth fearless dwell in brazen tower,
and spotless pleasure builds her sacred bower.

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 2

Однажды летом под лучами Феба
Узрел быка я в зелени лугов:
Он белым был, как снег, слетевший с неба,
На лбу – луна меж золотых рогов;
Бык отдыхал, улёгшись меж цветов,
И каждый цвет, от мака до левкоя,
Ему стать пищей сочной был готов;
Но сытых губ он сладкою едою
Не утруждал, отдавшись весь покою,
Пока слепень презренный не пронзил
Тугую шкуру острою иглою,
И столь ему, зловредный, досадил,
Что бык обилью пастбищ был не рад –
Великим так ничтожные вредят.

Edmund Spenser

In summers day, when Phoebus fairly shone,
I saw a Bull as white as driven snowe,
With gilden horns embowed like the moone,
In a fresh flowring meadow lying lowe:
Up to his eares the verdant grasse did growe,
And the gay floures did offer to be eaten;
But he with fatnes so did overflows,
That he all wallowed in the weedes downe beaten,
Ne car'd with them his daintie lips to sweeten:
Till that a Brize*, a scorned little creature,
Through his faire hide his angrie sting did threaten,
And vext so sore, that all his goodly feature
And all his plenteous pasture nought him pleased:
So by the small the great is oft diseased**.

[* _Brize_, a gadfly.]
[** _Diseased_, deprived of ease.]

Эдмунд Спенсер. Видения о суетности мира. Сонет 1.

Сонет 1

Когда мой день забылся тихим сном,
Мой дух, стряхнув земные узы тела,
Свободно стал раздумывать о том,
Что превосходит разума пределы;
Что век наш, где всё благо оскудело,
И люди слишком скромностью бедны,
В своем закате обнищал всецело –
Ни доброта, ни совесть не нужны!
Так мысль, дойдя до самой глубины,
Видения пред взором породила;
И странные мой ум объяли сны,
И яркость их мне чувства разбудила.
О, знай, быть может, в будущие дни
Весь мир изменят к лучшему они.

Edmund Spenser


One day, whiles that my daylie cares did sleepe,
My spirit, shaking off her earthly prison,
Began to enter into meditation deepe
Of things exceeding reach of common reason;
Such as this age, in which all good is geason*,
And all that humble is and meane** debaced,
Hath brought forth in her last declining season,
Griefe of good mindes, to see goodnesse disgraced!
On which when as my thought was throghly@ placed,
Unto my eyes strange showes presented were,
Picturing that which I in minde embraced,
That yet those sights empassion$ me full nere.
Such as they were, faire Ladie%, take in worth,
That when time serves may bring things better forth.

[* _Geason_, rare.]
[** _Meane_, lowly.]
[@ _Throghly_, thoroughly.]
[$ _Empassion_, move.]
[% _Faire Ladie._ The names of the ladies to whom these Visions and
those of Petrarch (see p. 210, VII. 9) were inscribed have not been
preserved. C.]

Э. Спенсер. Руины времени VI.

Руины времени V.

Затем я мост увидел золотой,
Висящий над заливом океана;
Он без опор держался над водой,
Как радуга, сияя первозданно; 550
И арка императора Траяна,
Вершина зодчества векам иным,
Сравненья не выдерживала с ним.

Но всё земное на земле – тщета:
Недалеко от славы до позора; 555
Со временем увянет красота.
Одна неприкреплённая опора
Падёт, и мост хвалёный рухнет скоро,
И лишь руины нам оставит он –
И тем сильней всего я удручён. 560


Я видел двух белее молока
Медведей* чудных, дремлющих в пещере,
И шерсть у них была, как шёлк, мягка –
Такой в природе не имеют звери,
Ни хищники, ни жертвы их, и верю, 565
Прекрасней их нигде мы не найдём,
Хоть шар земной кругом весь обойдём.

* The two bears are Robert and Ambrose Dudley.

Но что здесь на земле когда-нибудь
В блаженстве постоянном пребывало?
Пещера, где легли они вздремнуть, 570
Обрушилась в тот час из-за обвала,
И глыбой камня жизнь им оборвало;
От их столь страшной гибели во сне
Всё счастье мира стало мерзко мне.

И я стоял, растерян и смущён: 575
От сих видений всё во мне смешалось;
Я был почти всех чувств моих лишён
Душа моя от сильной муки сжалась –
Её терзали ужас или жалость;
Но вдруг воззвал ко мне громовый глас, 580
Его внезапный звук меня потряс.

“Узри” – сказал он – “в океане бед
Всё – суета и скорбь, и огорченье;
Иного утешенья в мире нет,
Как только вера в Божье попеченье; 585
Во всём другом – ни смысла, ни значенья”.
И сделал так он, чтобы мог мой взгляд
Узреть совсем иных видений ряд.


На берегу известнейшей из рек
Стоял чудесный лебедь белоснежный; 590
Таких еще не видел человек:
Прекраснейший среди Стримонской нежной
Породы белой в полосе прибрежной;
Он, прозревая скорбный свой удел,
Элегию о смерти близкой пел. 595

Когда он песню скорби завершил,
То берега ответно зазвучали,
Его предсмертный ощущая пыл;
Рванулся ввысь он, и крыла умчали
Его на небо, дальше от печали; 600
Где он горит небесным знаком днесь:
Он счастлив там, а я печален здесь.


Казалось мне, по лону вод скользя,
Серебряными струнами сверкая,
Слоновой костью выделана вся, 605
Плыла Орфея лира золотая,
Кто чаровал зверей, на ней играя;
Увы, то лира Сидни там плыла:
Он умер, но она не умерла.

Я видел, как была вознесена 610
В заоблачные выси эта Лира,
И весь свой путь на небеса она
Звенела от касания зефира,
И ощущал я грусть и радость мира;
Теперь горят созвездия лучи 615
За Северной Медведицей в ночи.


И видел я на берегу другом
Большой сундук из чёрной древесины,
И много дорогих сокровищ в нём:
Сребро и злато, жемчуг и рубины… 620
Но он затоплен был наполовину,
Чуть-чуть – и весь окажется на дне;
Печально было это видеть мне.

Но только начал он тонуть, как вдруг
Два ангела явились несравненных, 625
Из вод бурлящих вынули сундук,
И ввысь взлетели с ним в руках блаженных,
И вскоре скрылись в далях сокровенных;
Теперь звезда он – чудо из чудес:
В нём скрыты все сокровища небес. 630


Я созерцал роскошную кровать
В расшитых покрывалах златотканых:
На ней и королям не стыдно спать–
Всё было там в цветах благоуханных,
Как для невесты, для ночей желанных; 635
И дева нежная дремала там –
Прекраснее не снилась летним дням.

И слышал я, как некий дальний зов
Будил её от сладких сновидений,
Ведь он, жених, лучом уже готов 640
Был к ней сойти для нежных наслаждений:
Она ждала его прикосновений,
Но вдруг исчезли дева и жених –
Стою один, задумавшись о них.


Я видел: всадник, весь вооружён, 645
И конь под ним крылатый своенравный,
Что из крови Медузы был рождён, -
Взлетев на нём, спас Андромеду славный
Зевеса сын, Персей, от смерти явной;
Смертельна рана всадника была, 650
И на траву ручьями кровь текла.

Хоть мало счастья в том, украшен был
За славные деянья он венками,
При нём трофей богатый, что добыл
Он у врагов отважными делами; 655
Уставший, наконец, в борьбе с врагами,
Пришпорил он коня и ввысь взлетел –
Скорбя, слезой почту его удел.


Я видел: арка, золотом горя,
Покоилась на бронзовых колоннах; 660
В ней, видно, содержался прах царя
Для памяти о нём, пред кем в поклонах
Склонялись лики многих восхищённых;
Казалось, меж землёй и небом спор:
Где прах лежит, и чей он до сих пор. 665

Казалось, быстрый Бог, Меркурий сам,
Спустился к ним для разрешенья спора,
С ним арка устремилась к небесам,
И прах обрёл вторую жизнь, в которой
Блаженством стало небо и опорой; 670
Земля скорбела от судьбы такой,
А я от горя потерял покой.

Заключительные строфы.

Филисидеса вечный дух во мгле
Собою украшает свод небесный
Среди великих, живших на земле. 675
Оставим там её сиять над бездной,
Слезой оплачем, столь ему любезной,
Стихом последний долг свой отдадим,
И скорбный монумент украсим им.

А вы, о, Девы! Славу дней презрев, 680
Земные мысли, суетные страсти,
Ему отдайте похвалы напев,
Серебряной слезою скорбь украсьте;
И коль вы родом с неба, в вашей власти
Направить в небо дум своих полёт, 685
Бежав от мира и его забот.



Ver. 8.--_Verlame._ Veralam, or Verulamium, was a British and Roman
town, near the present city of St. Alban's in Hertfordshire. Some
remains of its walls are still perceptible. H.

Ver. 64.--_Th'Assyrian Lyonesse._ These types of nations are taken
from the seventh chapter of the book of Daniel. H.

Ver. 190.--_I saw him die_. Leicester died at Cornbury Lodge, in
Oxfordshire. Todd suggests that he may have fallen sick at St. Alban's,
and that Spenser, hearing the report in Ireland, may havo concluded
without inquiry that this was the place of his subsequent death, C.

Ver. 225.--_Colin Cloute._ Spenser himself, who had been befriended by
Leicester. H.

Ver. 239.--_His brother._ Ambrose Dudley, Earl of Warwick.

Ver. 245.--_His noble spouse._ Anne, the eldest daughter of Francis
Russell, Earl of Bedford.

Ver. 260.--_His sister_. Lady Mary Sidney.

Ver. 261.--_That good earle_, &c. This Earl of Bedford died in 1585.--

Ver. 267.--_He, noble bud_, &c. Edward Russell, grandson of Francis
Earl of Bedford, succeeded in the earldom, his father, Francis, having
been slain by the Scots.--OLDYS.

Ver. 275.--_That goodly ladie_, &c. Lady Mary Sidney, mother of Sir
Philip Sidney and the Countess of Pembroke.

Ver. 281.--_Most gentle spirite._ Sir Philip Sidney.

Ver. 317.--_Thine owne sister,_ &c. The Countess of Pembroke, to whom
this poem is dedicated. "The Dolefull Lay of Clorinda" (Vol. IV. p.
426) appears to have been written by her.

Ver. 436.--_Good Melibae_. Sir Francis Walsingham, who died April
6,1590. The _poet_ is Thomas Watson.--OLDYS.

Ver. 447-455.--These lines are aimed at Burghley, who was said to have
opposed the Queen's intended bounty to the poet. C.

Ver 491.--These allegorical representations of the vanity of exalted
position, stately buildings, earthly pleasures, bodily strength, and
works of beauty and magnificence, admit of an easy application to the
splendid career of the Earl of Leicester,--his favor and influence with
the Queen, his enlargement of Kenilworth, his princely style of living,
and particularly (IV.) his military command in the Low Countries. The
sixth of these "tragick pageants" strongly confirms this
interpretation. The two bears are Robert and Ambrose Dudley. While
Leicester was lieutenant in the Netherlands, he was in the habit of
using the Warwick crest (a bear and ragged staff) instead of his own.
Naunton, in his Fragmenta Regalia, calls him _Ursa Major_. C.

Ver. 497.--_The holie brethren_, &c. Shadrach, Meshach, and Abednego.
Daniel, ch. iii. C.

Ver. 582-586.--A paraphrase of Sir Philip's last words to his brother.
"Above all, govern your will and affection by the will and word of your
Creator, in me beholding the end of this world with all her vanities."
This is pointed out by Zouch, Life of Sidney, p. 263. C.

Ver 590.--This second series of pageants is applicable exclusively to
Sir Philip Sidney. The meaning of the third and fourth is hard to make
out; but the third seems to have reference to the collection of the
scattered sheets of the Arcadia, and the publication of this work by
the Countess of Pembroke, after it had been condemned to destruction by
the author. The fourth may indeed signify nothing more than Lady
Sidney's bereavement by her husband's death; but this interpretation
seems too literal for a professed allegory. The sixth obviously alludes
to the splendid obsequies to Sidney, performed at the Queen's expense,
and to the competition of the States of Holland for the honor of
burying his body. C.

L'ENVOY: _L'Envoy_ was a sort of postscript _sent with_ poetical
compositions, and serving either to recommend them to the attention of
some particular person, or to enforce what we call the moral of them.--

Э. Спенсер. Руины времени V.

”Спасён был не водою Леты, нет,
Фетиды сын от смерти в дни жестоки,
Бессмертье дал ему слепой поэт, 430
В росе Кастальской омочивший строки:
Не зря вскричал властитель на Востоке –
Счастливец юный, славой дел своих
Заставил ты звучать прекрасный стих!

”И с радостью я думаю том, 435
Что Мелиб, человек вполне достойный,
Кого поэт воспел своим стихом,
Не может быть забыт, уже покойный,
И завистью запятнан непристойной;
Он умер – и запущен знаний сад, 440
И воины остались без наград.

”Давным-давно две страшные беды
В унынье ввергли душу Соломона,
Клеймя позором все его труды,
А был мудрейший он во время оно; 445
Поблекла этой мудрости корона,
И тот, кто правит ныне, тот скорей
С презреньем смотрит, если он мудрей.

”О, горе, горе! Видеть боль сердец,
Коль тот презрел деяние благое, 450
Кто им возвышен был, и, наконец,
Разросся, словно древо вековое,
Близ коего здесь гибнет всё живое.
Пускай без Муз живущий человек
Воспет не будет Музами вовек! 455

“О, подлый мир! Так иллюзорен ты,
Что даже мудрых вводишь в заблужденье!
Им не увидеть собственной тщеты,
О, остальных пустое наважденье!
Моя печаль – их боли порожденье! 460
Пусть на моём примере все узрят
Свой жалкий неминуемый распад.

”И тот, кто ныне очень горд собой,
Достигнув славы, чести, положенья,
Без страха пред годами и судьбой, 465
Пускай узрит мой ужас пораженья,
И в нём своё увидит отраженье;
И этим видом предостережён,
Сочувствие ко мне проявит он”.

Так свой рассказ печальный завершив, 470
Она исчезла, и исчезли с нею
Унылые дрозды, а я, чуть жив,
Глубокой скорбью поражён, бледнея,
Стоял без слов, не понимая, где я;
Без чувств, без мысли – как остолбенел, 475
И долго в даль туманную глядел.

Пока смотрел я отрешённо вдаль,
Мой разум возвращался из пустыни,
А с ним и этой женщины печаль,
Её стенанья, скорби и унынье – 480
Её слова мне не забыть отныне;
От муки сердца весь я изнемог,
По жилам ужас леденящий тёк.

Пытаясь боль в душе своей унять,
Я думал о её повествованье, 485
Чей смысл я тщетно силился понять,
Поскольку был он выше пониманья,
И, наконец, из глубины сознанья
Пред взором встали, будто напоказ,
Трагические сцены без прикрас. 490


Я видел – идол, в золоте отлит,
Стоял на алтаре в чудесной сени,
Чтоб каждый, кто вдали его узрит,
Молиться мог и падать на ступени;
Пред ним тот идол был бледнее тени, 495
Кому служить Ассирии тиран
Заставил божьих братьев чрез обман.

Но тот алтарь, что с идолом златым,
Основан был на очень хрупкой глине,
И вскоре, под напором дождевым 500
И сильных ветров, дующих с пустыни,
Осыпался, и рухнул весь; отныне
Он всеми презираем – только я
Скорблю о нем, потоки слёз лия.


Затем я видел башню, и она 505
Была из камня чудного, и к тучам
Вершиною своей устремлена,
Но помещалась на песке зыбучем;
Подобна не библейской той могучей,
Известной по смешенью языков, 510
А той, что строил Нин до облаков.

О, вы, кто башни строит без ума,
Столь прочно на фундаментах нестойких!
Их разрушают бури и шторма,
И делают плоды усердий стольких, 515
Добычей судеб и веков жестоких!
Та башня пала на моих глазах –
Печально я глядел на этот прах.


И видел я чудесный райский сад,
Что полон был невинных наслаждений, 520
Нам здесь таких не отыскать отрад,
Что мощь вливают в наш природный гений;
Их даже не найти средь развлечений,
Что Мерлин, маг, для Сквайра приберёг,
Дабы развлечь он сердце Белфеб мог. 525

За долги муки куплен счастья миг!
Зачем же плотских нег цветок любезный
Едва лишь расцветёт – уже поник?
Я видел, как увял сей сад чудесный,
Там, где он цвёл, теперь пустырь безвестный; 530
И я, кто созерцал его красу,
Не смог сдержать в глазах своих слезу.


Увидел великана я потом –
Высок, могуч, но видом некрасивый;
С ужаснейшим уродливым лицом, 535
Но с мягкой речью, кроткий и учтивый.
Не тот язычник, что с толпой глумливой
С еврейским войском в бой вступил, гневлив,
Не столь силён в бою, зато хвастлив.

Ведь он чрез реку на берег другой 540
Шагнуть бы мог, и перепрыгнуть море,
И до врагов легко достать рукой.
Но вот конец тщеславия в позоре!
Одной ногой он поскользнулся вскоре,
И в бездну рухнул, вместе с ним во мгле 545
Исчезло всё, чем хвастал на земле.

Э. Спенсер. Руины времени IV.

“Но ты на небесах счастливей нас, 330
Кому твои мелодии – услада;
В полях блаженных ты поёшь сейчас –
Орфей и Лин с тобою, и плеяда
Тех, для кого искусство петь – отрада;
Их песням внемлешь ты, они – твоим, 335
Но лучшая хвала тебе – не им.

“Ты там живёшь, и вечно там поёшь,
И здесь живёшь извечной нашей песней;
Тебя любили на земле мы, что ж,
Днесь ты любим в обители небесной 340
Поэтов и певцов толпою тесной.
И здесь и там – везде бессмертен ты,
Творец бессмертной вечной красоты.

“Но те, кто песен сами не поют,
Кому звучать не могут восхваленья, 345
В забвении умрут, как если тут
Их не было совсем, иль поколенья
О них не скажут слова сожаленья;
Лежать им в недрах первобытной мглы,
Пока о них не вспомнят для хулы. 350

“Великим быть? в богатстве жить всегда?
Любезным быть? Нет смысла никакого.
Коль после нас не будет ни следа
От смертных дней, от нашего былого;
Уснём без славы для всего земного, 355
Как звери, чьё дыханье лишь в ноздрях,
И чьи надежды на блаженство – прах.

“Как много тех, кто славен был, велик
В былые дни успеха и расцвета,
О ком теперь не вспомнят ни на миг. 360
Они все стёрты, словно пыль с предмета,
Не вдохновив ни гордостью поэта,
Ни страстью ум свой, чтоб их имена
Не забывались вечны времена!

Правители, доверьтесь дочерям 365
Любви и Памяти, прекрасным Музам,
Одни они даруют вечность нам;
Живите с ними дружеским союзом,
И не давайте распадаться узам,
На трон златой вас Музы возведут, 370
И славою за верность воздадут.

“Семь адских створок тех железных врат
И скорбной Прозерпины дом унылый
Взломают Музы, настежь отворят,
И души выпустят волшебной силой, 375
В бессменный вечный день из тьмы постылой,
В бессмертье, а иначе – вечный плен,
Беспамятство, забвение и тлен.

“Так некогда восстал из праха он,
Алкмены сын, герой непобедимый, 380
Когда на Эте был в костре сожжён,
И дух его живой за струйкой дыма
Поднялся ввысь, где с Гебою любимой,
Женой своей, вдали от всех невзгод,
В серебряном чертоге он живёт. 385

“Так дети Леды, братья, в свой черёд
Являют блеск и красоту востока:
Один погаснет, а другой начнёт
Сиять с небес на землю светлооко;
Судьба, их разлучив, была жестока – 390
Ведь и Орфей за Эвридикой в ад
Спустился, чтоб вернуть её назад.

“Блаженны те, кто Музами храним
От всех невзгод и бедствий благосклонно:
Неумолимый рок не страшен им 395
На небесах, где жизни свет исконно
Горит, не зная смерти и урона;
С богами им вкушать бесценный дар –
Амброзию и сладостный нектар.

“Деянья, даже лучшие из них, 400
Умрут, и мысли, как цветы, увянут;
Но коль поэт о них напишет стих,
Вовеки строчки жить не перестанут;
Не смыть их ливням – с неба лить устанут,
Ни шторм, ни ветер, как бы ни был крут, 405
Ни зависть, ни века их не сотрут.

“Правители, напрасно к небесам
На пирамидах ввысь вам возноситься,
Колоссы возводить и там и сям,
Колоннами огромными гордиться, 410
Иль воздвигать роскошные гробницы,
Чтоб вечно в памяти потомков быть:
Иначе как бессмертие добыть?

“Мавсола храм – давно разрушен он,
А восхищал собой весь мир, как диво; 415
Марцелла храм был громом поражён;
Лисиппа склеп размыли вод разливы;
Склеп Эдмонда распродан для наживы.
Все монументы на земле в веках
Съедает время, превращая в прах. 420

“Но слава на крылах златых парит,
Не зная смерти или разрушенья,
И воздух неба перьями разит –
Внизу восторг и крики восхищенья;
Кто жаждет через добрые свершенья 425
Подняться в выси – вот вам конь Пегас,
Поэтом станьте – слава примет вас

Э. Спенсер. Руины Времени III.

Руины Времени III.

И Колин Клаут снова к небесам 225
Волынку не поднимет, чтоб игрою
Свою печаль поведать пастухам,
Любившим песнь его хвалить порою;
Но я бы не была щедра хвалою,
Пока с себя не снимет он позор. 230
О, пастухи, услышьте мой укор!

“Вы, кто любезно преклонял свой слух
К его напевам щедрым и мечтаньям,
Простой ли селянин или пастух,
(Днесь это вы обходите молчаньем), 235
Почтите эти песни величаньем;
Усопшего оплачьте – следом я
Его оплачу, скорби не тая.

“Так он погиб, и умер брат потом,
Достойный принц, что нравом превосходен, 240
Кто зависти не вызывал ни в ком,
И, как при жизни, многим был угоден,
И дорог тем, кто сердцем благороден;
Но более всего был он любим
Своей женой, сокровищем своим. 245

“При жизни был он счастлив лишь с тобой,
А после жизни, мёртвый, счастлив снова;
С тобой при жизни связан был судьбой,
И мёртвого ты любишь, как живого,
Твоей любви еще прочней оковы. 250
Цветок невинный, правда – такова:
Он будет жить, пока и ты жива.

“Супруг твой будет жить, пока мой стих
Живёт, а жить он будет бесконечно;
И вечно восхвалять в строках своих 255
Достоинства души его сердечной,
Хотя душа покинет плоть навечно:
И ты сама пребудешь с ним в веках;
Се благо свыше мне дано в стихах.

“Знай, ни его сестра, ни твой отец 260
Не сгинут, нет; отец твой, граф известный,
Заступник бедноты, кто свой венец
Уже обрёл в обители небесной
За труд на благо родины любезной;
Теперь на небе он, и счастлив там, 265
А сыну по его идти стопам.

“Любимый дедом, славный сын, идёт
К своей поре чудесного взросленья,
Чтоб расцвести в тени твоих забот
В искусствах и науке управленья 270
Во имя чести и для прославленья.
Сын Бэдфорда имеет к знаньям страсть,
И ценит больше мудрость, а не власть.

“ Твоей золовке тоже я не дам
Навеки умереть – побегу с древа 275
Большого рода – будущим годам
Я шлю о ней хвалебные напевы,
Ведь из её счастливейшего чрева
Сын мудрости и чести был рождён –
В нём для неё дар неба воплощён. 280

Светлейший дух, что снизошёл с высот,
Из сердца самого Творца блаженства,
В ком свет любви, обилие щедрот -
Исконные от века совершенства,
Сей дух вместил потоки благоденства, 285
Сокровищами полные миры,
Самих небес достойные дары.

Блаженный дух, что полон мощных сил,
Идущих от небесной благодати,
Кому людской порок противен был, 290
В свои истоки скрылся так некстати
Для всех, кто был в кругу его объятий,
Для бедных всех существ, кого, бежав,
Лишил высокой чести он и прав.

“Но прежде чем сокрыться от лица 295
Земного мира, он задумал смело
С согласия небесного Творца
Предать своё невиннейшее тело,
Как жертву, в руки вражьих сил всецело,
И послужить невинной кровью сей
На благо всей страны и жизни всей. 300

“Живи в блаженстве вечном, дух благой,
Для неба – радость, и для мира – чудо;
А я здесь на земле с моей тоской
Со скорбью и заботою пребуду! 305
Но в счастье там, вдали земного люда,
Направь меня придти к тебе, любя,
Чтоб я, счастливый, видеть мог тебя!

“Доколь дыханье не прервёт мне Рок,
Тебе осанну буду каждый день я 310
Произносить, пока земной мой срок
Не кончится по воле провиденья:
А до того, о, дай мне вдохновенья,
И грудь мою и лёгкие мои
Своим священным духом напои. 315

“Я буду петь; но лучше ли спою
Сестры твоей, сей леди несравненной,
Кто в песнь тебе влагает скорбь свою
С восторгом или радостью блаженной –
И песнь моя вполне обыкновенной 320
Мне кажется, и смысл её грубей;
О, радость из печалей и скорбей!

“Всё ж буду петь; но лучше ли спою,
Чем пел ты сам душою, полной мощи;
И вторить заставлял в родном краю 325
Долины и поля, леса и рощи,
И пастухи бежали слушать в нощи
Аркадский твой взволнованный рожок:
О, счастье дней! Кто бы вернуть их мог!

Э. Спенсер. Руины времени II.


“Где воды Темзы чистые текли
По руслу серебристому вольготно, 135
И где по берегам луга цвели,
На коих нимфы нежные охотно
Играли и резвились беззаботно,
Там нет реки, поток её усох,
Повсюду топи и болотный мох. 140

“Казалось, что к несчастью моему
Река моя, оставшись безучастной,
Иль чтобы уберечь себя саму
От участи моей, такой несчастной,
От бед моих, куда мой враг ужасный
Жестоко вверг меня, навек ушла, 145
И воды все с собою унесла.

“Где прежде шли на крыльях корабли,
Взрезая пенный след в воде свинцовой,
Где рыбаки сновали там вдали 150
По быстрым волнам в поисках улова,
Наживкой хитрой добиваясь клёва,
Там нет реки, рыбацких нет складов,
Ни кораблей там нет, ни рыбаков.

“Они ушли, и с ними всё ушло! 155
Мне остается плакать от печали.
И угасать, страдая тяжело, --
Так человек скорбит в беде едва ли;
Одни лишь думы в горе утешали,
Что будет мне сочувствие дано, 160
И боль моей души смягчит оно.

“Так не скорбел никто, лишь я одна,
Никто не пролил слёзы сожаленья;
Какие б ни звучали имена,
Меня не вспоминали поколенья – 165
Лишь он, кто пред Судьбой не гнул колени,
Кто Время, злую Зависть превозмог,
Запечатлел рассказ мой в виде строк.

“Кэмбден! Радетель древней старины,
Векам грядущим – яркое светило, 170
От чьих лучей те истины видны,
Что из-за гнева злобных сил сокрыла
Навек в руинах сумрачных могила;
Кэмбден! Сотрут всё в памяти года –
Твоим трудам не сгинуть никогда. 175

“Но для чего скорбеть наедине
И плакать мне, что, мол, меня забыли,
Что люди знать не знают обо мне,
И мощь моя – теперь лишь горстка пыли?
Их много, кто меня сильнее были, 180
Но Рок их нити жизни всё ж пресек,
Забыты все, как не жили вовек.

“Не так давно я любовалась им:
Правитель* сильный, родом знаменитый,
Он был высоко в Англии ценим, 185
Искали многие его защиты;
Он главным был средь королевской свиты,
Близ короля обычно восседал,
И свой девиз* он верно соблюдал.

*Граф Лестершира.
*Справедливый и верный.

“Не так давно я любовалась им:
Правитель* сильный, родом знаменитый,
Он был высоко Англией ценим, 185
И сонм вельмож искал его защиты;
Он главным был средь королевской свиты,
Близ короля обычно восседал,
И свой девиз* он верно соблюдал.

*Граф Лестершира.
*Справедливый и верный.

“И умер, как один из смертных, он, 190
И в смертный час не плачущие лица
Смотрели на него со всех сторон,
Не те, кто в горе с ним пришли проститься, --
Но те, кто закрывал ему зеницы;
Кто посыпал его уста землёй, 195
Кто отпевал молитвою святой.

“О, жалок тот, кто на земле, в песках,
Блаженства замок строит хлопотливо!
И мнит, что он почти на небесах,
Когда вокруг в румянах лица льстиво 200
Поют ему хвалу велеречиво;
Он, лживых масок пеньем восхвалим,
Пусть поразмыслит, можно ль верить им!

“Всё здесь игра, всё сгинет в свой черёд,
Обильный дождь любую краску смоет; 205
Всё на земле меняется, течёт,
Покажет смерть, что наша дружба стоит.
Но как бы мира ни тряслись устои,
Верь лишь себе и Богу одному;
С тобою вместе канет всё во тьму. 210

“Теперь он мёртв, а с ним и всё – мертво,
Коль в небе не обрёл он свет отрадный,
Надежды нет, и мучит страх его,
И духов сонм клянёт его нещадно;
Земное зло язвит не столь досадно. 215
Ушёл, а лис меж тем в нору пролез,
Когда барсук уже умчался в лес.

Теперь он мёртв, и слава вся ушла,
Лучи его величья отсияли,
Вода сверкала, словно зеркала, 220
Но блеск исчез, пока её искали,
Никто его не вспомнит, и едва ли
Какой поэт ему напишет стих,
Кто восхвалял его среди живых.

Э. Спенсер. Руины времени 1.


Пришел и я однажды к берегам,
Где Темза серебристая струится,
И где стоял прекрасный град Верлам,
О коем нет в анналах ни страницы,
Ни статуи не видно, ни гробницы, - 5
Рассказывать проезжим, что за град
Здесь был когда-то много лет назад.

Увидел я: сидела на траве
Там женщина, и причитала в горе,
И волосы рвала на голове – 10
Их золото вкруг плеч лилось, и море
Печали было у неё во взоре.
В руке у ней был сломленный пруток,
Как бы привязан к небу – столь высок.

Была ль она одной из нимф речных, 15
Что плачет о любви, тоской объята?
Иль ведьмой той, что силой чар своих
Нас бережёт от смерти и утраты?
Иль духом града, что сожжён когда-то?
Но видя, сколь тяжёл её недуг,
Спросил я, в чём причина горьких мук. 20

“Где на земле – она сказала – ждёт,
Несчастную меня, отдохновенье?”
Ревнивым небом с облачных высот
Низринута на низшую ступень я, 25
Душа омрачена могильной тенью;
Покинута людьми, сама с собой,
Стою одна, презренная Судьбой”.

От этих слёзных жалоб и скорбей
Мне сердце боль великая пронзила, 30
И, полный чувства состраданья к ней,
Я слёзы лил; потом собравши силы,
Как звать её? – с участием спросил я.
Она в ответ: ”Нет имени тому,
Кого поверг жестокий Рок во тьму”. 35

“Я городом была – носила я
Венок Британской гордости, вручённый
Победным Римом, но судьба моя –
Теперь лежать в руинах, омрачённой
Золой своею собственною чёрной 40
Верлам звалась я; впрочем, все равно,
Ведь я травою заросла давно.

“О, слава, о, тщета существ живых,
Вместилищ зла, греха и заблужденья!
Кто с первых до последних дней своих 45
Высокого не знают наслажденья;
Но как в слезах кричат в часы рожденья,
Покинув лоно матери своей,
Так перед смертью, все полны скорбей.

“Зачем же плоть, след вздоха на стекле, 50
Успех и славу неустанно ищет,
Прожорливым слепым червям в земле
С усердием выращивая пищу,
Коль впереди не вечность, а кладбище?
Ведь в мире этом самый ценный дар 55
Однажды исчезает, словно пар.

“Взгляните на века, на их творцов, -
Что стало с ними, с каждым их твореньем?
Где ум великий древних мудрецов,
Познавших суть вещей своим прозреньем? 60
Где полководцы те, кто с ярым рвеньем
Завоевали за страной страну,
Соединив границы все в одну?

“Где Львица Ассирийская теперь?
Где отыскать ее следы в пустыне? 65
И где Медведь Персидский – грозный зверь?
Кто помнит о великом исполине?
Где греков Леопард? Ему ли ныне
К Востоку гнать прожорливую рать,
Щенков оставив царства пожирать?

“Где зверь семи голов, чья мощь и власть
Повергли в прах все страны мировые,
Кто на колени всех заставил пасть,
И правил, сидя у царей на вые?
Где всех его сокровищ кладовые? 75
Своим придавлен весом, он лежит,
Его былая мощь – в обломках плит.

“Я плачу по твоим руинам, Рим –
Твой страшный крах привёл меня к могиле,
А ведь мой жребий свыше был храним, 80
И небеса ко мне благоволили;
Твоя гордыня – в роскоши и силе;
Ты – император мира, властелин,
А я – принцесса северных равнин.

“Рассказывать о храмах расписных 85
С отделкой драгоценными камнями,
О роскоши, сокровищах моих,
Разграбленных жестокими врагами,
О мощи армий с храбрыми бойцами, -
Зря тратить время – не поверят мне,
А повторять – печальнее вдвойне. 90

“Театры, башни, замки и дворцы,
Священные гробницы, колоннады,
Прекрасные дома и изразцы,
Сады и парки, прочные ограды,
Скульптуры, галереи, балюстрады, -- 95
Увы, всё ныне пылью занесло,
И ржавчиной забвенья поросло.

“Тогда военной силою со мной
Никто не мог в Британии сравниться, 100
Немногие грозили мне войной,
И Тринованта*, старшая сестрица,
И та со мной не жаждала сразиться;
Меня боялся даже Пендрагон*,
Когда семь лет был мною осаждён.

Тринованта - Троя Новая,
самое первое имя Лондона, Британии города Лондона.

легендарный король бриттов, отец короля Артура. Эпитет «Пендрагон» означает в переводе с валлийского «голова дракона».

“А до того британские войска
На мой оплот вела Бундука смело;
Она победным духом велика,
Геройством слабость женскую презрела,
И даже Римлян трижды одолела, 110
И гордый Рим в боях ей уступил;
Меня ж сразить ей не хватило сил.

“Хотя, увы, была побеждена
Я саксами, и в рабство к ним попала,
Потоки алой крови – их цена, 115
И смерть вождя; впоследствии немало
Весь мир его гробница удивляла;
Я долго, долго помнила её,
Но времени итог - небытиё.

“Что было – словно не было вовек; 120
Всё, что давало пищу для гордыни,
Чем восхищался прежде человек, --
Все, дымом став, рассеялось, и ныне
Того великолепья нет в помине;
Лишь тени мрачные снуют подчас, 125
Как в бездне адской, устрашая нас.

“Где башня красовалась высока,
С которой гордо соколы смотрели,
Там ныне куча грязи и песка,
Туда сычи вить гнёзда прилетели; 130
Где соловей дарил влюблённым трели,
Неся успокоенье от тревог,
Там плачет чайка, сетует зуёк.


С Ярославского шоссе на Мытищи;
Назубок я помню эту дорогу;
Там живёт мой старый друг, мой дружище,
До сих пор ещё живёт и, слава богу.

Раньше мы с ним встречались очень часто;
В старом домике из брёвен с крылечком;
Был запущенный садовый участок
Домочадцам чуть ни райским местечком.

За столом деревянным восседая,
Мы вели разговоры, пили “Плиски”;
Рима Дмитриевна, мама седая,
Приносила с огорода редиски.

Хороша была под солнцем поляна!
Хороша со сковородки картошка!
Хороши были Таня и Светлана,
Да и кошка с редким именем Тошка.

Мы под вечер на крыльцо выходили,
И на россыпи звёздные смотрели;
Хор лягушечий слушали, или
Соловьиные раскаты и трели.

Где всё это? Унеслось безвозвратно;
И остались лишь зарубки и вехи;
Только память возвращает обратно
То, что время отнимает навеки.

Тигр. Уилльям Блейк.

Тигр! Тигр! Блеск очей
В дебрях сумрачных ночей;
Кто – бессмертный – смог создать
Устрашающую стать?

В высях, в безднах ли глухих
Вспыхнул уголь глаз твоих?
Кто крылат и столь умел?
Кто схватить огонь посмел?

Что за мастер сердце свил
Из тугих и прочных жил?
Ощутил, как между рук
Сердце стало биться вдруг?

Что за молот? Цепи чьи?
Кто калил твой мозг в печи?
Кто ковал? И смертный страх
Кто дерзнул держать в руках?

И когда от звёздных слёз
Небо влагой залилось,
Был тобой он восхищён?
Сотворил и Агнца он?

Тигр! Тигр! Блеск очей
В дебрях сумрачных ночей;
Кто – бессмертный – смел создать
Устрашающую стать?

The Tiger.

Tyger! Tyger! burning bright
In the forest of the night
What immortal hand or eye
Could frame thy fearful symmetry?

In what distant deeps or skies
Burnt the fire of thine eyes?
On what wings dare he aspire?
What the hand dare seize the fire?

And What shoulder, and what art,
Could twist the sinews of thy heart?
And when thy heart began to beat,
What dread hand? and what dread feet?

What the hammer? what the chain?
In what furnace was thy brain?
What the anvil? what dread grasp
Dare its deadly terrors clasp?

When the stars threw down their spears,
And watered heaven with their tears,
Did he smile his work to see?
Did he who made the lamb make thee?

Tyger! Tyger! burning bright
In the forests of the night,
What immortal hand or eye
Dare frame thy fearful symmetry?

Уильям Блейк. Трубочист.

Отец мой, когда умерла моя мать,
Меня тут же продал, едва лепетать
Я начал, совсем еще юн, и сейчас
Я чищу камины и сплю я, чумаз.

Кудряв был, как агнец, бедняга Том Датч;
Остригли его, и пустился он в плач.
Сказал я: ”Теперь, Том, волос не жалей,
Не испачкает сажа светлых кудрей”.

И Том замолчал, вытер слёзы рукой,
И сон увидал той же ночью такой:
Сто чёрных гробов с трубочистами в них:
Дик, Джо, Нэд и Джэк, и много других.

Но ангел с лучистым ключом вдруг возник,
И отпер гробы, и всех выпустил вмиг.
И все побежали по зелени трав,
И в речке омылись, в лучах засверкав.

И, чистые, ввысь вознеслись без труда,
И ангел сказал: ”Добрым будь, и тогда
Ты Господу станешь, как сын, и потом
Вовек не захочешь ты радости, Том”.

И Том пробудился; поднявшись впотьмах,
Пошли мы работать – мешки на плечах.
Пусть холодное утро, но Тому тепло:
Если долг исполняешь, осилишь и зло.

William Blake

[7.] The Chimney Sweeper*

When my mother died I was very young,
And my father sold me while yet my tongue,
Could scarcely cry weep weep weep weep.
So your Chimneys I sweep & in soot I sleep.

Theres little Tom Dacre, who cried when his head [5]
That curl'd like a lambs back, was shav'd, so I said.
Hush Tom never mind it, for when your head's bare,
You know that the soot cannot spoil your white hair.

And so he was quiet, & that very night,
As Tom was a sleeping he had such a sight, [10]
That thousands of sweepers Dick, Joe, Ned & Jack
Were all of them lockd up in coffins of black,

And by came an Angel who had a bright key,
And he open'd the coffins & set them all free.
Then down a green plain leaping laughing they run [15]
And wash in a river and shine in the Sun.

Then naked & white, all their bags left behind,
They rise upon clouds, and sport in the wind.
And the Angel told Tom if he'd be a good boy,
He'd have God for his father & never want joy. [20]

And so Tom awoke and we rose in the dark
And got with our bags & our brushes to work.
Tho' the morning was cold, Tom was happy & warm,
So if all do their duty, they need not fear harm.

Прошке, попугаю.

Попугай мой Прошка, душка,
Голубой мой, синий, blue,
Говорил ты мне на ушко
Часто: ”Я тебя люблю”.

Если б я тогда на море
Не уехал вдруг на юг,
Ты б меня наверно вскоре
Не покинул, милый друг.

Жил свободно ты; из клетки
Вылетал гулять, пострел;
Только глаз моей соседки
За тобой не досмотрел.

Я приехал, жажду встречи;
Где мой друг? Пропал куда?
Не садишься мне на плечи,
Не целуешь – вот беда!

Повредил себе ты ножку,
Подломил одно крыло;
Ты прости, прости мне Прошка,
Знал ведь я: разлука - зло!

Плохо птичке, не летая,
Одиноко, скучно жить!
Остаётся, тихо тая,
Бедну голову сложить.

Мы тебя похоронили
Там, под яблонькой в саду;
За чертой своей могилы,
Прошка, я тебя найду.

Фрагменты либретто ""Джекил и Хайд".


Вступление. Фасад.

Хор. У любого из нас
Есть лицо напоказ;
Это маска с одной
Из застывших гримас.

Спайдер: Это маска – это только фасад!

Хор. А за маской лицо,
Что от всех мы таим, -
Это правда о нас,
Нам открыта одним.

Страйдер. То, что прячет за собою фасад.

Хор. Каждый день
Мы живем, и нам не лень
Класть на лица краски слой,
Чтоб не быть собой!

Спайдер. Так играют

Хор. Все подряд
Эту жизнь, как маскарад,
Как набор дурных шарад –
Глянешь: свят любой!

Аттерсон. Но я знаю одно,
Знаю наверняка,
Что от хвори такой
Нет леченья пока!
И известно мне, что жизнь – это ад,
Коль она – лишь фасад!

Спайдер. Лишь вокруг себя взгляни,
Ты не скажешь, кто они,
Что прячется в тени!

Хор. Что там?

Спайдер. Вот лицо – бьюсь об заклад,
Хоть скажу я наугад,
Но скрывает этот взгляд –

Хор. Какой в нем скрыт зловещий порок?
Услышишь ли правды слова?

Спайдер. Каждый встречный двурук
И двуног,
И лиц у него – два!

Люси. Здесь у любого лица –
Гримаса лжеца,
От юнца и глупца
До святого отца!
И страшит их всех
Слава подлеца!

Хор. В эти лица взгляни –
И честны, и чисты,
А поглубже копни –
Подлецы и плуты!

Спайдер. Нет вам веры!

Люси. Кто убийца, тот свят!
Кто святой, тот и лжец!
Невиновный – распят!
Процветает – подлец!
Выбирай, друг,
Ибо все – лишь фасад!

Хор. Коль у нас два лица,
Злы мы или добры?
Иль дойдем до конца -
И тогда – вне игры?

Спайдер. Или ждем мы,
Чтоб разрушить фасад?

Хор. Каждый тут,
Хоть на вид умен и крут,
Но, как мы, такой же плут,
Во всей своей красе!

Спайдер. Половина нас

Хор. Всех других
Принимает за слепых!

Страйд. Погляди ты на них –
Сговорились все!

Хор. День закончен, и что ж?
Все, что сказано, - ложь!
Все слова их пусты,
И дела не чисты!

Спайдер.И ответ есть –
Это все лишь фасад!

Хор. Это все лишь фасад!

Аттерсон. Так и мечемся мы
Между злом и добром,
Иль по тонкой черте
Между ними идем!

Хор. Каждый смертный
На две части разъят;
Хоть ужасен разлад,
Но привычен фасад;
Что скрывает фасад?
Загляни за фасад!

Выходная ария Джекила. Дуэт Джекила и Аттерсона

Джекил. Две природы в нас, два близнеца: добро и зло. Если бы удалось отделить их друг от друга! Это наше проклятие, что они – в вечной борьбе!

Хочу узнать
Природу зла, что может нас совсем
Хочу узнать,
Что принуждает нас быть меньше, чем
Мы есть?

Зачем убиваем и сходим с ума?
Зачем себя отдаем пустоте?
Как сил своих нам открыть закрома?
Черны душой,
Когда мы спиной
К доброте!

Аттерсон. Но как понять,
Как нам в твой тайный ум проникнуть, человек?
И как узнать,
Как нам добро и зло разъединить навек?

Джекил. Ясно одно – зло сильнее повсюду.
Вступим в борьбу безнадежную мы.
Ради победы сражаться я буду,
Чтоб нас вернуть
Вновь на верный путь
Прочь из тьмы!
Я должен знать!

Аттерсон. Но как же постигнуть умом?
Найду, и открою ключом
Эту дверь, что навеки покончит со злом!

Аттерсон. Но где искать?

Джекил. Я должен знать!

Боже, дай мне!
Свет во мгле обрести!
Путь отыскать к этой тайне,
Генри Джекил пойдет за тобой по пути!
И я пройду!

Помолвка. Дуэт Джекила и Эммы.

Джекил. Я должен труд свой, конечно, продолжить,
Цель так близка, и расчеты верны;
Я докажу, коль позволят, я должен!
Не тем, что новы, идеи страшны!

Эмма. Милый, помни, Генри,
Я с тобой,
В тебя я верю,
Твой путь к цели – мой!

Не знаю я, куда звезда
Тебя ведет, но я туда
Пойду твоей тропой…

Джекил. Где пройдет мой путь, не знаю!

Эмма. Лишь тебе была б нужна я!

Джекил. Будь со мной, моя родная!

Эмма. Будь со мной, не уходи!

Джекил. Страшит лишь неизвестность впереди…

За горизонт взгляд простирая,
Вижу причал, где быть не чаю –
Но для себя жду ли добра я;
Ждет ли меня отчаянье?

Эмма. Глянь мне в глаза, мой дорогой;
Я там, иль кто-то другой?
Там тебе видна
Только я одна!

Лишь бы любовь не изменила;
Коль есть любовь, то нет потери;
Все одолеть сможем мы, милый,
Вместе с тобой, я верю!

Джекил. Если я вдруг встречу беду,
Только к тебе я приду;
Ты тогда поверь…
Отвори мне дверь.

Оба. Пускай
Судьба зовет не всех на пир!
С тобой воспламеним весь мир!

Руку мне дай, сердце мне дай,
Только ты не покидай!
Ты, как и теперь (2 раза),
Только мне поверь (2 раза),
Отвори мне дверь.

Кабарэ. Ария леди Бэйконсфилд.

Леди Б. В начале юных лет своих
Мне было не до ласк мужских,
Зато теперь я знаю их
В избытке!

Когда одна среди людей,
Из камня сердце ты имей,
Чтоб знать никто не знал твоей
Злой пытки!

Мне их не нужно, но я лгу,
Хочу забыть их – не могу.

Так пригласим мужчин –
Пришел веселья час,
Пусть грех коснется нас,
Зачем терять мгновенья:
Вот игра!
Пришла ее пора!
Живем на свете только раз один,
Так время все потратим на мужчин!

Когда мы, женщины, в шелках,
И в черно-красных кружевах,
Мужчины все у нас в ногах!
Жизнь – это миг, и разве грех,
Пусть много их, желать их всех?

Так пригласим мужчин –
Пришел веселья час,
Пусть грех коснется нас,
Зачем терять мгновенья:
Вот игра!
Пришла ее пора!
Живем на свете только раз один,
Так время все потратим на мужчин!

Кабарэ. Ария Люси. «Добро и зло»

Люси. Зло с добром сплелись так тесно –
Не разнять;
Спор ведется о них давно!
Знаю я, и
Всем известно:
Зло ведь – это добро,
Зло с добром заодно!

Зло и добро –
Это старо:
Доброе зло –
Злое добро!
Всюду с нас плату берут за добро,
Даром лишь зло выбирай!
Вот и поди, разбери – где ад, где рай!

Зло без добра
Прочь бы ушло!
Ясно – добро
Хуже, чем зло!
Зла – все твердят нам – повсюду страшись,
Только добро – без вреда;
Дьявол в ответ нам смеется тогда!
Добро и зло – в борьбе всегда
С тех пор как был Эдем
Яблоком, Евой, Адамом разрушен совсем!
И это для нас всех беда –
Сам вечно выбирай!
Небо иль ад в этой адской игре
проиграй -
Но сам ты решай:
И не оплошай,
Иль ад выбирай,

Иль небо и рай!
Зло повсеместно!
Добро бесполезно!
Оно лишь похвально,
А зло триумфально!
Зло – это сила,
Добро же – так уныло!
Здесь добрым – нет платы,
А злые – богаты!

Зло – это мое,
Я с ним буду жить!
Нет, не добру
Я буду служить!

Что же решить?
Или честно грешить,
Или, будучи злым,
Притворяться святым –
Как мне быть?

Лабаротория Джекила.

Джекил. Выбора мне нет:
Должен я идти
По своему пути
На манящий свет!

Золотой мой час,
Так везет лишь раз
Всего за жизнь одну!
Ведь все, к чему стремился, на кону!
Я должен в цель попасть, и я дерзну!

Пробил мой час, и должен я смочь!
Злые мои сомненья пусть уходят прочь!
Эти усилья,
Что проявил я,
Мой труд венчают весь
Теперь, и прямо здесь!

Миг долгожданный, ты наступил:
Пришло ко мне согласье, движимых мной сил!
Дай мне везенье;
Осуществлю мечту,
И смысл я обрету!

Миг долгожданный, все свершено:
И все мои мечты, и все, что мне дано!
Сердца порыв,
И мыслей наплыв,
Мотивы все
Слились в одно!

Пора дерзать,
Пред миром я в долгу!
Пора мне доказать,
Что сделать я сейчас один могу!

Прочь всех сомнений моих череда!
Сидеть с богами мне сейчас, иль никогда!
И вспоминать,
Обратясь мыслью вспять
Это мгновенье,
И упоенье,
Счастье мое, за пядью

«Первая трансформация».

Боже, дай мне!
Свет во мгле обрести!
Путь отыскать к этой тайне,
Генри Джекил пойдет за тобой по пути!
И я пройду!

14 февраля, 3.56 ночи. Я начал это один, один все и закончу. Я проведу эксперимент на себе.

Светом истины храним,
Увижу ль я
В сердце своем,
В мире кругом
Умом другим?

Как сигнал-запрет,
Мне мерцает свет,
Как чей-то алый и кровавый след,
Чуждый и немой,
Жуткий и прямой,
В глаза бьет свет!

Кружатся искры, танцуют,
Словно алмазы в ночи,
Словно из тьмы указуют
Мне выход лучи!

3.58 ночи. Сделано: я ввел себе 5 кубиков моего нового препарата. Жарко... горечь во рту... жжение в пищеводе... в желудке... Необычайное тепло распространяется по жилам... Чувство легкой... эйфории... Существенных изменений в поведении нет...

Брошен жребий мой!
Между светом-тьмой…
Время протечет,
Весь мир поймет –
Верен расчет…

Боже, что это?
Что происходит?
В уме – кутерьма!
Нечем дышать,
Надвигается тьма,
Что там жжет меня?
Что там сводит с ума!

Кто-то вдруг,
Страшный, злой,
Власть простер
Надо мной!

Боль во мне!
Я – в огне!
Тает мозг,
Словно воск!

Вижу я,
Как сквозь мреть, -
Кто идет?
Это смерть?

Глянь, кто там!
Боже мой!
Это я?
Тот, кого я вижу пред собой?

Ария Хайда.


Нет, никогда
Не текла в жилах кровь
Так у меня!
Ожил я вновь!

Как же узнал я,
Что это не сон?
Силой какой
Я оживлен?
Словно ночь – эта тайна,
Чем этот мрак освещу?
Что здесь ищу я? Не знаю!
Один я ищу?

Жаждая жизни – я неудержим.
Не был еще я столь живым!
В битве любой я смогу превозмочь
Каждого, кто встретится в ночь!

Так луна – тайна бездны –
Пусть и одна в ночи
Проклята силой небесной,
Но шлет в ночь лучи!

Жизнь сладка мне – хочу быть живым!
Полным зла, но ведь явно живым!
Это жесткая правда моя!
Эдвард Хайд я теперь –
Не Джекил я!

Ария Люси. «Нежность рук...»

Люси. Никто и никогда не был так добр ко мне...

Теплота –
Лета приметы;
В сердце они моем.

Как странно это!
Это все в нем одном.

Нежность и чуткость, и милость
Я вижу во всем.

Чувствую себя настоящей леди!

Джекил. Вы и есть леди. Самая необыкновенная леди...

Видно, в него я влюблена;
Я неги полна,
Этот миг оставлю в сердце
На все времена.

Ария Люси. «Пусть будет таким, как ты»

Люси. Вдаль я глядела –
Черная мгла;
Что будет завтра,
Знать не могла.
Плененной птицей,
В сердце – боль и страх,
Томилась в прошлом, как в сетях.

Для взмаха крыл
Не стало сил.

Но когда ты меня
Нашел, я вокруг
Увидела свет;
Крылья мои окрепли вдруг!
Сердце ринулось ввысь,
Вновь я жизни полна,
Одно теперь: ты и жизнь!

Кому поведать свои мечты?
Все, что мне нужно –
Такой, как ты.
Кто мне явил бы
Мир во всей красе,
Любовь откроет двери все.

И воспарит!

Но когда ты меня
Нашел, я вокруг
Увидела свет;
Крылья мои окрепли вдруг!
Сердце ринулось ввысь,
Вновь я жизни полна,
Одно теперь: ты и жизнь!

Одно теперь: ты и жизнь!

Убийство епископа. Ария Хайда.

Хайд. Пойманный в клетку, на волю бежит
Сильный неистовый зверь!
Рыскает хищник – добыча дрожит!
Я – этот хищник теперь!

Похоть сжигает злая
Душу проклятьем своим!
Пламенем диким пылая,
Я неудержим!

Я в ночь
Ограблю неба свод,
Обкраду богов!

Я в ночь
Весь человечий род
Скину со счетов!

Вовек не умру я,
Сам Сатана – мне не враг!
Начну игру я
Став Эдвардом Хайдом,
Запомните имя:
Имя мое ввергнет в страх!

Что за чувство – таким быть живым!
Я вовек не был столь живым!
Чувство злобы меня вводит в раж –
Эдвард Хайд – это страх, и ужас ваш!


Дуэт Джекила и Аттерсона. «Мир сошел с ума».

Джекил. С ума, говоришь, сходят, Джон? А тебе не кажется, что весь этот лицемерный мир уже сошел с ума?

С ума сошел весь мир!
Мой мозг проели черви, словно сыр!
И хуже все, чем дальше, тем скорей!
И злые волки воют у дверей!
Как чуют пир!
Кошмарный сон – вся жизнь моя!
И трупный смрад, и тьма!
Мир сошел с ума, и я
Вместе с ним схожу с ума!

Аттерсон: Генри, я совсем не это имел в виду...

Джекил. Рассудка в мире нет!
И каждый час – ужасный мрак и бред!
Как если в море начал я тонуть,
И вот иду на дно, и не вздохнуть!

Дуэт Эммы и Люси. «В любимых глахах».

Эмма. Гляжу на дождь во мглу,
И слезы лью, придвинувшись к стеклу.

Люси. Гляжу на неба мрак.
И слышу вздох, и вижу знак…

Эмма. Все сердце им
Так полно…
Дышу лишь им одним,
О нем лишь помню…

Обе. Я помню!

Эмма. Глаз его не забыть…
Сердце в них жаждет быть!

Люси. Взгляд его льет в сердце нежный свет;
Защищена я в нем от всяких бед!

Эмма. Сердцу его верю вполне…

Люси. Как мне начать, кто скажет мне?

Эмма. Гляжу в его глаза –
Что ждет завтра там за далью,

Люси. Гляжу в его глаза –
Что увижу за печалью,
Как узнать?

Эмма. Что в них скрыто от меня?
Небо ли без туч?

Люси. Скрыть не сможет он огня,
Любви яркий луч

Эмма. Открыт, как книга, этот взгляд

Люси. Как зовут, как глаза манят!

Эмма. Куда зовут меня?

Обе. Они – как книга…

Эмма. Будь умна,
Я ушла бы прочь

Люси. Увы, я
Не умна,
Не убежать мне прочь
От памятного сна!

Эмма. Все в любви ему прощу!

Люси. Я понять смогла…(Мне ясней сейчас)

Обе. Все, что в жизни я ищу,
В глуби этих глаз! (Я в нем лишь нашла!)

Люси. Все, что в жизни я ищу,
В глуби этих глаз!

Люси. Все в любви ему прощу!

Эмма. Я понять смогла…

Люси. Я понять смогла

Обе. Все, что в жизни я ищу,
В глуби этих глаз!

Ария Эммы. «Сон».

Эмма. С первых самых дней
Мы платить за все должны…

Как-то раз во сне
Снились мне объятия.
Там нашла блаженство я,
Как-то раз во сне.

Было счастье мне:
На любовь я набрела,
Я надежду обрела,
Как-то раз во сне.

Не знала страха я,
Мечта была прекрасна!
Где ты, мечта моя?
Я вновь теперь одна!

Что за чудный сон!
Послан мне был небом ты;
Был ты мне – лишь дар мечты?
Был ты – только сон?

Если б вновь увидеть мне!
Только раз во сне.

Ария Джекила. «Как мне постичь безумства тайну».

Джекил. Как хочет жить, и любить... даже Хайд!

Что за безумство правит мною?
Что там за страхом в глубине?
Как Эдвард Хайд во мне вскрывает зло?
Какая тьма во мне, на самом дне?

Безумие какое (И что за зло такое?)
Меня на части рвет?
Чье зло – нет мне покоя! –
В душе моей живет?

Что я за человек – я иль не я?
Или кто он тот, кому дивлюсь?
Что за чудовище душа моя
Рождает, не тая? Случится ль то, что я

Дуэт Люси и Хайда. «Опасная игра».

Люси. Легли мне пальцы твои на плечи –
Холодный ток вдруг прошел по спине…
Твой взгляд насквозь всю душу мне пронзил,
Рождая страх и наслажденье во мне.

Ты коснулся рукой,
Голос твой зазвучал,
Взгляды встретились в тот же миг;
Ах, схожу я с ума!
Я во власти твоей!
Ты открыл смутных чувств тайник!

Хайд. Это грех я творю…

Люси. Вся в огне я горю…

Хайд. Это страсти дары
Для опасной игры!

Твой смутный сон –
Не прекратится;
Как призрак он,
Но не верить невмочь!
Принцесса, ты
В смертельном танце кружишь,
Не зная – духи
Уберутся ли прочь?

Вместе ль быть вам теперь?
Как бы ни было, знай,
Нет пути победить, поверь!

Люси. Я блуждаю одна,
Я ценой смущена,
Час наступил
Как узнать, чья вина?

Хайд, Ты позорно грешна!

Оба. Жар пылает костра,
И опасна игра!

И без слов
Нам все скажут глаза…
Тишина говорит –
Можно все, и всего нельзя!

Ты коснулся рукой,
Голос твой зазвучал,
Взгляды встретились в тот же миг;
Ах, схожу я с ума!
Я во власти твоей!
Ты открыл смутных чувств тайник!

Хайд. Нет стыда для меня!

Люси. Жар и пламя огня…

Хайд. Не моя в том вина..

Люси. Виноват сатана…

Люси. Ангел пел мне с утра…

Хайд. Как опасна игра!

Ария Джекила. «Как-то я должен вернуться опять на дорогу эту».

Джекил. Все же вернуться я должен
В то место, к тому порогу,
Где, тая тревогу,
Я искал дорогу!
Все же я должен держаться мечты, столь вначале страстной,
Той надежды властной,
И любви прекрасной!

Приду туда, где мои чаянья,
Где начинался мой восход!
Успехом поиск увенчаю я –
Мое отчаянье
Пусть прочь уйдет!

Все же пора воссоздать
Все мечты, все былые силы,
Что судьба разбила -
Я верну, что было!

Буду я труд продолжать,
Злу не смочь избежать капкана,
Моего обмана,
Поздно или рано!

Боже, ты мне должен помочь
Эту ночь мне превозмочь,
Ведь уходят силы прочь!

Ария Люси. «К новой жизни».

Люси. Всецело
Отдалась бы жизни новой смело!
Но одно усвоить я успела:
Даром не дается новый путь!

Жизнь начать, чтоб сердце вновь пылало;
Если б я удачу повстречала,
Я не испугалась бы ничуть.

Мне нужна для жизни вновь надежда!
Как прежде,
День придет, и мне покажет путь!

Удача –
Буду ли я чувствами богаче?
Где ты мой шанс,
Новый романс?

Мечтаю –
Только об одном теперь мечтаю!
Чтоб сбылась мечта моя, мечтаю –
Но, увы, не сбудется она!

С любовью –
Я б хотела встретиться с любовью;
Только вряд ли встречусь я с любовью –
Мне осталась лишь мечта одна!

Иной мир –
Старый мир, хочу тебе сказать, мир,
Я скажу тебе, я вновь скажу – прощай, мир!
Жизнь, где нет надежды, не нужна!

Жить снова –
Убеждаюсь дальше я: жить снова –
Значит лишь играть, играть по новой:
Наслаждаться, брать и отдавать!
Вот зачем я здесь живу опять!

Все дни пылать и жить!

Джекил и Хайл. «Противостояние»

Хайд. Разве думал ты, что я тебя освобожу?
Отпущу тебя я? Если да,
То, увы, совсем не прав ты, честно я скажу, -
От меня не скрыться никуда!

Джекил. Все, что ты есть, -
Это лишь отраженье!
Закрыл глаза – и пропал ты весь!

Хайд. Да, я твое в зеркалах отраженье!
Пока ты жив, буду жить я здесь!

Джекил. Все, что ты есть, - бред, кошмар, наважденье!
Все, что ты есть, лишь смертный стон!
Вечер пройдет – и исчезнет чертов сон!

Хайд. Знай же, твой кошмар – не сон,
И не исчезнет он!
Знай, что это правда, а не ложь!
Только Хайд останется один из двух имен,
Чтобы жить, когда и ты умрешь!

Джекил. Скоро умрешь, тишиною убитый!
Власть над тобой вернется моя!

Хайд. Власть не вернешь ты! В тебе я сокрытый!
Душу твою пожираю я!

Роберт Геррик. Эпитафия. Его дар Богу.

Эпитафия на могиле сэра Эдварда Джайлза и его жены на южном приделе церкви Дин Прайор, Девон.

Не верь металлу с мрамором – их век
Иссякнет, как и твой, о, человек;
И жизнь сама, и слава скоротечна,
А память о свершеньях добрых вечна.
Надгробный камень – разве плата им?
Но бренных дней закат неотвратим;
Здесь двое спят: пора ко сну и мне;
За наш покой молитесь в тишине.


No trust to metals nor to marbles, when
These have their fate and wear away as men;
Times, titles, trophies may be lost and spent,
But virtue rears the eternal monument.
What more than these can tombs or tombstones pay?
But here's the sunset of a tedious day:
These two asleep are: I'll but be undress'd
And so to bed: pray wish us all good rest.

258. Его дар Богу.

Мой горшочек на огне;
Он кипит – пылать и мне:
Мы по очереди с ним
Бога жертвой одарим.

Robert Herrick

As my little pot doth boil,
We will keep this level-coil,
That a wave and I will bring
To my God a heave-offering.

Роберт Геррик. Расставание. О пьесах Флетчера.


Ступай, и помни, расставаясь, – нас
Не мой, а неба разлучает глас.
И верь, я зла в тебе не углядел,
Но, видно, так расстаться – наш удел.
Небес и славы глас гремит что гром:
Коль нас не разлучат, мы пропадём.
Скрести, прощаясь, руки на груди,
И вздох любви слезою охлади.
Последний поцелуй – холодный дар,
Зато горяч был первой встречи жар,
И прочны узы – рок бы не рассек,
И чисты клятвы; что ж, прощай навек.


Go hence away, and in thy parting know
'Tis not my voice but Heaven's that bids thee go;
Spring hence thy faith, nor think it ill desert
I find in thee that makes me thus to part.
But voice of fame, and voice of Heaven have thundered
We both were lost, if both of us not sundered.
Fold now thine arms, and in thy last look rear
One sigh of love, and cool it with a tear.
Since part we must, let's kiss; that done, retire
With as cold frost as erst we met with fire;
With such white vows as fate can ne'er dissever,
But truth knit fast; and so, farewell for ever.

О несравненных пьесах мастера Флетчера.

Звучанье арфы, Аполлон поёт,
Гляди, златое шествие идёт
Спектаклей, кои тысячи из нас
Придут смотреть, не отрывая глаз.
Твой фолиант! любовно тут и там
Кедровым маслом надо смазать нам;
Такие речи в нём, такие сцены –
Они для нас, читателей, бесценны;
Столь трогает поэзия сама,
Что сходит юность пылкая с ума;
“Филастр” здесь, и кровь, а там Эвадна
Вскипает в гневе, но всегда отрадна;
Здесь “Любящий безумец”, там, изволь,
С интригою “Король и не Король”.
Куда бы взгляды мы ни обратили,
Богатство, свежесть, красок изобилье
Наш дух подъемлют чудом красоты –
Никто так страсть не описал, как ты.


Apollo sings, his harp resounds: give room,
For now behold the golden pomp is come,
Thy pomp of plays which thousands come to see
With admiration both of them and thee.
O volume! worthy, leaf by leaf and cover,
To be with juice of cedar wash'd all over;
Here words with lines and lines with scenes consent
To raise an act to full astonishment;
Here melting numbers, words of power to move
Young men to swoon and maids to die for love.
_Love lies a-bleeding_ here, _Evadne_, there
Swells with brave rage, yet comely everywhere;
Here's _A mad lover_, there that high design
Of _King and no King_, and the rare plot thine.
So that whene'er we circumvolve our eyes,
Such rich, such fresh, such sweet varieties
Ravish our spirits, that entranc'd we see
None writes love's passion in the world like thee.

Роберт Геррик. Песня.

Песня – новогодний подарок док. Уильямсу, епископу Линкольна.

Заботы прочь! грустить не будем,
Печаль декабрьскую забудем;
Пусть радость яркая придёт,
Светлее, чем весны восход,
И песню пропоёт.
О, если б юных дней поспешный бег
Остановить навек,
Не знали б мы тогда
Старенья никогда.
Но гаснет жизнь; её лучи
Теряются в глухой ночи,
Как свет свечи;
А ты – как небо над луной,
Где полдень неземной
С бессменною весной.

Храни же пламень жаркий, жгучий,
Пока твой лоб не скрыли тучи;
Солнцем в небесах души
Лучший текст из света напиши;
Клятвы наши мы исполним;
Под нашу сень
Дарован день
Давно желанный;
Смотри, как пряный
Наш нард священный воскурится;
Но кто бы нам принёс корицы,
Тепло улыбки, страстный взор –
Возжечь сей жертвенный костёр,
Чтоб можно именем твоим
Взывать, куря священный дым.

Приди, Господь.
Алтарь горит; мы ждём,
Когда войдёшь к нам в дом,
Готов любой из нас, любя,
В огне сжечь душу для Тебя.


Fly hence, pale care, no more remember
Past sorrows with the fled December,
But let each pleasant cheek appear
Smooth as the childhood of the year,
And sing a carol here.
'Twas brave, 'twas brave, could we command the hand
Of youth's swift watch to stand
As you have done your day;
Then should we not decay.
But all we wither, and our light
Is spilt in everlasting night,
Whenas your sight
Shows like the heavens above the moon,
Like an eternal noon
That sees no setting sun.

Keep up those flames, and though you shroud
Awhile your forehead in a cloud,
Do it like the sun to write
In the air a greater text of light;
Welcome to all our vows,
And since you pay
To us this day
So long desir'd,
See we have fir'd
Our holy spikenard, and there's none
But brings his stick of cinnamon,
His eager eye or smoother smile,
And lays it gently on the pile,
Which thus enkindled, we invoke
Your name amidst the sacred smoke.

_Chorus._ Come then, great Lord.
And see our altar burn
With love of your return,
And not a man here but consumes
His soul to glad you in perfumes.

Роберт Геррик. Бог щадит, наказуя. Господь нисходит.

242. Бог щадит, наказуя.

Сверх меры нашей награждает Бог,
Но бьёт Он в треть слабее, чем бы мог.


God still rewards us more than our desert;
But when He strikes, He quarter-acts His part.

244. Господь нисходит.

Господь – гласит предание – сюда
Нисходит лишь для нового труда;
И, человеком став, свершает Он
То, что ещё не делал испокон.


God is then said for to descend, when He
Doth here on earth some thing of novity;
As when in human nature He works more
Than ever yet the like was done before.

Роберт Геррик. Возвышенные строфы. 211, 212, 213. 215, 220, 221, 223, 226.

211. Соблазны.

Преодолим соблазн любой,
Коль власть имеем над собой.


No man is tempted so but may o'ercome,
If that he has a will to masterdom.

212. Жалость и наказанье.

Любовью Бог объемлет малых сих:
Жалея добрых, наказуя злых.


God doth embrace the good with love; and gains
The good by mercy, as the bad by pains.

213. Цена Бога и цена человека.

За тридцать продан сребреников был
Христос, кто кровью род наш искупил.
За тридцать предан сребренников тот,
Кто чистой кровью искупил наш род.


God bought man here with His heart's blood expense;
And man sold God here for base thirty pence.

215. Предопределенье.

Успех наш только Богом предрешён,
Но в бедах наших виноват не Он.


Predestination is the cause alone
Of many standing, but of fall to none.

220. Провидение

Не от предвиденья наш грех – он сам
Даёт себя увидеть небесам.


God's prescience makes none sinful; but th' offence
Of man's the chief cause of God's prescience.

221. Христос.
Какое б нам ни выпало мытарство,
Христос для нас – вернейшее лекарство.
От всех скорбей, болезней и угроз
Есть в мире средство – Иисус Христос.

221. CHRIST.

To all our wounds here, whatsoe'er they be,
Christ is the one sufficient remedy.

223. Небеса

Своим трудом небес не обретёшь,
Но без труда никто туда не вхож.

223. HEAVEN.

Heaven is not given for our good works here;
Yet it is given to the labourer.

226. Милостыня.

Подай, но всем, чтоб не жалеть потом,
Что был тобой отвергнутый – Христом.

226. ALMS.

Give unto all, lest he, whom thou deni'st,
May chance to be no other man but Christ.

Роберт Геррик. Возвышенные Строфы. 29, 184, 185, 186, 187, 188, 190, 192, 193, 195, 197, 198, 257.

29. Его вопль Богу.

Господь! Взгляни же на меня
С участием, но не виня;
И Ты тогда узришь вполне
Все язвы страшные во мне.
Тогда, на эти раны глядя,
Меня Ты милосердья ради
Излечишь взглядом иль перстом;
Но, если мне откажешь в том,
Гнушаясь, отвратишься взором,
О, исцели хотя бы словом.


My God! look on me with Thine eye
Of pity, not of scrutiny;
For if Thou dost, Thou then shalt see
Nothing but loathsome sores in me.
O then, for mercy's sake, behold
These my eruptions manifold,
And heal me with Thy look or touch;
But if Thou wilt not deign so much,
Because I'm odious in Thy sight,
Speak but the word, and cure me quite.

184. Еще один.

Как тот хрусталь своим лучом светило,
Не расколов, играючи, пронзило,
Так девственность, не разрывая ткань,
В Марии сохранила Божья длань.


As sunbeams pierce the glass, and streaming in,
No crack or schism leave i' th' subtle skin:
So the Divine Hand worked and brake no thread,
But, in a mother, kept a maidenhead.

185. Бог.

Господь (на языке святом)
Есть то, что всюду и во всем.

185. GOD.

God, in the holy tongue, they call
The place that filleth all in all.

186. Ещё о Боге.

Господь – мы говорим - то здесь, то там,
То ближе к этим, то к другим местам,
Но Бог везде, не знает Он предела,
Мы видим всюду мощь Его и дело.


God's said to leave this place, and for to come
Nearer to that place than to other some,
Of local motion, in no least respect,
But only by impression of effect.

187. Еще один.

Бог – Иегова; значит же сие:
Он – Сущность, иль Он – Есмь; Он – бытие.


God is Jehovah call'd: which name of His
Implies or Essence, or the He that Is.

188. Присутствие Бога.

Господь – везде, но истинно одним
Лишь праведникам явлен и святым;
Святой Бернард сказал: ”Коль грешник мог
Увидеть Бога – это был не Бог”.


God's evident, and may be said to be
Present with just men, to the verity;
But with the wicked if He doth comply,
'Tis, as St. Bernard saith, but seemingly.

190. Дева Мария.

Мария дева – я читал о том –
Есть Божий Дом с живущим в нем Христом;
Когда Господь переступил порог,
Захлопнулись врата на вечный срок.


The Virgin Mary was, as I have read,
The House of God, by Christ inhabited;
Into the which He entered, but, the door
Once shut, was never to be open'd more.

192. Жена и Мария.

Казалось, веры у Марии мало,
Коль названа Христом “женой” сначала;
Святой Амвросий рек: ”Нет, веры много –
Мария! – следом донеслось от Бога”.


So long, it seem'd, as Mary's faith was small,
Christ did her woman, not her Mary call;
But no more woman, being strong in faith,
But Mary call'd then, as St. Ambrose saith.

193. Север и юг.

Постель стелили к югу иудеи,
И к северу, о Господе радея;
Чтоб их греха Господь узреть не мог
В путях Своих на запад и восток.


The Jews their beds and offices of ease,
Placed north and south for these clean purposes;
That man's uncomely froth might not molest
God's ways and walks, which lie still east and west.

195. Пост, или Великий пост.

Ной был первейшим из людей,
Кто пост предпринял в сорок дней.


Noah the first was, as tradition says,
That did ordain the fast of forty days.

197. Бог.

Бог больше здесь присутствует, чем где-то,
Не сущностью, но благодатью света.

197. GOD.

God is more here than in another place,
Not by His essence, but commerce of grace.

198. Этот и грядущий мир.

Бог создал мир, чтоб жил в нем всяк живущий,
Но для немногих создал мир грядущий.


God hath this world for many made, 'tis true:
But He hath made the World to Come for few.

257. Два пришествия Христа.

Ты, к нам пришедши в первый раз,
От слабости мне душу спас;
В другой же раз, избавь, Господь,
От немощи земную плоть.


Thy former coming was to cure
My soul's most desp'rate calenture;
Thy second advent, that must be
To heal my earth's infirmity.

Роберт Геррик. Возвышенные строфы. 43, 44, 45, 46, 49, 50.

43. Крик петуха.

Рассвета вестник, прежде чем в ночи
Предам я Иисуса, прокричи.
Как от греха Петра ты уберёг,
Так и меня предостеречь бы мог;
Уж лучше жить грехом не искушён,
Чем слезы лить, когда он совершён.


Bellman of night, if I about shall go
For to deny my Master, do thou crow.
Thou stop'dst St. Peter in the midst of sin;
Stay me, by crowing, ere I do begin:
Better it is, premonish'd for to shun
A sin, than fall to weeping when 'tis done.

44. Для праведника всё к лучшему.

Дары Судьбы дурны, иль хороши –
Всё во спасенье праведной души;
Без мук живет, иль в тяготах труда,
Дух Божий в ней умножится всегда.


Adverse and prosperous fortunes both work on
Here, for the righteous man's salvation;
Be he oppos'd, or be he not withstood,
All serve to th' augmentation of his good.

45. За горем радость.

Нам скорби много принесут отрад,
Когда грехи, побив нас, изнурят.


Afflictions bring us joy in times to come,
When sins, by stripes, to us grow wearisome.

46. К Богу.

Как Ты ни грозен смертным, нам,
Я приползу к Твоим стопам;
И, к ним припав, смирен и мал,
Копьё сложу я и кинжал;
Коль буду грешным признан я,
Вот грудь отверстая моя;
Раз оправданья не нашлось,
Кинжалом, острием копья
Пронзи насквозь.

46. TO GOD.

I'll come, I'll creep, though Thou dost threat,
Humbly unto Thy mercy-seat:
When I am there, this then I'll do,
Give Thee a dart, and dagger too;
Next, when I have my faults confessed,
Naked I'll show a sighing breast;
Which if that can't Thy pity woo,
Then let Thy justice do the rest
And strike it through.

49. Еще к Богу.

Не бей, ведь слёзы,
Господь, уже я лью,
Приму я смерть свою
И до угрозы.
О, не бичуй Ты,
Пока в который раз
В грехе я не погряз,
Но уврачуй Ты.


Lord, do not beat me,
Since I do sob and cry,
And swoon away to die,
Ere Thou dost threat me.
Lord, do not scourge me,
If I by lies and oaths
Have soil'd myself or clothes,
But rather purge me.

50. Нет истинного счастья здесь.

Счастлив, кому дарует Бог
Обилье благ, чтоб жить он мог,
Не зная горестей и бед;
Увы, таких счастливцев нет.


Happy's that man to whom God gives
A stock of goods, whereby he lives
Near to the wishes of his heart:
No man is blest through every part.

Роберт Геррик. Возвышенные Строфы. 34, 36, 37, 38, 39, 40, 42.

34. Пустая молитва.

Узнал я из Священного Писанья:
Тельца не жертвуют без поеданья;
Так и молитва – болтовня одна,
Когда без чувства произнесена.


In the old Scripture I have often read,
The calf without meal ne'er was offered;
To figure to us nothing more than this,
Without the heart lip-labour nothing is.


Зачем в Египте серьги все носили?
Там уши главным достояньем слыли:
Лишь тот послушен, кто услышать в силе.


Why wore th' Egyptians jewels in the ear?
But for to teach us, all the grace is there,
When we obey, by acting what we hear.

37. Свершенный грех.

Как только грех наш полностью свершен,
Тогда нам ясно, как ужасен он.


When once the sin has fully acted been,
Then is the horror of the trespass seen.

38. О времени.

Тебе дано,
О, Время, упорхнуть;
А я одно
Твержу – еще побудь;
Но мне оно
В ответ: ”Не обессудь.

Возьми-ка в толк”.
И счёт несёт к лицу,
Спросив: ”Что смолк?
Давно пора лжецу
Платить свой долг
Природе и Творцу.

В часах песка
И мне сдержать не смочь;
Лечу в века,
Тебе же не помочь;
Уж смерть близка”.
И улетело прочь.


Time was upon
The wing, to fly away;
And I call'd on
Him but awhile to stay;
But he'd be gone,
For ought that I could say.

He held out then
A writing, as he went;
And ask'd me, when
False man would be content
To pay again
What God and Nature lent.

An hour-glass,
In which were sands but few,
As he did pass,
He show'd, and told me, too,
Mine end near was;
And so away he flew.

39. Его мольба.

Быть бедным от войны или нужды,
И по домам ходить, прося еды…
Не дай мне, Боже, стать как этот нищий,
Чьи помыслы не о Тебе – о пище;
Обманщик тот, чьи лживые уста
О пище молят именем Христа.


If war or want shall make me grow so poor,
As for to beg my bread from door to door;
Lord! let me never act that beggar's part,
Who hath Thee in his mouth, not in his heart:
He who asks alms in that so sacred Name,
Without due reverence, plays the cheater's game.


Обещал Ты, мне, о, Боже,
Быть со мной и в бедах тоже;
Так храни меня, терпи,
Поддержи и укрепи.

40. TO GOD.

Thou hast promis'd, Lord, to be
With me in my misery;
Suffer me to be so bold
As to speak, Lord, say and hold.

42. Благодарность.

Благодарите Бога за дары,
И вновь они посыпятся щедры.


Thanksgiving for a former, doth invite
God to bestow a second benefit.

Роберт Геррик. Возвышенные Строфы (24, 26, 28, 30, 32).

24. Польза от несчастий.

Несчастие полезнее всего
Страдальцам и свидетелям его;
Двойным усильем улучшает их:
Мученьем тех, терпением других.


Afflictions they most profitable are
To the beholder and the sufferer:
Bettering them both, but by a double strain,
The first by patience, and the last by pain.

26. Удары.

Удары Божьи – с умыслом двойным:
Во благо – добрым, в наказанье – злым.

26. WHIPS.

God has His whips here to a twofold end:
The bad to punish, and the good t' amend.

28. Соблазн.

Чем ближе Бог к святым,
Тем злее дьявол к ним.


Those saints which God loves best,
The devil tempts not least.

30. Дары Господа не скоро вручаются.

Бог все мольбы услышит, но дары
Отсрочит, нас пытая до поры.
Но если и подвергнет ожиданью,
Просящим, нам, воздаст Он щедрой дланью.


God hears us when we pray, but yet defers
His gifts, to exercise petitioners;
And though a while He makes requesters stay,
With princely hand He'll recompense delay.

32. Прощение.

Кто слаб в грехе, Господь простит, но тех
Не пощадит, кто держится за грех.


God pardons those who do through frailty sin,
But never those that persevere therein.

Роберт Геррик. Возвышенные Строфы. 23, 52, 107, 108, 109, 110, 112, 117 118.

23. Бог – один.
Никто не свят, как Бог един,
Поэтому Господь – один.
Господь – один лишь потому,
Что равных нет ни в чём Ему.


God, as He is most holy known,
So He is said to be most one.

52. О том же.

Зовёшь придти; но где же взять мне сил?
Ты – высоко, а у меня нет крыл.
Чтоб я взлетел, мне душу окрыли;
До неба путь нелёгок от земли.


Thou bid'st me come; I cannot come; for why?
Thou dwell'st aloft, and I want wings to fly.
To mount my soul, she must have pinions given;
For 'tis no easy way from earth to heaven.

107. Уплата долга.

Я посмотрел свой счёт вчера,
И понял, что платить пора;
Но долг велик – не по плечу,
Не знаю, как я оплачу.
Я свой огромный счёт сложу,
И близ ковчега положу;
И обязательства к нему,
Что мне пророчили суму,
Пока, свой крест приняв за нас,
Наш Искупитель всех не спас.
Не требуй платы, и тюрьмой
Мне не грози – уже с лихвой
Оплачен долг огромный мой.
Таков закон; стою на том;
Долг отменён самим Христом.


Last night I drew up mine account,
And found my debits to amount
To such a height, as for to tell
How I should pay 's impossible.
Well, this I'll do: my mighty score
Thy mercy-seat I'll lay before;
But therewithal I'll bring the band
Which, in full force, did daring stand
Till my Redeemer, on the tree,
Made void for millions, as for me.
Then, if thou bidst me pay, or go
Unto the prison, I'll say, no;
Christ having paid, I nothing owe:
For, this is sure, the debt is dead
By law, the bond once cancelled.

_Score_, debt or reckoning.
_Band_, bond.
_Daring_, frightening.

108. Наибольшим страданиям подвергаются достойные.

Господь ведёт не к праздности достойных,
А на поля, где им сражаться в войнах.
Одним – невзгоды, ужасы – другим,
Опасность – тем, кто больше Им любим;
Бой - Коклесу, для Сцевы – жала стрел,
Для Муция – огонь, чтобы стерпел;
Смерть – для Катона храброго; и яд –
Для мудреца, кем славный был Сократ;
Для Регула - мученья; и для битвы
Фабриция ведёт – не для молитвы;
А недостойных, пораженных злом,
Не тронет Он вовек своим жезлом.


God makes not good men wantons, but doth bring
Them to the field, and, there, to skirmishing.
With trials those, with terrors these He proves,
And hazards those most whom the most He loves;
For Sceva, darts; for Cocles, dangers; thus
He finds a fire for mighty Mutius;
Death for stout Cato; and besides all these,
A poison, too, He has for Socrates;
Torments for high Attilius; and, with want,
Brings in Fabricius for a combatant:
But bastard-slips, and such as He dislikes,
He never brings them once to th' push of pikes.

109. Хорошие христиане.

Защита с нападеньем – их удел,
Пока не скроются за лесом стрел.


Play their offensive and defensive parts,
Till they be hid o'er with a wood of darts.

110. Воля – причина страданий.

Тем, кто наказан, им страдать от боли,
Но не природы в том вина, а воли.


When man is punish'd, he is plagued still,
Not for the fault of nature, but of will.

112. Возмещение.

Я потерял, что потерять я мог;
И ладно, пусть; но, Геррик, если Бог
Тебе воздаст улыбкой лишь одной,
Она одна все возместит с лихвой.


All I have lost that could be rapt from me;
And fare it well: yet, Herrick, if so be
Thy dearest Saviour renders thee but one
Smile, that one smile's full restitution.

117. Ад.

Ад – это бездна в сумраке ночном;
Ни проблеска нет утешенья в нём.

117. HELL.

Hell is no other but a soundless pit,
Where no one beam of comfort peeps in it.

118. Путь.

Когда плывёт корабль далёко,
И волны бьют его жестоко,
Но он, рискуя утонуть,
Находит безопасный путь,
Я вижу, удивленья полн:
Ты – путь наш средь пустынных волн;
В блужданиях во мраке туч
Ты нам – свеча, Ты – яркий луч.

118. THE WAY.

When I a ship see on the seas,
Cuff'd with those wat'ry savages,
And therewithal behold it hath
In all that way no beaten path,
Then, with a wonder, I confess
Thou art our way i' th' wilderness;
And while we blunder in the dark,
Thou art our candle there, or spark.

Роберт Геррик. Богу.


Мой труд свершен; теперь никто другой,
Ты сам вручи мне лавры, Бог благой;
И буду я, весь осиянный светом,
Твоим Пророком и Твоим Поэтом.


Свершен мой труд; нет нужды мне ни в ком -
Ты сам укрась главу мою венком;
Теперь, прияв сей лавровый венок,
Я – Твой Поэт, Господь, я – Твой Пророк.

262. To God (XVII)

The work is done; now let my Lawrell be
Given by none, but by Thy selfe, to me:
That done, with Honour Thou dost me create
Thy Poet, and Thy Prophet Lawreat.

Роберт Геррик. Эрот и блоха.

Эрот и блоха.

От жен болтливых слух идет:
Блохой укушен был Эрот:
Как он рыдал, ее кляня!
Кричал: “Кто вылечит меня?”
Метался, волю дав слезам:
“Скорей мне корпию, бальзам!
Намажьте здесь, где остр и мал,
В меня вошел блохи кинжал”.
Бальзам помог ему; с тех пор
Он снова весел и не хвор.

Robert Herrick
46. Upon Cupid

Old wives have often told, how they
Saw Cupid bitten by a flea:
And thereupon, in tears half drown'd,
He cry'd aloud, help, help the wound:
He wept, he sobb'd, he call'd to some
To bring him lint, and balsam,
To make a tent, and put it in,
Where the stiletto pierc'd the skin:
Which being done, the fretful pain
Assuag'd, and he was well again.

Роберт Геррик. Его вечно любящему Богу. Параскева, или приготовление.

51. Его вечно любящему Богу.

Могу ль к Тебе, Господь, я не придти
Из-за помех столь многих на пути,
Что не прервут – замедлят лишь мой ход?
Чей шаг не скор, до цели все ж дойдет.
Очисти путь, иль сократи стократ,
Взнеси меня над высями преград;
Стезя трудна, яви же мощь и власть,
И подними, иль мне не дай упасть.
Я узнаю свой дом; там, в стороне,
Дым деревень отрадно видеть мне.
Хочу покоя – но не смерти той
От страха перед жалкой нищетой;
О, нет, Господь, жизнь эту не любя,
Хочу ее оставить – не Тебя.


Can I not come to Thee, my God, for these
So very many meeting hindrances,
That slack my pace, but yet not make me stay?
Who slowly goes, rids, in the end, his way.
Clear Thou my paths, or shorten Thou my miles,
Remove the bars, or lift me o'er the stiles;
Since rough the way is, help me when I call,
And take me up; or else prevent the fall.
I ken my home, and it affords some ease
To see far off the smoking villages.
Fain would I rest, yet covet not to die
For fear of future biting penury:
No, no, my God, Thou know'st my wishes be
To leave this life, not loving it, but Thee.

_Rids way_, gets over the ground.

66. Параскева, или приготовление.

На пир любви я приглашен с тобой;
Завешен золотой алтарь парчой
С узорами на ней, с канвой редчайшей,
И поданы вино и хлеб, и чаши;
Святой кувшин и полотенце там
Даны для омовения гостям;
Пойдем же, Альма; мы до наступленья
Того, что ждем, свершим приготовленья.
Кто не готов, от глада пусть умрет,
Чем сладкий хлеб себе положит в рот.


To a love-feast we both invited are:
The figur'd damask, or pure diaper,
Over the golden altar now is spread,
With bread, and wine, and vessels furnished;
The sacred towel and the holy ewer
Are ready by, to make the guests all pure:
Let's go, my Alma; yet, ere we receive,
Fit, fit it is we have our parasceve.
Who to that sweet bread unprepar'd doth come,
Better be starv'd, than but to taste one crumb.

_Parasceve_, preparation.

Роберт Геррик. Деяние Христа. Сонаследники. Его признание. Воплощение Христа.

214. Деяние Христа

Такого чуда мир не знал от века:
Явился Бог в природе человека.
И род людской, как ни был он убог,
Один узреть в Нём божеское мог:
Во всём, что делал Бог, едины строго
Природа наша и природа Бога.


Christ never did so great a work but there
His human nature did in part appear;
Or ne'er so mean a piece but men might see
Therein some beams of His Divinity:
So that in all He did there did combine
His human nature and His part divine.

248. Сонаследники.

В наследство нам права с Христом даны:
Он – первороден, мы усовлены.
В наследстве нашем вечно превосходство
Его святого права первородства.

248. CO-HEIRS.

We are co-heirs with Christ; nor shall His own
Heirship be less by our adoption.
The number here of heirs shall from the state
Of His great birthright nothing derogate.

1. Его признание.

Все меньше добрых дней, все больше злых;
И добрых дел всё меньше, чем дурных:
И строчек, созданных ума игрою,
Скопилось больше, чем достойных, втрое.
Деяний славных меньше с каждым днем:
На десять мерзких лишь одно найдем.


Look how our foul days do exceed our fair;
And as our bad, more than our good works are,
E'en so those lines, pen'd by my wanton wit,
Treble the number of these good I've writ.
Things precious are least numerous: men are prone
To do ten bad for one good action.

222. Воплощение Христа.

Не потому стал человеком Он,
Что нашей чистотой был восхищен;
Наш облик принял потому Господь,
Что слишком в Нем нуждалась наша плоть.


Christ took our nature on Him, not that He
'Bove all things loved it for the purity:
No, but He dress'd Him with our human trim,
Because our flesh stood most in need of Him.

Роберт Геррик. Бог. Ключи Бога.


Един в Трех Лицах, неразделен, Бог;
И неразрывно в Нем единство Трех.
Нет первой сущности, и нет второй:
Равны Отец и Сын, и Дух Святой;
Из Трех Отец есть первый, но сие
Порядок слов – не Бога бытие.

191.To God (XIII)

God's undivided, One in Persons Three,
And Three in inconfused unity.
Original of Essence there is none,
'Twixt God the Father, Holy Ghost, and Son:
And though the Father be the first of Three,
'Tis but by order, not by entity.

Ключи Бога.

У Бога есть ключи – нам говорят:
Ключ от дождя, и ключ от адских врат;
Ключ – лоно отворить и запереть,
Ключ – гроб отверзнуть, упраздняя смерть.

224. Gods keys.

God has four keys, which He reserves alone:
The first of rain; the key of hell next known;
With the third key He opens and shuts the womb;
And with the fourth key he unlocks the tomb.

Роберт Геррик. К Богу. Божий гнев.

К Богу.

Бог, кто привел к раскаянью меня,
Придаст мне сил, чтоб чистоту храня,
Не совершал я беззаконий снова,
За кои здесь наказан был сурово.

255. To God (XV)

God, who me gives a will for to repent,
Will add a power, to keep me innocent;
That I shall ne're that trespasse recommit,
When I have done true Penance here for it.

Божий гнев.

Гнев Богу не присущ, но нам удобно
Считать, что Он гневится нам подобно;
Без гнева Бог творит, неутомим,
То, что во гневе мы порой творим.

259. Gods Anger.

God can't be wrathfull; but we may conclude,
Wrathfull He may be, by similitude:
God's wrathfull said to be, when He doth do
That without wrath, which wrath doth force us to.

Роберт Геррик. Суббота. Грех.


Суббота – Августин сказал – троична:
Суббота – это Время, день обычный;
Суббота – Совесть, где бесчестья нет,
Суббота – Вечность, вечной жизни свет.

194. Sabbaths.

Sabbaths are threefold, (as S. Austine sayes:)
The first of Time, or Sabbath here of Dayes;
The second is a Conscience trespasse-free;
The last the Sabbath of Eternitie.


Зла все же нет в деяньях наших, но
Нам добывать из них добро дано;
Так покаянья эликсир подчас
Алхимик Бог берет из грешных, нас.

196. Sin (V)

There is no evill that we do commit,
But hath th'extraction of some good from it:
As when we sin; God, the great Chymist, thence
Drawes out th'Elixar of true penitence.

Роберт Геррик. Христос на кресте.

Христос на кресте.

Христос, приняв ужасный этот крест,
Вдруг ощутил Себя, взглянув окрест,
Как бы оставленным: в сей страшный миг
Сквозь тьму в Него луч Божий не проник.


Christ, when He hung the dreadful cross upon,
Had, as it were, a dereliction
In this regard, in those great terrors He
Had no one beam from God's sweet majesty.

Роберт Геррик. Ко Христу. Премудрость. Слезы. Манна. Милость. Небо. Нищие. Грех. Дева Мария. Грех.

Ко Христу.

Тому, кто ко Христу спешит придти,
Не скор и самый скорый шаг в пути.


To him who longs unto his Christ to go,
Celerity even itself is slow.


Премудрость, если мыслить строго, -
Не качество, а сущность Бога.


Science in God is known to be
A substance, not a quality.


Бог вытрет слезы нам, и лобызаньем
Встречать нас будет, но не наказаньем.

139. TEARS.

God from our eyes all tears hereafter wipes,
And gives His children kisses then, not stripes.


На землю Богом посланная манна
На вкус любого едока желанна.

146. MANNA.

That manna, which God on His people cast,
Fitted itself to ev'ry feeder's taste.


В Афинах милость мудро почиталась,
И не болезнью – божеством считалась.

148. MERCY.

Mercy, the wise Athenians held to be
Not an affection, but a deity.


Вот небо – всех красот венец;
Еще прекрасней Он – Творец.

164. HEAVEN.

Heaven is most fair; but fairer He
That made that fairest canopy.


Иаков нищ пред Богом был; так мы
Стоим у врат Его – пусты сумы.


Jacob God's beggar was; and so we wait,
Though ne'er so rich, all beggars at His gate.


Про грех Фома Аквинский дал ответ:
Все благо есть, греха в природе нет.

173. SIN.

_Sin no existence; nature none it hath,
Or good at all_, as learned Aquinas saith.

Дева Мария.

Через нее явил нам чудо Сущий:
Бутон, что был и розою цветущей.


To work a wonder, God would have her shown
At once a bud and yet a rose full-blown.


Из жизни грех неустраним
Лишь принуждением одним.

225. SIN.

There's no constraint to do amiss,
Whereas but one enforcement is.

Роберт Геррик. Псалом Господу. Молитва для дитяти.

Ода, или псалом Господу.

Ни дня
Когда б меня
Не бил Ты, Боже правый,
То я б не смог
Сиять, мой Бог,
С Твоею вечной Славой.

Не сам
Я внял грехам –
Ты мне помог, бичуя;
Добавь же мне
Еще вдвойне,
Ударами врачуя.

Мне страх, терзай;
Чтоб, кончив с жизнью грешной,
Из ада я
Мог взмыть в края
Твоей любви безбрежной.


Dear God,
If Thy smart rod
Here did not make me sorry,
I should not be
With Thine or Thee
In Thy eternal glory.

But since
Thou didst convince
My sins by gently striking;
Add still to those
First stripes new blows,
According to Thy liking.

Fear me,
Or scourging tear me;
That thus from vices driven,
I may from hell
Fly up to dwell
With Thee and Thine in heaven.

Еще молитва для дитя.

Здесь я, маленький, стою,
Вознося мольбу свою;
И, лягушек холоднее,
Ручки ввысь тяну к Тебе я,
Чтоб на нас и наш обед,
Боже, Твой пролился свет. Аминь.


Here a little child I stand
Heaving up my either hand;
Cold as paddocks though they be,
Here I lift them up to Thee,
For a benison to fall
On our meat and on us all. Amen.

_Paddocks_, frogs.

Роберт Геррик. Мой символ веры.

78. Его символ веры

Я верю – смерть придет моя,
И все ж из праха встану я;
И, став живым, я, как зарю,
Христа воочию узрю;
Я верю, что на Страшный Суд
Меня со всеми призовут;
И зло отправится в полон
Туда, где вечный плач и стон;
Я верю – там, где благодать,
Я буду вечно пребывать;
Мне небо отворит врата
Одною милостью Христа;
Я верю – есть Отец и Сын,
И Дух Святой, но Бог – един,
Что Иисус нам – дар Отца,
Я верю в Господа-Творца.

78. His Creed.

I do believe, that die I must,
And be return'd from out my dust:
I do believe, that when I rise,
Christ I shall see, with these same eyes:
I do believe, that I must come,
With others, to the dreadfull Doome:
I do believe, the bad must goe
From thence, to everlasting woe:
I do believe, the good, and I,
Shall live with Him eternally:
I do believe, I shall inherit
Heaven, by Christs mercies, not my merit:
I do believe, the One in Three,
And Three in perfect Unitie:
Lastly, that JESUS is a Deed
Of Gift from God: And heres my Creed.

Роберт Геррик. Дар дитяти.

Дар дитяти Спасителю-дитяти

Ступай, ступай, дитя, с цветком,
И встань пред маленьким Христом;
Красой расцветшего бутона
Скажи – он роза из Шарона.
И, молвив так, вложи цветок
Ему в карман, иль в поясок;
Скажи, что ты за полгроша
Купил свисток из камыша,
И в дар принес ему сюда –
Утешить, если в том нужда.
Скажи, что не принес коралл –
Когда б имел, его б отдал;
Но беден ты, как он, и нет
Ни горсти у тебя монет.
Коль поцелуй один благой
Получишь, знай, тебе другой
Не нужен, чтобы не ослабить
О первом поцелуе память.


Go, pretty child, and bear this flower
Unto thy little Saviour;
And tell Him, by that bud now blown,
He is the Rose of Sharon known.
When thou hast said so, stick it there
Upon His bib or stomacher;
And tell Him, for good handsel too,
That thou hast brought a whistle new,
Made of a clean strait oaten reed,
To charm His cries at time of need.
Tell Him, for coral, thou hast none,
But if thou hadst, He should have one;
But poor thou art, and known to be
Even as moneyless as He.
Lastly, if thou canst win a kiss
From those mellifluous lips of His;
Then never take a second on,
To spoil the first impression.

_Handsel_, earnest money.

Роберт Геррик. К смерти.

53. К смерти

Мне всё слышней твой зов,
Что ж, я придти готов.
Слезой омою след
Ошибок прошлых лет.
Покаюсь в том немногом,
В чем грешен перед Богом.
Я хлеба преломлю,
Вина я пригублю,
Покров любви накину,
Чтоб в нем явиться к Сыну,
И чресла препояшу –
Пить милосердья чашу.
И так пойду тропой
Невинною стопой;
Вскричу ”Бог сохрани!”
И кончу жизни дни.


Thou bid'st me come away,
And I'll no longer stay
Than for to shed some tears
For faults of former years,
And to repent some crimes
Done in the present times:
And next, to take a bit
Of bread, and wine with it:
To don my robes of love,
Fit for the place above;
To gird my loins about
With charity throughout;
And so to travel hence
With feet of innocence:
These done, I'll only cry
God mercy, and so die.

Роберт Геррик. Примула.


Почему – иль невдомек? –
Я царский шлю тебе цветок?
Эту примулу, чей цвет
Росой, как жемчугом, одет?
Я скажу (но между нами):
Нектар любви горчит слезами.

Почему цветок поник,
Изжелта-зелен, бледнолик?
Стебель тонок, и склонен,
Хотя и не надломлен он?
Я скажу, в чем смысл исконный:
Надеждой ослабел влюбленный.

Robert Herrick

Ask me why I send you here
This sweet Infanta of the year?
Ask me why I send to you
This primrose, thus bepearl'd with dew?
I will whisper to your ears:
The sweets of love are mix'd with tears.

Ask me why this flower does show
So yellow-green, and sickly too?
Ask me why the stalk is weak
And bending (yet it doth not break)?
I will answer: These discover
What fainting hopes are in a lover.

Роберт Геррик. Благодарение Господу.

47. Благодарение Господу за жилище

Ты дал мне, Боже, скромный дом,
Чтоб жил я в нём,
Жилище с крышей, что спасёт
От непогод:
Под ней, под брусьями её,
Тепло жильё.
Где Ты, я стражей окружён
Со всех сторон
Из чистых мыслей, что во сне –
Защита мне.
Крыльцо, как и судьба, на вид –
Везде трещит;
Порог изношен беднотой,
Её пятой,
Ведь в этом доме ждёт привет,
Или обед.
Мой кабинет – как кухня мал,
Таков и зал,
Кладовка, где лежать бы мог
С мукой мешок,
Иль просто деревянный ларь,
И в нем сухарь.
Вязанка хвороста – разжечь
Наутро печь,
Где у огня сижу подчас,
Как он, лучась.
Мне и бобы твои, Господь,
Питают плоть,
Все токи блага и любви
Во мне – Твои.
Салат, капуста, портулак –
Всё это знак
Твоей любви и доброты,
Что шлешь мне Ты.
Приемлю всё, и свёкла мне
Вкусней вдвойне.
Венчают мне твои лучи
Огонь в печи,
Чтоб мне во здравие до дна
Испить вина.
Рукою щедрою твоей
Земля тучней;
Мне в двадцать раз воздаст она
За горсть зерна.
День каждый от домашних птиц –
Ведро яиц,
Приносят овцы каждый год
Двойной приплод,
Коровы – сливки, и дано
В обмен вино.
Все это, чем сей мир хорош,
Все Ты мне шлёшь,
Чтоб жить, благодаря Тебя
За все, любя.
С тем вечный обрету покой,
Ведь я весь – Твой,
Когда, Христос, Тобой ведом,
Приду в твой дом.


Lord, Thou hast given me a cell
Wherein to dwell;
A little house, whose humble roof
Is weather-proof;
Under the spars of which I lie
Both soft and dry;
Where Thou my chamber for to ward
Hast set a guard
Of harmless thoughts, to watch and keep
Me, while I sleep.
Low is my porch, as is my fate,
Both void of state;
And yet the threshold of my door
Is worn by th' poor,
Who thither come, and freely get
Good words or meat;
Like as my parlour, so my hall
And kitchen's small;
A little buttery, and therein
A little bin
Which keeps my little loaf of bread
Unclipt, unflead.
Some brittle sticks of thorn or briar
Make me a fire,
Close by whose living coal I sit,
And glow like it.
Lord, I confess, too, when I dine,
The pulse is Thine,
And all those other bits, that be
There placed by Thee;
The worts, the purslain, and the mess
Of water-cress,
Which of Thy kindness Thou hast sent;
And my content
Makes those, and my beloved beet,
To be more sweet.
'Tis Thou that crown'st my glittering hearth
With guiltless mirth;
And giv'st me wassail bowls to drink,
Spiced to the brink.
Lord, 'tis Thy plenty-dropping hand,
That soils my land;
And giv'st me for my bushel sown,
Twice ten for one.
Thou mak'st my teeming hen to lay
Her egg each day;
Besides my healthful ewes to bear
Me twins each year,
The while the conduits of my kine
Run cream for wine.
All these, and better Thou dost send
Me, to this end,
That I should render, for my part,
A thankful heart;
Which, fired with incense, I resign,
As wholly Thine;
But the acceptance, that must be,
My Christ, by Thee.

_Unflead_, lit. unflay'd.
_Purslain_, an herb.

Роберт Геррик. Жены не нужны.

Жены не нужны.

Зачем жениться? Нет причин;
Без жен произведем мужчин –
И будут все они годны
Для мятежей и для войны!
Отважный Кадм, Афине внемля,
Посеял зубы змея в землю:
Им грубо брошенное семя
Дало воинственное племя;
Железо, золото и медь
Мы бросим в тигель пламенеть –
Увидим вскоре, как взойдет
Могучий и лихой народ.
Коль будет так, зачем нужны
Нам жены, или их сыны?

Robert Herrick
948. Women useless

What need we marry women, when
Without their use we may have men,
And such as will in short time be
For murder fit, or mutiny?
As Cadmus once a new way found,
By throwing teeth into the ground;
From which poor seed, and rudely sown,
Sprung up a war-like nation:
So let us iron, silver, gold,
Brass, lead, or tin throw into th' mould;
And we shall see in little space
Rise up of men a fighting race.
If this can be, say then, what need
Have we of women or their seed?

Роберт Геррик. Видение.

Предстал мне раз – то был наверно сон –
С венком на голове Анакреон.
Умащены власы, лицо красно;
Заговорит – прольет из уст вино.
Шатался он, и бормотал, и мог,
Шатаясь, бормоча, свалиться с ног.
И дева веткой миртовой секла
Его по пухлым бедрам, весела;
Он целовал ее, обняв, но пыл
Его угаснул, ибо пьян он был.
В сердцах с него сняла венец она,
И мне была корона вручена;
С тех пор и я порой совсем нетрезв,
Как он распущен, похотлив и резв.


Methought I saw, as I did dream in bed,
A crawling vine about Anacreon's head.
Flushed was his face; his hairs with oil did shine;
And, as he spake, his mouth ran o'er with wine.
Tippled he was, and tippling lisped withal;
And lisping reeled, and reeling like to fall.
A young enchantress close by him did stand,
Tapping his plump thighs with a myrtle wand:
She smil'd; he kiss'd; and kissing, cull'd her too,
And being cup-shot, more he could not do.
For which, methought, in pretty anger she
Snatched off his crown, and gave the wreath to me;
Since when, methinks, my brains about do swim,
And I am wild and wanton like to him.

Роберт Геррик. На его седину.

На его седину.

Дева, стой, не уходи;
То, что сед я, не гляди;
Красной розы краше цвет
Рядом с белой, разве нет?
Смоль волос – и белизна;
Хорошо, когда одна
Красота с другой дружна;
На картинах образ дан:
Близ Венеры там – Вулкан.


Fly me not, though I be gray,
Lady, this I know you'll say;
Better look the roses red,
When with white commingled.
Black your hairs are; mine are white;
This begets the more delight,
When things meet most opposite;
As in pictures we descry
Venus standing Vulcan by.

Роберт Геррик. Его повелительницам.

Его повелительницам.

Помогите мне, девицы,
Молодые чаровницы!
Не могу, ведь я – старик,
Делать то, к чему привык.
Дайте ваше волшебство –
Оживить мне естество;
Есть ли средство лучше чар,
Чтоб вернуть мне в чресла жар?
Так (поэту лгут) Эсон
Был водой омоложен;
Дайте снадобье под стать –
Мне из немощи восстать;
Обновился б сил запас –
Ублажал бы только вас.

19. To his Mistresses.

Helpe me! helpe me! now I call
To my pretty Witchcrafts all:
Old I am, and cannot do
That, I was accustom'd to.
Bring your Magicks, Spels, and Charmes,
To enflesh my thighs, and armes:
Is there no way to beget
In my limbs their former heat?
Жson had (as Poets faine)
Baths that made him young againe:
Find that Medicine (if you can)
For your drie-decrepid man:
Who would faine his strength renew,
Were it but to pleasure you.

Уистан Хью Оден. Мой доктор.

Мой доктор.

На вид мой доктор – куропатка,
Коротконог и гузка гладка;
Он – эндоморф, чьи нежны руки,
Кто никогда твердить от скуки
Не станет о вреде порока;
И мне у смертного порога
Не будет строить кислых рож,
А скажет прямо: ”Ты умрешь”.

Мне б, доктор.

Мне б, доктор, куропатку рядом,
Коротконожку с толстым задом,
И нежнорукого юнца,
Кто не твердил бы без конца,
Что для меня вредны пороки,
Но мне б, у смерти на пороге,
Сказал, не строя кислых рож,
Сверкнув глазами: “Ты умрешь”.

Wystan Hugh Auden

Give me a doctor

Give me a doctor partridge-plump,
Short in the leg and broad in the rump,
An endomorph with gentle hands
Who'll never make absurd demands
That I abandon all my vices
Nor pull a long face in a crisis,
But with a twinkle in his eye
Will tell me that I have to die.

Роберт Геррик. Ведьма. Венок от Муз. Его книге.


Взяв посох кривой,
Довольна собой,
Прощаясь, дохнула из зада
Козлу прямо в нос,
Тот ноги унес,
Вопя от ужасного смрада.

А на поводке,
На грязном шнурке,
С ней черных котов злая свора;
От злобы всю ночь
Вопят, чтобы прочь
Скатилась луна с косогора.

Трубит она в рог,
И гонит сквозь дрок
Охотиться гончих проворно;
А в небе луна
Трепещет, одна,
От звуков ужасного горна.

1122. The Hagg.

The staffe is now greas'd,
And very well pleas'd,
She cocks out her Arse at the parting,
To an old Ram Goat,
That rattles i'th' throat,
Halfe choakt with the stink of her farting.

In a dirtie Haire-lace
She leads on a brace
Of black-bore-cats to attend her;
Who scratch at the Moone,
And threaten at noone
Of night from Heaven for to rend her.

A hunting she goes;
A crackt horne she blowes;
At which the hounds fall a bounding;
While th'Moone in her sphere
Peepes trembling for feare,
And night's afraid of the sounding.

Венок от Муз.

Труд свершив, средь славных Муз
Познавай покоя вкус.
Если лавровый венок
Не получишь ты в свой срок,
Твой венок – итог труда –
Не увянет никогда.

1123. The mount of the Muses.

After thy labour take thine ease,
Here with the sweet Pierides.
But if so be that men will not
Give thee the Laurell Crowne for lot;
Be yet assur'd, thou shalt have one
Not subject to corruption.

Его книге.

Пусть и поздно, в путь иди,
Ждет удача впереди.
Может быть, случится так –
Друг тебе, или свояк,
Даст приют, коль попаду
Я, судьбой гоним, в беду.
Нет пристанища и счастья –
Вот огонь, и попрощайся.

1125. TO HIS BOOK.

Go thou forth, my book, though late:
Yet be timely fortunate.
It may chance good luck may send
Thee a kinsman, or a friend,
That may harbour thee, when I
With my fates neglected lie.
If thou know'st not where to dwell,
See, the fire's by: farewell.

Роберт Геррик. На Дэба. На Флада. Глупость.

На Дэба.

Не видеть – слышать мне тебя приятно;
Тебе меня и слышать, Дэб, отвратно.

1108. Upon Deb.

If felt and heard, (unseen) thou dost me please;
If seen, thou lik'st me, Deb, in none of these.

На Флада, или благодарного человека.

Флад, коль достанет что-нибудь поесть,
Молитвы не забудет произнесть;
И смотрит на свои живот и ляжки,
Что сильно отощали в каталажке.
Есть пища, или нет – всему он рад
Наш нищий, но всегда покорный Флад.

1112. Upon Flood, or a thankfull man.

Flood, if he has for him and his a bit,
He sayes his fore and after Grace for it:
If meate he wants, then Grace he sayes to see
His hungry belly borne by Legs Jaile-free.
Thus have, or have not, all alike is good,
To this our poore, yet ever patient Flood.


Был Туллий в Тускулане прав весьма,
Признав, что глупость хуже, чем чума.

1115. Foolishnesse.

In's Tusc'lanes, Tullie doth confesse,
No plague ther's like to foolishnesse.

Роберт Геррик. Потоп.


Плачет Юлия, и вижу
Наводнение все ближе;
Утешает в скорби друг,
Облегчает бремя мук;
Я ж без друга должен смочь
Этот ливень превозмочь.
Неужели утону,
И не скажут – Ну и ну!
Это чудо! Ведь поток
Целый мир залить бы мог?
Всем известен был потоп,
Где один лишь не утоп.


Drowning, drowning, I espie
Coming from my Julia's eye:
'Tis some solace in our smart,
To have friends to beare a part:
I have none; but must be sure
Th'inundation to endure.
Shall not times hereafter tell
This for no meane miracle;
When the waters by their fall
Threatn'd ruine unto all?
Yet the deluge here was known,
Of a world to drowne but One.

Роберт Геррик. Науки. Осторожней. Совет. Согласие. Традиции. Подобное.

Наукам надо помогать.

Придут в упадок всякие ученья,
Когда совсем лишить их попеченья.


_Studies themselves will languish and decay,
When either price or praise is ta'en away._

Осторожней в советах.

Подумай прежде – говорить, иль нет;
Опасно королям давать совет.


Know when to speak; for many times it brings
Danger to give the best advice to kings.

Совет – лучший помощник.

Прими совет; пускай он и некстати,
Но может быть полезным в результате.


_Still take advice; though counsels, when they fly
At random, sometimes hit most happily._

Согласие привлекательно.

Всегда согласье людям по душе:
Довольны все при равном дележе.


_Conformity gives comeliness to things:
And equal shares exclude all murmurings._


Не нарушай традиций; в них успех
И процветанье каждого и всех.

1041. LAWS.

Who violates the customs, hurts the health,
Not of one man, but all the commonwealth.

Подобное любит подобное.

Мы любим тех, кто с нами схож весьма;
Простая речь – от скромного ума.


Like will to like, each creature loves his kind;
Chaste words proceed still from a bashful mind.

Роберт Геррик. Его плач по Темзе.

Его плач по Темзе.

Тебе, о, Темза, шлю я поцелуй,
Твоим потокам серебристых струй.
Я больше не вернусь на шумный Стрэнд,
Где каждый дом – как славный монумент;
В погожий день в объятья волн твоих
Я не войду, как тысячи других;
По глади вод под свежим ветерком
Не плыть мне на баркасе с тростником,
Средь юных дев на светлый праздник в порт,
В наш Ричмонд, Кингстон, или в Хэмптон-Корт.
Вновь никогда не плыть на лодке мне
От берега родного по волне;
И, к берегу причалив где-нибудь,
Мне в Вестминстер уж не направить путь,
Иль в Чипсайд золотой, где мать моя
Жила с отцом, и где родился я.
Как лебеди, ныряют здесь и там
Наяды и русалки по волнам;
Жестокий зной не тронет резвых вод,
И не ослабит их могучий ход.
И ветер злой не причинит вреда
Сереброперстым нимфам никогда.
Бегите бодро мощные струи,
Но не обрушьте берега свои.
Пусть без меня – будь все юней, река,
С приливом каждым долгие века.


I send, I send here my supremest kiss
To thee, my silver-footed Thamesis.
No more shall I reiterate thy Strand,
Whereon so many stately structures stand:
Nor in the summer's sweeter evenings go
To bathe in thee, as thousand others do;
No more shall I along thy crystal glide
In barge with boughs and rushes beautifi'd,
With soft-smooth virgins for our chaste disport,
To Richmond, Kingston, and to Hampton Court.
Never again shall I with finny oar
Put from, or draw unto the faithful shore:
And landing here, or safely landing there,
Make way to my beloved Westminster,
Or to the golden Cheapside, where the earth
Of Julia Herrick gave to me my birth.
May all clean nymphs and curious water-dames
With swan-like state float up and down thy streams:
No drought upon thy wanton waters fall
To make them lean and languishing at all.
No ruffling winds come hither to disease
Thy pure and silver-wristed Naiades.
Keep up your state, ye streams; and as ye spring,
Never make sick your banks by surfeiting.
Grow young with tides, and though I see ye never,
Receive this vow, so fare ye well for ever.

_Reiterate_, retread.

Роберт Геррик. День Прялки. Страдание.

День Прялки, или первый день после Рождества.

Утром – труд, потом гуляй,
Прялку шуткой прославляй:
С пашни выведи коней,
Накорми овсом сытней;
Дев от пряжи отлучи,
Всю кудель сожги в печи;
На подол им брось огонь,
Адиантум лишь не тронь;
Дай затем воды кувшин –
Пусть обрызгают мужчин.
Празднуй Прялки торжество,
Доброй ночи, Рождество!
Завтра, вместе с новым днем
Все работать мы начнем.

*(Adiantum), или Венерин Волос, род папоротников семейства птеридовых.


Partly work and partly play
Ye must on S. Distaff's day:
From the plough soon free your team,
Then come home and fodder them.
If the maids a-spinning go,
Burn the flax and fire the tow;
Scorch their plackets, but beware
That ye singe no maidenhair.
Bring in pails of water, then,
Let the maids bewash the men.
Give S. Distaff all the right,
Then bid Christmas sport good-night;
And next morrow everyone
To his own vocation.

_Plackets_, petticoats.

День Святой Прялки отмечается 7 января в первый день после 12 дней Рождества. Весь день мужчины и женщины разыгрывают друг друга.


Жди, и будет облегченье,
Если выдержишь мученье.
Мы в надежде на покой
Пострадаем раз-другой.
За покой, что ждет нас впредь,
Нужно раз лишь умереть.
За свободы благодать
Нужно раз лишь пострадать.


In the hope of ease to come,
Let's endure one martyrdom.

Роберт Геррик. Нищий. Старая болезнь. Внебрачные дети. Плохие – хорошие. Насилье.


Просить ли пищи для души –
Любви, как нищему гроши?
Надеясь, девы, что в ответ
Вы бросите мне горсть монет?
Жестокие! Пущусь я в путь,
И пусть найдет когда-нибудь
Судьба мне дом, где у дверей
Впаду в нужду еще скорей;
Там не услышат стук тройной,
Покой там встретит ледяной.


Shall I a daily beggar be,
For love's sake asking alms of thee?
Still shall I crave, and never get
A hope of my desired bit?
Ah, cruel maids! I'll go my way,
Whereas, perchance, my fortunes may
Find out a threshold or a door
That may far sooner speed the poor:
Where thrice we knock, and none will hear,
Cold comfort still I'm sure lives there.

Старая болезнь – долгое лечение.

Болезней старых – долго исцеленье,
Больших грехов – непросто искупленье.


_To an old sore a long cure must go on:
Great faults require great satisfaction._

Внебрачные дети.

Рожденные вне брака наши детки
Похожи на фальшивые монетки.


Our bastard children are but like to plate
Made by the coiners--illegitimate.

Плохие – хорошие.

То грешны мы, то благи, и порок
Живет у многих лишь недолгий срок.


Man may at first transgress, but next do well:
_Vice doth in some but lodge a while, not dwell_.

Насилье разрушительно.

Страна крепка, коль правит в ней закон;
Насильем долго не удержишь трон.


What's got by justice is established sure:
_No kingdoms got by rapine long endure_.

Роберт Геррик. Хоптону. За столом. Утешение. Ищи и находи. Отдых. На Багга.

Лорду Хоптону о битве в Корнуолле.

Исполни, Хоптон, должное сполна,
И удиви, и нас, и времена.
Подъемли меч, и опусти сплеча;
Пусть все решит один удар меча.


Go on, brave Hopton, to effectuate that
Which we, and times to come, shall wonder at.
Lift up thy sword; next, suffer it to fall,
And by that one blow set an end to all.

Как вести себя за столом.

Я в праздники прошу гостей о том,
Чтоб аппетит сверяли с животом;
И ели не с другими наравне,
А столько, чтоб насытиться вполне.


This rule of manners I will teach my guests:
To come with their own bellies unto feasts;
Not to eat equal portions, but to rise
Farced with the food that may themselves suffice.

_Farced_, stuffed.

Утешение в испытаниях.

Судьбой поверженный, утешен будь;
С падения начнется к славе путь.


Be not dismayed though crosses cast thee down;
Thy fall is but the rising to a crown.

Ищи и находи.

Стремись к заветной цели непреложно;
Ища, найдешь – всего достичь возможно.


_Attempt the end, and never stand to doubt;
Nothing's so hard but search will find it out._


Свой тяжкий труд свершишь когда-нибудь;
Мы трудимся в надежде отдохнуть.

1009. REST.

On with thy work, though thou be'st hardly press'd:
_Labour is held up by the hope of rest_.

На Багга.

Багг пьет всю ночь – днем спит почти без сил;
С тех пор как стулья в Рождество сменил.
Багг пьет всю ночь – днем спит без задних ног;
Такой режим ему, как видно, впрок.

1011. Upon Buggins.

Buggins is Drunke all night, all day he sleepes;
This is the Levell-coyle that Buggins keeps.

Роберт Геррик. Проказа в доме.

Проказа в домах.

Когда хожу я по домам,
И вижу дух транжирства там,
Безруких глупых слуг кругом,
Пшеницу жрущих жадным ртом;
Сынков, припавших к молоку,
Не к вечной мудрости соску;
И пошлых дочек, никогда
Не знавших чести и стыда;
Муж – пьяница, жена – под стать,
К тому же сводница и б…дь;
Я признаю: мир впал во грех;
Проказа поразила всех.

1004. Leprosie in houses.

When to a House I come, and see
The Genius wastefull, more then free:
The servants thumblesse, yet to eat,
With lawlesse tooth the floure of wheate:
The Sonnes to suck the milke of Kine,
More then the teats of Discipline:
The Daughters wild and loose in dresse;
Their cheekes unstain'd with shamefac'tnesse:
The Husband drunke, the Wife to be
A Baud to incivility:
I must confesse, I there descrie,
A House spred through with Leprosie.

Роберт Геррик. Правление. Начало. Трудно начать. Вера. Одежда. Жестокость.

Тираническое правление.

Царят повсюду гнев и возмущенье,
И к правящей верхушке отвращенье.


_Men are suspicious, prone to discontent:
Subjects still loathe the present government._

Начало радует или пугает.

Наш первый шаг в намеченных делах
Рождает в нас уверенность иль страх.


In all our high designments 'twill appear,
_The first event breeds confidence or fear_.

Трудно начать.

Трудны две первые ступени к трону;
На третьей легче, потеряв корону.


_Hard are the two first stairs unto a crown:
Which got, the third bids him a king come down._

Вера на четырех опорах.

У веры есть опоры – их четыре;
Ее ничто не поколеблет в мире.


Faith is a thing that's four-square; let it fall
This way or that, it not declines at all.

Одежда страшней врага.

Не столько страшен внешний враг, о нет,
Сколь вид костюма, что на нас надет.


Though from without no foes at all we fear,
We shall be wounded by the clothes we wear.


Те короли безумием больны,
Кто страстью убивать увлечены;
Как от подрезки буен рост лесов,
Так от убийств растет число врагов.


_'Tis but a dog-like madness in bad kings,
For to delight in wounds and murderings:
As some plants prosper best by cuts and blows,
So kings by killing do increase their foes._

Роберт Геррик. Наказание. Отдых. Отмщение.

Отсрочка в телесном наказании.

Скрепляли розги ликторы узлами,
И долго их распутывали сами ,
Чтоб мог успеть виновник злодеянья
Раскаяться, избегнув наказанья.


The lictors bundled up their rods; beside,
Knit them with knots with much ado unti'd,
That if, unknitting, men would yet repent,
They might escape the lash of punishment.

Отдых восстанавливает.

Дай отдых пашне; землю уважай;
Гораздо больше будет урожай;
Год – хороша, другой – плоха пшеница:
От частой жатвы почва истощится.


Lay by the good a while; a resting field
Will, after ease, a richer harvest yield;
Trees this year bear: next, they their wealth withhold:
_Continual reaping makes a land wax old_.


Скорей за зло отплатим злом двойным,
Чем за добро мы щедро воздадим;
Быть благодарным – бремя и досада;
Душа отмщенью, как победе, рада.


_Man's disposition is for to requite
An injury, before a benefit:
Thanksgiving is a burden and a pain;
Revenge is pleasing to us, as our gain._

Роберт Геррик. М. Келламу. Счастье гостеприимству.

М. Келламу.

Почто, мой Келлам, допьяна
Свой сак из чаши пьешь,
А Робину, кто без вина,
Ни капли не пришлешь?

Ты музу Геррика уважь –
Польется стих живей,
Не нужно кубков или чаш,
Пришли ты бочку ей.

918. TO M. KELLAM.

What! can my Kellam drink his sack
In goblets to the brim,
And see his Robin Herrick lack,
Yet send no bowls to him?

For love or pity to his muse,
That she may flow in verse,
Contemn to recommend a cruse,
But send to her a tierce.

Счастье гостеприимству; или сердечное пожелание
доброму домашнему хозяйству.

Пусть нескудеющей рукой
Дается вам запас такой,
Что повар, видя, что не съесть,
Вскричит: ”Не надо! Все уж есть!”
Пусть бочка каждая полна
Хмельного пива, иль вина;
Грузна, как туча, что дождем
Омоет свежестью ваш дом.
Пусть каждый год очередной
Крещенью рады муж с женой;
И небеса благословят
Рождение желанных чад.
И от крыльца пусть в божий храм
Невесты едут к женихам;
И вознесет молитву дщерь,
У коей лучший муж теперь.
И пусть бесплодия беда
К ним не приходит никогда;
Но чтоб детишек лет за пять
Они смогли бы нарожать
Под шутки, сплетни горожан,
Иль под веселый смех селян.


First, may the hand of bounty bring
Into the daily offering
Of full provision such a store,
Till that the cook cries: Bring no more.
Upon your hogsheads never fall
A drought of wine, ale, beer, at all;
But, like full clouds, may they from thence
Diffuse their mighty influence.
Next, let the lord and lady here
Enjoy a Christ'ning year by year;
And this good blessing back them still,
T' have boys, and girls too, as they will.
Then from the porch may many a bride
Unto the holy temple ride:
And thence return, short prayers said,
A wife most richly married.
Last, may the bride and bridegroom be
Untouch'd by cold sterility;
But in their springing blood so play,
As that in lusters few they may,
By laughing too, and lying down,
People a city or a town.

_Wish_, om. orig. ed.
_Lusters_, quinquenniums.

Роберт Геррик. Просьба к Грациям. О себе.

Просьба к Грациям.

Внимайте, Грации, моим словам,
Достаточно ль они любезны вам;
И те, что грубы, резки и дурны,
Пусть будут красотой одарены.
Учите их краснеть, юлить, пленять,
И трудному уменью соблазнять.
Стихи претят, иль не влекут, когда
В них нет игры веселой ни следа;
Но каждый стих мой вспыхнет красотой
При вашей, сестры, помощи простой.


Ponder my words, if so that any be
Known guilty here of incivility:
Let what is graceless, discompos'd, and rude,
With sweetness, smoothness, softness, be endu'd.
Teach it to blush, to curtsy, lisp, and show
Demure, but yet full of temptation, too.
_Numbers ne'er tickle, or but lightly please,
Unless they have some wanton carriages._
This if ye do, each piece will here be good,
And graceful made by your neat sisterhood.

О себе.

Я весь горел – теперь гляжу:
Мне холодно, и я дрожу.
И странно, что ни говори,
Как изменился я внутри;
Но ясно: жар иль хлад в крови –
Все это крайности любви;
Она то грудь надеждой жжет,
То превращает пламень в лед.


I lately fri'd, but now behold
I freeze as fast, and shake for cold.
And in good faith I'd thought it strange
T' have found in me this sudden change;
But that I understood by dreams
These only were but Love's extremes;
Who fires with hope the lover's heart,
And starves with cold the self-same part.

Роберт Геррик. О деве. Вина. Число. Страх.

О деве.

О, тень безвинная, потрать
Часть ночи, чтоб цветы собрать;
Сплети венки, и в них одень
Своей немой могилы сень.
И не страшись, что мало их
Для бесконечных дней твоих:
Цветы увянут – не беда,
Мы свежих принесем всегда.


Spend, harmless shade, thy nightly hours
Selecting here both herbs and flowers;
Of which make garlands here and there
To dress thy silent sepulchre.
Nor do thou fear the want of these
_In everlasting properties_,
Since we fresh strewings will bring hither,
Far faster than the first can wither.


Король несет весь груз вины
За все лишения войны.

913. BLAME.

In battles what disasters fall,
The king he bears the blame of all.


Решает не число солдат в войне,
А храбрость их с уменьем наравне.


We trust not to the multitude in war,
But to the stout, and those that skilful are.


Пусть нами движет нравственность в делах –
Не перед наказаньем жалкий страх.

917. FEAR.

Man must do well out of a good intent;
Not for the servile fear of punishment.

Роберт Геррик. Ода на него.

Ода на него.

О, Бен!
Из этих стен
Когда готов
Пойти на пир стихов
Ты с нами в “Сан”,
И “Дог”, и “Трипл Тан”?
Где, шумные весьма,
Мы не теряли бы ума;
И стих твой, старина,
Нам был бы лучше пищи и вина.

Бен, друг!
Приди в наш круг,
Иль ты для нас
Пришли острот запас;
Но знать бы нам,
Как жизнь твоим дарам
Суметь продлить в веках,
Не обратив однажды в прах;
Иначе нам – беда!
Мир этот клад утратит навсегда.


Ah Ben!
Say how, or when
Shall we thy guests
Meet at those lyric feasts
Made at the Sun,
The Dog, the Triple Tun?
Where we such clusters had,
As made us nobly wild, not mad;
And yet each verse of thine
Out-did the meat, out-did the frolic wine.

My Ben!
Or come again,
Or send to us
Thy wit's great overplus;
But teach us yet
Wisely to husband it,
Lest we that talent spend:
And having once brought to an end
That precious stock; the store
Of such a wit the world should have no more.

_The Sun_, _etc._, famous taverns.

Роберт Геррик. На смерть У. Лоуса, музыканта.

На смерть г. Уильяма Лоуса, редкостного музыканта.

Мне ль быть не в черном, если все тебя
Слезой и кипарисом чтут, скорбя?
Мне ль слез не лить, когда велела смерть
Всем лютням и виолам онеметь?
О, ты! чьи ритмы миру отданы,
И столь прекрасны, сколь везде слышны.
Кому так шло любое из имен:
Орфей, Терпандр, иль славный Амфион;
Здесь музыка с тобою рождена,
С тобой, увы, и умерла она.


Should I not put on blacks, when each one here
Comes with his cypress and devotes a tear?
Should I not grieve, my Lawes, when every lute,
Viol, and voice is by thy loss struck mute?
Thy loss, brave man! whose numbers have been hurl'd,
And no less prais'd than spread throughout the world.
Some have thee call'd Amphion; some of us
Nam'd thee Terpander, or sweet Orpheus:
Some this, some that, but all in this agree,
Music had both her birth and death with thee.

_Blacks_, mourning garments.

Амфион: сын Зевса и Антиопы. Под звуки его кифары камни сами послушно складывались в стену вокруг Фив.

Терпандер: греческий поэт и кифаред, живший в первой половине 7 в. до нашей эры.

Роберт Геррик. Слезы. Во избежание споров. Истина. Другу.


Слезам и камень сдастся, помягчев,
И сердце неприступнейшей из дев.

900. TEARS.

Tears most prevail; with tears, too, thou may'st move
Rocks to relent, and coyest maids to love.

Его другу во избежание споров.

От слов – и гнев; а в гневе бить готов;
Так из друзей ты делаешь врагов.
Чтоб ссоры избежать, мой побратим,
Меж нами словопренья запретим.
Пусть лучше нам обоим помолчать,
Чем нашу дружбу спором омрачать.


Words beget anger; anger brings forth blows;
Blows make of dearest friends immortal foes.
For which prevention, sociate, let there be
Betwixt us two no more logomachy.
Far better 'twere for either to be mute,
Than for to murder friendship by dispute.

_Logomachy_, contention of words.


Откроет время истину умам;
Лжи верим, ибо непонятна нам.

902. TRUTH.

Truth is best found out by the time and eyes;
_Falsehood wins credit by uncertainties_.


Смотри в мой том – там жизнь видна,
Что в вечности нам суждена.
Над смертью и судьбой взлетим:
А умирать не нам – другим.


Look in my book, and herein see
Life endless signed to thee and me.
We o'er the tombs and fates shall fly;
While other generations die.

Роберт Геррик.. Электре. Распри. Противный поцелуй. На Рипа. На Тига.


Не мне печаль тебе нести к надгробью,
На гроб мой не тебе глядеть со скорбью;
Но пусть, когда навек сомкнешь ты веки,
В тот самый миг и я усну навеки.
Пусть колокол один разносит весть,
Одна могила – вечная нам честь.


Let not thy tombstone e'er be laid by me:
Nor let my hearse be wept upon by thee:
But let that instant when thou diest be known
The minute of mine expiration.
One knell be rung for both; and let one grave
To hold us two an endless honour have.


При распрях знатные зовут
Принять их сторону весь люд.


The factions of the great ones call,
To side with them, the commons all.

Противный поцелуй.

Губ слюнявых прочь бегу;
Целовать их не могу;
Те люблю, что не видны,
Но доступны и нежны,
И послушны; в их тайник
Вхож сверлящий мой язык:
Что плоить им по устам,
Если складки ждут не там?

878. Kisses Loathsome.

I abhor the slimie kisse,
(Which to me most loathsome is.)
Those lips please me which are plac't
Close, but not too strictly lac't:
Yeilding I wo'd have them; yet
Not a wimbling Tongue admit:
What sho'd poking-sticks make there,
When the ruffe is set elsewhere?

На Рипа.

Глаза у Рипа сыры так, что мухи
За фарш их принимают с голодухи;
Так и рыбак бросает наудачу
Свои крючки с наживкою в придачу.

879. Upon Reape.

Reapes eyes so rawe are, that (it seemes) the flyes
Mistake the flesh, and flye-blow both his eyes;
So that an Angler, for a daies expence,
May baite his hooke, with maggots taken thence.

На Тига.

Тиг лжет столь долго, что, когда правдив,
То эта правда – все ж неправда; миф.

880. Upon Teage.

Teage has told lyes so long, that when Teage tells
Truth, yet Teages truths are untruths, (nothing else.)

Роберт Геррик. Еще о любви. Гимн Купидону.

Еще о любви.

Из малой искры страсти поостылой
Костер любви зажжется с большей силой.


Where love begins, there dead thy first desire:
_A spark neglected makes a mighty fire_.

Гимн Купидону.

К тебе, к тебе – все взгляды,
Играть с тобою рады
Венера и наяды;
Прильну к тебе, и, плача,
Я вымолю удачи
В любви, и не иначе.
Иду я на свиданье,
О, дай мне назиданье,
Исполни ожиданье!
Не шли мне никогда
Позора и стыда,
И прочего вреда;
Тебе за это впредь
Хвалу я буду петь,
Пока не сгубит смерть.


Thou, thou that bear'st the sway,
With whom the sea-nymphs play;
And Venus, every way:
When I embrace thy knee,
And make short pray'rs to thee,
In love then prosper me.
This day I go to woo;
Instruct me how to do
This work thou put'st me to.
From shame my face keep free;
From scorn I beg of thee,
Love, to deliver me:
So shall I sing thy praise,
And to thee altars raise,
Unto the end of days.

Роберт Геррик. Жертва. Фебу. О любви.

Разговор между мной и Юлией о жертвоприношении.

Герр. Обратим свои умы
Ко смиренной жертве мы;
И сердца очистим наши,
И омоем руки в чаше.
Нет изъяна ли на овне?
Освящен ли огнь в жаровне?
Где венки? Готова ль смесь

Юл. Да, все здесь;
Вот вино в кувшинах, чтоб
Меж рогов пролить на лоб
Агнцу, что придется нам
В жертву принести богам.

Герр. Да; пора надеть стихарь
И венки; и на алтарь
Мы возложим приношенье,
И свершим обряд сожженья;
И, моля богов, прозрим
Одобренье их сквозь дым.


_Herr._ Come and let's in solemn wise
Both address to sacrifice:
Old religion first commands
That we wash our hearts, and hands.
Is the beast exempt from stain,
Altar clean, no fire profane?
Are the garlands, is the nard
Ready here?

_Jul._ All well prepar'd,
With the wine that must be shed,
'Twixt the horns, upon the head
Of the holy beast we bring
For our trespass-offering.

_Herr._ All is well; now next to these
Put we on pure surplices;
And with chaplets crown'd, we'll roast
With perfumes the holocaust:
And, while we the gods invoke,
Read acceptance by the smoke.


Державный Бог, искусный кифаред,
Феб златокудрый, льющий с неба свет,
Взволнуй мне пальцы, струны оживи,
И дай мне спеть бессмертный гимн любви.


Thou mighty lord and master of the lyre,
Unshorn Apollo, come and re-inspire
My fingers so, the lyric-strings to move,
That I may play and sing a hymn to Love.

О любви.

Любовь для нас – война, где страх – наш враг;
В бою лишь храбрым доверяют флаг.

872. ON LOVE.

Love is a kind of war: hence those who fear!
No cowards must his royal ensigns bear.

Роберт Геррик. Сафо. Несвоевременно. Его книге. Томасу Хиллу.


Люблю – твердишь ты, Сафо; я – в ответ:
Не лги! Любви не вижу я примет!
В сомненьях я; молю лишь об одном:
Пусть будешь ты права, а я – лгуном.


Thou say'st thou lov'st me, Sappho; I say no;
But would to Love I could believe 'twas so!
Pardon my fears, sweet Sappho; I desire
That thou be righteous found, and I the liar.


Негоже сад ей поливать,
Когда и так дождит опять;
Пусть льет из лейки, но тогда,
Когда из клумб уйдет вода.
Мы ждем от всех дождей одно:
Не утопить – полить зерно.


We blame, nay, we despise her pains
That wets her garden when it rains:
But when the drought has dried the knot,
Then let her use the wat'ring-pot.
We pray for showers, at our need,
To drench, but not to drown our seed.

_Knot_, quaintly shaped flower-bed.

Его книге.

Прими совет мой, и беги
От мнений сноба и брюзги.
Не ублажит прекрасный стих
Надменных, грубых или злых.


Take mine advice, and go not near
Those faces, sour as vinegar.
For these, and nobler numbers can
Ne'er please the supercilious man.

Его досточтимому другу, сэру Томасу Хилу.

Будь магией моих стихов силен
В борьбе упорной с яростью времен.
Твоей судьбы великой никогда
На малый дюйм не умалят года.
Одни умрут, но жизнь тебе дана
Из моего бессмертного зерна.


Stand by the magic of my powerful rhymes
'Gainst all the indignation of the times.
Age shall not wrong thee; or one jot abate
Of thy both great and everlasting fate.
While others perish, here's thy life decreed,
Because begot of my immortal seed.

Роберт Геррик. Король и деспот. Муки. В темноте. Тело.

Король и деспот.

Король радеет о людской судьбе,
А деспот служит самому себе.


'Twixt kings and tyrants there's this difference known:
_Kings seek their subjects' good, tyrants their own_.


Все муки наши – боль от батогов,
Болезни – птицы хищные богов;
Любое горе – коршун с их высот,
Что нашу плоть кусает, иль клюет.


Our crosses are no other than the rods,
And our diseases, vultures of the gods:
Each grief we feel, that likewise is a kite
Sent forth by them, our flesh to eat, or bite.

В темноте все одинаковы.

Во тьме ночной – что служка, что прелат;
А я вполне Джоан в потёмках рад.


Night makes no difference 'twixt the priest and clerk;
Joan as my lady is as good i' th' dark.


Что тело для души? Лишь ветхий дом:
Из глины – плоть, из прутьев – кости в нем.

865. THE BODY.

The body is the soul's poor house or home,
Whose ribs the laths are, and whose flesh the loam.

Роберт Геррик. Нужда. Юлии. Его другу, г. Джинксу. О себе.


Кто смерть зовет, когда нужда страшит,
К могиле телом – не душой спешит.

855. Need.

Who begs to die for feare of humane need,
Wisheth his body, not his soule, good speed.


Гаснет рвенье; мне, сестра,
Пожелай, молясь, добра;
Боги ждут от нас, мужчин,
Дух, от вас – огонь один.

856. To Julia.

I am zeallesse, prethee pray
For my well-fare (Julia)
For I thinke the gods require
Male perfumes, but Female fire.

Его другу, г. Дж. Джинксу.

Люби меня; ты помещен
В мой список праведных имен;
Худой побег умрет верней
Без доброй почвы и корней;
Но ты, достойный человек,
Средь нас останешься навек.


Love, love me now, because I place
Thee here among my righteous race:
The bastard slips may droop and die
Wanting both root and earth; but thy
Immortal self shall boldly trust
To live for ever with my Just.

_With my Just_, cp. 664.

О себе.

Когда судьба мне отсчитает срок,
И долгих лет моих прервет поток,
Что, боги, мне оставить на земле
Пред встречей с теми, кто в могильной мгле?
Хотя проходит наша жизнь в пути,
Хотим покой мы дома обрести;
Где нам уютно средь могил других
Лежать близ праха предков дорогих.


If that my fate has now fulfill'd my year,
And so soon stopt my longer living here;
What was't, ye gods, a dying man to save,
But while he met with his paternal grave!
Though while we living 'bout the world do roam,
We love to rest in peaceful urns at home,
Where we may snug, and close together lie
By the dead bones of our dear ancestry.

Роберт Геррик. Гармония. Спешить опасно Чистилище.


Разлад – в несогласованности нот;
Гармония - где мера и расчет.
Неравенство частей несет разлад;
От меры звуки музыкой звучат.

812. THE MEAN.

_Imparity doth ever discord bring;
The mean the music makes in everything._

Спешить опасно

Спешить опасно; кто спешит - удачи
Тому не знать, и глуп тот, не иначе.
А где война ведется в спешке, там
Бежать придется в панике бойцам.


_Haste is unhappy; what we rashly do
Is both unlucky, aye, and foolish, too.
Where war with rashness is attempted, there
The soldiers leave the field with equal fear._


О, читатель, нам внемли:
Душу бедной отмоли
Луции, чтоб выйти ей
Из чистилища скорей;
Ждёт она, когда слезами
Охладишь ей страсти пламя.


Readers, we entreat ye pray
For the soul of Lucia;
That in little time she be
From her purgatory free:
In the interim she desires
That your tears may cool her fires.

Роберт Геррик. Орфей. Девственный румянец.


Орфей за Эвридикой в ад
Сошел - вернуть ее назад;
И смог бы, музами храним,
Но лишь с условием одним:
Ведя ее с собой, он вспять
Не должен взор свой обращать;
Увы! не удалось ему,
Сквозь мрачную ступая тьму,
Не оглянуться – страхом он,
Иль ревностью был поражен,
И Эвридики – вот беда! –
Орфей лишился навсегда.

799. Orpheus.

Orpheus he went (as Poets tell)
To fetch Euridice from Hell;
And had her; but it was upon
This short but strict condition:
Backward he should not looke while he
Led her through Hells obscuritie:
But ah! it hapned as he made
His passage through that dreadfull shade:
Revolve he did his loving eye;
(For gentle feare, or jelousie)
And looking back, that look did sever
Him and Euridice for ever.

Девственный румянец.

Как чудно выглядит рассвет,
Одетый солнцем в алый цвет;
Как вишни, груши и черешни
Цветут, свежи, порою вешней;
Как рдеет из глубин коралл,
Или рубин сверкает ал;
Как чист на скатерти узор
Там, где кларет ласкает взор:
Так Джулии прекрасен вид,
Когда румянцем вся горит.


So look the mornings when the sun
Paints them with fresh vermilion:
So cherries blush, and Kathern pears,
And apricots in youthful years:
So corals look more lovely red,
And rubies lately polished:
So purest diaper doth shine,
Stain'd by the beams of claret wine:
As Julia looks when she doth dress
Her either cheek with bashfulness.

_Kathern pears_, _i.e._, Catharine pears.

Роберт Геррик. Милосердие. Покаяние. Скорбь. Жилье для лучшего.


Хвала хирургу, кто больное тело
И без ножа нам вылечит умело.

808. LENITY.

'Tis the Chirurgeon's praise, and height of art,
Not to cut off, but cure the vicious part.


Кто, согрешив, покается – невинен
Совсем, иль грех его ополовинен.


Who after his transgression doth repent,
Is half, or altogether innocent.


Есть мудрость в этом: скорбь, коль велика,
То и кратка, а коль долга – легка.

810. GRIEF.

Consider sorrows, how they are aright:
_Grief, if't be great, 'tis short; if long, 'tis light_.

Жилье для лучшего.

Дай место лучшим; не ужиться честно
Забавам с добродетелью совместно.

935. Choose for the best

Give house-roome to the best; 'Tis never known
Vertue and pleasure, both to dwell in one.

Роберт Геррик. Джону Крофтсу. Веселитесь.

Его верному другу, Джону Крофтсу, виночерпию короля.

За все твои, мой Крофтс, благодеянья
Нет у меня другого воздаянья,
Как только это, да и то всего
Здесь половина долга моего.
Почти весь мир я обошел кругом,
Ища бессмертных на пути благом,
Чтоб им сиять в моей вселенной, словно
Светилам вечным, ярко и безмолвно;
Средь них блистать отныне будешь ты
Звездой неповторимой красоты;
Не в полной мере, но расскажет век,
Что в мире ты достойный человек.
Остаток долга мне не по плечу –
На свете том я, видно, оплачу.


For all thy many courtesies to me,
Nothing I have, my Crofts, to send to thee
For the requital, save this only one
Half of my just remuneration.
For since I've travell'd all this realm throughout
To seek and find some few immortals out
To circumspangle this my spacious sphere,
As lamps for everlasting shining here;
And having fix'd thee in mine orb a star,
Amongst the rest, both bright and singular,
The present age will tell the world thou art,
If not to th' whole, yet satisfi'd in part.
As for the rest, being too great a sum
Here to be paid, I'll pay't i' th' world to come.


Ловите мгновенье,
Пока вы в цветенье,
И старости время далеко;
Веселые годы
Пройдут, и, невзгоды
Нагрянут в мгновение ока.


Let's now take our time
While w'are in our prime,
And old, old age is afar off:
For the evil, evil days
Will come on apace,
Before we can be aware of.

Роберт Геррик. Поэзия. Поцелуй. На Камли. Любой путь – к богатству. О старухе. На Перча.

Поэзия увековечит поэта.

Здесь мог бы я, забыт и тих,
Лежать средь умерших других,
Но я в отличие от них
Жить буду долго, как поэт,
Почти что тридцать тысяч лет,
Когда увидим – смерти нет.


Here I myself might likewise die,
And utterly forgotten lie,
But that eternal poetry
Repullulation gives me here
Unto the thirtieth thousand year,
When all now dead shall reappear.

_Repullulation_, rejuvenescence.
_Thirtieth thousand year_, an allusion to the doctrine of the Platonic


Дай пищи той, что все бы гости ели:
Ведь поцелуй – на праздник пир без хмеля.

797. KISSES.

Give me the food that satisfies a guest:
Kisses are but dry banquets to a feast.

На Камли, хорошего чтеца, но плохого певца.

Играет Камли роль свою прилично,
И говорит легко и мелодично;
Но коль поет псалом, нет никого,
Кто бы за фальшь не проклинал его.

799. Upon Comely a good speaker
but an ill singer, Epig.

Comely Acts well; and when he speaks his part,
He doth it with the sweetest tones of Art:
But when he sings a Psalme, ther's none can be
More curst for singing out of tune then he.

800. Любой путь – к богатству

Наш Джоэл Майкелдич все понемногу
Испробовал для угожденья Богу;
Так он считал; но вскоре понял – рок,
Увы, к нему по-прежнему жесток.
И курс сменил; и ныне, говорят,
Он хочет быть неправедно богат:
Коль с якоря срывается наш бот,
Мы к дьяволу спешим, где злато ждёт.

800. Any way for wealth.

E'ene all Religious courses to be rich
Had been reherst, by Joell Michelditch:
But now perceiving that it still do's please
The sterner Fates, to cross his purposes;
He tacks about, and now he doth profess
Rich he will be by all unrighteousness:
Thus if our ship fails of her Anchor hold,
We'l love the Divell, so he lands the gold.

О старухе.

Карга, чтоб людям причинить напасть,
Могла бы душу дьяволу закласть.
Но коль зарежет порося иль клушу,
Как ей вернуть заложенную душу?

801. Upon an old Woman.

Old Widdow Prouse to do her neighbours evill
Wo'd give (some say) her soule unto the Devill.
Well, when sh'as kild, that Pig, Goose, Cock or Hen,
What wo'd she give to get that soule agen?

На Перча.

Ты пишешь скучно о красе девиц,
И их тошнит от всех твоих страниц.

О девах прозой пишешь ты, любя;
А их с души воротит от тебя.

802. Upon Pearch. Epig.

Thou writes in Prose, how sweet all Virgins be;
But ther's not one, doth praise the smell of thee.

Роберт Геррик. Эноне. Стихи. Счастье. Желаемое.


Вопреки любви, Энона,
О любви тверди влюбленно,
Но любовь не отрави
Лестью нежною любви.


Sweet Oenone, do but say
Love thou dost, though love says nay.
Speak me fair; for lovers be
Gently kill'd by flattery.


Кто не воздаст хвалу стихам, что славой
Переживут и подвиг величавый?

791. VERSES.

Who will not honour noble numbers, when
Verses out-live the bravest deeds of men?


То счастье дольше процветает, где
И радости есть место, и беде.


That happiness does still the longest thrive,
Where joys and griefs have turns alternative.

Желаемое долго не приходит.

Мы жаждем, чтобы мир пришел в наш дом;
И жажда тем острей, чем дольше ждем.


We pray 'gainst war, yet we enjoy no peace;
_Desire deferr'd is that it may increase_.

Роберт Геррик. Девам. Еще одна здравица. Власть и мир. Его возлюбленной.

786. Девам.

Мойте руки непременно,
Чтоб гореть могло полено;
Ведь с немытыми руками –
Дуй, не дуй – погаснет пламя.


Wash your hands, or else the fire
Will not teend to your desire;
Unwash'd hands, ye maidens, know,
Dead the fire, though ye blow.

_Teend_, kindle.

О том же.

Восславьте аышные сады
За их обильные плоды:
Чем больше славы деревам,
Тем больше фруктов будет вам.


Wassail the trees, that they may bear
You many a plum and many a pear:
For more or less fruits they will bring,
As you do give them wassailing.

Власть и мир.

Мир с властью тот же трон едва ли
Когда-нибудь совместно занимали.


_'Tis never, or but seldom known,
Power and peace to keep one throne._

Его дорогой возлюбленной, г. Маргарет Фалконбридж.

О, дорогая, твой черед блистать,
В короне вечной самоцветом стать;
Она теперь с тобою столь нарядна –
Горит венцом прекрасным Ариадны!
Сияй всегда, или позволь тобой
Украсить мне свод неба голубой.


Now is your turn, my dearest, to be set
A gem in this eternal coronet:
'Twas rich before, but since your name is down
It sparkles now like Ariadne's crown.
Blaze by this sphere for ever: or this do,
Let me and it shine evermore by you.

Роберт Геррик. Каковы великие, таковы и малые. Цель. Сэру Клипсби Крю.

Каковы великие, таковы и малые.

Быть хочешь справедливым ты? Ну что ж,
Сам делай то, что от других ты ждешь.
Великим вслед идет всяк малый люд
К добру иль злу – куда его ведут.


This is the height of justice: that to do
Thyself which thou put'st other men unto.
As great men lead, the meaner follow on,
Or to the good, or evil action._


Кто справедлив, тот гнев людской
Претерпит, как и шторм морской;
И злых тиранов грозный вид
В пути его не устрашит;
Он, как вначале решено,
Достигнет цели все равно.


No wrath of men or rage of seas
Can shake a just man's purposes:
No threats of tyrants or the grim
Visage of them can alter him;
But what he doth at first intend,
That he holds firmly to the end.

Сэру Клипсби Крю.

Стол накрой, вина налей,
Чтобы стало мне теплей,
И на сердце веселей.

В дни скорбей никто не мог
Написать прекрасных строк;
Не хлебнув хотя б глоток.

Рыцарь мой, налей вина,
От него душа пьяна,
Грез пророческих полна.

Коль под гулкий сердца стук
Напишу стихи я вдруг –
В том твоя заслуга, друг.


Give me wine, and give me meat,
To create in me a heat,
That my pulses high may beat.

Cold and hunger never yet
Could a noble verse beget;
But your bowls with sack replete.

Give me these, my knight, and try
In a minute's space how I
Can run mad and prophesy.

Then, if any piece prove new
And rare, I'll say, my dearest Crew,
It was full inspired by you.

Роберт Геррик. Его книге. О любви. На петуха. Его музе III. Вулкану.

Его книге.

Будь храброй ты; и не страшись тупиц,
Ногтей отточенных и хмурых лиц.
Но музами клянись: не подведешь,
Хорош читатель твой, иль не хорош.

603. To his Booke (VII).

Be bold my Booke, nor be abasht, or feare
The cutting Thumb-naile, or the Brow severe.
But by the Muses sweare, all here is good,
If but well read; or ill read, understood.

О любви.

Я прочь сбегу,
Я не смогу
Создать любви преграду;
Злой ворожбой
Возьмет, иль бой
Навяжет, иль осаду.

609. Of Love.

I'll get me hence,
Because no fence
Or fort that I can make here,
But love by charms,
Or else by arms
Will storm, or starving take here.

На петуха.

Зовет жену пеструшкой петушок,
И, спарясь, топчет, не жалея ног.

610. Upon Cock.

Cock calls his Wife his Hen: when Cock goes too't,
Cock treads his Hen, but treads her under-foot.

611. К его музе (Ш)

Принц Чарльз, прошу, читая том,
Заметьте – Геррик молит в нём:
Коль не по нраву муза эта,
Любите самого поэта,
Чьи строки прежде в пасторали
Рожденье ваше прославляли.


Go woo young Charles no more to look
Than but to read this in my book:
How Herrick begs, if that he can-
Not like the muse, to love the man,
Who by the shepherds sung, long since,
The star-led birth of Charles the Prince.

_Long since_, _i.e._, in the "Pastoral upon the Birth of Prince
Charles" (213), where see Note.


Хочу, чтоб жар свой, бог огня,
Ты приберег и для меня;
Почтят стихи мои хулой –
Одобришь ты своей хвалой.


Thy sooty godhead I desire
Still to be ready with thy fire;
That should my book despised be,
Acceptance it might find of thee.

Роберт Геррик. Головная боль. О себе. О деве. Труд без пользы.

Головная боль.

О, Сафо, лоб
Горит – хоть в гроб!
Нет сладу!
Приди, спаси,
Иль принеси
Мне яду.

Но огнь сильней
В груди моей
Жжет рану;
Один даруй
Мне поцелуй –


My head doth ache,
O Sappho! take
Thy fillet,
And bind the pain,
Or bring some bane
To kill it.

But less that part
Than my poor heart
Now is sick;
One kiss from thee
Will counsel be
And physic.

О себе.

Жить будешь музой – прочие умрут,
Кто людям не оставит славный труд;
Монархии и те падут во прах,
Твои владенья устоят в веках.


Live by thy muse thou shalt, when others die
Leaving no fame to long posterity:
When monarchies trans-shifted are, and gone,
Here shall endure thy vast dominion.

О деве.

Прочь ее душа взлетела,
Здесь оставив мертвым тело;
Коли нет единства им,
Храм для девы сохраним.


Hence a blessed soul is fled,
Leaving here the body dead;
Which since here they can't combine,
For the saint we'll keep the shrine.

Труд без пользы.

Всю жизнь трудился я, как мог,
Все так же пуст мой кошелек;
Пришла пора; конец труду,
Закрою лавку, и уйду.

602. Paines without profit.

A long-lifes-day I've taken paines
For very little, or no gaines:
The Ev'ning's come; here now Ile stop,
And work no more; but shut up Shop.

Роберт Геррик. Зятю Джону Вингфилду.

Зятю Джону Вингфилду.

Любезный, добрый, искренний вполне
Почти со всеми, но со мной – вдвойне;
Одетый так, что видно – на костюм
Ты тратишь в рамках допустимых сумм;
Способный стол свой накрывать с умом,
Чтоб лорд не перекушал за столом;
Ведущий столь учтиво диалог,
Что честь ничью твой не унизил слог;
Вот сверх того, что мог бы я сказать,
Будь просто ты мне Вингфилд, а не зять.


For being comely, consonant, and free
To most of men, but most of all to me;
For so decreeing that thy clothes' expense
Keeps still within a just circumference;
Then for contriving so to load thy board
As that the messes ne'er o'erlade the lord;
Next for ordaining that thy words not swell
To any one unsober syllable:
These I could praise thee for beyond another,
Wert thou a Winstfield only, not a brother.

_Consonant_, harmonious.

Роберт Геррик. На Куна. На Сполта. На Хорна. Дурной запах. Алчный – пленник. Везет редко. Поцелуй.

На Куна.

Что плохо так у Куна чует нос?
В сосульку превратил его мороз.

589. Upon Coone. Epig.

What is the reason Coone so dully smels?
His Nose is over-cool'd with Isicles.

На Сполта.

Лицо у Сполта все в узлах тугих,
И нужен сукновал, чтоб сгладить их.

594. Upon Spalt.

Of Pushes Spalt has such a knottie race,
He needs a Tucker for to burle his face.

На Хорна, изготовителя гребней.

Хорн зубья продает, а сам лишен
И костяных, и деревянных он.

595. Of Horne a Comb-maker.

Horne sells to others teeth; but has not one
To grace his own Gums, or of Box, or bone.

Дурной запах.

Фу! – Блу сказала – смрад стоит, нет сил!
Но смрад рожден ее дыханьем был.

598. Upon a sowre-breath Lady. Epig.

Fie, (quoth my Lady) what a stink is here?
When 'twas her breath that was the Carrionere.

Алчный – пленник.

Довольствуйся немногим, человек;
Кто жаждет больше, тот в цепях навек.

607. The Covetous still Captives.

Let's live with that smal pittance that we have;
Who covets more, is evermore a slave.

Везет редко.

Будь рад, что в кости выиграл хоть раз:
Не вечно балует удача нас.

621. Good Luck not lasting.

If well the Dice runne, lets applaud the cast:
The happy fortune will not alwayes last.


В чем ценность поцелуя? Он в момент
Любовь скрепляет прочно, как цемент.

622. A Kisse.

What is a Kisse? Why this, as some approve;
The sure sweet-Sement, Glue, and Lime of Love.

Роберт Геррик. Бархатцам-девам. Анакреонтика. Обед без веселья. Где счастье, там смерть. На Урс.


Отдайтесь солнцу, любящему вас;
Печальтесь, если огнь любви угас;
За солнцем вслед вставайте и сникайте,
Вновь девственными станьте на закате.

537. To Marygolds.

Give way, and be ye ravish'd by the sun,
And hang the head whenas the act is done,
Spread as he spreads, wax less as he does wane;
And as he shuts, close up to maids again.


Я рожден – старым стать,
Здесь и умереть;
Всем ушедшим подстать,
Лечь в земную твердь.
Но пока пей вино,
Веселись, душа,
Там в земле, где темно,
Не до кутежа.

540. Anacreontike.

Born I was to be old,
And for to die here:
After that, in the mould
Long for to lye here.
But before that day comes,
Still I be Bousing;
For I know, in the Tombs
There's no Carousing.

Обед без веселья.

Обед был славен, хоть и без затей,
Но я не пил – не пьется без друзей.
Где нам друзей весёлых не дано,
Не впрок ни благовонья, ни вино.

541. Meat without mirth.

Eaten I have; and though I had good cheere,
I did not sup, because no friends were there.
Where Mirth and Friends are absent when we Dine
Or Sup, there wants the Incense and the Wine.

Где счастье, там смерть.

Всем правит Случай, господа;
Наследье наше навсегда.
Где жребий улыбнется нам,
Здесь место и похоронам.

542. Large Bounds doe but bury us.

All things o'r-rul'd are here by Chance;
The greatest mans Inheritance.
Where ere the luckie Lot doth fall,
Serves but for place of Buriall.

На Урс.

Урс мнится, что из бархата кружки*
Ей украшают щеки и виски;
Но видно всем, что на её щеках
Они сравнимы с дуплами в зубах.

543. Upon Ursley

Ursley, she thinks those velvet patches grace
The candid temples of her comely face;
But he will say, whoe'er those circlets seeth,
They be but signs of Ursley's hollow teeth.


Роберт Геррик. Джулии, жрице Юпитера.


О, Джулия, пришла твоя пора
Во храме ладан воскурять с утра.
Бери венок и веточку граната,
И белые одежды – все, что свято.
Ты – жрица, ты просить любовь должна,
Чтоб всю вину простила нам она.
Главнейший грех наш в том, что в этом храме
Ее алтарь не убран был цветами;
Что не всегда огни горели в нем,
Что, наконец, пренебрегли вином;
Была б страшна ее немилость к нам,
Когда б не твой, о, жрица, фимиам.
Зажги здесь пламя, и возьми кадило,
Чтоб нас любовь покоем наградила.
Любовь на гибель осудила нас;
Мы смерть избегнем – фимиам твой спас.


Thou know'st, my Julia, that it is thy turn
This morning's incense to prepare and burn.
The chaplet and Inarculum[L] here be,
With the white vestures, all attending thee.
This day the queen-priest thou art made, t' appease
Love for our very many trespasses.
One chief transgression is, among the rest,
Because with flowers her temple was not dressed;
The next, because her altars did not shine
With daily fires; the last, neglect of wine;
For which her wrath is gone forth to consume
Us all, unless preserved by thy perfume.
Take then thy censer, put in fire, and thus,
O pious priestess! make a peace for us.
For our neglect Love did our death decree;
That we escape. _Redemption comes by thee_.

[L] A twig of a pomegranate, which the queen-priest did use to wear on
her head at sacrificing. (Note in the original edition.)

Роберт Геррик. Ножки. Джону Минсу. Клятва Минерве. На Клу.


Улиткам ножки
Те сродни;
Им в прятки все играть:
То взору явятся они,
То скроются опять.

525. Upon her feet.

Her pretty feet
Like snailes did creep
A little out, and then,
As if they started at Bo-peep,
Did soon draw in agen.


Для честного и чистого ума,
Среди людей достойного весьма,
Ты – человек, один на миллион,
Кто без сомненья истинно умен;
Ум к нам пришел, коль поглядеть вокруг,
В тот час, когда рожден был ты, мой друг.

526. To his honoured friend, Sir John Mince.

For civil, clean, and circumcised wit,
And for the comely carriage of it,
Thou art the man, the only man best known,
Mark'd for the true wit of a million:
From whom we'll reckon. Wit came in but since
The calculation of thy birth, brave Mince.


О, Минерва, вдохнови;
Красоту и блеск яви,
Чтоб моих стихов узор
Душу радовал и взор;
Если внемлешь ты мольбе,
То сова – мой дар тебе.

530. A Vow to Minerva.

Goddess, I begin an art;
Come thou in, with thy best part
For to make the texture lie
Each way smooth and civilly;
And a broad-fac'd owl shall be
Offer'd up with vows to thee.

_Civilly_, orderly.
_Owl_, the bird sacred to Athene or Minerva.

НА Клу. Эпиг.

Сперва вдоль улиц Клу возили в клетке
За то, что посягнул на честь соседки;
Потом, как вор, повешен; те поездки
Прологом были к этой самой пьеске.

532. Upon Letcher. Epig.

Letcher was Carted first about the streets,
For false Position in his neighbours sheets:
Next, hang'd for Theeving: Now the people say,
His Carting was the Prologue to this Play.

Роберт Геррик. О себе. О деве, почившей. Баловни Судьбы.


Я рожден, чтоб жизнь пройти,
И состариться в пути;
Много лет ушло во тьму,
Что я, где я – не пойму.
Прочь, заботы, и adue,
Все сказал – теперь уйду;
Дни закончу за вином,
Увенчав себя венком.

519. On himselfe.

Borne I was to meet with Age,
And to walke Life's pilgrimage.
Much I know of Time is spent,
Tell I can't, what's Resident.
Howsoever, cares, adue;
Ile have nought to say to you:
But Ile spend my comming houres,
Drinking wine, crown'd with flowres.


Клянется мрамор: “Клевета!
Не умирает красота''.
Прохожий, знай, коль не прольешь
Слезы при общей скорби, что ж:
На камне здесь роса, скорбя,
Научит жалости тебя.

564. Upon a comely, and curious Maid.

If men can say that beauty dies,
Marbles will swear that here it lies.
If, reader, then thou canst forbear
In public loss to shed a tear,
The dew of grief upon this stone
Will tell thee pity thou hast none.

Баловни Судьбы.

Судьба ни одному из нас
Не дарит счастья про запас;
Как ни щедра она к иным,
Все что-то не хватает им.

520. Fortune favours.

Fortune did never favour one
Fully, without exception;
Though free she be, ther's something yet
Still wanting to her Favourite.

Роберт Геррик. Все виновны. Гордость поэта. Джэн. Дэн. Раздор.


Коль кровь пролить возможно за пустяк,
То, как бы ни был добр, виновен всяк.
Коль кровь пролить возможно без суда,
Безвинных нет, виновны все тогда.
Коль кровь пролить и без вины возможно,
То все виновны, и добро ничтожно.
Коль кровь пролить – довольно обвиненья,
Виновны все, и доброта – в забвенье.


If accusation only can draw blood,
None shall be guiltless, be he ne'er so good.


Тем, что свершил, гордись; тебе за труд
Венок дельфийский музы поднесут.

529. Pride allowable in Poets.

As thou deserv'st, be proud; then gladly let
The Muse give thee the Delphick Coronet.


Джэн волосы решила счесть; и что же?
Два черных, пять седых всего, о, боже!

531. ON JOAN.

Joan would go tell her hairs; and well she might,
Having but seven in all: three black, four white.


У Дэна много отпрысков, хотя
Прославить может и одно дитя.

533. Upon Dundrige.

Dundrige his Issue hath; but is not styl'd
For all his Issue, Father of one Child.


Есть у Судьбы в запасе лучший план:
Внести большой раздор во вражий стан.

535. Discord not disadvantageous.

Fortune no higher Project can devise,
Then to sow Discord 'mongst the Enemies.

Роберт Геррик. Все к лучшему. О румянце. На Магота.


Что любим утром, то разлюбим днем;
Любовью новой старую прервем.

517. Change gives content

What now we like, anon we disapprove:
The new successor drives away old Love.


Румянец щек твоих, как вишни, спел,
А у других едва расцвесть успел.

523. Upon Mistresse Susanna Southwell
her cheeks.

Rare are thy cheeks Susanna, which do show
Ripe Cherries smiling, while that others blow.


В харчевню часто ходит наш Магот:
За общим блюдом больше всех он жрет.
С набитым ртом болтает безумолку;
(Неужто в этом пользы нет и толку?)
Кто, трепля языком, ест больше всех,
Скажите, сколько б съел он без помех?

Харчевню часто посещает Грид,
И больше всех там ест и говорит.
Урчит, рычит, вгрызаясь в кость барана;
(Какая польза в этом для гурмана?)
Кто за беседою ест больше всех,
Как ел бы он без всяческих помех?

518. Upon Magot a frequenter of Ordinaries.

Magot frequents those houses of good-cheere,
Talkes most, eates most, of all the Feeders there.
He raves through leane, he rages through the fat;
(What gets the master of the Meal by that?)
He who with talking can devoure so much,
How wo'd he eate, were not his hindrance such?

Роберт Геррик. Муха.


На днях я приглашен был в гости,
Где видел из слоновой кости
Шкатулку с чудною резьбой –
Гробницу мухи золотой;
Прекрасный белый склеп, а в нем
Сверкало золото огнем;
Одна судьба; роскошны оба:
Весь в блестках труп и ложе гроба.
Вергилия комар, чей прах
Весной покоился в цветах;
Пчела поэта Марциала –
Ей гробом капля амбры стала;
Чудесный червь, кто под листвой
Сам ткет шелковый саван свой;
Мой Фил (был с лилиями он
В хрустальной вазе погребен), –
Не знали почести, с какой
Та муха обрела покой.

На днях к друзьям ходил я в гости,
Где ларчик из слоновой кости
Я видел: чудная могила
Прах мухи золотой хранила;
Прекрасный белый склеп, а в нем
Сверкало золото огнем;
Одна судьба; роскошны оба:
Весь в блестках труп и ложе гроба.
Вергилия комар, чей прах
Весной покоился в цветах;
Пчела поэта Марциала –
Ей гробом капля амбры стала;
Червь дивный, что из шелка ткет
Свой гроб себе дни напролет;
Мой Фил, кто с лилиями в чашке
Недавно погребен, бедняжка, –
Не знали почести, с какой
Та муха обрела покой.

497. Upon a Flie.

A golden Flie one shew'd to me
Clos'd in a Box of Yvorie;
Where both seem'd proud; the Flie to have
His buriall in an yvory grave:
The yvorie tooke State to hold
A Corps as bright as burnisht gold.
One Fate had both; both equall Grace;
The Buried, and the Burying-place.
Not Virgils Gnat, to whom the Spring
All Flowers sent to'is burying.
Not Marshals Bee, which in a Bead
Of Amber quick was buried.
Nor that fine Worme that do's interre
Her self i'th' silken Sepulchre.
Nor my rare * Phil, that lately was
With Lillies Tomb'd up in a Glasse;
More honour had, then this same Flie;
Dead, and closed up in Yvorie.

*Sparrow (любимый воробей Геррика)

Роберт Геррик. Предостережение. На Джэк и Джил. Эпиг.

Роберт Геррик. Предостережение. На Джэк и Джил. Эпиг.


Любовь продлится долго, но под стать
Себе жену ты должен отыскать.
Не слишком пусть богата, иль бедна:
Любви такая крайность лишь вредна.

494. A Caution.

That Love last long; let it thy first care be
To find a Wife, that is most fit for Thee.
Be She too wealthy, or too poore; be sure,
Love in extreames, can never long endure.


Джилл жалуется Джэку: голодна я;
Джэк Джил целует: вдоволь ешь, родная;
А где еда? Мой поцелуй, мой дар:
Амброзию найдешь в нем и нектар, -
Поэтов пищу; - Ясно. Ходят слухи -
Они худы поэтому , как духи.
Пусть воздух жрут, а мне-то что за честь!
Хочу, пока не пукну, есть и есть.

498. Upon Jack and Jill. Epig.

When Jill complaines to Jack for want of meate;
Jack kisses Jill, and bids her freely eate:
Jill sayes, of what? sayes Jack, on that sweet kisse,
Which full of Nectar and Ambrosia is,
The food of Poets; so I thought sayes Jill,
That makes them looke so lanke, so Ghost-like still.
Let Poets feed on aire, or what they will;
Let me feed full, till that I fart, sayes Jill.

Роберт Геррик. Сэру Клисби Крю.


С той поры как здесь мой дом,
Не горит мой дух огнем;
Нет в нем ныне ощущенья
Счастья, или восхищенья.
Напишу я пару строк –
И едва сложу стишок.
Мне б сейчас вина такого,
Чтобы я воспрянул снова;
Но, хоть я вдали от муз,
Есть во мне и честь, и вкус,
И скажу – о, сэр, спасибо
За дары большие, ибо
Я и в прозе, без стихов,
Благодарным быть готов.

С той поры как я в деревне,
Дух мой гаснет; пламень древний
Мне не дарит ощущенья
Счастья или восхищенья.
Напишу я стих, иль два, -
Не идут на ум слова.
Мне б сейчас вина такого,
Чтобы я воспрянул снова;
Но, хоть я вдали от муз,
Правил прежних я держусь,
И скажу тебе спасибо
За дары большие, ибо
Я и в прозе, без стихов,
Благодарным быть готов.

489. To Sir Clisebie Crew.

Since to th'Country first I came,
I have lost my former flame:
And, methinks, I not inherit,
As I did, my ravisht spirit.
If I write a Verse, or two,
'Tis with very much ado;
In regard I want that Wine,
Which sho'd conjure up a line.
Yet, though now of Muse bereft,
I have still the manners left
For to thanke you (Noble Sir)
For those gifts you do conferre
Upon him, who only can
Be in Prose a gratefull man.

Роберт Геррик. Достойному другу М. Том. Фалконбиржу.


И дальше, друг мой, благородным будь,
Судьбой ведомый, пролагая путь.
Ищи, трудись, прокладывай мосты
Для целей, коим предназначен ты;
Твой гений и твоей звезды сиянье
Тебе уж принесли преуспеянье;
И не покинут милостью своей,
Пока не станешь первым средь людей.
Придет пора, и в золотой свой век
Припомни все, что Геррик твой предрек
У твоего священного порога,
Семье твоей желая счастья много.
И знай, придя к величию, что страшен
Гнев молний только для высоких башен;
А хижине смиренной нипочем
Ни молния Юпитера, ни гром.

483. To his worthy Friend, M. Tho. Falconbirge.

Stand with thy graces forth, brave man, and rise
High with thine own auspicious destinies:
Nor leave the search, and proof, till thou canst find
These, or those ends, to which thou wast design'd.
Thy lucky genius and thy guiding star
Have made thee prosperous in thy ways thus far:
Nor will they leave thee till they both have shown
Thee to the world a prime and public one.
Then, when thou see'st thine age all turn'd to gold,
Remember what thy Herrick thee foretold,
When at the holy threshold of thine house
_He boded good luck to thy self and spouse_.
Lastly, be mindful, when thou art grown great,
_That towers high rear'd dread most the lightning's threat:
Whenas the humble cottages not fear
The cleaving bolt of Jove the thunderer_.

Роберт Геррик. О даме бесплодной. Как появились ручьи. Зрение изменяет.


Невестой дважды стать успела Нэй;
Ее до ложа вел сам Гименей.
Два мужа долго с непорочной жили,
Но не взошло на этой клумбе лилий;
Пора, Нэй, знать, что зацветут сперва,
Потом дают плоды нам дерева.

477. Upon a Lady faire, but fruitlesse.

Twice has Pudica been a Bride, and led
By holy Himen to the Nuptiall Bed.
Two Youths sha's known, thrice two, and twice 3. yeares;
Yet not a Lillie from the Bed appeares;
Nor will; for why, Pudica, this may know,
Trees never beare, unlesse they first do blow.


Ручьями стали девы, что любили,
Но те, кто был им дорог, их забыли;
Рассказ мой прост: их превратил Эрот
В потоки шумных и прекрасных вод:
Журчанью их внимать приятно нам,
Когда они стекают по холмам;
Они все те же нравами своими,
Не изменилось ничего, лишь имя.

478. How Springs came first.

These Springs were Maidens once that lov'd,
But lost to that they most approv'd:
My Story tells, by Love they were
Turn'd to these Springs, which wee see here:
The pretty whimpering that they make,
When of the Banks their leave they take;
Tels ye but this, they are the same,
In nothing chang'd but in their name.


Все слабее видят очи;
Скоро молвлю: “Доброй ночи”.
А погаснут свечи вдруг,
Ни к чему глазеть вокруг.

482. Upon his eye-sight failing him.

I beginne to waine in sight;
Shortly I shall bid goodnight:
Then no gazing more about,
When the Tapers once are out.

Роберт Геррик. Здравица.

Врата откройте, мы войдем
Благословить ваш славный дом
С мешками и ларями в нем.
Пусть будет в закромах у вас
И хлеб и мясо про запас,
Чтоб сотни накормить за час;
Двенадцать лун вкруг сфер своих
Не обойдут, как в кладовых
Пусть будет, что ушло из них.
Пусть молока вам хватит впрок,
Чтоб каждый полон был горшок,
А оскудеет, пусть поток
Течёт опять еще полней –
По цвету лилии белей,
Иль жёлтой примулы светлей.
Пусть будет полон фруктов сад,
И в ульях сонмы пчел жужжат,
Как будто лютне вторя в лад.
Пусть ваши куры, ваши утки
Несут яиц по десять в сутки,
К петушьему вниманью чутки.
Пусть ваши нивы, плуги, скот,
Стога и скирды, труд и пот –
Все к благоденствию ведет.
Благословили вас, и что же?
Ни пива, ни вина! Негоже!
Где сухо, там и скупо тоже.
Не будем боле ждать мы там,
Где ржа пристала к воротам,
И бедность ходит по пятам.
Где без тепла погас очаг,
И шум в желудке слышен так,
Что слуги не уснут никак.
Не будем петь, стучаться снова,
Уйдем от нищенского крова,
Но ларам скажем наше слово:
Придет вам сетовать пора
О том, что нет у вас добра,
Что вы могли б иметь вчера.

Give way, give way, ye gates, and win
An easy blessing to your bin
And basket, by our entering in.
May both with manchet stand replete;
Your larders, too, so hung with meat,
That though a thousand, thousand eat,
Yet, ere twelve moons shall whirl about
Their silv'ry spheres, there's none may doubt
But more's sent in than was served out.
Next, may your dairies prosper so
As that your pans no ebb may know;
But if they do, the more to flow,
Like to a solemn sober stream
Bank'd all with lilies, and the cream
Of sweetest cowslips filling them.
Then, may your plants be prest with fruit,
Nor bee, or hive you have be mute;
But sweetly sounding like a lute.
Next, may your duck and teeming hen
Both to the cock's tread say Amen;
And for their two eggs render ten.
Last, may your harrows, shears, and ploughs,
Your stacks, your stocks, your sweetest mows,
All prosper by our virgin vows.
Alas! we bless, but see none here
That brings us either ale or beer;
_In a dry house all things are near_.
Let's leave a longer time to wait,
Where rust and cobwebs bind the gate,
And all live here with needy fate.
Where chimneys do for ever weep
For want of warmth, and stomachs keep,
With noise, the servants' eyes from sleep.
It is in vain to sing, or stay
Our free feet here; but we'll away:
Yet to the Lares this we'll say:
The time will come when you'll be sad
And reckon this for fortune bad,
T'ave lost the good ye might have had.

_Manchet_, fine white bread.
_Prest_, laden.
_Near_, penurious.
_Leave to wait_, cease waiting.

Роберт Геррик. На прачку. Эпиг.


Белье стирает наша прачка Рут
В слезах притворных, что из глаз текут.
Завидуют подружки: говорят –
На стирку нужно меньше ей затрат.
Зачем огонь, зола, коль у нее
Есть щелок свой, чтоб выстирать белье?


Feacie, some say, doth wash her clothes i' th' lie
That sharply trickles from her either eye.
The laundresses, they envy her good-luck,
Who can with so small charges drive the buck.
What needs she fire and ashes to consume,
Who can scour linens with her own salt rheum?

_Drive the buck_, wash clothes.


LIE, water impregnated with alkaline salt, is written lye, to distinguish it from lie, a falsehood.

Роберт Геррик. Нет места праздности. Мало счастливых. Розмарину и лавру. На Сью.


Нет места праздности; Юпитер нам
Свои дары дает лишь по трудам.

469. Nothing Free-cost.

Nothing comes Free-cost here; Jove will not let
His gifts go from him; if not bought with sweat.


Нас множество, но могут насладиться
Блаженством вечным только единицы.

470. Few fortunate.

Many we are, and yet but few possesse
Those Fields of everlasting happinesse.


Перчатки отданы; до свадьбы день один;
Осыплю златом лавр и розмарин.

479. To Rosemary and Baies.

My wooing's ended: now my wedding's neere;
When Gloves are giving, Guilded be you there.


Сью девятью костьми клянется, смел;
Десятой нет – всю панариций съел.

480. Upon Skurffe.

Skurffe by his Nine-bones sweares, and well he may,
All know a Fellon eate the Tenth away.

Gloves took on symbolic importance: They were pledged as a guarantee, flung down as a challenge, and given as a token of affection by a lady to her suitor.

479. _To Rosemary and Bays._ The use of rosemary and bays at weddings
forms a section in Brand's chapter on marriage customs (ii. 119). For
the gilding he quotes from a wedding sermon preached in 1607 by Roger
Hacket: "Smell sweet, O ye flowers, in your native sweetness: be not
gilded with the idle art of man". The use of gloves at weddings forms
the subject of another section in Brand (ii. 125). He quotes Ben
Jonson's _Silent Woman_; "We see no ensigns of a wedding here, no
character of a bridal; where be our scarves and our gloves?"

Роберт Геррик. Родственнику, сэру Том. Соуму. Молитва старух.

Роберт Геррик. Родственнику, сэру Том. Соуму.


Ты, Соум, человек вполне приличный,
При всём при том аристократ столичный;
Средь высшей знати не последний муж,
Один из тех сенаторов к тому ж;
Пурпур свой носишь ты не напоказ,
Как олдермены прочие у нас,
Для службы на тебе покров пунцовый,
Цепь золотая и венок дубовый.

466. To his Kinsman, Sir Tho. Soame.

Seeing thee, Soame, I see a goodly man,
And in that good a great patrician.
Next to which two, among the city powers
And thrones, thyself one of those senators;
Not wearing purple only for the show,
As many conscripts of the city do,
But for true service, worthy of that gown,
The golden chain, too, and the civic crown.

_Conscripts_, "patres conscripti," aldermen.


Крест святой – защитник наш,
В городах и селах – страж;
Огради нас от вражды,
От рожденной днем беды;
От пугающих ночных
Шорохов; от духов злых
Защити, пока петух
Не пронзит нам криком слух.

473. The old Wives Prayer.

Holy-Rood come forth and shield
Us i'th' Citie, and the Field:
Safely guard us, now and aye,
From the blast that burns by day;
And those sounds that us affright
In the dead of dampish night.
Drive all hurtfull Feinds us fro,
By the Time the Cocks first crow.

Роберт Геррик. Прощальные стихи.


Прощальный поцелуй, и в путь;
Но ты наказ мой не забудь;
Юна, прекрасна и нежна,
Ты многим страждущим нужна;
Пусть яркий блеск твоих красот
Моих друзей с ума сведет.
Смотри на всех, но пламеня
Сердца их, ты люби меня;
Верна будь мне, и только мне,
Не отдаваясь им вполне.
О, нет, я не хочу, друг мой,
Чтоб стала жизнь тебе тюрьмой;
Пока не вместе мы, пусть наш
Союз блюдет незримый страж.
И помни, как начнешь ты день,
Я рядом буду, словно тень.
Я знаю, сотни жадных глаз
Привлечь ты сможешь, как алмаз,
В мое отсутствие; смекни,
Лишь образы твои – они;
Глаза и уши – твой портрет,
А зрения и слуха нет.
Дары и письма потекут
К тебе – в них выразится зуд
Поклонников твоих; скорей
Беги от нежных их цепей;
Предашь свободу лишь с одним –
Себя продашь всем остальным.
А будут свататься, тогда,
Как Пенелопа, будь горда,
И говори сватам одно:
Мол, не готово полотно;
Не буду я давать совет,
Но ты юна, и долго НЕТ
Не сможешь говорить всем им,
Кто жгучей похотью томим.
Пусть восторгаются тобой,
Но будь тверда пред их толпой;
Ты знаешь: кто бы что ни пел,
То не любовь – томленье тел;
И их безудержная лесть
Твою не поколеблет честь.
Я не ревнив к твоим богам,
И верю в то, что рушат храм
Своей души те господа,
Кто подозрительны всегда.
Живи по чести, и, как сон
Пусть будет ум твой охлажден;
Ложась в постель забыться сном,
Мечтай лишь обо мне одном;
И, пробудясь, вообрази
Меня, лежащего вблизи.
И коль от сладострастных мук
Твоя твердыня дрогнет вдруг,
Держись, и знай, ты не грешна,
И, как Лукреция, честна,
Как нимфа Сиракуз, чиста,
Иль Медулина - неспроста,
Хотя и пали все от злых
Насильников, на чести их
Нет ни пятна: ум стоек тот,
Что злу согласья не дает.
Не тело грешно, а душа
Грешна, добро, иль зло верша.
Коль так падешь в своих правах,
Триумфом обернется крах.
Не буду длить за часом час
Мой столь монашеский наказ.
Вот, вкратце, все; путем таким,
Когда мой поцелуй с чужим
Смешается, узнаю я,
Он мой, иль нет, любовь моя.
Блюди себя, моя жена,
Молись Венере, чтоб она
Меня хранила; коль морей
Правитель будет к нам добрей,
Немного полных лун сойдет,
Как я вернусь; весь женский род
Прославишь ты, коль без вины
Найду я честь моей жены.
В тебе самой, быть может, нет
Избытка сил сдержать обет,
Но добродетелью, лишь ей,
Спасешься от своих страстей.

465. The parting Verse, or charge to his supposed
Wife when he travelled.

Go hence, and with this parting kiss,
Which joins two souls, remember this:
Though thou be'st young, kind, soft, and fair
And may'st draw thousands with a hair;
Yet let these glib temptations be
Furies to others, friends to me.
Look upon all, and though on fire
Thou set their hearts, let chaste desire
Steer thee to me, and think, me gone,
In having all, that thou hast none.
Nor so immured would I have
Thee live, as dead and in thy grave;
But walk abroad, yet wisely well
Stand for my coming, sentinel.
And think, as thou do'st walk the street,
Me or my shadow thou do'st meet.
I know a thousand greedy eyes
Will on thy feature tyrannise
In my short absence, yet behold
Them like some picture, or some mould
Fashion'd like thee, which, though 't have ears
And eyes, it neither sees or hears.
Gifts will be sent, and letters, which
Are the expressions of that itch,
And salt, which frets thy suitors; fly
Both, lest thou lose thy liberty;
For, that once lost, thou't fall to one,
Then prostrate to a million.
But if they woo thee, do thou say,
As that chaste Queen of Ithaca
Did to her suitors, this web done,
(Undone as oft as done), I'm won;
I will not urge thee, for I know,
Though thou art young, thou canst say no,
And no again, and so deny
Those thy lust-burning incubi.
Let them enstyle thee fairest fair,
The pearl of princes, yet despair
That so thou art, because thou must
Believe love speaks it not, but lust;
And this their flattery does commend
Thee chiefly for their pleasure's end.
I am not jealous of thy faith,
Or will be, for the axiom saith:
He that doth suspect does haste
A gentle mind to be unchaste.
No, live thee to thy self, and keep
Thy thoughts as cold as is thy sleep,
And let thy dreams be only fed
With this, that I am in thy bed;
And thou, then turning in that sphere,
Waking shalt find me sleeping there.
But yet if boundless lust must scale
Thy fortress, and will needs prevail,
And wildly force a passage in,
Banish consent, and 'tis no sin
Of thine; so Lucrece fell and the
Chaste Syracusian Cyane.
So Medullina fell; yet none
Of these had imputation
For the least trespass, 'cause the mind
Here was not with the act combin'd.
_The body sins not, 'tis the will
That makes the action, good or ill._
And if thy fall should this way come,
Triumph in such a martyrdom.
I will not over-long enlarge
To thee this my religious charge.
Take this compression, so by this
Means I shall know what other kiss
Is mixed with mine, and truly know,
Returning, if't be mine or no:
Keep it till then; and now, my spouse,
For my wished safety pay thy vows
And prayers to Venus; if it please
The great blue ruler of the seas,
Not many full-faced moons shall wane,
Lean-horn'd, before I come again
As one triumphant, when I find
In thee all faith of womankind.
Nor would I have thee think that thou
Had'st power thyself to keep this vow,
But, having 'scaped temptation's shelf,
Know virtue taught thee, not thyself.

_Queen of Ithaca_, Penelope.
_Incubi_, adulterous spirits.
_Cyane_, a nymph of Syracuse, ravished by her father whom (and herself)
she slew.
_Medullina_, a Roman virgin who endured a like fate.
_Compression_, embrace.

Роберт Геррик. Разорен. О той, что всегда юна. Кольцо Джималь.


В кармане ни шиша:
Всего лишь два гроша;
Пойду, куплю муку,
Лепешек напеку;
Съедим их, а потом
Все, помолясь, помрем.

460. The Plunder.

I am of all bereft;
Save but some few Beanes left,
Whereof (at last) to make
For me, and mine a Cake:
Which eaten, they and I
Will say our grace, and die.


Юна? О, нет. Когда откроет рот,
Три черных зуба говорят, что врет.

462. Upon one who said she was alwayes young.

You say y'are young; but when your Teeth are told
To be but three, Black-ey'd, wee'l thinke y'are old.


Ты шлешь мне знак любви с одним узлом;
Но я пришлю кольцо Джималь, и в нем
Найдешь ты целых три узла в одном.

464. The Jimmall Ring, or True-love-knot.

Thou sent'st to me a True-love-knot; but I
Return'd a Ring of Jimmals, to imply
Thy Love had one knot, mine a triple tye.

The Gimmal, or Gimmow ring, a token of friendship and affection, consisting of two rings interconnected, in which both the lover and the mistress put their fingers, to symbolize unity

Роберт Геррик. Пастораль, посвященная королю.

Монтано, Сильвио и Миртилло, пастухи.

МОН. Дурные времена. СИЛ. Дурней народ.
МОН. Э, худо все; по дереву и плод:
Наш праздник смолк. СИЛ. И нет заздравных чаш
С хмельным вином, затих и квинтел* наш;
А вот Миртилло юный, вот и он,
Наш предводитель, в горе погружен.
АМБО. Утешить бы. СИЛ. Расплачется вот-вот.
МИРТ. Ах! Амариллис, где твой хоровод?
Молчит свирель, и на лужайках тут
Веселых песен больше не поют.
О, дорогая! Где ступала ты,
Там люди веселились, и цветы.
АМБО. Несчастный друг! МИРТ. В присутствии твоем
Стада овец тучнели с каждым днем.
Клок шерсти, прядь волос и первоцвет –
Увы, ее последний мне привет.
СИЛ. Вот речь любви, Монтано, разве нет?
МИРТ. Пришла, как и ушла. Верь, иль не верь.
Но все благоухает здесь теперь!
Как поле, где цветут бобы; как луг,
Стогами весь усеянный вокруг;
МОНТ. Нет горше мук. –
МИРТ. Когда она шла утром по росе,
Поклон ей отдавали травы все;
Когда она гнала овец домой,
Ромашки, плача, никли бахромой.
И вот покинула (о, горе!) нас;
Не слышать мне певуньи милой глас.
Увы, ушла. СИЛ. Митрилло, а куда?
МИРТ. Не встретимся мы с ней там никогда.
МОНТ. Не дайте боги, Пан и Палес, им
Продолжиться. МИРТ. Чему? СИЛ. Скорбям таким.
МИРТ. Нет, нет! Мне муки вечные терпеть!
Способна с ними справиться лишь смерть.
МОНТ. Любовь ее к тебе опять в края
Родные приведет; МИРТ. Угасну я;
Все это время стану горевать;
И вздохами овец домой сзывать;
И имя той, что в памяти свежа,
Писать на вязах лезвием ножа;
МОНТ. Угаснет с солнцем боль. СИЛ. Уже темно;
Пора в загон уж гнать овец давно.
ХОР. Все гуще тени; но печаль мрачней,
В нее уйдем,
И с ней уснем,
Чтоб вновь потом
Остаться с ней.

* квинтел - общинный средневековый обряд.
На вершине вертикального столба поворачивалась
крестовина, на одном конце которой находилась
широкая доска, и на другой - мешок с песком.
Участвующий в обряде должен был ударить доску
копьём, находясь под ней, и во время увернуться
от падающего мешка.

by Robert Herrick


MON. Bad are the times. SIL. And worse than they are we.
MON. Troth, bad are both; worse fruit, and ill the tree:
The feast of shepherds fail. SIL. None crowns the cup
Of wassail now, or sets the quintel up:
And he, who used to lead the country-round,
Youthful Mirtillo, here he comes, grief-drown'd.
AMBO. Let's cheer him up. SIL. Behold him weeping-ripe.
MIRT. Ah, Amarillis! farewell mirth and pipe;
Since thou art gone, no more I mean to play
To these smooth lawns, my mirthful roundelay.
Dear Amarillis! MON. Hark! SIL. Mark! MIRT. This
earth grew sweet
Where, Amarillis, thou didst set thy feet.
AMBO Poor pitied youth! MIRT. And here the breath
of kine
And sheep grew more sweet by that breath of thine.
This dock of wool, and this rich lock of hair,
This ball of cowslips, these she gave me here.
SIL. Words sweet as love itself. MON. Hark!--
MIRT. This way she came, and this way too she went;
How each thing smells divinely redolent!
Like to a field of beans, when newly blown,
Or like a meadow being lately mown.
MON. A sweet sad passion----
MIRT. In dewy mornings, when she came this way,
Sweet bents would bow, to give my Love the day;
And when at night she folded had her sheep,
Daisies would shut, and closing, sigh and weep.
Besides (Ai me!) since she went hence to dwell,
The Voice's Daughter ne'er spake syllable.
But she is gone. SIL. Mirtillo, tell us whither?
MIRT. Where she and I shall never meet together.
MON. Fore-fend it, Pan! and Pales, do thou please
To give an end... MIRT. To what? SIL. Such griefs
as these.
MIRT. Never, O never! Still I may endure
The wound I suffer, never find a cure.
MON. Love, for thy sake, will bring her to these hills
And dales again. MIRT. No, I will languish still;
And all the while my part shall be to weep;
And with my sighs call home my bleating sheep;
And in the rind of every comely tree
I'll carve thy name, and in that name kiss thee.
MON. Set with the sun, thy woes! SIL. The day
grows old;
And time it is our full-fed flocks to fold.
CHOR. The shades grow great; but greater grows
our sorrow:--
But let's go steep
Our eyes in sleep;
And meet to weep

Роберт Геррик. Ладан. Ивовый венок.


Приготовлюсь к жертве я:
Хлеб святой – рука твоя,
Грудь – алтарь, где сам Эрот
Запах ладана вдохнет.

417. The Frankincense.

When my off'ring next I make,
Be thy hand the hallowed cake,
And thy breast the altar whence
Love may smell the frankincense.


Душистый ивовый венок
Прислала ты вчера:
Он предвещать одно лишь мог:
Расстаться нам пора.

Ну, что ж, прощай; но знай о том:
Я завтра поутру,
Украсив голову венком,
Под ивою умру.

Как агнец, весь в цветах, идет
На жертвенный обряд,
Приду и я, и в свой черед
Умру, тоской объят.

425. The Willow Garland. .

A willow Garland thou did'st send
Perfum'd (last day) to me:
Which did but only this portend,
I was forsooke by thee.

Since so it is; Ile tell thee what,
To morrow thou shalt see
Me weare the Willow; after that,
To dye upon the Tree.

As Beasts unto the Altars go
With Garlands drest, so I
Will, with my Willow-wreath also,
Come forth and sweetly dye.

Роберт Геррик. На Поэта. Эпиг. На Флимзи. Эпиг.


Пит хвастает: “ Поэт я – первый здесь”;
Он, видно, прав – и в этом ужас весь.

410. Upon Pievish. Epig.

Pievish doth boast, that he's the very first
Of English Poets, and 'tis thought the Worst.


Ник Флимзи мечется, почти взбешен!
Иль деньги все уже истратил он?
Еще не все, но будучи в нужде,
Он знает: больше не занять нигде.

423. Upon Flimsey. Epig.

Why walks Nick Flimsey like a malcontent!
Is it because his money all is spent?
No, but because the dingthrift now is poor,
And knows not where i' th' world to borrow more.

Роберт Геррик. О любви. О себе.


Я не люблю; и бог Эрот
В меня напрасно стрелы шлет;
Я этого божка отверг,
И мерзну, ибо жар померк.
А, впрочем, наплевать стократ,
Убьет меня огонь, иль хлад.

406. Of Love.

I do not love, nor can it be
Love will in vain spend shafts on me:
I did this God-head once defie;
Since which I freeze, but cannot frie.
Yet out alas! the deaths the same,
Kil'd by a frost or by a flame.


Я любви не ведал мук,
А теперь влюбился вдруг.
Взят врасплох, и вот пред нею
От улыбки пламенею?
Труд, молитва – лишь они
От любви спасут одни.

407. Upon himself.

I dislikt but even now;
Now I love I know not how.
Was I idle, and that while
Was I fier'd with a smile?
Ile too work, or pray; and then
I shall quite dislike agen.

Роберт Геррик. Его книге.


Ступай же с Богом, не страшась врагов:
Огня, макрели, иль ночных горшков.
Иди, ведома честною Судьбой,
И знай, что Божий промысел с тобой.
Забудь про грубость песен, где всерьез
Дубильщик пукнул королю под нос,
Иль где монах вошел от пляски в раж;
Большая ложь малютки Робин Раш,
Том Чипперфильд, и Нэд, что пред красой
Девицы пряничной ходила аж лисой;
Сардина и плотва всех здешних вод,
Род Тима Транделла, весь этот сброд,
(Что из фальшивой рифмы и гавна) –
Жить будут, но тебе все времена
Не пережить; увидишь ты в веках,
Как рухнет мир, и превратится в прах!
И ты с ним, ибо слишком жаден тот,
Кто хочет жить, когда весь мир падет.

405. To his Booke.

HAVE I not blest thee? Then go forth, nor fear
Or spice, or fish, or fire, or close-stools here.
But with thy fair fates leading thee, go on
With thy most white predestination.
Nor think these ages that do hoarsely sing
The farting tanner and familiar king,
The dancing friar, tatter'd in the bush ;
Those monstrous lies of little Robin Rush,
Tom Chipperfeild, and pretty lisping Ned,
That doted on a maid of gingerbread ;
The flying pilchard and the frisking dace,
With all the rabble of Tim Trundell's race
(Bred from the dunghills and adulterous rhymes),
Shall live, and thou not superlast all times
No, no ; thy stars have destin'd thee to see
The whole world die and turn to dust with thee.
He's greedy of his life who will not fall
Whenas a public ruin bears down all.

Роберт Геррик. О человеке. На Распа. Эпиг. Продавец очков.


Две части в нас: Природа и Искусство;
Искусство наше рождено из чувства
Природы вечной, что торит сама
Дорогу нам для знанья и ума.

394. Upon man.

Man is compos'd here of a two-fold part;
The first of Nature, and the next of Art:
Art presupposes Nature; Nature shee
Prepares the way for mans docility.

400. На Распа. Эпиграмма

Играя в гольф, имеет Расп доход
От ставок, потому что точно бьёт.
Но больше спустит он в одну дыру,
Чем с девяти* получит за игру.

(2) Nine holes: which consists in bowling of marbles at a wooden bridge with nine arches, Each arch bears a number, and the owner of the bridge pays that number of marbles to the player who shoots through it, making his profit from the missing marbles, which he confiscates.

NINE HOLES -- This name is given to two different marble games. The first game is Miniature Golf played with marbles. Players construct a miniature golf course from materials at hand and take turns shooting their marbles around, through, and over the obstacles they've built. First player to complete nine holes wins.

400. Upon Raspe Epig.

Raspe playes at Nine-holes; and 'tis known he gets
Many a Teaster by his game, and bets:
But of his gettings there's but little sign;
When one hole wasts more then he gets by Nine.


Бен, будучи слаб зреньем, продает
Очки другим уже не первый год;
Что ж сам не носит? Это не вопрос:
Нельзя очки надеть на плоский нос.

401. Upon Center a Spectacle-maker with a
flat nose.

Center is known weak sighted, and he sells
To others store of helpfull spectacles.
Why weres he none? Because we may suppose,
Where Leaven wants, there Levill lies the nose.

Роберт Геррик. Своему другу (Право владения).


За весь твой нрав с достоинствами теми,
Что вечной жизнью обладают, Время
Тебя избрало, чтоб с другими вместе
Ты рос в моем зажиточном поместье:
Живи, но знай: не случай, но раденье
Тебе дало столь славное владенье.
Храни его; богатым будет всяк,
Кто здесь обрел источник вечных благ.

392 . To his peculiar friend Sir Edward Fish,
Knight Baronet.

SINCE, for thy full deserts, with all the rest
Of tese chaste spirits that are here possest
Of life eternal, time has made thee one
For growth in this my rich plantation,
Live here ; but know 'twas virtue, and not chance,
That gave thee this so high inheritance.
Keep it for ever, grounded with the good,
Who hold fast here an endless livelihood.

Peculiar, his own property.

Роберт Геррик. Как появились анютины глазки.


Жили девушки, нежны,
И безумно влюблены;
Не щадя в любви себя,
Умирали все, любя;
Но Эрот их спас от бед,
И от слез во цвете лет;
Юных, полных красоты,
Превратил Эрот в цветы.

391. How Pansies or Heart-ease came first.

Frollick Virgins once these were,
Overloving, (living here:)
Being here their ends deny'd
Ran for Sweet-hearts mad, and dy'd.
Love in pitie of their teares,
And their losse in blooming yeares;
For their restlesse here-spent-houres,
Gave them Hearts-ease turn'd to Flow'rs.

Роберт Геррик. На хриплого певца. Приму свой жребий. Мученье. Ловкач.


Мне проще умереть, пока дождусь,
Когда ты ублажишь мой слух и вкус.

390. Upon a hoarse Singer.

Sing me to death; for till thy voice be cleare,
'Twill never please the pallate of mine eare.


Какой бы жребий здесь ни выпал мне,
Доволен им я должен быть вполне.

396. Lots to be liked.

Learn this of me, where e'r thy Lot doth fall;
Short lot, or not, to be content with all.


Юпитер нам предложит облегченье,
Какое бы ни выпало мученье.

397. Griefes.

Jove may afford us thousands of reliefs;
Since man expos'd is to a world of griefs.


Ловчит, ворует, врет ли без оглядки,
Ведя торги, - все так же голы пятки.

398. Upon Eeles. Epig.

Eeles winds and turnes, and cheats and steales; yet Eeles
Driving these sharking trades, is out at heels.

Роберт Геррик. Служанке Прю.


Все лето здесь я слышал птичий грай,
Но птиц уж нет; в иной умчались край;
Остался их стареющий поэт
Встречать зимы неласковый привет.
Но, добрый друг, со мною жребий мой
Ты разделяешь летом и зимой;
Твоя любовь к хозяину живет
Не только два сезона – целый год.

387. To his maid Prew.

These Summer-Birds did with thy Master stay
The times of warmth; but then they flew away;
Leaving their Poet (being now grown old)
Expos'd to all the comming Winters cold.
But thou kind Prew did'st with my Fates abide,
As well the Winters, as the Summers Tide:
For which thy Love, live with thy Master here,
Not two, but all the seasons of the yeare.

Роберт Геррик. На юбилей миссис Бриджет Лоуман.


Приди с весной, о, дева, к нам блистать,
И стань лугов богинею опять.
Но до того, сплетя цветок с цветком,
Тебе украсим голову венком;
Так мы тебя от прочих отличим,
Ты – праздника принцесса, властвуй им;
Иди к нему серебряной стопой,
Окружена душистых нимф толпой.
Пришел твой час, тебе служить вели,
Ты – госпожа сей сказочной земли.
Весельем правь; пусть на щеках тогда
Цветут румянцы, но не от стыда.

by Robert Herrick

COME with the spring-time forth, fair maid, and be
This year again the meadow's deity.
Yet ere ye enter give us leave to set
Upon your head this flowery coronet ;
To make this neat distinction from the rest,
You are the prime and princess of the feast ;
To which with silver feet lead you the way,
While sweet-breath nymphs attend you on this day.
This is your hour, and best you may command,
Since you are lady of this fairy land.
Full mirth wait on you, and such mirth as shall
Cherish the cheek, but make none blush at all.

Meadow-verse, to be recited at a rustic feast.

Роберт Геррик. Радуга.


Мы видим, как на неба свод,
Сияя, радуга встает;
Но в сфере той, где наша смерть,
Нам арку мира не узреть;
Нам здесь лишь радуга – завет,
Лук божий, что хранит от бед.

353. The Rainbow.

LOOK how the rainbow doth appear
But in one only hemisphere ;
So likewise after our decease
No more is seen the arch of peace.
That conv'nant's here, the under-bow,
That nothing shoots but war and woe.

Роберт Геррик. По деньгам судят. Ничто не ново.


К доходам – наш главнейший пиетет;
По деньгам судят, кто хорош, кто нет.

351. Rewards.

Still to our gains our chief respect is had;
Reward it is, that makes us good or bad.


Ничто не ново; было все до нас.
Как прежде, зло главенствует сейчас.
Порок, что, в общем, правил и до нас,
Назначен председателем сейчас.
Старо, как мир; идем, где шли до нас;
Есть прецедент, и зло – не зло сейчас.

352. Nothing new.

NOTHING is new ; we walk where others went ;
There's no vice now but has his precedent.

Роберт Геррик. Даме о верной сделке. Кривому читателю.


О, ты меня заставишь дать зарок,
Заверив нашу сделку парой строк.
Не обольщайся; будет, как хочу:
Что должен, я пока не заплачу.

338. To a Gentlewoman on just dealing.

True to your self, and sheets, you'l have me swear,
You shall; if righteous dealing I find there.
Do not you fall through frailty; Ile be sure
To keep my Bond still free from forfeiture.


Мои стихи, увы,
Кривыми нарекли вы:
Отвечу: да, кривы,
Коль их читаешь криво
Мои стихи кривы?
Отвечу я правдиво:
Они кривы, коль вы
Читаете их криво.
Мои стихи сочли вы
Дурными; да, вы правы:
Они еще и кривы,
Коль их прочтешь коряво.
Плохи ль мои стихи,
На то отвечу ясно:
Ты прав: они плохи,
Коль их прочтешь ужасно.
Плохи ль мои стихи,
На то я без подвоха
Отвечу: да, плохи,
Коль их читаешь плохо.

344. To my ill Reader.

Thou say'st my lines are hard;
And I the truth will tell;
They are both hard, and marr'd,
If thou not read'st them well.

Роберт Геррик. Нет вдохновенья. Милосердие.


Что делать мне, коль я – поэт,
А вдохновенья нет и нет?
Осталось только с книгой сесть,
И все, что написал, прочесть.

334. The departure of the good Dжmon.

What can I do in Poetry,
Now the good Spirit's gone from me?
Why nothing now, but lonely sit,
And over-read what I have writ.


Когда войне конец, пускай лишь тот,
Кто был ее зачинщиком, умрет;
Казнить виновных, прочих ввергнуть в страх:
Кто множит зло, да превратится в прах.

335. Clemency.

For punishment in warre, it will suffice,
If the chiefe author of the faction dyes;
Let but few smart, but strike a feare through all:
Where the fault springs, there let the judgement fall.

Роберт Геррик. Лару.


Уеду я, и больше, бог мой лар,
Не поднесу тебе я ладан в дар.
И у камина, где стоит скамья,
Петрушки венчик не повешу я;
И не смогу, увы, издалека
Пожертвовать хоть зубчик чеснока.
И не услышу больше с этих пор
У очага сверчков забавный хор.
Уеду я, тебе ж наедине
Весь год у печки греться в тишине.

333. To Lar.

No more shall I, since I am driven hence,
Devote to thee my grains of frankincense.
No more shall I from mantle-trees hang down,
To honor thee, my little parsley crown:
No more shall I (I fear me) to thee bring
My chives of garlic for an offering.
No more shall I, from henceforth, hear a choir
Of merry crickets by my country fire.
Go where I will, thou lucky Lar stay here,
Warm by a glittering chimney all the year.

Роберт Геррик. Почтенному родственнику.


Ты – имя здесь; могу призвать сюда
Все то, что было образцом всегда
В любви и благе, и тогда найдем
Их многие черты в тебе одном;
Достойный муж! чья слава – без пятна,
И так светла, как утра пламена;
Душиста, как благоуханий сад,
Иль в радуге небесной аромат.
Исчезни прочь; оставь лишь имя нам,
Приятное, как стиракс и бальзам.

331. To his honoured kinsman Sir William Soame. Epig.

I CAN but name thee, and methinks I call
All that have been, or are canonical
For love and bounty to come near, and see
Their many virtues volum'd up in thee ;
In thee, brave man ! whose incorrupted fame
Casts forth a light like to a virgin flame ;
And as it shines it throws a scent about,
As when a rainbow in perfumes goes out.
So vanish hence, but leave a name as sweet
As benjamin and storax when they meet.

Роберт Геррик. Поцелуй. Диалог.


1.Средь прихотей твоих и чар,
Что значит поцелуя жар?
2.Отвечу я: бесценный дар.

Меж уст вишнево-красных он
Любовью страстной порожден,
Ее заботой окружен,
Хор. С ним сладостней невесты сон.

2. Огонь, что прежде, чем сгорать,
В глаза детей летит играть;
Уложит песней их в кровать,
Хор. Не даст невесте горевать.

2. Затем летит, резвясь, к щекам,
И к подбородку, и к ушам,
Вблизи, вдали, от нас, и к нам,
Хор. Везде и всюду, здесь, и там.

1.Он говорит? 2. О, да, смотри:
Уста раскрой, и говори,
И поцелуи мне дари;
Хор. Язык любви – нежней зари.

1.А видим он? 2. Его полет,
И в радуге небесный свод:
Любовь целует и поет,
Хор. Не жалит, но дарует мед.

329. The Kisse. A Dialogue.

1. Among thy Fancies, tell me this,
What is the thing we call a kisse?
2. I shall resolve ye, what it is.

It is a creature born and bred
Between the lips, (all cherrie-red,)
By love and warme desires fed,
Chor. And makes more soft the Bridall Bed.

2. It is an active flame, that flies,
First, to the Babies of the eyes;
And charmes them there with lullabies;
Chor. And stils the Bride too, when she cries.

2. Then to the chin, the cheek, the eare,
It frisks, and flyes, now here, now there,
'Tis now farre off, and then tis nere;
Chor. And here, and there, and every where.

1. Ha's it a speaking virtue? 2. Yes;
1. How speaks it, say? 2. Do you but this,
Part your joyn'd lips, then speaks your kisse;
Chor. And this loves sweetest language is.

1. Has it a body? 2. I, and wings
With thousand rare encolourings:
And as it flyes, it gently sings,
Chor. Love, honie yeelds; but never stings.

Роберт Геррик. Гимн Ларам. К Нептуну. Скуп. Эпиг. Богатство, а не доброта.


Не могу вам, лары, в дар
Передать желаний жар:
Я свободой дорожу,
Алый мак вам предложу.

324. A short Hymne to Larr.

Though I cannot give thee fires
Glit'ring to my free desires:
These accept, and Ile be free,
Offering Poppy unto thee.


Повелитель всех морей,
О, Нептун, позволь скорей,
Где б я ни был, всюду мне
Вольно плавать на челне;
Будешь добр к моей судьбе –
Я тунца пришлю тебе.

325. Another to Neptune.

Mighty Neptune, may it please
Thee, the Rector of the Seas,
That my Barque may safely runne
Through thy watrie-region;
And a Tunnie-fish shall be
Offer'd up, with thanks to thee.


Стара вдова, но Скуп жениться рад;
Не из любви, как люди говорят;
Надеется, что денег у вдовы
Не счесть; и вот, женился; и, увы,
О деньгах может он и не мечтать,
Но столько лет вдове – не сосчитать!

326. Upon Greedy. Epig.

An old, old widow Greedy needs wo'd wed,
Not for affection to her, or her Bed;
But in regard, 'twas often said, this old
Woman wo'd bring him more then co'd be told,
He tooke her; now the jest in this appeares,
So old she was, that none co'd tell her yeares.


Всем любопытно, кто и сколь богат,
Но добр, иль нет,- и ведать не хотят.

328. Gold, before Goodnesse.

How rich a man is, all desire to know;
But none enquires if good he be, or no.

Роберт Геррик. Воин Христа.


Он против зла готов поднять свой меч,
Дабы все муки адские пресечь;
Оставив дом, без страха по морям
Идет навстречу бурям и штормам;
Он земледельца оградит от бед,
Себя – от грубой лести и клевет;
Неколебим, как небо, примет он
Дар от Фортуны, или же урон;
Он сам себе – надежный меч и щит,
Себя и днем, и ночью защитит;
Тверд, как скала, когда кипит прибой,
Он возвратит Судьбе удар любой;
Хотя на смерть людей глядит, скорбя,
Ему, распятого, не жаль себя.
Того, чья честь пред истиной чиста,
Мы именуем воином Христа.

323. The Christian Militant.

A MAN prepar'd against all ills to come,
That dares to dead the fire of martyrdom ;
That sleeps at home, and sailing there at ease,
Fears not the fierce sedition of the seas ;
That's counter-proof against the farm's mishaps,
Undreadful too of courtly thunderclaps ;
That wears one face, like heaven, and never shows
A change when fortune either comes or goes ;
That keeps his own strong guard in the despite
Of what can hurt by day or harm by night ;
That takes and re-delivers every stroke
Of chance (as made up all of rock, and oak) ;
That sighs at others' death, smiles at his own
Most dire and horrid crucifixion.
Who for true glory suffers thus, we grant
Him to be here our Christian militant.

Роберь Геррик. Вечерня.

321. Вечерня.

С Юпитера начни; уже полдела
Свершил ты, если начал, и умело;
Здесь первый, и последний – божество;
Твой – Полдень, Утро с Вечером – его;
Заутреней с Вечерней испокон
Владеет, и по праву, только он.

321. Evensong.

Beginne with Jove; then is the worke halfe done;
And runnes most smoothly, when tis well begunne.
Jove's is the first and last: The Morn's his due,
The midst is thine; but Joves the Evening too;
As sure a Mattins do's to him belong,
So sure he layes claime to the Evensong.

Роберт Геррик. Новогодний подарок.


Не о потопленных флотах,
Не о табачных торгашах,
Не о собраньях, что сейчас
Парламентом пугают нас;
Не о гаданьях по звездам
О бедствиях, грозящих нам;
Не о врагах, что короля
Желают сбросить с корабля,
Пишу я вам; нет, шлю стишки,
С плющом и падубом венки:
Зимы рассказы, шум потех,
У камелька девичий смех;
Рождественская дань игре,
И тост, когда “лиса в норе”;
И жмурки там, и спор парней,
Кто лошадь подкует быстрей;
Бобовый праздничный пирог,
Веселых зрелищ юморок:
Избранье царственной четы,
Во здравье города тосты.
Гаданье дев на женихов
По кучкам жарких угольков;
Потрескиванье лавра – весть
О сборе зерен, что не счесть;
Все то, что от меня придет
Взамен подарка в Новый Год.
Читайте с радостным лицом
За вкусной пищей и винцом;
Вина налейте полный жбан,
И за здоровье горожан
Пусть чаша обойдет всех вас
По девять или десять раз;
Пока каштаны из печи,
На стол не прыгнут, горячи;
Где фруктов сбор, где жбан вина
Зовет напиться допьяна;
Затем у камелька, в жаре,
Не об ушедшем Декабре
Ведите речь – о днях иных,
Что были вам родней родных;
Пируйте же в венках из роз,
Чтоб LIBER PATER* все унес
Тревоги ваши без следа
С ушедшим годом навсегда;
Пускай отложит пахарь плуг,
Повесит борону на крюк;
Пускай волынки нежный стон
Навеет на усталых сон.
Так проводите торжества
Двенадцать суток Рождества.

Bacchus, or Dionysus in Greek, was the god of wine and of mystic ecstasy.

319. A New-yeares gift sent to Sir Simeon Steward

No news of navies burnt at seas;
No noise of late spawn'd tittyries;
No closet plot or open vent,
That frights men with a Parliament:
No new device or late-found trick,
To read by th' stars the kingdom's sick;
No gin to catch the State, or wring
The free-born nostril of the King,
We send to you; but here a jolly
Verse crown'd with ivy and with holly;
That tells of winter's tales and mirth
That milk-maids make about the hearth;
Of Christmas sports, the wassail-bowl,
That toss'd up, after Fox-i'-th'-hole;
Of Blind-man-buff, and of the care
That young men have to shoe the Mare;
Of twelf-tide cakes, of pease and beans,
Wherewith ye make those merry scenes,
Whenas ye chuse your king and queen,
And cry out, 'Hey for our town green!'--
Of ash-heaps, in the which ye use
Husbands and wives by streaks to chuse;
Of crackling laurel, which fore-sounds
A plenteous harvest to your grounds;
Of these, and such like things, for shift,
We send instead of New-year's gift.
--Read then, and when your faces shine
With buxom meat and cap'ring wine,
Remember us in cups full crown'd,
And let our city-health go round,
Quite through the young maids and the men,
To the ninth number, if not ten;
Until the fired chestnuts leap
For joy to see the fruits ye reap,
From the plump chalice and the cup
That tempts till it be tossed up.--
Then as ye sit about your embers,
Call not to mind those fled Decembers;
But think on these, that are t' appear,
As daughters to the instant year;
Sit crown'd with rose-buds, and carouse,
Till LIBER PATER twirls the house
About your ears, and lay upon
The year, your cares, that's fled and gone:
And let the russet swains the plough
And harrow hang up resting now;
And to the bag-pipe all address,
Till sleep takes place of weariness.
And thus throughout, with Christmas plays,
Frolic the full twelve holy-days.

Роберт Геррик. На смерть дамы, умершей при родах.

318. О даме, умершей при родах.

Вы – как левкой, чья прелесть в том,
Чтоб нежным расцвести цветком;
Как слава сада майским днем
Увяли, но, покинув сад,
В нём сохранили аромат.
А прежде Вами был рожден
Прекрасный девственный бутон,
И чтоб он цвел, давал побег,
Увы, увяли вы навек.
Но образ вашей красоты
Несут в себе его черты.

318. Upon a Lady that dyed in child-bed, and left
a daughter behind her.

As Gilly flowers do but stay
To blow, and seed, and so away;
So you sweet Lady (sweet as May)
The gardens-glory liv'd a while,
To lend the world your scent and smile.
But when your own faire print was set
Once in a Virgin Flosculet,
(Sweet as your selfe, and newly blown)
To give that life, resign'd your own:
But so, as still the mothers power
Lives in the pretty Lady-flower.

Роберт Геррик. Пожелания принцу.


Герцог, цвесть вам неуклонно
Розою Иерихона;
В помощь вам, на ваш расцвет,
Влага ливня, солнца свет.
Время, Грации цветами
Устилают путь пред вами;
Нежит вас любовь, шутя,
Как Юпитера дитя.
И слагают Музы стих
Об источниках своих;
И возносят упоенно,
Вас, как принца Геликона.
Где от ваших ног следы,
Там цветут луга, сады;
Там полно фиалок, роз,
Незабудок и мимоз.
Имя ваше будет громко
До последнего потомка;
А деянья – на устах,
Златом вписаны в стихах.

266. The Poets good wishes for the most
hopefull and handsome Prince,
the Duke of Yorke.

May his pretty Duke-ship grow
Like t'a Rose of Jericho:
Sweeter far, then ever yet
Showrs or Sun-shines co'd beget.
May the Graces, and the Howers
Strew his hopes, and Him with flowers:
And so dresse him up with Love,
As to be the Chick of Jove.
May the thrice-three-Sisters sing
Him the Soveraigne of their Spring:
And entitle none to be
Prince of Hellicon, but He.
May his soft foot, where it treads,
Gardens thence produce and Meads:
And those Meddowes full be set
With the Rose, and Violet.
May his ample Name be knowne
To the last succession:
And his actions high be told
Through the world, but writ in gold.

Роберт Геррик. Иве.


Из всех известных нам дерев,
Лишь ты венчаешь мило,
Несчастных юношей и дев,
Кого любовь забыла.

Когда любви умолкнул смех,
Иль облетела роза,
Твоя листва венчает всех,
В глазах у коих слезы.

Пренебреженье (бич любви) –
Несчастных дев награда
За муки их; венки твои –
Одна для них отрада.

Устав от солнца, в тень ветвей
К тебе приходят к ночи
Те, кто не спас любви своей,
Чтоб выплакать все очи.

262. To the Willow-tree.

1. Thou art to all lost love the best,
The onely true plant found,
Wherewith young men and maids distrest,
And left of love, are crown'd.

2. When once the Lovers Rose is dead,
Or laid aside forlorne;
Then Willow-garlands, 'bout the head,
Bedew'd with teares, are worne.

3. When with Neglect, (the Lovers bane)
Poore Maids rewarded be,
For their love lost; their onely gaine
Is but a Wreathe from thee.

4. And underneath thy cooling shade,
(When weary of the light)
The love-spent Youth, and love-sick Maid,
Come to weep out the night.

Роберт Геррик. Эпиг. Том

ТОМ. Эпиг.

За преступленье против плоти Том
Стал кандидатом в Форуме Святом;
Словцо из Рима здесь в ходу давно:
Епитимья и должность – все одно.

261. Upon Groynes. Epig.

Groynes, for his fleshly Burglary of late,
Stood in the Holy-Forum Candidate:
The word is Roman; but in English knowne:
Penance, and standing so, are both but one.

Роберт Геррик. Утешение госпоже.


Не нужно слез; как туча, скорбь уйдет,
И солнце вновь украсит небосвод.
Бушует шторм, но стихнет – море нам
Напоминает масло, иль бальзам.
Ветра шумят, но смолкнут – и листва
На деревах шевелится едва.
Гроза теперь прошла, о, госпожа;
Явитесь, как весна в цвету, свежа.
Снимите траур, ни к чему вам он,
Оденьтесь в пурпур, или вермильон.
Сосульки стают на лице от слез,
Сияй улыбка, правь царица роз.

259. Comfort to a Lady upon the Death
of her Husband.

Dry your sweet cheek, long drown'd with sorrows raine;
Since Clouds disperst, Suns guild the Aire again.
Seas chafe and fret, and beat, and over-boile;
But turne soone after calm, as Balme, or Oile.
Winds have their time to rage; but when they cease,
The leavie-trees nod in a still-born peace.
Your storme is over; Lady, now appeare
Like to the peeping spring-time of the yeare.
Off then with grave clothes; put fresh colours on;
And flow, and flame, in your Vermillion.
Upon your cheek sate Ysicles awhile;
Now let the Rose raigne like a Queene, and smile.

Роберт Геррик. О любви.


Я у любви в долгу;
Нежны ее объятья:
Я без забот могу
Менять любовь, как платья.
Сей дар давно со мной;
Я многих обожаю,
Но долго ни с одной
Любви не продолжаю.

249. On Love.

Love bade me aske a gift,
And I no more did move,
But this, that I might shift
Still with my clothes, my Love:
That favour granted was;
Since which, though I love many,
Yet so it comes to passe,
That long I love not any.

Роберт Геррик. Музыке. Песня.


О, музыка неба, твои заклинанья
Врываются в бездну молчанья;
Смиряют и тигра волшебные звуки,
И шторм, и душевные муки;
Пади к нам с высот гармонических нежно,
Чаруя нам души, и слух безмятежно.

254. To Musick. A Song.

Musick, thou Queen of Heaven, Care-charming-spel,
That strik'st a stilnesse into hell:
Thou that tam'st Tygers, and fierce storms (that rise)
With thy soule-melting Lullabies:
Fall down, down, down, from those thy chiming spheres,
To charme our soules, as thou enchant'st our eares.

Роберт Геррик. Игра на пальцах.


Сыграемте, мисс,
На пальцах; и приз
Получит счастливец в придачу:
Кто двадцать вперед
Очков наберет,
Ему поцелуй за удачу.

243. Draw Gloves.

At Draw-Gloves we'l play,
And prethee, let's lay
A wager, and let it be this;
Who first to the Summe
Of twenty shall come,
Shall have for his winning a kisse.

Роберт Геррик. Розе. Песня.


О, радость-роза, услужи,
Цветами мне любовь свяжи.
Ей скажи, что не должна
Столь свободной быть она;
Скован я – ее вина.

А за отказ ей руки той
Скую я цепью золотой;
За строптивость – не спущу,
Прут из мирта притащу,
Не убью, так укрощу.

Прими мое благословенье;
Ей все скажи, но в то мгновенье,
Как сверкнет в ее глазах
Гнев, что молния впотьмах,
Ты сгоришь, как я, в огнях.

239. To the Rose. Song.

1. Goe happy Rose, and enterwove
With other Flowers, bind my Love.
Tell her too, she must not be,
Longer flowing, longer free,
That so oft has fetter'd me.

2. Say (if she's fretfull) I have bands
Of Pearle, and Gold, to bind her hands:
Tell her, if she struggle still,
I have Mirtle rods, (at will)
For to tame, though not to kill.

3. Take thou my blessing, thus, and goe,
And tell her this, but doe not so,
Lest a handsome anger flye,
Like a Lightning, from her eye,
And burn thee 'up, as well as I.

Роберт Геррик. Аромат. О ее голосе. Предвидение, или дальновидность. Кто менее грешен.


Днесь, Юлия, встать надо раньше всех:
Я жертву принесу за мелкий грех;
Алтарь готов; жиры в огне сгорят;
Раздуй благоуханный аромат.

251. The Perfume.

To-morrow, Julia, I betimes must rise,
For some small fault, to offer sacrifice:
The Altar's ready; Fire to consume
The fat; breathe thou, and there's the rich perfume.


Пусть голос твой звучит в ответ струне,
И ангелов рождает в вышине.

252. Upon her Voice.

Let but thy voice engender with the string,
And Angels will be borne, while thou dost sing.


Тот принц в сраженьях обретет успех,
Кто дальновидней и мудрее всех.

268. Prevision, or Provision.

That Prince takes soone enough the Victors roome,
Who first provides, not to be overcome.


Кто может – не грешит; а не греша,
Семян греха лишается душа.

270. More potent, lesse peccant.

He that may sin, sins least; Leave to transgresse
Enfeebles much the seeds of wickednesse.

Роберт Геррик. Заброшенность. Врачу. Прачка Саддз. Его книге. О кривой деве.


Живит искусство; старит суета,
И гибнет без заботы красота.

235. Neglect.

Art quickens Nature; Care will make a face:
Neglected beauty perisheth apace.


Пришел меня лечить от злой заразы,
А сам, смотри, простуженней в три раза;
Иди домой; и, как должны врачи,
Сам вылечись, потом меня лечи.

237. Upon a Physitian.

Thou cam'st to cure me (Doctor) of my cold,
And caught'st thy selfe the more by twenty fold:
Prethee goe home; and for thy credit be
First cur'd thy selfe; then come and cure me.


Стирает ленты Саддз в моче; к тому же
Крахмалит слизью, и своей и мужа.

238. Upon Sudds a Laundresse.

Sudds Launders Bands in pisse; and starches them
Both with her Husband's, and her own tough fleame.


Ты – дерево, что не увянет впредь,
Тебе, как лавру, вечно зеленеть.

240. To his Booke.

Thou art a plant sprung up to wither never,
But like a Laurell, to grow green for ever.


Кривая ты, но дело не в красе;
Ты там пряма, где девы прямы все.
Крива ты, но не отвратимся мы;
Ты там пряма, где девы все прямы.

242. Upon a crooked Maid.

Crooked you are, but that dislikes not me;
So you be straight, where Virgins straight sho'd be.

Роберт Геррик. Веселие - лучше. От распутства не скрыться.


Глупым в темя не втолочь,
Как уходит время прочь;
Видят мудрые, как мы,
Где границы злой чумы:
Мы веселием своим
Гения вознаградим.

232. Best to be merry.

Fooles are they, who never know
How the times away doe goe:
But for us, who wisely see
Where the bounds of black Death be:
Let's live merrily, and thus
Gratifie the Genius.


Закрой-ка дверь; пусть шлюха под замком,
И не впускай развратника в свой дом:
Увидишь вскоре: шпильки поворот –
И бл-дь сбежит, иль блудодей войдет.

Запрись-ка покрепче; развратника в дом,
Смотри, не впускай, и пусть б-дь под замком;
Ты вскоре увидишь: крючка поворот –
И бл-дь убежит, иль развратник войдет.

234. No Lock against Letcherie.

Barre close as you can, and bolt fast too your doore,
To keep out the Letcher, and keep in the whore:
Yet, quickly you'l see by the turne of a pin,
The Whore to come out, or the Letcher come in.

Роберт Геррик. Его другу по поводу расстроенной арфы.


Я мог играть, но арфа, погляди,
Висит, грустя, у ивы на груди.
Я мог и петь, и песней то и дело
На звуки лиру вдохновлять умело.
Мог влечь (не камни, словно Амфион)
Людей из плоти, звуком упоен.
Я мог бы; но в душе, в ее святыне,
Я ощущаю измененья ныне.
Скорблю; впервые арфы звук поник,
Бездвижны руки, и умолк язык.

To his Friend, on the untuneable Times.

Play I co'd once; but (gentle friend) you see
My Harp hung up, here on the Willow tree.
Sing I co'd once; and bravely too enspire
(With luscious Numbers) my melodious Lyre.
Draw I co'd once (although not stocks or stones,
Amphion-like) men made of flesh and bones,
Whether I wo'd; but (ah!) I know not how,
I feele in me, this transmutation now.
Griefe, (my deare friend) has first my Harp unstrung;
Wither'd my hand, and palsie-struck my tongue.

Роберт Геррик. Бонс. Эпиг. Гвоздикам. Песня. Сам себе опора. Безопасность на берегу.

БОНС. Эпиг.

Ты должен мне; назначь мне день расплаты;
Хоть знаю я, не платишь никогда ты:
Пусть в Судный День, иль позже как-нибудь;
Как станешь честным; обнадежь чуть-чуть.

Upon Bunce. Epig.

Mony thou ow'st me; Prethee fix a day
For payment promis'd, though thou never pay:
Let it be Doomes-day; nay, take longer scope;
Pay when th'art honest; let me have some hope.

Гвоздикам. Песня.

Останетесь вы здесь ли,
Уйдете ль без следа:
Куда б вы не исчезли,
Я вас найду всегда.

У Люси в щечках гладких,
(Ее наряд на вас),
Играйте вы, хоть в прятки,
Найду вас там тотчас.

To Carnations. A Song.

1. Stay while ye will, or goe;
And leave no scent behind ye:
Yet trust me, I shall know
The place, where I may find ye.

2. Within my Lucia's cheek,
(Whose Livery ye weare)
Play ye at Hide or Seek,
I'm sure to find ye there.


Я не знаю, мой сосед
Выше строит, или нет;
Чтобы прочен был мой дом,
Основанье важно в нем.
Впрочем, важно лишь одно:
Как там свыше решено.
Тот, кому земля – оплот,
Ниже вряд ли упадет.

Safety to look to ones selfe.

For my neighbour Ile not know,
Whether high he builds or no:
Onely this Ile look upon,
Firm be my foundation.
Sound, or unsound, let it be;
'Tis the lot ordain'd for me.
He who to the ground do's fall,
Has not whence to sink at all.


На море штиль? Надежней нет земли:
Шторм налетит, и тонут корабли.

Safety on the Shore.

What though the sea be calme? Trust to the shore:
Ships have been drown'd, where late they danc't before.

Роберт Геррик. К лихорадке, в защиту Джулии.


О, фурия, не причиняй вреда
Ее кудрям отныне и всегда;
Убереги от складок эту кожу,
Что на батист небесный так похожа:
Ее безоблачней и чище нет,
И нет на ней усталости примет,
И не найти малейшего намека
На тень изъяна, порчи, иль порока.
Иначе бойся, злыдня, потому,
Что на тебя нашлю я хлад и тьму,
И страх и ступор, и такую дрожь -
Ты онемеешь, если не помрешь.
Но ужаснись, подземная жилица,
Коль от горячки с ней ожог случится.

To the Fever, not to trouble Julia.

Th'ast dar'd too farre; but Furie now forbeare
To give the least disturbance to her haire:
But lesse presume to lay a Plait upon
Her skins most smooth, and cleare expansion.
'Tis like a Lawnie-Firmament as yet
Quite dispossest of either fray, or fret.
Come thou not neere that Filmne so finely spred,
Where no one piece is yet unlevelled.
This if thou dost, woe to thee Furie, woe,
Ile send such Frost, such Haile, such Sleet, and Snow,
Such Flesh-quakes, Palsies, and such fears as shall
Dead thee to th'most, if not destroy thee all.
And thou a thousand thousand times shalt be
More shak't thy selfe, then she is scorch't by thee.

Роберт Геррик. Прекрасные дни, или рассвет обманчив.


Прекрасен был рассвет, и облака
Клубникой плыли в чаше молока;
Но вдруг все изменилось, и исчез
Окрашенный улыбкой лик небес.
Гром грянул, молнии ударил меч,
Чтоб расколоть весь мир, или поджечь.
Дивиться ли, что люди столь неверны,
Коль небеса бывают лицемерны?

Faire dayes: or, Dawnes deceitfull.

Faire was the Dawne; and but e'ne now the Skies
Shew'd like to Creame, enspir'd with Strawberries:
But on a sudden, all was chang'd and gone
That smil'd in that first-sweet complexion.
Then Thunder-claps and Lightning did conspire
To teare the world, or set it all on fire.
What trust to things below, when as we see,
As Men, the Heavens have their Hypocrisie?

Роберт Геррик. Куркуль. Эпиг. Рождение левкой. Успех опасен. Смит. Эпиг. Смат. Эпиг.


Куркуль, как муравей все тащит в дом,
И сетует, что беден он при том.
Пусть честно десятину платит скряга,
Увидим – не такой уж он бедняга.

Upon Much-more. Epig.

Much-more, provides, and hoords up like an Ant;
Yet Much-more still complains he is in want.
Let Much-more justly pay his tythes; then try
How both his Meale and Oile will multiply.


От поцелуя ль чистого,
Бывает же такое!,
- Клянусь любовью истовой –
Упали два левкоя?

Давай же целоваться,
И упиваться грезами;
Левкои, может статься,
Однажды станут розами.

On Gelli-flowers begotten.

What was't that fell but now
From that warme kisse of ours?
Look, look, by Love I vow
They were two Gelli-flowers.

Let's kisse, and kisse agen;
For if so be our closes
Make Gelli-flowers, then
I'm sure they'l fashion Roses.


Пока пасется тощий скот,
Откормленный – под нож идет.

Supreme fortune falls soonest.

While leanest Beasts in Pastures feed,
The fattest Oxe the first must bleed.

СМИТ. Эпиг.

За то, что с проституткой спал, Судом
Был Смит приговорен, и бит кнутом.
Так боль – за удовольствие расплата:
В страданиях оплошность виновата.

Upon Luggs. Epig.

Luggs, by the Condemnation of the Bench,
Was lately whipt for lying with a Wench.
Thus Paines and Pleasures turne by turne succeed:
He smarts at last, who do's not first take heed.

СМАТ. Эпиг.

Зовет котятами детишек Смат:
И утопить он рад их, как котят.

Upon Gubbs. Epig.

Gubbs call's his children Kitlings: and wo'd bound
(Some say) for joy, to see those Kitlings drown'd.

Роберт Геррик. Недоверие. Франт. Билл.


Чтоб оградить себя от многих бед,
Будь недоверчив, и усвой совет:
Всех слушай, но умом, и потому
Верь лишь немногим, или никому.


To safe-guard Man from wrongs, there nothing must
Be truer to him, then a wise Distrust.
And to thy selfe be best this sentence knowne,
Heare all men speak; but credit few or none.


Франт воду пьет, а раньше пил он пиво;
Кто скажет нам, в чем суть его мотива?
В мошне у Франта пусто, господа –
Вот почему не пиво, а вода.

Upon Prig.

Prig now drinks Water, who before drank Beere:
What's now the cause? we know the case is cleere:
Look in Prig's purse, the chev'rell there tells you
Prig mony wants, either to buy, or brew.


Детей плодит не из любви к ним Ботт:
Ждет, что жена, устав рожать, умрет.

Upon Batt.

Batt he gets children, not for love to reare 'em;
But out of hope his wife might die to beare 'em.

Роберт Геррик. Дитю. Эпитафия.


Родившись, чтобы восхищать,
Покинул я отца и мать.
Увы, для жизни малый срок
Отмерил мне жестокий рок.
Коль слез родительских вам жаль,
Слезой почтите их печаль;
Мой холм цветами украшайте,
Любовь отметит вас; прощайте.

Upon a Child.
An Epitaph.

But borne, and like a short Delight,
I glided by my Parents sight.
That done, the harder Fates deny'd
My longer stay, and so I dy'd.
If pittying my sad Parents Teares,
You'l spil a tear, or two with theirs:
And with some flowrs my grave bestrew,
Love and they'l thank you for't. Adieu.

Роберт Геррик. Диалог между Горацием и Лидией,

Переводенный в 1627 г. от Р. ХР. , и приобретенный г.Ро: Рамсей.

Пока я был тобой любим,
Не позволяла ты другим
К белейшей шее льнуть своей:
Я счастлив был, как царь царей!
Пока ты Лидию любил,
Не отдал Хлое страсти пыл,
Мое славнее было имя,
Роскошней Илии из Рима.
Да, полюбил я ныне Хлою,
Кифары восхищен игрою;
Судьба, храни фракийку впредь,
Я за любовь готов на смерть.

Зажег мне сердце страстью жаркой
Сын Орнита, мой Калай яркий;
Чтоб страждать от взаимной жажды
Готова умереть я дважды.
Что если страсть вернется снова,
И прочно свяжут нас оковы?
Что если я отвергну Хлою,
И двери к Лидии открою?
Он – как звезда в ночи мне люб,
Ты – легче пробки, буен, груб,
Как Адрий, но с тобой всечасно
Я жить и умереть согласна.

181. A Dialogue betwixt Horace and Lydia,
Translated Anno 1627. and set by Mr. Ro: Ramsey.

While, Lydia, I was lov'd of thee,
Nor any was preferr'd 'fore me
To hug thy whitest neck: Then I,
The Persian King liv'd not more happily.
While thou no other didst affect,
Nor Cloe was of more respect;
Then Lydia, far-fam'd Lydia,
I flourish't more then Roman Ilia.
Now Thracian Cloe governs me,
Skilfull i'th' Harpe, and Melodie:
For whose affection, Lydia, I
(So Fate spares her) am well content to die.
My heart now set on fire is
By Ornithes sonne, young Calais;
For whose commutuall flames here I
(To save his life) twice am content to die.
Say our first loves we sho'd revoke,
And sever'd, joyne in brazen yoke:
Admit I Cloe put away,
And love againe love-cast-off Lydia?
Though mine be brighter then the Star;
Thou lighter then the Cork by far:
Rough as th'Adratick sea, yet I
Will live with thee, or else for thee will die.

Роберт Геррик. Клеветнику. Надежда воодушевляет. О том же.


Там, где мои стихи почтят хвалой,
Твой черный ноготь метит злой хулой;
Язви его нарыв, иль день и ночь
Его терзай, чтоб с пальца сгинул прочь!
И не проси пощады, клеветник,
Скребись, чешись, но придержи язык;
В моих стихах есть пятна, что зудят,
Почешешь, поскребешь – я буду рад.

To the Detracter.

Where others love, and praise my Verses; still
Thy long-black-Thumb-nail marks 'em out for ill:
A fellon take it, or some Whit-flaw come
For to unslate, or to untile that thumb!
But cry thee Mercy: Exercise thy nailes
To scratch or claw, so that thy tongue not railes:
Some numbers prurient are, and some of these
Are wanton with their itch; scratch, and 'twill please.


Одна лишь мысль у тех, кто рвется в бой:
Победа возместит ущерб любой.

Hope heartens.

None goes to warfare, but with this intent;
The gaines must dead the feare of detriment.


- Из всех поэтов любишь ты каких? -
И вот ответ: “Их нет уже в живых”.
Умру и я; тогда ты и ко мне
Любовь, иль зависть ощутишь вполне.

Upon the same.

I ask't thee oft, what Poets thou hast read,
And lik'st the best? Still thou reply'st, The dead.
I shall, ere long, with green turfs cover'd be;
Then sure thou't like, or thou wilt envie me.

Роберт Геррик. Утешение в поражении. Страт. О молодой матери. Его желание.


Пусть воин тем утешится, что он
Рукою полководца побежден.

Some comfort in calamity.

To conquer'd men, some comfort 'tis to fall
By th'hand of him who is the Generall.


Страт был прислужкой старшим в магазине,
Слыхал, он – главный в дамской свите ныне.
Он выше рангом стал? Нет; говорят:
Кем прежде был, тем и остался Страт.

Upon Strut.

Strut, once a Fore-man of a Shop we knew;
But turn'd a Ladies Usher now, ('tis true:)
Tell me, has Strut got ere a title more?
No; he's but Fore-man, as he was before.


Пусть матери, моих увидев чад,
Хвалой и жалостью меня почтят.
Хвалой за то, что деток нарожала,
И жалостью - что я жила так мало.

Upon a young mother of many children.

Let all chaste Matrons, when they chance to see
My num'rous issue: Praise, and pitty me.
Praise me, for having such a fruitfull wombe;
Pity me too, who found so soone a Tomb.


Юпитеру молись – он тот,
Кто отбирает и даёт:
Пусть обустроит землю нам,
Свой ум я обустрою сам.

His wish.

It is sufficient if we pray
To Jove, who gives, and takes away:
Let him the Land and Living finde;
Let me alone to fit the mind.

Роберт Геррик. Разубеждение в праздности.

Кинфий за ухо щипнул,
Поученье нам шепнул:
Девы локоны завиты –
Это змеи ядовиты.
Взор, уста, упругий стан –
Это все глупцам капкан.
Пальцы, что нежны, белы –
Это путы, кандалы,
Чтобы взять мужчин в полон,
Тех, кто ленью поражён.
Так трудись, живи свободно,
Сбросив цепи, мне подобно,
Кто докажет, хоть сейчас, -
Лень к любви склоняет нас.

Disswasions from Idleness.

Cynthius pluck ye by the eare,
That ye may good doctrine heare.
Play not with the maiden-haire;
For each Ringlet there's a snare.
Cheek, and eye, and lip, and chin;
These are traps to take fooles in.
Armes, and hands, and all parts else,
Are but Toiles, or Manicles
Set on purpose to enthrall
Men, but Slothfulls most of all.
Live employ'd, and so live free
From these fetters; like to me
Who have found, and still can prove,
The lazie man the most doth love.

Роберт Геррик. О заключении в тюрьму епископа Линкольна.


День не бывал еще столь истощен
Дождями – редко видел отдых он.
Ночь – столь мрачна, но знала, что восход
Вслед за последней стражею придет.
Темницы мрак столь не бывал глубок,
Что луч дневной туда пройти не мог.
Луна и море – так не убывали,
Они в надежде пополненья ждали.
Так вы, хотя тюрьма сгибает вас,
И ночь, и сил скудеющий запас,
Взойдете вновь, когда туман спадёт,
Украсив, как звезда, небесный свод.
Пускай могучий Цезарь скажет слово,
Чтоб рухнули решетки и оковы,
Как в день, когда земля встряхнула стены,
Апостолов освободив из плена.
Да сбудется желанное вполне,
Хотя добры вы не были ко мне,
Изранив сердце мне, и ничего
Не сделали, чтоб излечить его.
Скорбь вызвав по себе; и все ж я дам
Для ваших ран и масло и бальзам.

Upon the Bishop of Lincolne's Imprisonment.

Never was Day so over-sick with showres,
But that it had some intermitting houres.
Never was Night so tedious, but it knew
The Last Watch out, and saw the Dawning too.
Never was Dungeon so obscurely deep,
Wherein or Light, or Day, did never peep.
Never did Moone so ebbe, or seas so wane,
But they left Hope-seed to fill up againe.
So you, my Lord, though you have now your stay,
Your Night, your Prison, and your Ebbe; you may
Spring up afresh; when all these mists are spent,
And Star-like, once more, guild or Firmament.
Let but That Mighty Cesar speak, and then,
All bolts, all barres, all gates shall cleave; as when
That Earth-quake shook the house, and gave the stout
Apostles, way (unshackled) to goe out.
This, as I wish for, so I hope to see;
Though you (my Lord) have been unkind to me:
To wound my heart, and never to apply,
(When you had power) the meanest remedy:
Well; though my griefe by you was gall'd, the more;

Роберт Геррик. К росам. Песня.


Горю, горю, прошу, приди,
Своей росою остуди.
Святым огнем я поглощен,
Хотя благоухает он.
Не все ль равно, где сгинуть мне:
В особом, общем ли огне?
Что лучше? Утонуть в воде,
Иль в масле розовом? Везде
Ждет смерть одна; и я умру,
Слезою остуди жару;
Зову, но ах! Ты от огня
Спасаешь всех, но не меня.

140. To Dewes.
A Song.

I burn, I burn; and beg of you
To quench, or coole me with your Dew.
I frie in fire, and so consume,
Although the Pile be all perfume.
Alas! the heat and death's the same;
Whether by choice, or common flame:
To be in Oyle of Roses drown'd,
Or water; where's the comfort found?
Both bring one death; and I die here,
Unlesse you coole me with a Teare:
Alas! I call; but ah! I see
Ye coole, and comfort all, but me.

Роберт Геррик. Проклятие. Песня.


Уйди, клятвопреступник; если все ж
К моим останкам снова ты придешь,
И осмеешь мой прах священный ты,
И вопросишь, где женской красоты
Достоинства, и втопчешь в грязь, презрев,
Мои цветы, дары невинных дев:
О, фурии! пусть вихрь ворвется в склеп,
И вверх взметет мой прах, чтоб ты ослеп.

The Curse.
A Song.

Goe, perjur'd man; and if thou ere return
To see the small remainders in mine Urne:
When thou shalt laugh at my Religious dust;
And ask, Where's now the colour, forme and trust
Of Womans beauty? and with hand more rude
Rifle the Flowers which the Virgins strew'd:
Know, I have pray'd to Furie, that some wind
May blow my ashes up, and strike thee blind.

Роберт Геррик. Грилль.


Грилль ест, но не творит молитвы он:
То ли не дышит, чтоб остыл бульон,
То ли вскипит его слюна в жарком, -
Но Грилль не в силах двинуть языком.


Когда Грилль ест, он на молитву скуп:
То дует, чтоб остыл горячий суп,
То о жаркое обожжет свой рот, -
На ум ему молитва не идет.

Upon Gryll.

Gryll eates, but ne're sayes Grace; To speak the troth,
Gryll either keeps his breath to coole his broth;
Or else because Grill's roste do's burn his Spit,
Gryll will not therefore say a Grace for it.

Роберт Геррик. Скорбь о Дж. Уорре.


Какие знанья, ум и честь,
И дарованья, что не счесть,
Почили с ним; чье имя – в славе,
Кто сам быть мудрой книгой вправе.
Коль ты придешь, читатель милый,
Слезой почтить его могилу,
Скорби о нем, о коем днесь
Все монументы плачут здесь.

Upon the much lamented, Mr. J. Warr.

What Wisdome, Learning, Wit, or Worth,
Youth, or sweet Nature, co'd bring forth,
Rests here with him; who was the Fame,
The Volumne of himselfe, and Name.
If, Reader, then thou wilt draw neere,
And doe an honour to thy teare;
Weep then for him, for whom laments
Not one, but many Monuments.

Роберт Геррик. Горячий пирог. The Custard.


Вчера на ужин поданный пирог
Так обжигал, что есть никто не мог:
Ферз на пирог три раза дул, пока
Не охладил его наверняка.
Казалось, можно есть, но вот финал:
Никто его не ел – он провонял.

The Custard.

For second course, last night, a Custard came
To th'board, so hot, as none co'd touch the same:
Furze, three or foure times with his cheeks did blow
Upon the Custard, and thus cooled so:
It seem'd by this time to admit the touch;
But none co'd eate it, 'cause it stunk so much.

Роберь Геррик. Госпоже Элизабет Уиллер, под именем Амариллис.


Когда под звон весны закрылись
В дремоте очи Амариллис,
Малиновка к ней подлетела,
И, видя неподвижным тело,
Дабы укрыть его, листвы
Насобирала, но, увы,
Лишь приступила, как у спящей
Открылись веки, день бодрящий
В глазах зажегся – и стремглав
Умчалась птаха прочь, вскричав:
Она не умерла! Листвы не надо!
О как же обмануться сердце радо!

Upon Mrs. Eliz: Wheeler, under the name of Amarillis.

Sweet Amarillis, by a Spring's
Soft and soule-melting murmurings,
Slept; and thus sleeping, thither flew
A Robin-Red-brest; who at view,
Not seeing her at all to stir,
Brought leaves and mosse to cover her:
But while he, perking, there did prie
About the Arch of either eye;
The lid began to let out day;
At which poore Robin flew away:
And seeing her not dead, but all disleav'd;
He chirpt for joy, to see himself disceav'd.

Роберт Геррик. О Глазко. Эпиг. Upon Glasco. Epig.


Теперь зубов у Глазко – целый ряд;
Желты, но не гниют и не болят.
Всего их шесть – четыре с черной гранью
Когда-то составляли кость баранью.
Не ради пользы, ублажая очи,
Он днем их носит, и снимает к ночи.

Upon Glasco.

Glasco had none, but now some teeth has got;
Which though they furre, will neither ake, or rot.
Six teeth he has, whereof twice two are known
Made of a Haft, that was a Mutton-bone.
Which not for use, but meerly for the sight,
He weares all day, and drawes those teeth at night.

Роберт Геррик. Песочные часы. The Houre-glasse.


В часах песочных здесь – вода,
И это правда, господа;
Причуда в том, как я читал,
Что слезы любящих, в кристалл
Не превращаясь, вниз текут
Из полного - в пустой сосуд,
И струйкой, языком воды,
Выводят звонкие лады;
Уносит смерть влюблённых, но
Слёзам их смолкнуть не дано.

127. The Houre-glasse.

That Houre-glasse, which there ye see
With Water fill'd, (Sirs, credit me)
The humour was, (as I have read)
But Lovers tears inchristalled,
Which, as they drop by drop doe passe
From th'upper to the under-glasse,
Do in a trickling manner tell,
(By many a watrie syllable)
That Lovers tears in life-time shed,
Do restless run when they are dead.

Роберт Геррик. О Лилии, вступающей в брак с Розой.


Сей чудный день – благословенный знак,
Ведь с Розой Лилия вступает в брак!
А что потом? Покажет нам весна,
Взойдут ли их потомства семена.

Upon one Lillie, who marryed with a maid call'd Rose.

What times of sweetnesse this faire day fore-shows,
When as the Lilly marries with the Rose!
What next is lookt for? but we all sho'd see
To spring from these a sweet Posterity.

Роберт Геррик. Его прощание с Дороти Кеннеди.

Я уходил, и мною скорбь владела,
Как если бы с душой прощалось тело;
Ты не жалела, не была в слезах,
Но видела печаль в моих глазах.
Тебя поцеловав, ни да, ни нет,
Ни вздоха не услышал я в ответ.
Мне странно, что так чёрство ты должна
Доказывать, как ты ко мне нежна.
Скажи, была ль в твоих глазах в ту ночь
Хотя б слеза, когда ушел я прочь?
Утешь меня; но подтвердит Эрот –
Восприняла без слёз ты мой уход.

His parting from Mrs Dorothy Keneday.

When I did goe from thee, I felt that smart,
Which Bodies do, when Souls from them depart.
Thou did'st not mind it; though thou then might'st see
Me turn'd to tears; yet did'st not weep for me.
'Tis true, I kist thee; but I co'd not heare
Thee spend a sigh, t'accompany my teare.
Me thought 'twas strange, that thou so hard sho'dst prove,
Whose heart, whose hand, whose ev'ry part spake love.
Prethee (lest Maids sho'd censure
thee) but say
Thou shed'st one teare, when as I went away;
And that will please me somewhat: though I know,
And Love will swear't, my Dearest did not so.

Роберт Геррик. Погребение Леандра. Leanders Obsequies.


Когда Леандр погиб средь вод,
Не поражал сердца Эрот,
Но на утесе, одинок,
Сидел он, слез лия поток.
И все вздыхал, почти без сил,
И светочи свои гасил:
И, сжав главу руками в горе,
Вскричал: “О, как жестоко море!”,
Скорбя, на Геллеспонт взглянул,
Как если б сам в нем утонул.
Сказал бы больше он едва ли,
Потоки слез его сковали

Leanders Obsequies.

When as Leander young was drown'd,
No heart by love receiv'd a wound;
But on a Rock himselfe sate by,
There weeping sup'rabundantly.
Sighs numberlesse he cast about,
And all his Tapers thus put out:
His head upon his hand he laid;
And sobbing deeply, thus he said,
Ah cruell Sea! and looking on't,
Wept as he'd drowne the Hellespont,
And sure his tongue had more exprest,
But that his teares forbad the rest.

Роберт Геррик. Эритафия почтенной матроне. An Epitaph upon a sober Matron.


Все дни блюдя святой обет,
Жила я семь и сорок лет.
Сынов имела, шестерых,
И дочь одну, сестрицу их:
Невеста-дочь, добра, мила,
Лишь девять лун, как умерла.
Была я верная жена,
Теперь в постели я одна.

An Epitaph upon a sober Matron.

With blamelesse carriage, I liv'd here,
To' th'(almost) sev'n and fortieth yeare.
Stout sons I had, and those twice three;
One onely daughter lent to me:
The which was made a happy Bride,
But thrice three Moones before she dy'd.
My modest wedlock, that was known
Contented with the bed of one.

Роберт Геррик. Недовольному читателю. To the soure Reader.


Коль первый не увлек тебя стишок,
Считай, что это - худшие из строк;
Но если до конца прочтешь мой том,
И будешь все же морщить нос притом,
Упрямец! коль ты всем по горло сыт,
Пускай тебя чесотка поразит.

To the soure Reader.

If thou dislik'st the Piece thou light'st on first;
Thinke that of All, that I have writ, the worst:
But if thou read'st my Booke unto the end,
And still do'st this, and that verse, reprehend:
O Perverse man! If All disgustfull be,
The Extreame Scabbe take thee, and thine, for me.

To his Booke.

Come thou not neere those men, who are like Bread
O're-leven'd; or like Cheese o're-renetted.

Того из нас подальше сторонись,
Кто как творог иль тесто перекис.


Будь бережлив, и бойся нищеты,
От частых трат лишь разоришься ты.

Expences Exhaust.

Live with a thrifty, not a needy Fate;
Small shots paid often, waste a vast estate.

Роберт Геррик. Графу Уэстморленду. To the Earle of Westmerland.


Когда в свой срок и я закончу дни,
Мое потомство пестуй и храни:
Оно взрастет с теченьем долгих лет
С твоей поддержкой, (граф Уэстморленд).

To the Earle of Westmerland.

When my date's done, and my gray age must die;
Nurse up, great Lord, this my posterity:
Weak though it be; long may it grow, and stand,
Shor'd up by you, (Brave Earle of Westmerland.)

Роберт Геррик. Против любви. Against Love.


Пока в груди горит любви огонь,
О, снег, щади его! О, град, не тронь!
Погасит искру капля, но когда
Та разгорится – не зальет вода.
Хочу любви; пусть рухнет жизнь моя,
Иль пусть из холода восстану я.


Пока есть жар, но сердце не в огне,
О, снег, о, холод, помогите мне!
Погасит искру капля, но когда
Та разгорится – не зальет вода.
Сгорать в любви? Нет, лучше мне пропасть,
Иль, возродившись, в холод вечный впасть.

Against Love.

When ere my heart, Love's warmth, but entertaines,
O Frost! O Snow! O Haile forbid the Banes.
One drop now deads a spark; but if the same
Once gets a force, Floods cannot quench the flame.
Rather then love, let me be ever lost;
Or let me 'gender with eternall frost.

Роберт Геррик. Песнь о радости. A Lyrick to Mirth.


Коль судьба к нам столь добра,
Будем петь мы до утра;
Веселиться, танцевать,
И подружек целовать;
Увенчавшись виноградом,
Будем пить всю ночь мы рядом;
Славься Бахус! Тирс тряхнём,
Лавр с похмелья пожуём;
Оживим Анакреона,
Напоим – вернем Харону;
Сложим песнь тебе, Гораций,
Смерть придет – прогонит Граций:
Вильсон и Готье тогда
Петь не будут никогда.

A Lyrick to Mirth.

WHILE the milder fates consent,
Let's enjoy our merriment :
Drink, and dance, and pipe, and play ;
Kiss our dollies night and day :
Crowned with clusters of the vine,
Let us sit, and quaff our wine.
Call on Bacchus, chant his praise ;
Shake the thyrse, and bite the bays :
Rouse Anacreon from the dead,
And return him drunk to bed :
Sing o'er Horace, for ere long
Death will come and mar the song :
Then shall Wilson and Gotiere
Never sing or play more here.

Роберт Геррик. О Каффе, эриг. Upon Cuffe, Epig.


Кафф слушает псалмы во дни поста,
А дома у него постель пуста.
И мрачен он, и столь ему отвратно,
Что в церкви спать не может он бесплатно.


По воскресеньям Кафф не ходит в храм,
Ему от проповеди скучно там;
Он с ложа не встает, ему тревожно,
Что в церкви спать бесплатно невозможно.

Upon Cuffe.

Cuffe comes to Church much; but he keeps his bed
Those Sundayes onely, when as Briefs are read.
This makes Cuffe dull; and troubles him the most,
Because he cannot sleep i'th' Church, free-cost.

Роберт Геррик. О Фоне, школьном учителе. Upon Fone a School-master.


У Фона бакенбарды по щекам
Растут подобно мощным ивнякам:
Он, прутья взяв из этих ивняков,
Порой сечет плохих учеников.

Upon Fone a School-master.

Fone sayes, those mighty whiskers he do's weare,
Are twigs of Birch, and willow, growing there:
If so, we'll think too, (when he do's condemne
Boyes to the lash) that he do's whip with them.

Джон Донн. Прощальное слово, запрещающее печаль. A Valediction: Forbidding Mourning


Пред смертью праведник душе
Шепнет ”Ступай”, и не дыша
Друзья следят: ушла уже,
Иль нет еще его душа.

Так бы и нам уйти в свой час
Без лишних вздохов и речей;
Не выставляя напоказ
Любви и радости своей.

Земля, кружась, творит химер
И страх; умы потрясены;
Но содроганья дальних сфер ,
Хоть и грозней, нам не страшны.

Страсть – это плоть земной любви,
Она не примет забытье
Отсутствия, ведь с ним, увы,
Уйдет все то, в чем суть ее.

Но столь чиста любовь у нас,
Что не постичь ее умом,
Когда не видим губ и глаз
Наедине с тобой вдвоем.

Я ухожу, но мы – одно,
Двоих нас не разъединить,
Как золотое полотно,
Когда растягивают в нить.

И все ж нас двое: ты и я,
Мы – ножки циркуля, и круг
Ведут один два острия,
Ты – в центре, я – тебя вокруг.

Чем дальше от тебя кружу,
Тем больше клонишься ко мне,
Но лишь к тебе я подхожу,
Ты выпрямляешься вполне.

Ты – центр души моей, когда
Я вкруг тебя вершу свой путь,
И потому, что ты тверда,
Могу, где начал, круг замкнуть.

John Donne (1573-1631)

A Valediction: Forbidding Mourning

As virtuous men pass mildly away,
And whisper to their souls, to go,
Whilst some of their sad friends do say,
"The breath goes now," and some say, "No:"

So let us melt, and make no noise,
No tear-floods, nor sigh-tempests move;
'Twere profanation of our joys
To tell the laity our love.

Moving of th' earth brings harms and fears;
Men reckon what it did, and meant;
But trepidation of the spheres,
Though greater far, is innocent.

Dull sublunary lovers' love
(Whose soul is sense) cannot admit
Absence, because it doth remove
Those things which elemented it.

But we by a love so much refin'd,
That ourselves know not what it is,
Inter-assured of the mind,
Care less, eyes, lips, and hands to miss.

Our two souls therefore, which are one,
Though I must go, endure not yet
A breach, but an expansion,
Like gold to airy thinness beat.

If they be two, they are two so
As stiff twin compasses are two;
Thy soul, the fix'd foot, makes no show
To move, but doth, if the' other do.

And though it in the centre sit,
Yet when the other far doth roam,
It leans, and hearkens after it,
And grows erect, as that comes home.

Such wilt thou be to me, who must
Like th' other foot, obliquely run;
Thy firmness makes my circle just,
And makes me end, where I begun.

Роберт Геррик. Художник, напиши портрет. To the Painter, to draw him a Picture.


Возьми-ка, Лупо, ты ж мастак,
Лазурь и Умбру, Сурик, Лак;
И Кисти в краски погрузи,
И Бриджмена изобрази;
Пусть на себя похож сей лжец,
Прыщавый, старый, жалкий льстец:
У щек – иссиня-красный цвет,
А нос и губы – фиолет.
Еще на рожу положи
Наросты краски цвета ржи:
Пусть у него надутый вид,
Как будто речь он говорит;
А впрочем, нет; дыханья смрад
Тебя сразит быстрей, чем яд.

To the Painter, to draw him a Picture.

Come, skilfull Lupo, now, and take
Thy Bice, thy Umber, Pink, and Lake;
And let it be thy Pensils strife,
To paint a Bridgeman to the life:
Draw him as like too, as you can,
An old, poore, lying, flatt'ring man:
His cheeks be-pimpled, red and blue;
His nose and lips of mulbrie hiew.
Then for an easie fansie; place
A Burling iron for his face:
Next, make his cheeks with breath to swell,
And for to speak, if possible:
But do not so; for feare, lest he
Sho'd by his breathing, poyson thee.

Роберт Геррик. Пятнашки: или последние в аду. Barly-Break: or, Last in Hell.

Пятнашки или последние в аду.

Последним, нам, в аду, зачем страшиться
Ужасных мук или цепей темницы?
Коль мы, целуясь, попадем в беду,
Не лучше ль быть и первыми в Аду.

or, Last in Hell.

We two are last in Hell: what may we feare
To be tormented, or kept Pris'ners here?
Alas! If kissing be of plagues the worst,
We'll wish, in Hell we had been Last and First.

Роберт Геррик. Нет нужды, когда есть необходимое. No want where there's little.

Всяк может хлеб с водой подать;
Нужна ль иная благодать?
А нам давай и часть налога;
Природе же не надо много.

Никто не беден с хлебом и водой;
Имея их, столкнешься ли с нуждой?
Хотя мы много тратим из налога,
Природе надобно совсем немного.

No want where there's little.

To Bread and Water none is poore;
And having these, what need of more?
Though much from out the Cess be spent,
Nature with little is content.

Роберт Геррик. На Бланш. Upon Blanch.

На Бланш.

Клянется Бланш: вполне красив мой муж;
Хотя он пучеглаз, и лыс к тому ж.
А уши – кожаные крылья: взмах –
И голова умчится на крылах.

Upon Blanch.

Blanch swears her Husband's lovely; when a scald
Has blear'd his eyes: Besides, his head is bald.
Next, his wilde eares, like Lethern wings full spread,
Flutter to flie, and beare away his head.

Роберт Геррик. Долг перед тиранами. Duty to Tyrants.

97. Повиновение тиранам.

За добрых королей молись, а злых
Сноси покорно, почитая их.
Обобран, шкуру ли с тебя дерут?
Сын добрый, чти того, кто правит суд.
Не тронь тиранов; боги испокон
Казнят их, узурпировавших трон.

Duty to Tyrants.

Good princes must be pray'd for: for the bad
They must be borne with, and in rev'rence had.
Doe they first pill thee, next, pluck off thy skin?
Good children kisse the rods, that punish sin.
Touch not the Tyrant; Let the Gods alone
To strike him dead, that but usurps a Throne.

Роберт Геррик. Любовь убивает нужда. Love kill'd by Lack.


Дай сытость мне; чтоб грела пища кровь:
Живет богатством, роскошью любовь.
А буду беден, холоден и хил –
То разлюблю, что прежде я любил.

Love kill'd by Lack.

Let me be warme; let me be fully fed:
Luxurious Love by Wealth is nourished.
Let me be leane, and cold, and once grown poore,
I shall dislike, what once I lov'd before.

Роберт Геррик. Сбор пчелы. The Bag of the Bee.


Два Купидона пчелки кладь
Нашли – нектар лугов;
Не поделив, пошли искать
Совета у богов.

Венера, дерзость видя в том,
Явилась, и сей клади
Лишив их, миртовым прутом
Побила правды ради.

Затем, уняв их вопль и рев,
Утешив их объятьем,
Обтерла глазки шалунов,
И поделила кладь им.


Два Купидона раз нашли
Медовой пчелки сбор;
Не поделив, к Богам пошли –
Решить нелегкий спор.

Венера, дерзость видя в том,
Находку отняла,
И гибким миртовым прутом
Их высекла со зла.

Затем, уняв их дикий ор,
Им улыбнулась мило,
Глаза обтерла их, и спор
Меж ними разрешила.

The Bag of the Bee.

About the sweet bag of a Bee,
Two Cupids fell at odds;
And whose the pretty prize shu'd be,
They vow'd to ask the Gods.

Which Venus hearing; thither came,
And for their boldness stript them:
And taking thence from each his flame;
With rods of Mirtle whipt them.

Which done, to still their wanton cries,
When quiet grown sh'ad seen them,
She kist, and wip'd thir dove-like eyes;
And gave the Bag between them.

Роберт Геррик. Его савану. His Winding-Sheet.


Приди, вино и соль острот -
Стихов оплот:
Величье, слава и успех
Дней лучших всех;
К чему я шел, словес ловец,
Все и Конец;
Итог моих трудов, тщеты,
Мой саван, - ты.
Невестой, ложем стать сумей
В любви моей.
В одной могиле мы с тобой
Найдем покой;
Здесь вожделенья меркнет власть,
И гаснет страсть,
Ни чувства, ни желанья нет,
Простыл и след,
Не угрожает здесь тюрьма,
И нет ярма,
И вдовы слезы здесь не льют,
Нашли приют.
Клиента не страшит закон,
Спокоен он;
В Суде лежат в пыли дела,
Жизнь замерла;
В Палате Лордов тишина,
Как в царстве сна.
Прошенья, иски не нужны,
Здесь все честны;
Мудры, добры, равны в правах,
Как пыль и прах.
От власти трона и суда
Здесь нет вреда;
Там, где судьба, как пыль земли –
Все короли.
Для всех, кто убаюкан сном –
Здесь кров, и дом;
Иль нам одеждою в шкафах
Лежать в гробах,
Дабы восстать из тлена ей
Для новых дней;
Иль Книгой Книг от глаз вдали
Лежать в пыли,
И, сохранясь от аз до ять,
Из праха встать
В Великий год, Платонов год,
Что к нам грядет.

Robert Herrick (1591-1674)


Come thou, who art the wine and wit
Of all I've writ;
The grace, the glory, and the best
Piece of the rest;
Thou art of what I did intend
The All, and End;
And what was made, was made to meet.
Thee, thee my sheet.
Come then, and be to my chaste side
Both bed and bride.
We two, as reliques left, will have
One rest, one grave;
And, hugging close, we need not fear
Lust entering here,
Where all desires are dead or cold,
As is the mould;
And all affections are forgot,
Or trouble not.
Here, here the slaves and prisoners be
From shackles free;
And weeping widows, long opprest,
Do here find rest.
The wronged client ends his laws
Here, and his cause;
Here those long suits of Chancery lie
Quiet, or die;
And all Star-chamber bills do cease,
Or hold their peace.
Here needs no court for our Request
Where all are best;
All wise, all equal, and all just
Alike i'th' dust.
Nor need we here to fear the frown
Of court or crown;
Where fortune bears no sway o'er things,
There all are kings.
In this securer place we'll keep,
As lull'd asleep;
Or for a little time we'll lie,
As robes laid by,
To be another day re-worn,
Turn'd, but not torn;
Or like old testaments engrost,
Lock'd up, not lost;
And for a-while lie here conceal'd,
To be reveal'd
Next, at that great Platonic year,
And then meet here.

Роберт Геррик. Мужества не сокрушить. No Shipwrack of Vertue.


Ты на Арго лишь здесь ходил в поход,
И твой корабль щадила бездна вод;
Но знай, мой благородный мореход:
Кто, как Улисс, отважен, тот в морях
Все бури выдержит, забыв про страх;
Спасется даже в тысячах штормах.

No Shipwrack of Vertue.
To a friend.

Thou sail'st with others, in this Argus here;
Nor wrack, or Bulging thou hast cause to feare:
But trust to this, my noble passenger;
Who swims with Vertue, he shall still be sure
(Ulysses-like) all tempests to endure;
And 'midst a thousand gulfs to be secure.

Афоризмы 7


Умен ты или глуп, велик ты или мал,
Не знаем мы, пока ты слова не сказал. /Саади/

1...умный человек имеет право быть несчастным только из-за женщины, которая стоит того. /М. Пруст/

Лишь только женщина – достойная причина,
Из-за которой вправе горевать мужчина.

2. Добрый человек не тот, кто умеет делать добро, а тот, кто не умеет делать зла. /В.О. Ключевский/

Добр – не творящий добрые дела,
А не творящий никакого зла.

3. Завещаю: ни в чем не усердствуй, Во всем выбирай середину, Тот же увидишь успех, что и трудясь тяжело. /Феогнид/

Ни в чем не усердствуй, ведь мера одна – середина;
Тот же увидишь успех, что и трудясь, как скотина.

4. Ревность часто не что иное, как беспокойное устремление к тирании, перенесенное в сферу любви. /М. Пруст/

Ревность – это устремленье к власти,
Проявляемое в сфере страсти.

5. Новые взгляды сквозь старые щели. /Г. Лихтенберг/

Новые взгляды сквозь старые щели
Не приведут нас к желаемой цели.

6. Ни один льстец не льстит так искусно, как самолюбие. /Ф. Ларошфуко/

Наш эгоизм – говорил мудрец –
Самый искусный на свете льстец.

7. Воображение поэта, удручённого горем, подобно ноге, заключённой в новый сапог. /К. Прутков/

Поэт с удрученной душой средь дорог, -
Как нога, заключенная в новый сапог.

8. Глупости так глубоко в нас засели, что всегда что-нибудь останется; но постараемся оставить лишь самое неизбежное. /Цицерон/

Все глупости, что в нас, не уничтожим;
Оставим те, без коих мы не можем.

9. Почему тебе книжек своих не дарю я? Чтобы своих собственных ты мне никогда не дарил. /Марциал/

Книжек своих не дарю я, о, нет,
Чтоб мне не дарили своих в ответ.

10. Правители нуждаются в мудрецах значительно больше, чем мудрецы в правителях. /Фома Аквинский/

Цари нуждаются сильнее в мудрецах,
Чем сами мудрецы нуждаются в царях.

Афоризмы 6


1. Первый бой - труднейший бой! Выдержишь - потом, как хочешь, можешь маневрировать. /Теренций/

В первый бой не осрамись, не будь скотом;
Сколько хочешь маневрируй, но потом.

2. Худших везде большинство. /Фалес/

С небом теряем родство:
Худших – везде большинство.

3. Последовательная смена людей есть один человек, пребывающий вечно. /Б. Паскаль/

Последовательная смена людей есть один человек, пребывающий вечно. /Б. Паскаль/

Смена людей каждый новый век –
Это вечно живущий один человек.

4. Если есть у тебя нечто лучшее, предложи, если ж нет - покоряйся. /Гораций/

Когда есть лучшее, то предложи,
Не покоришься – уличат во лжи.

5. Человек не может заставить себя свернуть с пути, на котором он до сих пор неизменно преуспевал. /Н. Макиавелли/

Как это трудно на виду у всех
Свернуть с пути, где ты имел успех!

6. Людей мучают не вещи, а представления о них. /Эпиктет/

Не вещи мучают людей,
А о вещах набор идей.

7. Без труда талант - это фейерверк: на мгновение ослепляет, а потом ничего не остается. /Р. Мартен дю Гар/

Без труда талант – как фейерверк:
Только вспыхнет ярко – и померк.

8. Движущиеся тело и движение удовлетворительно не различимы. /Оккам/

Не расцепить ни в частности, ни в целом
Само движенье с движущимся телом.

9. Кто может - грабит, кто не может - ворует. /Д.И. Фонвизин/

О, Русь! Куда ни кинешь взор:
Кто не грабитель – значит вор.

10. Жизнь подобна игрищам: иные приходят на них состязаться, иные торговать, а самые счастливые - смотреть. /Пифагор/

Жизнь есть игра: кто спорит, кто торгует,
Судьба глядеть лишь избранным дарует.

Афоризмы 5


1.Некоторые люди скрывают свой ум гораздо тщательнее, чем свою глупость. /Д. Свифт/

Есть люди – Свифт сказал (а, может, Юм) –
Кто тщательней, чем глупость, прячут ум.

2. Труд избавляет человека от трех главных зол - скуки, порока и нужды. /Ф. Вольтер/

От скуки и порока, и нужды
Нас избавляют многие труды.

3.Движение живых существ всего мира сводится к непрерывной циркуляции навоза. /Ж. и Э. Гонкуры/

Какая ни случись метаморфоза –
Все сводится к движению навоза.

4. Лесть всегда нам нравится, когда она касается качеств, которых нам недостает. /Г. Филдинг/

Приятна лесть, когда коснется в нас
Тех качеств, коих невелик запас.

5. Добрыми делами можно навлечь на себя ненависть точно так же, как и дурными. /Н. Макиавелли/

Добро ли, зло ли мы творим, однако
Порой нас ненавидят одинако.

6. Принципы всегда осуществляются медленно, но люди всегда торопятся. /О. Бальзак/

Неспешен ход истории, а люди –
Им подавай все сразу, и на блюде.

7. Нельзя быть настоящим математиком, не будучи немного поэтом. /К.Вейерштрасс/

Нельзя быть Математиком, при этом
Не будучи немножечко поэтом.

8. Писал он обычно напряженно и остроумно, с такой краткостью, что мыслей было больше, чем слов. /Порфирий о Плотине/

Писал столь кратко Плотин, филосОф,
Что мыслей было более, чем слов.

9. Люди - это малые боги. /Г. Лейбниц/

Суждения Лейбница были не строги:
Люди – считал он – это малые боги.

10. Все свое я ношу с собой. /Ксенофан/

За чужим не рвусь я в бой;
Все свое ношу с собой.

Афоризмы 4


1. Жизнь - это вечность в миниатюре. /Р. Эмерсон/

Жизнь – это вечность, но в миниатюре,
А, значит, вечность, - это жизнь в Натуре.

2. Нет ничего настолько исправного, чтобы в нем не было ошибок. /Ф. Петрарка/

Нет ничего – прочел я у Петрарки –
Столь верного, чтоб не было помарки.

3. Требовать благодарности за каждое из своих благодеяний - значит торговать ими. /А. Декурсель/

Не требуй благодарности, - иначе
Беднее станешь ты, а не богаче.

4. Сколько людей не ходило бы в церковь, если бы их видел там один Господь Бог! /Ж. Пети-Сан/

Людей бы в церковь не ходило очень много,
Когда б их там никто не видел, кроме Бога.

5. Большинство людей глупы, и всякий дурачится на свой лад. /Эразм Роттердамский/

Мы глупы в большинстве своем, но всяк
Дурачится по-своему дурак.

6. Золотая узда не сделает клячу рысаком. /Сенека Старший/

Узда, хоть в золоте, наверняка
Не сделает из клячи рысака.

7.То, что нельзя исправить, не следует и оплакивать. /Б. Франклин/

Что не исправить нашему уму,
Над тем и сердцу плакать ни к чему.

8. Противник, вскрывающий ваши ошибки, гораздо полезнее, чем друг, скрывающий их. /Леонардо да Винчи/

Полезней недруг, тычущий в ошибки,
Чем друг, их укрывающий в улыбке.

9. Чем страсть сильнее, тем печальней бывает у нее конец. /В. Шекспир/

Не забывайте, выходя из спальней:
Чем страсть сильней, тем кончится печальней.

10. Мы на многое не отваживаемся не потому, что оно трудно. Оно трудно именно потому, что мы на него не отваживаемся. /Сенека Старший/

Нам тяжек труд порой лишь потому,
Что мы страшимся приступить к нему.

Афоризмы 3

21. Замужество открывает женщине глаза на саму себя. /Кузьма Чорный/

Замужняя, любя иль не любя,
Глаза откроет на саму себя.

22. Кто просит у судьбы только необходимое, часто получает от нее излишнее. /П. Буаст/

Кто просит у судьбы лишь ради бога,
Частенько получает очень много.

23. Идея неизменно посрамляла себя, как только она отделялась от интереса. /К. Маркс, Ф. Энгельс/

Идея всякий раз теряла вес,
Когда с ней расходился интерес.

24. Сочинять не так уж трудно, труднее всего - зачеркивать лишние ноты. /Брамс/

Нетрудно сочинять, трудней потом
Ненужное вычеркивать пером.

25. Успех часто бывает единственной видимой разницей между гением и безумием. /П. Буаст/

А гения, как Буаст замечает,
Успех лишь от безумца отличает.

26. Страх - всегдашний спутник неправды. /В. Шекспир/

Живет в пролгавшихся сердцах
Неправды вечный спутник – страх.

27. Тень живет лишь при свете. /Ж. Ренар/

Как тень идет за светом тут и там,
Так смерть за жизнью ходит по пятам.

28. Уразумей, чтобы уверовать. /Августин/

Дабы уверовать, христианин,
Уразумей, - заметил Августин.

29. Пусть судьба растопчет меня, я посмотрю, не станет ли ей стыдно. /Н. Макиавелли/

Пускай, Судьба, меня ты втопчешь в грязь,
Не пожалеешь ли, себя стыдясь?

30. Можно сопротивляться вторжению армий, вторжению идей сопротивляться невозможно. /В. Гюго/

Вторжению врагов сопротивляться сложно,
Вторжению идей – и вовсе невозможно.

Афоризмы 2

11. Быть богатым отнюдь не означает быть счастливым, как обладать женщиной отнюдь не означает любить ее. /А. Ривароль/

В богатстве счастья может и не быть;
Иметь гарем (жену) – не то же, что любить.

12. Талант - дар, над которым властвует человек; гений - дар, властвующий над самим человеком. /Д. Лоуэлл/

Талант – нам свыше в услуженье дан,
А гений – наш владыка и тиран.

13. Ум всегда в дураках у сердца. /Ф. Ларошфуко/

Ум вечно спорит с сердцем о правах,
Но ум всегда у сердца в дураках.

14. Что такое воля, как не мысль, переходящая в дело! /А. Бестужев-Марлинский/

Что наша воля, встроенная в тело?
Она – лишь мысль, что переходит в дело.

15. Мир, купленный очень дорого, редко бывает продолжительным. /П. Бови/

Тот мир, что куплен дорогой ценой,
Почти всегда кончается войной.

16. ...греки, вложившие в такое множество слов так мало мыслей. /Ф. Вольтер/

У греков – море сказанных речей,
Но мыслей в них – лишь маленький ручей.

17. Опыт - это не то, что происходит с человеком, а то, что делает человек с тем, что с ним происходит. /О. Хаксли/

Что опыт наш? Все прожитое нами?
Нет, то, что с прожитым творим мы сами.

18. Жизнь человеческая на земле не просто воинское служение, а бой. /Ф. Петрарка/

Жизнь на земле, как на войне любой, -
Не просто служба воинская – бой.

19. Жалок тот ученик, который не превосходит своего учителя. /Леонардо да Винчи/

Тот ученик воистину убог (не выучил урок,),
Кто превзойти учителя не смог.

20. Предосторожность проста, а раскаяние многосложно. /И. Гёте/

Предусмотри заране все, что можно:
Раскаиваться после – многосложно.

Афоризмы 1

1. Армейская дисциплина тяжела, но это тяжесть щита, а не ярма. /А. Ривароль/

Тяжка армейской службы маята,
Но это тяжесть не ярма – щита.

2. Мораль - это важничанье человека перед природой. /Ф. Ницше/

Мораль – всего лишь пред тобой, Природа,
Гордыня человеческого рода.

3. Пусть о себе мнит каждый, что хочет. /Овидий/

Выпячивая грудь свою, как кочет,
Пусть каждый о себе мнит все, что хочет.

4. Если в книге восемьдесят процентов правды, значит, она на сто процентов лжива. /Ж. Ростан/

Не стоит книга даже цента,
Когда в ней правды полпроцента.

5. Счастье есть лишь мечта, а горе реально. /Вольтер/

Что счастье? Лишь мечта, не боле;
Нет ничего реальней боли.

6. Твое дело - хорошо исполнить возложенную на тебя роль, выбор же роли - дело другого. /Эпиктет/

Нам свыше роль дана, и наше дело -
Ее сыграть, отдавшись ей всецело.

7. Основной тон жизни - это скука, впечатление чего-то серого. /Ж. и Э. Гонкуры/

Что говорить! Куда ни глянешь, сэр,
Тон жизни, в основном, как скука, сер.

8. Кто не знает, что такое мир, не знает, где он сам... /Марк Аврелий/

Мир изучай усердно, без зевоты;
Не зная мира, не узнаешь кто ты.

9. Философская мудрость века настоящего становится всеобщим здравым смыслом века последующего. /Г. Бичер/

То, что добыто мудростью сейчас,
Пребудет завтра здравым смыслом в нас.

10. В начале всяческой философии лежит удивление, ее развитием является исследование, ее концом - незнание. /М. Монтень/

Коль удивимся, станем изучать,
Но кончится незнанием опять.

Роберт Геррик. Двустишия 5.


Мы королей – в том правды есть частица, -
Должны любить сильнее, чем страшиться.

by Robert Herrick

THIS axiom I have often heard,
Kings ought to be more lov'd than fear'd.

Стыд – плохой помощник.

Правителю плохой помощник – стыд;
Тот власть отдаст, кого толпа страшит.

by Robert Herrick

SHAME is a bad attendant to a state :
He rents his crown that fears the people's hate.


То государство попадет в беду,
Где короли у толп на поводу.

by Robert Herrick

PREPOSTEROUS is that government, and rude,
When kings obey the wilder multitude.


Не сан иль стены защитят князей
От злых врагов, а крепость из друзей.

by Robert Herrick

'TIS not the walls or purple that defends
A prince from foes, but 'tis his fort of friends.


Держась от подданных своих вдали,
Почет обрящут больший короли.

by Robert Herrick

KINGS must not oft be seen by public eyes :
State at a distance adds to dignities.


Любовь и Грации, вы испокон –
Прислуга тех, кто властью облечен.

by Robert Herrick

LOVE and the Graces evermore do wait
Upon the man that is a potentate.


Король бесстрашен должен быть; презрен
Для подданных трусливый суверен.

by Robert Herrick

KINGS must he dauntless ; subjects will contemn
Those who want hearts and wear a diadem.


Судьба слепа в дарах, и потому
Кому-то – много, вволю – никому.

by Robert Herrick

FORTUNE'S a blind profuser of her own,
Too much she gives to some, enough to none.


Все отнято, лишь ум – пока что мой:
К нему нет счета у Судьбы самой.

by Robert Herrick

ALL has been plundered from me but my wit :
Fortune herself can lay no claim to it.

Роберт Геррик. Двустишия 4.


Позор живым - не мертвым; трусость это –
Тех поносить, от коих нет ответа.

by Robert Herrick

REPROACH we may the living, not the dead :
'Tis cowardice to bite the buried.


Для грешных слезы – только слезы, но
Для ангелов – пикантное вино.

by Robert Herrick

TEARS, though they're here below the sinner's brine,
Above they are the angels' spiced wine.


Не против нас врачи; они за нас
Ведут бои, спасая от зараз.
Не против нас, врачи; за нас они,
Болезни побеждая искони.

by Robert Herrick

PHYSICIANS fight not against men ; but these
Combat for men by conquering the disease.

Знай: в достижении высот
Амбиции – что скользкий лед.
Стремясь к величию, себя забудь,
Иначе попадешь на скользкий путь

by Robert Herrick

IN ways to greatness, think on this,
That slippery all ambition is.


Вседневно толпы мимо нас,
Проходят, исчезая с глаз.

by Robert Herrick

THOUSANDS each day pass by, which we,
Once past and gone, no more shall see.


У женщин есть одна черта: всегда
НЕТ говорить, в виду имея ДА.

by Robert Herrick

WOMEN, although they ne'er so goodly make it,
Their fashion is, but to say no, to take it.


Нерон давал приказы, но смотреть
Не стал ни на жестокость, ни на смерть.

by Robert Herrick

NERO commanded ; but withdrew his eyes
From the beholding death and cruelties.


Ты начал действовать? Вперед иди,
И не жалей о том, что позади.

by Robert Herrick

HAST thou begun an act ? ne'er then give o'er :
No man despairs to do what's done before.


Здоровье – так наука изрекла –
Всего лишь мера хлада и тепла.

by Robert Herrick

HEALTH is no other, as the learned hold,
But a just measure both of heat and cold.


Средь многих разделенный груз скорбей
На горемыку давит послабей.

by Robert Herrick

SORROWS divided amongst many, less
Discruciate a man in deep distress.


Нам долго удержать едва ли
Те земли, что завоевали.

by Robert Herrick

THOSE possessions short-liv'd are,
Into the which we come by war.


Что СЛАВА? - Туллий говорит, - Увы,
Всего лишь одобрение молвы.

by Robert Herrick

GLORY no other thing is, Tully says,
Than a man's frequent fame spoke out with praise.


Встречай без гнева ЗЛО – и сгинет скоро,
Не то упрочится его опора.

by Robert Herrick

WRONGS, if neglected, vanish in short time,
But heard with anger, we confess the crime.


Нам часто мало места, но жилище
Для всех найдет природа на кладбище.

by Robert Herrick

MAN may want land to live in ; but for all
Nature finds out some place for burial.


Осилив труд, всяк награжден творец:
Отрадна мысль, что мукам всем конец.

by Robert Herrick

FOR all our works a recompence is sure :
'Tis sweet to think on what was hard t' endure.


Всяк стольный град, коль нет врагов иных,
Страшней врага найдет средь стен своих.

by Robert Herrick

GREAT cities seldom rest ; if there be none
T' invade from far, they'll find worse foes at HOME

Роберт Геррик. Двустишия 3.


Коль начал путь свой, продолжай идти;
Важна лишь цель - не трудности пути.

by Robert Herrick

IF well thou hast begun, go on fore-right ;
It is the end that crowns us, not the fight.


Ведут успешно нас два вожака:
Язык – в дни мира, в дни войны – рука.

by Robert Herrick

TWO parts of us successively command :
The tongue in peace ; but then in war the hand


Морщины - зримые черты
Уже прокисшей красоты.

by Robert Herrick

WRINKLES no more are or no less
Than beauty turned to sourness.


Кто духом стоек, скалам те подобны,
Что в пену обратить гнев волн способны.

by Robert Herrick

A JUST man's like a rock that turns the wrath
Of all the raging waves into a froth.


Шрам на лице – как ереси очаг,
Но твой – не схизма – благодати знак.

by Robert Herrick

'TIS heresy in others : in your face
That scar's no schism, but the sign of grace.


Событий двух не избежать с рожденья:
Иль наказанья, иль вознагражденья.

by Robert Herrick

ALL things are open to these two events,
Or to rewards, or else to punishments.


Соединяются в жестокой страсти
Неистовство Природы с мощью власти.

by Robert Herrick

NOTHING can be more loathsome than to see
Power conjoin'd with Nature's cruelty.

Ну, кто ты есть, кривляйся женщин ради,
Меня же ради будь скромней в наряде.
Ну, кто ты есть, пред женщиной кичись,
А предо мной быть скромным научись.

by Robert Herrick

LITTLE you are, for woman's sake be proud ;
For my sake next, though little, be not loud.


Тот, чей корабль тонул, и пару миль
Боится плыть по морю даже в штиль.

by Robert Herrick

HE who has suffered shipwreck fears to sail
Upon the seas, though with a gentle gale.


Коль ограничивать законом власть,
То даже тирания может пасть.

by Robert Herrick

WHEN laws full power have to sway, we see
Little or no part there of tyranny.

Роберт Геррик. Двустишия 2

Прельщает славу не почет,
Но высший смысл ее влечет.

Нет, не вещей порядок для молвы
Существенней, а сумма их, увы.

by Robert Herrick

'TIS still observ'd that fame ne'er sings
The order, but the sum of things.


Ложь мажет краской щеки и уста,
А правда безыскусна и проста.

by Robert Herrick

TRUTH by her own simplicity is known,
Falsehood by varnish and vermilion.


От правды кривда тем отличена,
Что кривды – много, правда – лишь одна.

by Robert Herrick

'TWIXT truth and error there's this difference known ;
Error is fruitful, truth is only one.


Хоть наша речь, как мы, порочна, все же
Она и наша жизнь совсем не схожи.

by Robert Herrick

WANTONS we are, and though our words be such,
Our lives do differ from our lines by much.

Роберт Геррик. Нет удачи в любви. No Luck in Love. (1591 - 1674)


Я люблю, но что, ответьте;
Мне по нраву те и эти;
Все красавицы на свете.

Но моя душа не рада:
Претерпевши муки ада,
Не нашел я ту, что надо.

Все теперь со мной иначе;
Нет, увы, в любви удачи:
Бедняку не стать богаче.

by Robert Herrick

I DO love I know not what,
Sometimes this and sometimes that ;
All conditions I aim at.

But, as luckless, I have yet
Many shrewd disasters met
To gain her whom I would get.

Therefore now I'll love no more
As I've doted heretofore :
He who must be, shall be poor.

Вильям Батлер Йетс (1865-1939) Когда, седая.

Когда, седая.

Когда, седая, на закате дней,
Ты сядешь у огня, раскрыв мой том,
Читай и думай, не спеша, о том,
Что был твой взор и глубже и темней.

Сколь многие – кто истинно, кто нет –
Любили красоту твою, но был
Один, кто храм души в тебе любил,
В изменчивом лице печальный свет.

И, к углям наклонясь, шепни себе,
Слегка грустя, как быстро по горам
Любовь на небеса взошла, и там
Средь звёзд укрылась, в тесной их толпе.


Когда, состарясь, и клонясь ко сну,
Ты сядешь с этой книгой у огня,
То вспомни взор свой на закате дня
И глаз тенистых блеск, и глубину.

Сколь многие, кто истинно, кто нет,
Любили красоту твою, но был
Один, кто душу чистую любил,
В изменчивом лице печальный свет.

И, с грустью угли шевеля в золе,
Шепни любви, как быстро по горам
Она взошла на небеса, и там
Лицо укрыла в звездной полумгле.

When You Are Old.

WHEN you are old and grey and full of sleep,
And nodding by the fire, take down this book,
And slowly read, and dream of the soft look
Your eyes had once, and of their shadows deep;

How many loved your moments of glad grace,
And loved your beauty with love false or true,
But one man loved the pilgrim Soul in you,
And loved the sorrows of your changing face;

And bending down beside the glowing bars,
Murmur, a little sadly, how Love fled
And paced upon the mountains overhead
And hid his face amid a crowd of stars.

Роберт Геррик. К любви. To Love. (1591 - 1674)


Свободен я; теперь твоих ушей
Не тронут всхлипы дудочки моей;
Прощайте, цепи; золотом звеня,
Ваш плен прекрасный не прельстит меня.
Тот любит рабство, кто разбив оковы,
Его ярму подставит шею снова.

by Robert Herrick

I'M free from thee ; and thou no more shalt hear
My puling pipe to beat against thine ear ;
Farewell my shackles, though of pearl they be,
Such precious thraldom ne'er shall fetter me.
He loves his bonds who, when the first are broke,
Submits his neck unto a second yoke.

Роберт Геррик. Его медитация о смерти. His Meditation Upon Death. (1591 - 1674)


Пусть будут дни, что мне отведены,
О смерти думою освящены.
Их мало, но приму, что мне дано:
Будь по-другому - было б все равно.
Так Нестора года считать не след,
А был герой, и прожил много лет.
Дни, громоздясь, идут на смену дням,
Неся хаос, а не порядок нам.
Будь выбор, много дней прожить бы мог,
Жить мог бы мало, будь от жизни прок:
Так помни, слыша похоронный звон,
Что по тебе звонит печально он;
И если примет ночь в объятья сна,
Примнится: плоть моя погребена.
И одеяло одр покроет мой,
Как дерн могильный, непроглядной тьмой.
Не устрашит, когда и простыня,
Как белый саван, ляжет на меня.
Лишь сон проникнет мне в глаза едва,
Поверю я, что плоть моя мертва.
А если пробужусь я наяву,
Сочту – воскрес, и снова я живу.
И разделю удел, что людям дан,
Один для короля и для крестьян.
И взглянет Высший Судия в упор,
И вынесет бесстрастный приговор.
В сей день и слезы не спасут, коль ад
И ужас мрака совесть поразят.
Позволь, пусть поздно, наконец, начать
Соблазна ко греху мне избегать;
Хотя неверно звать соблазн грехом
До той поры, когда пред ним падем.
Так пусть, пока дыханье не ушло,
Жизнь убедит меня, что смерть – не зло.
Верх утешенья: сгинет плоть моя,
Воскресну с торжеством из мертвых я.

His Meditation Upon Death.
by Robert Herrick

BE those few hours, which I have yet to spend,
Blest with the meditation of my end :
Though they be few in number, I'm content:
If otherwise, I stand indifferent.
Nor makes it matter Nestor's years to tell,
If man lives long, and if he live not well.
A multitude of days still heaped on,
Seldom brings order, but confusion.
Might I make choice, long life should be withstood ;
Nor would I care how short it were, if good :
Which to effect, let ev'ry passing-bell
Possess my thoughts, “next comes my doleful knell” ;
And when the night persuades me to my bed,
I'll think I'm going to be buried.
So shall the blankets which come over me
Present those turfs which once must cover me :
And with as firm behaviour I will meet
The sheet I sleep in as my winding-sheet.
When sleep shall bathe his body in mine eyes,
I will believe that then my body dies :
And if I chance to wake and rise thereon,
I'll have in mind my resurrection
Which must produce me to that General Doom,
To which the peasant, so the prince, must come,
To hear the Judge give sentence on the throne,
Without the least hope of affection.
Tears, at that day, shall make but weak defence,
When hell and horror fright the conscience.
Let me, though late, yet at the last, begin
To shun the least temptation to a sin ;
Though to be tempted be no sin, until
Man to th' alluring object gives his will.
Such let my life assure me, when my breath
Goes thieving from me, I am safe in death ;
Which is the height of comfort : when I fall,
I rise triumphant in my funeral.

Affection, partiality.

Роберт Геррик. Его наказ Джулии в случае смерти. His Charge to Julia at his Death. (1591 - 1674)

Его наказ Юлии в случае смерти.

Из тысяч лучшая, час пробил тризны:
Я ставлю точку и в стихах и в жизни.
Срежь волосы свои, слезу лия
На дёрн могилы, где постель моя.
Пусть будут возлиянья, все, что надо
Для отправленья должного обряда;
Любовь поможет, если ты сюда
Придешь, дабы остаться навсегда.

by Robert Herrick

DEAREST of thousands, now the time draws near
That with my lines my life must full-stop here.
Cut off thy hairs, and let thy tears be shed
Over my turf when I am buried.
Then for effusions, let none wanting be,
Or other rites that do belong to me ;
As love shall help thee, when thou do'st go hence
Unto thy everlasting residence.

Роберт Геррик. О любви. Сонет. Of Love. A Sonnet. (1591 - 1674)


Любовь, как ты вошла мне в душу?
Через глаза иль через уши?
Иль вместе с искрою огня,
(С душой моей), вошла в меня?
Иль там - частями, здесь - раздельно,
Иль, как душа, что всюду цельна?
Не знаю я, но, как любой,
Могу сказать: когда с тобой
Я расстаюсь – куда же деться
Тебе, как не уйти сквозь сердце?

Of Love. A Sonnet.
by Robert Herrick

How love came in I do not know,
Whether by the eye, or ear, or no ;
Or whether with the soul it came
(At first) infused with the same ;
Whether in part 'tis here or there,
Or, like the soul, whole everywhere,
This troubles me : but I as well
As any other this can tell ;
That when from hence she does depart
The outlet then is from the heart.

Роберт Геррик. В любимой ничто не отвращает. No Loathsomeness in Love. (1591 - 1674)

В любимой ничто не отвращает.

Что в любви воображу,
Мерзость в том не нахожу:
Будь любимая высокой,
Низкой или кособокой;
Будь она из тех, чей нос
Десять футов перерос;
Будь глаза по цвету разны,
Лоб и уши несуразны;
Будь за щеками у ней
Язычок иных длинней;
Будь отвиснувшие губы,
И черны как угли, зубы;
Нет волос, иль прядь одна,
Для меня – брильянт она.

No Loathsomeness in Love.
By Robert Herrick

WHAT I fancy I approve,
No dislike there is in love :
Be my mistress short or tall,
And distorted therewithal :
Be she likewise one of those,
That an acre hath of nose :
Be her forehead and her eyes
Full of incongruities :
Be her cheeks so shallow too,
As to show her tongue wag through ;
Be her lips ill hung or set,
And her grinders black as jet :
Hath she thin hair, hath she none,
She's to me a paragon.

Сесил Дей Льюис. Как роза белая - она. (1904 - 1972)


* * *

Как роза белая – она,
Вобравшая сиянье солнца:
В ее прожилках – летний свет,
И сердцу жаркий полдень снится.

Иль, словно тополь, шлет ответ
На ветра вздохи беззаботно:
И спит, колонну звуков свив,
Листва в прохладе многосветной.

Сотрите звезды. Ночь, сверкать,
Как брошь в алмазах, не должна ты:
Так смерть закроет шахты, где
Вся эта красота добыта.

Плеяды - ее мысли - там,
Где соловей успел промчаться:
И, как мерцающая ночь,
В ней некая заря лучится.

Роберт Геррик. Его пожелание Богу. His Wish to God. (1591 - 1674)


Хотел бы я, пред тем как умереть,
Жилье с могилой схожее иметь,
Приют убогий; жил бы тихо в нем,
Как призрак в жалком склепе день за днем.
В ковше и плошке я б хранил запас
Того, что нужно мне, дабы в свой час
И в месте должном я бы произнес
Тебе свои молитвы, мой Христос.
Твой Крест передо мной висеть бы мог:
Не чтить - боготворить Тебя, мой Бог.
Так здесь провел бы я остаток дней
За Библией и Книгою моей.

His Wish to God.
by Robert Herrick

I WOULD to God that mine old age might have
Before my last, but here a living grave,
Some one poor almshouse ; there to lie, or stir
Ghostlike, as in my meaner sepulchre ;
A little piggin and a pipkin by,
To hold things fitting my necessity,
Which rightly used, both in their time and place,
Might me excite to fore and after-grace.
Thy Cross, my Christ, fix'd 'fore mine eyes should be,
Not to adore that, but to worship Thee.
So, here the remnant of my days I'd spend,
Reading Thy Bible, and my Book ; so end.

Роберт Геррик. Двустишия о бренности и смерти. (1591 - 1674)

Двустишия о бренности и смерти.

Место смерти неизвестно.

Когда отплыл корабль, мы знаем, но,
Где ждет нас берег, знать нам не дано.

Где вышел в море, знает Человек,
Не ведает, где он сойдет на брег.

Man’s Dying-Place Uncertain.
by Robert Herrick

MAN knows where first he ships himself, but he
Never can tell where shall his landing be.

Великий ум уцелеет.

Плоть смертная истлеет, но вовек
Не сгинет с ней великий человек.

Great Spirits Supervive.
by Robert Herrick

OUR mortal parts may wrapp'd in sear-cloths lie :
Great spirits never with their bodies die.

Все смертны и грешны.

Пришедшие в сей мир уйти должны:
Мы смертны все, поскольку все грешны.

Кто в мир пришел - уйдет ушедшим вслед:
От смерти иль греха свободы нет.

None Free From Fault.
by Robert Herrick

OUT of the world he must, who once comes in :
No man exempted is from death, or sin.

Никогда не поздно умереть.

Никто не опоздает в эту тьму,
Откуда нет возврата никому.

Never too Late to Die.
by Robert Herrick

NO man comes late unto that place from whence
Never man yet had a regredience.

Последний удар бьет наверняка

Пускай нас бьют – себя мы защитим,
Последний лишь удар неотвратим.

The Last Stroke Strike Sure.
by Robert Herrick

THOUGH by well warding many blows we've pass'd,
That stroke most fear'd is which is struck the last.

Смех и слезы.

Чрез год умрешь? Не плачь, судьбу кляня,
Но смейся – это не займет и дня.

Tears and Laughter.
by Robert Herrick

KNEW'ST thou one month would take thy life away,
Thou'dst weep ; but laugh, should it not last a day.

Смерть – конец всем скорбям.

Куда б ни шли, граница – Время нам:
Судьба - начало, смерть – конец скорбям.

Death Ends All Woe.
by Robert Herrick

TIME is the bound of things, where'er we go ;
Fate gives a meeting, Death's the end of woe.

Все смертное все же изменчиво.

Изменчив мир; чем связь прочнее с ним,
Тем неустойчивей мы в нем стоим.

Things Mortal Still Mutable .
by Robert Herrick

THINGS are uncertain, and the more we get,
The more on icy pavements we are set.

Роберт Геррик. Жизнь – это угасанье света. Life is the Body’s Light. (1591 - 1674)

Жизнь – это угасанье света. (I)

Жизнь – это свет, что гаснет в некий час;
Цвет губ и щек пылал – и вот погас.
Как на закате, пестрое панно
Сливается в бесцветное пятно.
Приходит смерть, и краски все смывает,
И тьмой зловещей лица покрывает.

Жизнь – это угасанье света. (II)

Жизнь – это в теле угасанье света;
Цвет губ и щек теряет яркость лета.
И те красотки, ныне же мегеры,
(Как солнце сядет), все, как кошки, серы.
А смерть придет, и черной краской смажет,
И тьма зловещая на эти лица ляжет.

Life is the Body’s Light.
by Robert Herrick

LIFE is the body's light, which once declining,
Those crimson clouds i' th' cheek and lips leave shining.
Those counter-changed tabbies in the air
(The sun once set) all of one colour are.
So, when Death comes, fresh tinctures lose their place,
And dismal darkness then doth smutch the face.

Роберт Геррик. Его книге (IV) To His Book. (IV) (1591 - 1674)

Его книге (IV)

Выдь, как невеста, книга, и яви
Все перлы богатейшие свои;
И, если в них отыщет ювелир
Фальшивый бриллиант или сапфир,
Ты не стыдись: я их дарил уже,
И не одной поддельной госпоже.

Robert Herrick (1591-1674)

To His Book. (IV)

LIKE to a bride, come forth, my book, at last,
With all thy richest jewels overcast ;
Say, if there be, 'mongst many gems here, one
Deserveless of the name of paragon ;
Blush not at all for that, since we have set
Some pearls on queens that have been counterfeit.

Роберт Геррик. Аплодисменты, или конец жизни. The Plaudit, or End of Life. (1591 - 1674)

Аплодисменты, или конец жизни.

Коль после бурь в дали морской,
Мой пинас здесь найдёт покой;
Коль безопасной лодки ход
Меня ко брегу приведет;
Коль барк мой, дряхлый от штормов,
Получит множество венков:
Что делать вам, как не плясать,
Не петь, и не рукоплескать?
Акт первый убедил не всех,
Последний - пьесы всей успех.

The Plaudit, or End of Life.
by Robert Herrick

IF after rude and boisterous seas,
My wearied pinnace here finds ease ;
If so it be I've gained the shore
With safety of a faithful oar ;
If having run my barque on ground,
Ye see the aged vessel crown'd :
What's to be done, but on the sands
Ye dance and sing and now clap hands ?
The first act's doubtful, but we say
It is the last commends the play.

Роберт Геррик. Часы. The Watch. (1591 - 1674)

Часы 1

Мы – как часы, что раз и навсегда
Заведены: сломаются – беда.
Прервется ход событий и минут,
Исчезнет пульс, и чувства все уснут.

Часы 2

Мы, как часы, заведены: завод
Иссякнет вдруг, и бой часов замрет.
Прервется ход событий и минут;
Исчезнет пульс, и чувства все уснут.

The Watch.
by Robert Herrick

MAN is a watch, wound up at first, but never
Wound up again : once down, he's down for ever.
The watch once down, all motions then do cease ;
And man's pulse stopp'd, all passions sleep in peace

Роберт Геррик. К его могильщику. To his Tomb-Maker (1592 - 1674)

К его могильщику.

На надгробии моем
Напишите мне стихом:
Жизнь я прожил без жены;
Что тут скажешь? Не нужны
И цветы мне, их и так
Много в слове холостяк.

by Robert Herrick

GO I must ; when I am gone,
Write but this upon my stone :
Chaste I lived, without a wife,
That's the story of my life.
Strewings need none, every flower
Is in this word, bachelour.

Роберт Геррик. Сон (II). Dream. (II) (1591 - 1674)

Сон (II)

Из трех сестер-богинь одна
Ко мне пришла во сне; Она
Сказала, встав невдалеке
С горящей головней в руке,
Что, как сгорит вся головня,
Тотчас покинет жизнь меня.
Из трех сгоревших четвертей
Осталась часть, гореть и ей,
Но только кончится запас -
Плачь, Юлия, пришел мой час.

by Robert Herrick

BY dream I saw one of the three
Sisters of fate appear to me ;
Close to my bedside she did stand,
Showing me there a firebrand ;
She told me too, as that did spend,
So drew my life unto an end.
Three quarters were consum'd of it ;
Only remained a little bit,
Which will be burnt up by-and-by ;
Then, Julia, weep, for I must die.

Роберт Геррик. К его совести. To his Conscience. (1591 - 1674).

К его совести.

Могу ль я не грешить, как встарь,
Коль рядом ты, о, Секретарь?
Могу ль явить я страсть свою,
Не подпадая под статью?
Я наведу туман и флер
На деликатный мой позор,
Столь темный, что моих проказ
Ничей не обнаружит глаз:
Дары и подкуп в ход пойдут,
И подозренья отведут:
Иль не поможет серебро
Забыть чернила и перо?
Так, чтобы в тишине ночной
Резвился я, и ты со мной?
Тому не быть: и всем годам,
Что предстоят, я клятву дам:
Не распускаться никогда,
И этим избежать Суда.

К его совести.

Могу ль грешить, коль ты всегда
Со мной, мой секретарь суда?
Уговорю ль простить мне грех,
Пускай невиннейший из всех?
На мелкую уступку злу
Я тучи наведу и мглу,
Чтоб мой ужаснейший позор
Ничей не обнаружил взор:
Я всех свидетелей куплю,
Тебя дарами ослеплю:
Иль не поможет серебро
Забыть чернила и перо?
Чтоб темной ночью в тишине
Ты вольности простила мне?
Тому не быть: и всем годам,
Что предстоят, я клятву дам:
Я буду праведным всегда,
Чтоб не страшиться мне Суда.

To his Conscience.

Can I not sin, but thou wilt be
My private Protonotarie?
Can I not wooe thee to passe by
A short and sweet iniquity?
I'le cast a mist and cloud, upon
My delicate transgression,
So utter dark, as that no eye
Shall see the hug'd impietie:
Gifts blind the wise, and bribes do please,
And winde all other witnesses:
And wilt not thou, with gold, be ti'd
To lay thy pen and ink aside?
That in the mirk and tonguelesse night,
Wanton I may, and thou not write?
It will not be: And, therefore, now,
For times to come, I'le make this Vow,
From aberrations to live free;
So I'le not feare the Judge, or thee.

Роберт Геррик. Милостыня. Almes. (1591 - 1674)


Дай милостыню; если ж не готов,
Не пожалей простых и теплых слов:
Бог ценит доброту в сердцах людских
Превыше всех способностей других.


Подайте бедняку; а денег нет,
Пусть будет словом теплым он согрет:
Бог, в нас вложив дары своих начал,
Короной доброты их увенчал.


Give, if thou canst, an Almes; if not, afford,
Instead of that, a sweet and gentle word:
God crowns our goodnesse, where so ere He sees,
On our part, wanting all abilities.

Роберт Геррик. Все увядает и умирает. All THings Decay And Die. (1591 - 1674)

Все увядает и умирает.

Все губит Время: лес, как бы прозрев,
Глядит на рост, и смерть своих дерев.
Тот, простоявший годы, исполин,
Лесного государства властелин,
Дуб царственный, когда придет пора,
Сам рухнет без удара топора.

by Robert Herrick

ALL things decay with time : the forest sees
The growth and downfall of her aged trees ;
That timber tall, which threescore lusters stood
The proud dictator of the state-like wood,
I mean (the sovereign of all plants) the oak,
Droops, dies, and falls without the cleaver's stroke.

Роберт Геррик. Богатство и бедность. Riches and Poverty. (1591 - 1674)

69. Богатство и бедность

Господь в богатых или бедных мог
Всех обратить, когда б не знал итог:
Коль всяк богат, упорство где добыть?
Коль все бедны, как Богу щедрым быть?

Riches and Poverty.

God co'd have made all rich, or all men poore;
But why He did not, let me tell wherefore:
Had all been rich, where then had Patience been?
Had all been poore, who had His Bounty seen?

Роберт Геррик. Его собственная эпитафия. His Own Epitaph. (1591 - 1674).

Вариант 1

Нашед себе желанный дом,
Ты, путник, отдыхаешь в нем;
И я, окончив путь свой днесь,
Лежу в одежде прямо здесь.
Был юн я, и блуждал, о, да,
Но старость привела сюда.

Вариант 2

Нашел желанный сердцу дом
Паломник, и почиет в нем;
И я, окончив путь земной,
Здесь лег, и посох мой со мной.
Был юн я, и блуждал досель,
Но старость привела в постель.

by Robert Herrick

AS wearied pilgrims, once possest
Of long'd-for lodging, go to rest,
So I, now having rid my way,
Fix here my button'd staff and stay.
Youth, I confess, hath me misled ;
But age hath brought me right to bed.

Роберт Геррик. К Дианиме. To Dianeme. (III). (1591 - 1674).

Всю роскошь плоти, о, не утаи:
Лодыжки, бедра, те холмы твои,
Где ждет любовь с улыбкой на устах,
Когда забьет родник в твоих сосцах;
Приподыми одежд своих парчу,
Яви красы – все видеть я хочу.


Яви мне роскошь всех твоих красот:
Лодыжки, икры, бедра, холмик тот,
Где бдит любовь с улыбкой, и под ней,
Струится жизнь дарующий ручей;
Дай соскользнуть батисту по плечу,
Яви красы – все видеть я хочу.


SHOW me thy feet ; show me thy legs, thy thighs ;
Show me those fleshy principalities
Show me that hill where smiling love doth sit,
Having a living fountain under it ;
Show me thy waist, then let me therewithal,
By the assention of thy lawn, see all.

Роберт Геррик. Богу, о болезни. To God, on his sicknesse. (1591-1674)

Что если там, на иве, впредь
Виоле с арфою висеть?
И станет мне постель могилой,
И вместо дома - мрак унылый?
Что если бодрым дням конец,
И лягу я во гроб, мертвец?
Меня, цветок увядший, все же
Ты оживишь, Всесильный Боже.

Robert Herrick (1591-1674)

To God, on his sicknesse.

What though my Harp, and Violl be
Both hung upon the Willow-tree?
What though my bed be now my grave,
And for my house I darknesse have?
What though my healthfull dayes are fled,
And I lie numbred with the dead?
Yet I have hope, by Thy great power,
To spring; though now a wither'd flower.

Роберт Геррик. Его молитва об отпущении грехов. His Prayer for Absolution.

За грешный стих, что мной рожден
В мятежном сумраке времен;
За фразу, рифму или слог,
Что из меня не Ты извлек,
Прости, Господь, и праздный стих
Исторгни из томов моих.
Но если строчка, хоть одна,
Была Тобой освящена,
Она пред вечностью самой
Меня и труд прославит мой.

Robert Herrick (1591-1674)


FOR those my unbaptised rhymes,
Writ in my wild unhallowed times ;
For every sentence, clause, and word,
That's not inlaid with Thee, my Lord,
Forgive me, God, and blot each line
Out of my book that is not Thine.
But if, 'mongst all, thou find'st here one
Worthy Thy benediction ;
That one of all the rest shall be
The glory of my work and me.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 19.


Oh, to vex me, contraries meet in one:
Inconstancy unnaturally hath begot
A constant habit; that when I would not
I change in vows, and in devotion.
As humorous is my contrition
As my profane love, and as soon forgot:
As riddlingly distempered, cold and hot,
As praying, as mute; as infinite, as none.
I durst not view heaven yesterday; and today
In prayers and flattering speeches I court God:
Tomorrow I quake with true fear of his rod.
So my devout fits come and go away
Like a fantastic ague; save that here
Those are my best days, when I shake with feare.


Увы, сошлись все крайности в одно:
Изменчивость нелепейший уклад
Нежданно породила – сам не рад,
Но клятвам изменяю все равно.
Как и любовь, раскаянье смешно;
И так же сгинет, как душевный ад,
Молчанье и молитва, жар и хлад,
Ничто и бесконечность. Я давно
Глядеть на небо не решался – днесь
Моим прошеньям Богу несть числа,
А завтра устрашусь Его жезла.
То набожен, то нечестив, и весь
Я, как в горячке странной; но скажу:
Дни счастья – те, что в страхе провожу.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 18.


Show me dear Christ, thy spouse so bright and clear.
What! is it she which on the other shore
Goes richly painted? or which, robb'd and tore,
Laments and mourns in Germany and here?
Sleeps she a thousand, then peeps up one year?
Is she self-truth, and errs? now new, now outwore?
Doth she, and did she, and shall she evermore
On one, on seven, or on no hill appear?
Dwells she with us, or like adventuring knights
First travel we to seek, and then make love?
Betray, kind husband, thy spouse to our sights,
And let mine amorous soul court thy mild Dove,
Who is most true and pleasing to thee then
When she'is embrac'd and open to most men.


Яви, Твою жену, как свет впотьмах.
Что! Не она ль на берегу другом,
Раскрашена? Иль, грудь прикрыв тряпьем,
Здесь и в Германии скорбит в слезах?
Раз в год пробудится – и спит в веках?
Где подлинная? В образе каком?
Была ли, будет на холме одном,
Семи, или совсем не на холмах?
Она ли с нами, иль в чужом краю
Нам, словно рыцарям, ее искать?
О, муж, позволь узреть жену твою,
Дай мне душой голубку приласкать,
Ее, кто тем сильней Тебе верна,
Чем больше отдается всем она.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 17.


Since she whom I lov'd hath paid her last debt
To nature, and to hers, and my good is dead,
And her soul early into heaven ravished,
Wholly in heavenly things my mind is set.
Here the admiring her my mind did whet
To seek thee, God; so streams do show the head;
But though I have found thee, and thou my thirst hast fed,
A holy thirsty dropsy melts me yet.
But why should I beg more love, whenas thou
Dost woo my soul, for hers off'ring all thine,
And dost not only fear lest I allow
My love to saints and angels, things divine,
But in thy tender jealousy dost doubt
Lest the world, flesh, yea devil put thee out.


С тех самых пор как умерла она,
Любовь моя, отдав Природе долг,
И Ты ее, насилуя, увлек
На небо, мысль моя обращена
К Тебе, хоть страстью к ней распалена, -
Не так ли влагой полнится поток?
Тебя найдя, смягчить я жажду смог,
Но эта жажда – как сосуд без дна.
Зачем о большей мне молить любви,
Коль Ты меня обхаживаешь сам?
Боишься, что я помыслы свои
Святым и ангелам твоим отдам,
Ревнуешь ли, что дьявол, мир и плоть
Мной овладеют, а не Ты, Господь.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 16.


Father, part of his double interest
Unto thy kingdom, thy Son gives to me,
His jointure in the knotty Trinity
He keeps, and gives to me his death's conquest.
This Lamb, whose death with life the world hath blest,
Was from the world's beginning slain, and he
Hath made two Wills which with the Legacy
Of his and thy kingdom do thy Sons invest.
Yet such are thy laws that men argue yet
Whether a man those statutes can fulfil;
None doth; but all-healing grace and spirit
Revive again what law and letter kill.
Thy law's abridgement, and thy last command
Is all but love; Oh let this last Will stand!


Двойных процентов часть уделена,
Отец, на царство Сыном мне твоим;
И в этой спорной Троице мне Им
Над смертию победа вручена.
Сей агнец, смертью чьей освящена
Жизнь наша, кто от века приносим
Был в жертву, завещал сынам своим
В заветах двух наследство. Да грешна
Природа наша, и Закон таков,
Что люди спорят, выполним ли он;
Но бесконечная твоя любовь
Все оживляет, что убил закон.
Не вся Любовь – последний твой завет,
Да будет так - пока иного нет.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 15.


Wilt thou love God, as he thee? Then digest,
My soul, this wholesome meditation,
How God the Spirit, by angels waited on
In heaven, doth make his Temple in thy breast.
The Father having begot a Son most blest,
And still begetting, (for he ne'er be gone)
Hath deigned to choose thee by adoption,
Co-heir t' his glory, and Sabbath' endless rest.
And as a robbed man, which by search doth find
His stol'n stuff sold, must lose or buy 't again:
The Son of glory came down, and was slain,
Us whom he'd made, and Satan stol'n, to unbind.
'Twas much that man was made like God before,
But, that God should be made like man, much more.


Возлюбишь ли ты Бога так, как Он
Тебя, душа? Представить же сумей,
Как воздвигает Храм в груди твоей
Дух Божий, ангелами окружен.
Отец, чей Сын во Славе был рожден,
Дабы рождаться до скончанья дней,
Тебя избрал, его добром владей,
С Тобой Субботний отдых разделен.
И как тот некий, кто обкраден был,
Вернет пропажу, иль смирится с ней,
Так нам Сын Божий смертию своей
У Сатаны свободу откупил.
Мы – образ Божий, но себе под стать
Должны мы Бога заново создать.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 14.


Batter my heart, three-personed God, for you
As yet but knock, breathe, shine, and seek to mend;
That I may rise, and stand, o'erthrow me, and bend
Your force to break, blow, burn, and make me new.
I, like an usurped town, to another due,
Labour to admit you, but Oh, to no end.
Reason, your viceroy in me, me should defend,
But is captived, and proves weak or untrue.
Yet dearly I love you, and would be loved fain,
But am betrothed unto your enemy:
Divorce me, untie or break that knot again,
Take me to you, imprison me, for I,
Except you enthrall me, never shall be free,
Nor ever chaste, except you ravish me.


Бог триединый, продолжай пытать;
Стучи, дыши, сияй, - чтоб стал сильней;
Дабы воспрял я, сердце мне разбей,
Раздуй огонь, сожги, - создай опять.
Я – град, в котором вражеская рать;
Тебя впустил бы, но рассудок, сей
Наместник твой, страж крепости моей, -
Пленен, бессилен, и готов предать.
Хотя, любя, к Тебе тянусь в мольбе,
Я силой обручен с твоим врагом:
Возьми меня, и притяни к Себе,
И помести в узилище своем.
Свободным и невинным мне ни дня
Не быть, коль силой не возьмешь меня.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 13.


What if this present were the world's last night?
Mark in my heart, O soul, where thou dost dwell,
The picture of Christ crucified, and tell
Whether that countenance can thee affright,
Tears in his eyes quench the amazing light,
Blood fills his frowns, which from his pierced head fell.
And can that tongue adjudge thee unto hell,
Which prayed forgiveness for his foes' fierce spite?
No, no; but as in my idolatry
I said to all my profane mistresses,
Beauty, of pity, foulness only is
A sign of rigour: so I say to thee,
To wicked spirits are horrid shapes assigned,
This beauteous form assures a piteous mind.


Вдруг в эту ночь мир превратится в прах?
Запечатлей же в сердце ты своем
Черты Христа распятого; ты в Нем
Узришь ли силу, что внушает страх?
Слезами залит огнь в его очах,
Кровь на висках, исколотых венком;
На ад ли обречет своим судом
Тот, словом чьим прощен и злобный враг?
О, нет; но идолам любви служа,
Я верил, с грешницами веселясь,
Что красота и жалость – это грязь,
Притворства знаки; знай же, госпожа:
Дурные формы порождают зло,
Прекрасный образ – вот что мир спасло.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 12.


Why are we by all creatures waited on?
Why do the prodigal elements supply
Life and food to me, being more pure than I,
Simple, and further from corruption?
Why brook'st thou, ignorant horse, subjection?
Why dost thou, bull, and bore so seelily,
Dissemble weakness, and by one man's stroke die,
Whose whole kind you might swallow and feed upon?
Weaker I am, woe is me, and worse than you,
You have not sinned, nor need be timorous.
But wonder at a greater wonder, for to us
Created nature doth these things subdue,
But their Creator, whom sin nor nature tied,
For us, His creatures, and His foes, hath died.


Зачем все твари служат нам? И корм,
И жизнь приносят в щедрости своей?
Хотя они и проще, и честней,
И не испорчены, как я, грехом?
Зачем стоишь ты, лошадь, под ярмом?
Кабан и бык, не глупо ль от людей
Терпеть удары, вы ведь не слабей,
И проглотить могли бы их живьем?
Я хуже вас, увы, по всем статьям;
Вы не грешили, страх вам ни к чему.
Вот чудо, непостижное уму:
Природы власть их подчинила нам,
А умер Бог, кто не имел грехов,
За нас, Его творенья и врагов.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 11.


Spit in my face you Jews, and pierce my side,
Buffet, and scoff, scourge, and crucify me,
For I have sinned, and sinned, and only he
Who could do no iniquity hath died:
But by my death can not be satisfied
My sins, which pass the Jews' impiety:
They killed once an inglorious man, but I
Crucify him daily, being now glorified.
Oh let me, then, his strange love still admire:
Kings pardon, but he bore our punishment.
And Jacob came clothed in vile harsh attire
But to supplant, and with gainful intent:
God clothed himself in vile man's flesh, that so
He might be weak enough to suffer woe.


В лицо мне плюйте, и сбивайте с ног,
Пусть буду я бичеван, и казнен;
Грешил я, и грешил, - а умер Он,
Единственный, кто согрешить не мог:
Евреев грех не столь, как мой, жесток,
Мой - быть не может смертью возмещен;
Евреями безвестный умерщвлен -
Мной каждодневно убиваем Бог.
О, преклонюсь я перед Ним, любя:
Царь милует, а Он себя обрек;
Иаков грубой шкурой скрыл себя, -
Исполнив долг свой, выгоду извлек:
Господь наш в плоть облекся, дабы стать
Слабей настолько, чтобы мог страдать.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 10.


Death, be not proud, though some have callиd thee
Mighty and dreadful, for thou art not so;
For those whom thou think'st thou dost overthrow
Die not, poor death, nor yet canst thou kill me.
From rest and sleep, which yet thy pictures be,
Much pleasure, then from thee much more, must low
And soonest our best men with thee do go,
Rest of their bones and soul's delivery.
Thou art slave to fate, chance, kings and desperate men
And dost with poison, war and sickness dwell,
And poppy or charms can make us sleep as well
And better than thy stroke; why swell'st thou then ?
One short sleep past, we wake eternally,
And death shall be no more; death, thou shalt die.


Не будь спесива, смерть, хотя слывешь
Ужасной ты; ведь всяк избранник твой
Восстанет, смерть, из недр твоих - живой,
Ты и меня, бедняга, не убьешь.
Отрадный сон, что на тебя похож,
Отрадней, чем навеянный тобой;
Достойнейшие обретут покой,
Их души примет Бог, плоть - ты пожрешь.
Рабыня Случая, Судьбы, царей,
Ты – там, где зло болезни и войны,
Но опиум и магия нам сны
Приятней навевают и щедрей.
Твой краток сон – мы будем жить и впредь,
Тебя не станет, смерть; умрешь ты, смерть.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 9.


If poisonous minerals, and if that tree
Whose fruit threw death on else immortal us,
If lecherous goats, if serpents envious
Cannot be damn'd, alas, why should I be?
Why should intent or reason, born in me,
Make sins, else equal, in me more heinous?
And mercy being easy, and glorious
To God, in his stern wrath why threatens he?
But who am I, that dare dispute with thee,
O God? Oh, of thine only worthy blood
And my tears, make a heavenly Lethean flood,
And drown in it my sins' black memory.
That thou remember them, some claim as debt;
I think it mercy, if thou wilt forget.


Яд минералов, древо то, чей плод
Бессмертных нас на смерть обрек, и змей
Завистный, и козлище-блудодей, -
Не прокляты, что ж мне предъявлен счет?
Почто мой умысел к греху ведет,
Тем худшему, что грех в душе моей
Рожден? Почто - всех в милости щедрей -
Господь грозит мне чередой невзгод?
Но кто я – спорить с тем, кто в небесах?
В потоп Летейский преврати, о, Бог,
И кровь свою, и слез моих поток,
Топя в нем память о моих грехах.
Ты помнишь их - другие счет несут;
Будь милосерд, и отмени свой суд.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 8.


If faithful souls be alike glorified
As angels, then my fathers soul doth see,
And adds this even to full felicity,
That valiantly I hells wide mouth o'erstride:
But if our minds to these souls be descried
By circumstances, and by signs that be
Apparent in us, not immediately,
How shall my mind's white truth by them be tried?
They see idolatrous lovers weep and mourn,
And vile blasphemous conjurers to call
On Jesus name, and Pharisaical
Dissemblers feign devotion. Then turn,
O pensive soul, to God, for he knows best
Thy true grief, for he put it in my breast.


Коль душам праведным хвалы звучат,
Как ангелам, то множит Отче мой
Блаженство тем, что смелою стопой
Шагаю я через разверстый ад:
Но, если бы души блаженной взгляд
Проник в мой ум, как луч во мрак ночной,
И в знаки вник с их сутью неземной,
Постиг бы он, что в помыслах я свят?
Повсюду служат идолам любви,
Клянутся нечестивые мужи
Христовым именем, и чтят ханжи
Усердно Бога. Господи, яви
Свою мне милость, укажи мне путь,
Ведь эти муки Ты вложил мне в грудь.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 7.


At the round earth's imagin'd corners, blow
Your trumpets, angels, and arise, arise
From death, you numberless infinities
Of souls, and to your scatter'd bodies go;
All whom the flood did, and fire shall o'erthrow,
All whom war, dearth, age, agues, tyrannies,
Despair, law, chance hath slain, and you whose eyes
Shall behold God and never taste death's woe.
But let them sleep, Lord, and me mourn a space,
For if above all these my sins abound,
'Tis late to ask abundance of thy grace
When we are there; here on this lowly ground
Teach me how to repent; for that's as good
As if thou'hadst seal'd my pardon with thy blood.


Трубите на измышленных углах
Земного шара, Ангелы; пусть сонм
Душ человечьих будет воскрешен,
Пусть обретут себя в своих телах:
Все, кто Потопом смыт, кто будет в прах
Сожжен, кто мором и мечом сражен,
Кого убил тиран или закон,
Кто Бога зря, не вкусит смертный страх
Вовеки. Нет, пусть спят, мне ж горевать;
Твой труд умножив, Бог, моим грехом,
К Твоим щедротам поздно мне взывать
На небе; научи в кругу земном
Раскаянью; оно – Твоя печать,
Скрепляющая кровью благодать.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 6.


This is my play's last scene; here heavens appoint
My pilgrimage's last mile; and my race,
Idly, yet quickly run, hath this last pace,
My span's last inch, my minute's latest point;
And gluttonous death will instantly unjoint
My body and my soul, and I shall sleep a space;
But my'ever-waking part shall see that face
Whose fear already shakes my every joint.
Then, as my soul to'heaven, her first seat, takes flight,
And earth-born body in the earth shall dwell,
So fall my sins, that all may have their right,
To where they'are bred, and would press me, to hell.
Impute me righteous, thus purg'd of evil,
For thus I leave the world, the flesh, the devil.


Спектакль идет к концу; на небесах
Означено, что я уже достиг
Последней мили в странствиях моих.
Последний час мой, и последний шаг,
И плоть мою смерть обратит во прах,
И я усну; но в тот же самый миг
Я частью зрящею увижу лик,
Что и теперь ввергает сердце в страх.
Душа взлетит к истоку в вышине,
Земная плоть смешается с землей,
Грехи же в ад отбудут, к Сатане,
Где рождены, таща меня с собой.
Очисть, Господь, вмени мне грех в вину,
И я покину плоть, и Сатану.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 5.


I am a little world made cunningly
Of elements and an angelic sprite,
But black sin hath betray'd to endless night
My world's both parts, and oh both parts must die.
You which beyond that heaven which was most high
Have found new spheres, and of new lands can write,
Pour new seas in mine eyes, that so I might
Drown my world with my weeping earnestly,
Or wash it, if it must be drown'd no more.
But oh it must be burnt; alas the fire
Of lust and envy have burnt it heretofore,
And made it fouler; let their flames retire,
And burn me O Lord, with a fiery zeal
Of thee and thy house, which doth in eating heal.


Я – малый мир; единство двух природ,
Земной и ангельской; на смерть обрек
Давно их черный грех, и близок срок,
Когда их ночь бескрайняя пожрет.
Ты, созерцая новых сфер восход
С высот своих, облечь их сможешь в слог, -
Излей моря мне в очи, чтоб я мог
Лить слезы гнева; пусть мой мир зальет,
Или очистит. Нет, пусть лучше он
Сгорит в пожаре; но, уже огнем
И зависти и похоти сожжен,
Он стал еще скверней; обрушь свой гром,
О, Бог, и пусть меня Твой огнь спалит,
И, жаром пожирая, исцелит.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 4.


Oh my black soul! now art thou summoned
By sickness, death's herald, and champion;
Thou art like a pilgrim, which abroad hath done
Treason, and durst not turn to whence he is fled;
Or like a thief, which till death's doom be read,
Wisheth himself delivered from prison,
But damned and haled to execution,
Wisheth that still he might be imprisoned.
Yet grace, if thou repent, thou canst not lack;
But who shall give thee that grace to begin?
Oh make thy self with holy mourning black,
And red with blushing, as thou art with sin;
Or wash thee in Christ's blood, which hath this might
That being red, it dyes red souls to white.


О, черная душа моя! Смерть шлет
Герольда - твой недуг; ты – как изгой,
Кто предал, и теперь к себе домой
С чужбины возвратиться не дерзнет;
Иль вор в цепях, кто ныне их клянет,
Но, смертный приговор услышав свой,
Уже готов смириться и с тюрьмой:
Пусть худо в ней, но хуже - эшафот.
Покайся, и не минет благодать,
Но где он тот, чья милость мне нужна?
О, почерней, когда начнешь страдать,
Будь алой от стыда, когда грешна;
Иль причастись крови Христа, - красна,
Тебя окрасит в белый цвет она.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 3.


O might those sighs and tears return again
Into my breast and eyes, which I have spent,
That I might in this holy discontent
Mourn with some fruit, as I have mourned in vain;
In mine Idolatry what showers of rain
Mine eyes did waste! what griefs my heart did rent!
That sufferance was my sin; now I repent;
'Cause I did suffer I must suffer pain.
Th' hydropic drunkard, and night-scouting thief,
The itchy lecher, and self-tickling proud
Have the remembrance of past joys for relief
Of comming ills. To (poor) me is allowed
No ease; for long, yet vehement grief hath been
Th' effect and cause, the punishment and sin.


О, если б слезы все, и каждый вздох
Вернуть в глаза и грудь мои опять,
Дабы в благой досаде я рыдать
Не с прежнею тщетой, а с пользой мог;
Близ Идолов моих, какой поток
Слез мог я лить! Как сердце надрывать!
Теперь я каюсь, ибо грех – страдать;
Страдал – и тем страдать себя обрек.
Пропойца, иль чесотный блудодей,
Презренный вор, неистовый гордец,
О прошлом вспомнив, боль беды своей
Уймут, но где моей беде конец?
К тому ж сошлись в страдании самом
Со следствием причина, казнь с грехом.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 2.

As due by many titles I resign
My self to Thee, O God; first I was made
By Thee, and for Thee, and when I was decayed
Thy blood bought that, the which before was Thine;
I am Thy son, made with Thy Self to shine,
Thy servant, whose pains Thou hast still repaid,
Thy sheep, thine image, and, till I betrayed
My self, a temple of Thy Spirit divine;
Why doth the devil then usurp on me?
Why doth he steal, nay ravish that's thy right?
Except thou rise and for thine own work fight,
Oh I shall soon despair, when I do see
That thou lov'st mankind well, yet wilt not choose me,
And Satan hates me, yet is loth to lose me.


Я - Твой, Господь мой, и по всем статьям, -
Твое добро; когда я побороть
Свой грех не смог, и согнивала плоть,
Меня Ты выкупил, смерть приняв сам.
Я – сын Твой, и сиять бы вместе нам;
Слуга, чей труд Ты оплатил, Господь,
Я – агнец твой, и, до измены вплоть,
Я - твоего Святого Духа храм.
Почто меня так искушает враг?
Идет на взлом, на кражу, на грабеж?
Встань, защити! Мне больше невтерпеж, -
Ты любишь всех, ко мне же Ты не благ,
А дьявол ненавидит и, казня,
Вовеки не отстанет от меня.

Джон Донн. Благочестивые сонеты. Сонет 1.

Holy Sonnets. John Donne. (1572-1631)


Tho has made me, and shall thy work decay?
Repair me now, for now mine end doth haste;
I run to death, and death meets me as fast,
And all my pleasures are like yesterday.
I dare not move my dim eyes any way,
Despair behind, and death before doth cast
Such terror, and my feeble flesh doth waste
By sin in it, which it towards hell doth weigh.
Only thou art above, and when towards thee
By thy leave I can look, I rise again;
But our old subtle foe so tempteth me
That not one hour myself I can sustain.
Thy grace may wing me to prevent his art,
And thou like adamant draw mine iron heart.


Меня Ты создал, и твой труд сгниет?
Приди, Господь, - мне смерть уже видна;
Я к ней спешу, ко мне спешит она,
И в прошлом – радости, и страх гнетет.
Мутится взор, и ясен мне исход;
Передо мною только смерть одна,
И немощная плоть изнурена
Грехом, который в ад меня влечет.
Лишь Ты на небе, и, когда столь благ,
Что дашь Себя мне зреть – я воскрешен,
Да искушает столь хитро наш враг,
Что не поможешь Ты – осилит он.
Будь мне магнитом, отврати искус, -
К Тебе железным сердцем притянусь.

Памятник собаке

Надпись на памятнике ньюфаундлендской собаке, 1808

Вблизи этого места покоятся останки того, кто
обладал Красотой без Тщеславия,
Силой без Наглости,
Отвагою без Свирепости,
и всеми Достоинствами Человека
без его Пороков.
Эта Похвала, которая была бы бессмысленной
Лестью, если бы она была начертана над человеческим
Прахом, есть ничто иное, как только дань Памяти
Ботсвану, Собаке.

Лорд Байрон

Когда, свой знатный не прославив род,
Достойный человечий сын умрет,
Ваятель пафос горя истощит
На барельефах, врезанных в гранит,
И все увидят в том, кто в землю лег,
Не то, кем был, а кем он стать бы мог.
Но бедный пес, при жизни верный друг,
Бессменный страж, и первый для услуг,
Кто рад бы другу и теперь служить,
И для него дышать, сражаться, жить,
Бесславно погребен, и небеса
Отвергли душу умершего пса;
А человек и чает быть прощен,
И мнит, что центр мироздания - он.
О, ты! чья жизнь – короткий миг один,
Презренный раб, растленный властелин, -
Понявшему тебя, отвратен ты,
Сосуд греха, вместилище тщеты!
Твоя любовь – разврат, а дружба - ложь,
Улыбкой льстишь ты, словом предаешь!
В чести лишь имя, мерзок естеством, -
Стыдись пред родственным тебе зверьем.
Ты, кто глядишь на этот бедный прах,
Знай, не тебе скорбеть о нем в слезах,
Останки друга камень сторожит;
Был друг единственный – он здесь лежит.

Lord George Gordon Byron
Monument to a dog

When some proud son of man returns to earth,
Unknown to glory, but upheld by birth,
The sculptor's art exhausts the pomp of woe,
And storied urns record who rests below.
When all is done, upon the tomb is seen,
Not what he was, but what he should have been.
But the poor dog, in life the firmest friend,
The first to welcome, foremost to defend,
Whose honest heart is still his master's own,
Who labors, fights, lives, breathes for him alone,
Unhonored falls, unnoticed all his worth,
Denied in heaven the soul he held on earth
While man, vain insect! hopes to be forgiven,
And claims himself a sole exclusive heaven.
Oh man! thou feeble tenant of an hour,
Debased by slavery, or corrupt by power--
Who knows thee well must quit thee with disgust,
Degraded mass of animated dust!
Thy love is lust, thy friendship all a cheat,
Thy smiles hypocrisy, thy words deceit!
By nature vile, ennobled but by name,
Each kindred brute might bid thee blush for shame.
Ye, who perchance behold this simple urn,
Pass on--it honors none you wish to mourn.
To mark a friend's remains these stones arise;
I never knew but one--and here he lies.

Жалобы пенсионера. Вильям Батлер Йейтс (1865-1939)

Мне в дождь укрытье – дряхлый дуб
С редеющей листвой,
А помню – у огня сидел,
Где б ни был, всюду – свой;
Знал толк в политике, в любви…
Но я теперь - другой.

Вострят ребята пики вновь -
Знать, гнев их не остыл,
Плут в людях деспотизм клянет,
Растрачивая пыл;
Я, Время созерцая, стал
Не тем, кем раньше был.

Из женщин кто, на дряхлый дуб
Взглянув, прельстится им?
А ведь любил красавиц я,
Был ими я любим;
Я Времени плюю в лицо
За то, что стал другим.

William Butler Yeats (1865 - 1939)

The Lamentation Of The Old Pensioner

ALTHOUGH I shelter from the rain
Under a broken tree,
My chair was nearest to the fire
In every company
That talked of love or politics,
Ere Time transfigured me.

Though lads are making pikes again
For some conspiracy,
And crazy rascals rage their fill
At human tyranny,
My contemplations are of Time
That has transfigured me.

There's not a woman turns her face
Upon a broken tree,
And yet the beauties that I loved
Are in my memory;
I spit into the face of Time
That has transfigured me.

Ричард Лавлэйс. Алтее, из тюрьмы.

Когда примчит ко мне в тюрьму
Крылатый Бог Эрот
Алтею к ложу моему,
И огнь любви зажжет;
Когда мы с ней наедине
Восторгами полны,
Какие Боги в вышине
В распутстве столь вольны?

Когда из полных кубков пьем, -
Не Темзы в них вода, -
Украсив голову венком,
Клянясь любить всегда;
Когда мы топим боль с бедой,
Веселием пьяны,
Какие рыбы под водой,
Хмелея, столь вольны?

Когда, срывая горло в крик,
Пою, как в клетке дрозд,
О том, что мой король велик
И столь же добр, и прост;
О том, что власть его мудра,
Его дела честны,
Какие буйные ветра
И волны столь вольны?

Решетки, стены из камней –
Не станут мне тюрьмой;
Свободен буду я и в ней,
Коль дух свободен мой;
Любви, свободной от оков,
Темницы не страшны;
Лишь ангелы средь облаков
На небе столь вольны.


Ричард Лавлейс

Когда мою Алтею мне
Протащит вдруг Эрот
Через решетку на окне
Иль через дымоход;
Когда Эрот, как мяч шальной,
Влетит во створ ворот,
Моя Алтея вслед за мной
От радости орет;
Когда к Алтее я прилип,
И глаз не оторвать,
Кричит развратный мне Олимп:
“Век воли не видать!”

Когда из чаш вино мы пьем,
А Темзу не хотим,
Друг другу мы челами бьем,
О верности вопим;
Когда в мозгах перекосяк,
Но мы с ней пьем опять,
Кричит нам пьяных рыб косяк:
”Век воли не видать!”

Когда, как преданный щегол,
Что предан королем,
Пою пронзительный глагол,
Иль жгу им, как углем;
Когда ору и плачу в крик:
“Доколь мне воли ждать!”
Мне из болот в ответ кулик:
“Век воли не видать!”

Тюрьма – не камень стен, отнюдь,
И не железный прут;
Их те, кто встал на честный путь,
Себе на скит сопрут;
Хочу на волю, в поле, в лес,
Хочу скорей удрать,
Но ангел мне кричит с небес:
“Век воли не видать!”

Richard Lovelace
To Althea, from Prison

When Love with unconfined wings
Hovers within my gates,
And my divine Althea brings
To whisper at the grates;
When I lie tangled in her hair,
And fetter'd to her eye,
The gods, that wanton in the air,
Know no such liberty.

When flowing cups run swiftly round
With no allaying Thames,
Our careless heads with roses bound,
Our hearts with loyal flames;
When thirsty grief in wine we steep,
When healths and draughts go free,
Fishes, that tipple in the deep,
Know no such liberty.

When (like committed linnets) I
With shriller throat shall sing
The sweetness, mercy, majesty,
And glories of my king;
When I shall voice aloud how good
He is, how great should be,
Enlarged winds, that curl the flood,
Know no such liberty.

Stone walls do not a prison make,
Nor iron bars a cage;
Minds innocent and quiet take
That for an hermitage;
If I have freedom in my love,
And in my soul am free,
Angels alone that soar above,
Enjoy such liberty.

Катарина. Роберт Льюис Стивенсон.


Напоминает облик твой
Видения в тиши лесной
В прохладном зеркале пруда,
Незамутненного всегда;
В его стекле дрожит, как блик,
Смеясь иль плача, чей-то лик:
Земной, эльфийский, божества…
Опорой – неба синева.

Katharine - a poem by Robert Louis Stevenson (1850-1894)

We see you as we see a face
That trembles in a forest place
Upon the mirror of a pool
Forever quiet, clear and cool;
And in the wayward glass, appears
To hover between smiles and tears,
Elfin and human, airy and true,
And backed by the reflected blue.

Дорога, которую я не выбрал. Р. Фрост.

Стоял у развилки я двух дорог
В лесу пожелтевшем, и сразу обе
Меня привлекали, - я видеть мог:
Змеясь, уходила первая в лог,
И там, внизу, пропадала в чащобе.

Я выбрал вторую, доверясь ей,
Взыскующей, может, немного строже,-
Травой заросшая, она сильней
Нуждалась в том, чтобы шли по ней,
Но обе исхожены были схоже.

И обе – в листьях; в тот ранний час
Ничьи шаги их еще не примяли.
О, первую я держал про запас!
Но, помня, как путь увлекает нас –
Я знал, что обратно вернусь едва ли.

Во время иное, когда-нибудь,
Буду, вздыхая, рассказывать где-то,
Как я, сомневаясь, куда свернуть,
Выбрал чуть меньше исхоженный путь -
И дело все, видимо, только в этом.

R. Frost (1874-1963)

TWO roads diverged in a yellow wood
And sorry I could not travel both
And be one traveler, long I stood
And looked down one as far as I could
To where it bent in the undergrowth

Then took the other, as just as fair,
And having perhaps the better claim
Because it was grassy and wanted wear
Though as for that the passing there
Had worn them really about the same

And both that morning equally lay
In leaves no step had trodden black.
Oh, I kept the first for another day!
Yet knowing how way leads on to way,
I doubted if I should ever come back.

I shall be telling this with a sigh
Somewhere ages and ages hence:
Two roads diverged in a wood, and I—
I took the one less traveled by,
And that has made all the difference.

Глоток солнечного света (№2). Джон Китс.

Прочь Херес, Бордо, Шардоне!
Забуду о старом Рейнвейне!
Их крепость и вкус не по мне –
Я знаю питье вдохновенней.
Что жалкий бокал! мой напиток -
Бескрайнего лета избыток!
Пью небо до дна,
Как чашу вина,
До сладости жгучей
Дельфийских созвучий;
О, Кай мой, с зеленого склона,
Куда мы тропой
Взберемся с тобой,
Мы солнцем упьемся,
Да так, что сольемся
С сияньем лучей Аполлона!

Бог Полдня и Востока,
И Запада, душой
К тебе лечу высоко,
А телом – прах земной.
И разделенность эта
Есть бездна без просвета,
Ужасное призванье,
И вечное терзанье.
Когда души полет
Ее легко влечет
В заоблачную область,
Во взорах наших – робость;
Так мать пронзает страх,
Когда орел в когтях
Ее дитя уносит, -
Чей разум не подкосит
Безумье? Лиры Бог,
Не ты ль меня увлек
В мир нестерпимо яркий?
Пусть лиры пламень жаркий
И блеск твой в вышине
Даруют мудрость мне.
Дай мне, смирив тревоги,
Вступить в твои чертоги
Не столь смятенным!


A draught of Sunshine

HENCE Burgundy, Claret, and Port,
Away with old Hock and madeira,
Too earthly ye are for my sport;
There's a beverage brighter and clearer.
Instead of a piriful rummer,
My wine overbrims a whole summer;
My bowl is the sky,
And I drink at my eye,
Till I feel in the brain
A Delphian pain -
Then follow, my Caius! then follow:
On the green of the hill
We will drink our fill
Of golden sunshine,
Till our brains intertwine
With the glory and grace of Apollo!

God of the Meridian,
And of the East and West,
To thee my soul is flown,
And my body is earthward press'd. -
It is an awful mission,
A terrible division;
And leaves a gulph austere
To be fill'd with worldly fear.
Aye, when the soul is fled
To high above our head,
Affrighted do we gaze
After its airy maze,
As doth a mother wild,
When her young infant child
Is in an eagle's claws -
And is not this the cause
Of madness? - God of Song,
Thou bearest me along
Through sights I scarce can bear:
O let me, let me share
With the hot lyre and thee,
The staid Philosophy.
Temper my lonely hours,
And let me see thy bowers
More unalarm'd!

По поводу болезни.

Попустил Господь к болезни,
А зачем – ему известно:
Чтобы стали мы железней,
Ибо прочно – что железно.

Он – кузнец, а мы болванки;
Он хватает нас клещами,
И кует нас для огранки,
И сует нас прямо в пламя.

Что железа быть печальней
Нашим душам, нашей плоти?
Коль на тяжкой наковальне
Мы у мастера в работе?

Ты хотел быть ближе к небу?
Жаждал ты его награды?
Не моли тогда, не требуй
Снисхожденья и пощады!

Пусть в углу кусок болванки
Наслаждается небитый;
Он – без формы, без огранки,
Ибо Богом позабытый.

Глоток солнечного света. Джон Китс.

Прочь Херес, Портвейн, Шардоне!
Забудь о Бордо и Рейнвейне!
Забвенья не сыщешь в вине, -
Я знаю питье вдохновенней.
Что чаша Клико и Кларета?
Вино – разливанное лето;
Пью небо и солнце,
Пока не начнется
В мозгах от напитка
Дельфийская пытка -
Взгляни, Гай, на блеск небосклона:
Взберемся с тобой
На холм золотой,
Чтоб солнца бокал
Сразил наповал,
Когда мы узрим Аполлона!

Тебе я ныне внемлю,
Меридиана Бог!
Ты разделил всю землю
На запад и восток!
К тебе - души полет,
А плоть к земному льнет;
И это раздвоенье –
Великое мученье.
Я пью глоток небесный,
В котором - ужас бездны.
Когда душа, легка,
Взлетает в облака,
Гляжу я, потрясенный,
На путь ее смятенный,
Так мать пронзает страх,
Когда орел в когтях
Уносит прочь малютку.
Не повод ли рассудку
Для муки? Лиры Бог,
Не ты ль меня увлек
В мир нестерпимо яркий?
Пусть лиры пламень жаркий
Даст мудрости мне свет,
Избавив от тенет
Смятенья и тревоги,
И я в твои чертоги
Войду успокоенным!


A draught of Sunshine

HENCE Burgundy, Claret, and Port,
Away with old Hock and madeira,
Too earthly ye are for my sport; J
There's a beverage brighter and clearer.
Instead of a piriful rummer,
My wine overbrims a whole summer;
My bowl is the sky,
And I drink at my eye,
Till I feel in the brain
A Delphian pain -
Then follow, my Caius! then follow:
On the green of the hill
We will drink our fill
Of golden sunshine,
Till our brains intertwine
With the glory and grace of Apollo!

God of the Meridian,
And of the East and West,
To thee my soul is flown,
And my body is earthward press'd. -
It is an awful mission,
A terrible division;
And leaves a gulph austere
To be fill'd with worldly fear.
Aye, when the soul is fled
To high above our head,
Affrighted do we gaze
After its airy maze,
As doth a mother wild,
When her young infant child
Is in an eagle's claws -
And is not this the cause
Of madness? - God of Song,
Thou bearest me along
Through sights I scarce can bear:
O let me, let me share
With the hot lyre and thee,
The staid Philosophy.
Temper my lonely hours,
And let me see thy bowers
More unalarm'd!

Таковы англичане. Редьярд Киплинг.

Мчит в Оттерберн быстрей ворон
Колдунья полем трав;
Там Перси спит, мечом сражен,
Земли английской граф.

“ Вставай, вставай, Нортумберленд!
Ответь – средь храбрецов
Король отыщет или нет
Таких, как ты, бойцов? “

И граф привстал, и молвил так,-
Обида жгла его!
“ Пять сотен будет нас, вояк,
Иль более того.

“Но небом, ветром и в горсти
Зажатою травой,
Молю я – душу отпусти,
Дай обрести покой”.

“Вставай, вставай, Нортумберленд!
Приляжешь, погоди!
Коль бился, и не сдался в плен,
О битве речь веди”.

“Что битва?”, - Перси буркнул в ус;
“Как всякая резня;
Один – храбрец, другой же – трус,
А третий – размазня.

“Но небом, где грома гремят,
И криками птенцов,
Молю я – отведи свой взгляд,
Верни в обитель снов”.

“Вставай, вставай, Нортумберленд!
Коль были б не мертвы
Вы, кто убиты в цвете лет,
Что делали бы вы?”

“О, мы б охотой занялись,
И холили борзых,
Стреляли б зайцев, ланей, лис,
Любили б жен своих.

“Мы обсуждали бы не бой,
А цены на коней,
Кто всех смелей, тот над собой
Смеялся б всех сильней.

“Но ради дома, очага
И рода моего,
И той, что сердцу дорога,
(О, более всего!)

“Горящий взор свой отврати,
Грудь не дави рукой,
Дай мне в обитель снов уйти
И обрести покой”.

И отведя свой взгляд, убрав
Ладонь с груди, ему
Она сказала: ” Что же, граф,
Усни – быть по сему.

“Но сказанное здесь, где смерть
Раскинула свой стан,
Укором тяжким ляжет впредь
На совесть англичан.

“ Как Хамбер льется на восход,
А Северн – на закат,
Так и они достойный род
Героев умалят.

“И как бы ни был бой суров,
Как Твид бы ни кипел,
Они найдут тем меньше слов,
Чем больше славных дел.

“А после схватки и резни,-
Рубил на славу меч! -
Сквозь зубы, нехотя, они
Все ту же скажут речь.

“Славнее подвиг – громче смех -
Без грусти и стыда;
Вот их клеймо - одно на всех -
До Страшного Суда”.

(1865 - 1936)
The English Way

After the fight at Otterburn,
Before the ravens came,
The Witch-wife rode across the fern
And spoke Earl Percy's name.

"Stand up-stand up, Northumberland!
I bid you answer true,
If England's King has under his hand
A Captain as good as you?"

Then up and spake the dead Percy-
Oh, but his wound was sore!
"Five hundred Captains as good," said he,
"And I trow five hundred more.

"But I pray you by the lifting skies,
And the young wind over the grass,
That you take your eyes from off my eyes,
And let my spirit pass."

"Stand up-stand up, Northumberland!
I charge you answer true,
If ever you dealt in steel and brand,
How went the fray with you?"

"Hither and yon," the Percy said;
"As every fight must go;
For some they fought and some they fled,
And some struck ne'er a blow.

"But I pray you by the breaking skies,
And the first call from the nest,
That you turn your eyes away from my eyes,
And let me to my rest."

"Stand up-stand up, Northumberland!
I will that you answer true,
If you and your men were quick again,
How would it be with you?"

"Oh, we would speak of hawk and hound,
And the red deer where they rove,
And the merry foxes the country round,
And the maidens that we love.

"We would not speak of steel or steed,
Except to grudge the cost;
And he that had done the doughtiest deed
Would mock himself the most.

"But I pray you by my keep and tower,
And the tables in my hall,
And I pray you by my lady's bower
(Ah, bitterest of all!)

"That you lift your eyes from outen my eyes,
Your hand from off my breast,
And cover my face from the red sun-rise,
And loose me to my rest!"

She has taken her eyes from out of his eyes-
Her palm from off his breast,
And covered his face from the red sun-rise,
And loosed him to his rest.

"Sleep you, or wake, Northumberland-
You shall not speak again,
And the word you have said 'twixt quick and dead
I lay on Englishmen.

"So long as Severn runs to West
Or Humber to the East,
That they who bore themselves the best
Shall count themselves the least.

"While there is fighting at the ford,
Or flood along the Tweed,
That they shall choose the lesser word
To cloke the greater deed.

"After the quarry and the kill-
The fair fight and the fame-
With an ill face and an ill grace
Shall they rehearse the same.

"Greater the deed, greater the need
Lightly to laugh it away,
Shall be the mark of the English breed
Until the Judgment Day!"

У. Х. Оден. Песня Тринкуло. (новый вариант)

Купца и короля
Согреет зябкий шут,
Их мысли – в облаках,
До нас не снизойдут.

В уединенье, где
Не прижился б толстяк,
Вихрь снов меня вознес;
Норд-ост мне рвет колпак.

Днем вижу я внизу
Все в зелени - село,
И дом большой, где я
Был крошкой Тринкуло.

Там - тот надежный мир,
Побыть бы где - хоть раз……
Любовь и жизнь моя –
Случайный выбор фраз.

От страха стаи слов
Летят с ветвей нагих
Туда, где смех трясет
Богатых и святых.

Кружит рой образин,
Из мглы промерзлой мча, -
Умру, как те, кто мал,
Над шуткой хохоча.


Mechanic, merchant, king,
Are warmed by the cold clown
Whose head is in the clouds
And never can get down.

Into a solitude
Undreamed of by their fat
Quick dreams have lifted me;
The north wind steals my hat.

On clear days I can see
Green acres far below,
And the red roof where I
Was Little Trinculo.

There lies that solid world
These hands can never reach;
My history, my love,
Is but a choice of speech.

A terror shakes my tree,
A flock of words fly out,
Whereat a laughter shakes
The busy and devout.

Wild images, come down
Out of your freezing sky,
That I, like shorter men,
May get my joke and die.

Любовь и вопрос, который не был задан. Роберт Фрост.

Странник в дверях говорил с женихом,
Посох зеленый держа,
Казалось, была для ноши любой
Открыта его душа.

Ночлега просил он, и взгляд его
Был выразительней фраз,
Дорогу вдали окутала тьма, -
В домах уже свет погас.

Жених за порог шагнул и сказал:
“Пусть небо подаст нам знак,
Что там от нас, от тебя и меня,
Ночи скрывает мрак”.

Синели на жимолости плоды,
Листья кружили во тьме,
Осень, но ветер по-зимнему жгуч,
“Странник, ах, знать бы мне”.

В доме невеста одна, в полутьме,
Склонилась пред очагом;
Жаром пылали щеки ее,
Сердце – желанья огнем.

Жених в сумрак ночи глядел, и страсть
Одна лишь владела им:
Как в клетку сердце ее заключить,
Ключом заперев золотым.

Думал жених – мало с гостем своим
Хлеб разделить и кров,
Бога молить - покарать богачей,
Или спасти бедняков.

Но что означает гостя приход,
Что станет с судьбой двоих,
Принес ли беду он в их брачный покой –
Желал бы узнать жених.

R. Frost (1874-1963)
Love and a Question

A stranger came to the door at eve,
And he spoke the bridegroom fair.
He bore a green-white stick in his hand,
And, for all burden, care.

He asked with the eyes more than the lips
For a shelter for the night,
And he turned and looked at the road afar
Without a window light.

The bridegroom came forth into the porch
With, 'Let us look at the sky,
And question what of the night to be,
Stranger, you and I.'

The woodbine leaves littered the yard,
The woodbine berries were blue,
Autumn, yes, winter was in the wind;
'Stranger, I wish I knew.'

Within, the bride in the dusk alone
Bent over the open fire,
Her face rose-red with the glowing coal
And the thought of the heart's desire.

The bridegroom looked at the weary road,
Yet saw but her within,
And wished her heart in a case of gold
And pinned with a silver pin.

The bridegroom thought it little to give
A dole of bread, a purse,
A heartfelt prayer for the poor of God,
Or for the rich a curse;

But whether or not a man was asked
To mar the love of two
By harboring woe in the bridal house,
The bridegroom wished he knew.

У. Х. Оден Песня Тринкуло ( Из "Море и Зеркало")

Купца и короля
Смешит печальный шут,
Чьи мысли - в облаках,
Земных не знают пут.

В мой одинокий скит,
Где сытость не живет,
Меня подняли сны;
Норд-ост колпак мой рвет.

В погожий день внизу
Я вижу сад, село,
И красный дом, где жил
Малышка Тринкуло.

Там этот чистый мир,
Коснуться бы его;
Жизнь и любовь – слова,
И больше ничего.

Мой тис дрожит, слова
Летят с ветвей нагих
Туда, где смех трясет
И грешных, и святых.

Летит с пустых небес
Дурацких шуток рать,
Чтоб мне, как малым сим,
От смеха умирать.

Баллада антикваров. Остин Добсон.


Дни вянут, как трава лугов,
Потоком тихим сходит год,
Уносит прочь порыв ветров
Все, что, как листья, отомрет;
Но солнце вновь на древний свод
Взойдет и сменится другим,
Вновь жатву Время соберет, -
Мы собираем вслед за ним!

Все, что не срежет серп веков,
Снесем в амбар от непогод,
Укроем с рвением скупцов
То, чем Судьба пренебрежет;
Отрывки рун и хроник свод,
Остроты с юмором хмельным,
Цветы, что Время не сорвет, -
Мы собираем вслед за ним!

Фигурки свергнутых богов,
Поверья, что скопил народ,
С могильных плит обрывки слов,
Оружье, что носил вестгот,
Смолы окаменевший мед,
Пыль, что оставил Древний Рим,
Все то, что Время не сотрет, -
Мы собираем вслед за ним!


И, славя Рождества приход,
Мы просим: - Люди, сохраним
Все, что возможно; Время жнет, -
Мы собираем вслед за ним!



Дни вянут, как на травах цвет,
Струятся годы тише вод;
Что живо ныне - завтра нет! -
Листвою ветер унесет;
Но новых солнц круговорот
Взойдет на старый небосклон,
Век новый сеет - старый жнет:
Мы – собиратели времен!

Мы ищем след минувших лет,
Мы – порт, что все ветра влечет;
Храним, как скряги горсть монет,
Судьбой дарованный доход;
О древних празднествах отчет,
Обрывки рун и рифм канон,
И блеск обеденных острот: -
Мы – собиратели времен!

Мы бережем преданий свет,
Сорта, что вывел садовод,
Могильных плит немой завет,
Обломки копий для охот,
Осколки каменных пород,
Куски разрушенных колонн,
Мы помним всех течений ход:
Мы – собиратели времен!


Друзья, знакомые, народ!
К вам этот колокольный звон:
Спасайте все, что прочь уйдет: -
Мы – собиратели времен.

Английский конкурс

Austin Dobson


The days decay as flowers of grass,
The years as silent waters flow;
All things that are depart, alas!
As leaves the winnowing breezes strow;
And still while yet, full-orbed and slow,
New suns the old horizon climb,
Old Time must reap, as others sow:
We are the gleaners after Time!

We garner all the things that pass,
We harbour all the winds may blow;
As misers we up-store, amass
All gifts the hurrying Fates bestow;
Old chronicles of feast and show,
Old waifs of by-gone rune and rhyme,
Old jests that made old banquets glow: -
We are the gleaners after Time!

We hoard old lore of lad and lass,
Old flowers that in old gardens grow,
Old records writ on tomb and brass,
Old spoils of arrow-head and bow,
Old wrecks of old worlds' overthrow,
Old relics of Earth's primal slime,
All drift that wanders to and fro: -
We are the gleaners after Time!


Friends, that we know not and we know!
We pray you, by this Christmas chime,
Help us to save the things that go:
We are the gleaners after Time.

Дрозд в сумерках. Томас Гарди (1840-1928).

Вокруг сгущался призрак тьмы,
И, стоя у плетня,
Глядел я, как отстой зимы
Туманил око дня.
И струнами разбитых лир
Хлестали ветки мглу,
И люди, шаг прибавив, шли
К своим домам, к теплу.

Казалось мне, - передо мной
Труп века в стылой мгле;
И ветер - плач за упокой,
И купол неба - склеп.
Зачатий и рождений ритм
Стал жестким и сухим;
Казалось мне, что мир покрыт
Бесстрастьем ледяным.

Но между черных веток вдруг
Раздался надо мной
Самозабвенной песни звук,
Гимн счастью неземной.
То старый и тщедушный дрозд,
Грудь выпятив, исторг
Из сердца в сумрак и мороз
Безмерный свой восторг.

Причин, чтобы войдя в экстаз,
Петь в сумерках ночных,
Так мало мог отметить глаз
На всех вещах земных,
Что я подумал: “ Это - гимн
Надежде прозвучал;
О ней, неведомой другим,
Дрозд, видно, что-то знал.

“The Darkling Thrush” (“Дрозд в сумерках”),

I leant upon a coppice gate
When Frost was spectre-gray,
And Winter's dregs made desolate
The weakening eye of day.
The tangled bine-stems scored the sky
Like strings of broken lyres,
And all mankind that haunted nigh
Had sought their household fires.

The land's sharp features seemed to be
The Century's corpse outleant,
His crypt the cloudy canopy,
The wind his death-lament.
The ancient pulse of germ and birth
Was shrunken hard and dry,
And every spirit upon earth
seemed fervourless as I.

At once a voice arose among
The bleak twigs overhead
In a full-hearted evensong
Of joy illimited;
An aged thrush, frail, gaunt, and small,
In blast-beruffled plume,
Had chosen thus to fling his soul
Upon the growing gloom.

So little cause for carolings
Of such ecstatic sound
Was written on terrestrial things
Afar or nigh around,
That I could think there trembled through
His happy good-night air
Some blessed Hope, whereof he knew
And I was unaware.

Жаворонок Шелли. Томас Гарди.

В земле безглазой, в поле где-то
Спит у забвенья на руках
То, что к пророчествам поэта
Подвигло, - беспризорный прах.

Прах жаворонка, что бессмертной
Строкой был в вечность отряжен; -
А жил он птахой незаметной,
Не зная, что бессмертен он.

И тихо умер в полдень летний,
Став горсткой перьев и костей,
А что пропел в свой час последний,
Где сгинул – нет о том вестей.

И, может быть, лежит он в глине,
Под веткой виноградной спит,
Или покоится в долине
Там, где листвой мерцает мирт,

Ступайте, феи, отыщите
Щепотку ту - бесценный прах,
Ларец хрустальный смастерите -
Весь в золоте и жемчугах;

Прах жаворонка мы схороним,
На жизнь в столетьях освятим;
Зане поэт к высотам горним
Поднялся, вдохновленный им.

Shelley's Skylark (The neighbourhood of Leghorn: March, 1887)
By Thomas Hardy

Somewhere afield here something lies
In Earth’s oblivious eyeless trust
That moved a poet to prophecies –
A pinch of unseen, unguarded dust:

The dust of the lark that Shelley heard,
And made immortal through time to be; -
Though it only lived like another bird,
And knew not its immortality.

Lived its meek life; then , one day, fell –
A little ball of feather and bone;
And how it perished, when piped farewell,
And where its wastes, are alike unknown.

Maybe it rests in the loam I view,
Maybe it throbs in a myrtle’s green,
Maybe it sleeps in coming hue
Of a grape on the slopes of yon inland scene.

Go find it, faeries, go and find
That tiny pinch of priceless dust,
And bring a casket silver-lined,
And framed of gold that gems encrust;

And we will lay it safe therein,
And consecrate it to endless time;
For it inspired a bard to win
Ecstatic heights in thoughт and rhyme.

Совет пророку. Ричард Уилбер.

Когда придешь, а ты придешь, на наше бездорожье,
В гневе, ибо очевидное нам не указ,
Не обличая, а умоляя нас
Пожалеть себя во имя Божье,

Избавь нас от языка войны: дальность, мощь заряда…
От этих длинных чисел, будоражащих умы;
Тебе не внемлем, нерасчетливые, мы,
Нас непонятным не стращай – не надо.

И не пугай нас смертью расы в огненной пучине.
Зачем нам место, где теперь нас нет?
Ведь листьям – не до нас, а солнце – просто свет,
Взгляд каменный на каменной личине.

Вещай об очевидном - иное не познать нам;
Но мы поймем все, что вмещает взгляд:
Как тает облако, бьет стужа виноград,
Ландшафт меняется… И как в прыжке внезапном

Лань белохвостая, став абсолютно робкой,
Проскальзывает в абсолютный мрак,
И жаворонок исчезает с глаз, и как,
Сползая, сосенка цепляется за кромку

Скалы, смятение форели, которую в глубинах
Сжигает гибельный поток в огне,
Как Ксанф когда-то. Кем были б мы и где
Без возвращенья голубя или прыжка дельфина –

Всего того, в чем черпаем мы наше вдохновенье?
Спроси, пророк, как назовем в тот миг
Самих себя, когда умрет язык
И это зеркало вдруг разобьется, и в мгновенье

Исчезнут роза нашей любви, верх одержавший
Рысак на скачках мужества, в тиши
Поющая цикада еще живой души… -
Все, что подскажет нам воображенье наше.

Спроси, разве с розой - без этого мира - продержаться
Нашим сердцам; спроси, кто города
Заселит, гордецы ли, старожилы ли, когда
Бронзовые летописи дубов завершатся.

Richard Wilbur
(born 1921)

Advice to a Prophet

When you come,as you soon must, to the streets of our city,
Mad-eyed from stating theobvious,
Not proclaiming our fall but begging us
In God's name tohave self-pity,

Spare us all word of the weapons, their force andrange,
The long numbers that rocket the mind;
Our slow, unreckoninghearts will be left behind,
Unable to fear what is toostrange.

Nor shall you scare us with talk of the death of therace.
How should we dream of this place without us?--
The sun merefire, the leaves untroubled about us,
A stone look on the stone'sface?

Speak of the world's own change. Though we cannotconceive
Of an undreamt thing, we know to our cost
How the dreamtcloud crumbles, the vines are blackened by frost,
How the view alters. We could believe,

If you told us so, that the white-tailed deerwill slip
Into perfect shade, grown perfectly shy,
The lark avoidthe reaches of our eye,
The jack-pine lose its knuckled grip

Onthe cold ledge, and every torrent burn
As Xanthus once, its glidingtrout
Stunned in a twinkling. What should we be without
Thedolphin's arc, the dove's return,

These things in which we haveseen ourselves and spoken?
Ask us, prophet, how we shall call
Ournatures forth when that live tongue is all
Dispelled, that glassobscured or broken

In which we have said the rose of our love andthe clean
Horse of our courage, in which beheld
The singing locustof the soul unshelled,
And all we mean or wish to mean.

Ask us,ask us whether with the worldless rose
Our hearts shall fail us; comedemanding
Whether there shall be lofty or long standing
When thebronze annals of the oak-tree close.

Разлука в смерти. Д.Г. Россетти.

Листья и дождь, и дней вереницы
(Ива над заводью, вздох “Увы”)
Тают вдали, и душа томится:
Та, что была здесь, не возвратится.
(Ветра стон и шорох листвы).

Ах, но теперь, тайный знак ли, жалость?
(Ива бледна и вода бела),
В сумерках дня, чье дыханье прервалось,
Ее ли щека к моей вдруг прижалась?
(Ветер, ива и ночи мгла).

Любимая! Смерть уже недалече;
(Ивы сень и заводь в тени),
Холодны наши щеки в дождливый вечер,
Но они запылают при встрече.
(Ветер дует ночи и дни).

Туман плывет в небеса, тоскуя,
(Ивы плач - и дню не помочь),
Разомкни уста – легкий вздох даруя:
Ты целуешь - и не умру я.
(Ветер стонет и день, и ночь).

Листья - и дождь, и дней вереница
(Ива над заводью, вздох “Увы”)
Тают вдали, и мне здесь томиться:
Ушла она - и не возвратится.
(Ветра стон и шорох листвы).


LEAVES and rain and the days of the year,
(Water-willow and wellaway,)
All these fall, and my soul gives ear,
And she is hence who once was here.
(With a wind blown night and day.)
Ah! but now, for a secret sign,
(The willow's wan and the water white,)
In the held breath of the day's decline
Her very face seemed pressed to mine.
(With a wind blown day and night.)10

O love, of my death my life is fain;
(The willows wave on the water-way,)
Your cheek and mine are cold in the rain,
But warm they'll be when we meet again.
(With a wind blown night and day.)
Mists are heaved and cover the sky;
(The willows wail in the waning light,)
O loose your lips, leave space for a sigh,—
They seal my soul, I cannot die.
(With a wind blown day and night.)20
Leaves and rain and the days of the year,
(Water-willow and wellaway,)
All still fall, and I still give ear,
And she is hence, and I am here.
(With a wind blown night and day.)

Книга начал. Алджернон Чарльз Суинберн.


В мирах предвечных, до миров земных,
До звездной бездны, солнца и планет,
До первенцов-часов, еще слепых,
До ночи, не познавшей лунный свет.

До Бога в не родившихся мирах,
До света, озаряющего ночь,
Отверз врата колеблющийся мрак,
И жизнь, и смерть свою явили мощь.

И бледная бесформенная мгла,
Вещей и форм, и образов исток,
Еще не давший ни добра, ни зла,
Ни корня, породившего листок,

Мрак, Временем не познанный, когда
Творец еще не сотворил небес;
Лишь в мрачном сумраке: огонь, вода,
Земля и воздух - девственный замес.

И начал быть тот все вместивший день:
Как первый образ, сотворенный тьмой;
Возникла смерть - от крыльев жизни тень,
И Бог был явлен - тень души людской.

И в череде рождений и смертей,
В ночах и снах, в деяниях и днях,
Страсть и объятья, что, родив детей
И их взлелеяв, обращают в прах.

Так начался субстанций вечный спор -
Добра и зла исконное родство,
Мелодий нежных двуголосый хор,
Неистовых симфоний торжество.

Так вещи мира в бытие пришли.
Но главное, что голос двух начал
(Людей, животных, неба и земли)
Всевластным диссонансом зазвучал.

Великий труд - связать в одно весь мир;
Смерть белую и жизни красный плод,
Все зрящий свет, невидимый эфир,
Почв плодоносность и бесплодность вод.

Так все противоречия сошлись
И в людях явлены, и будут впредь;
Диктует век, записывает жизнь,
И снова сургучом скрепляет смерть.

Зане без смерти изменений нет,
Ни зла нет, ни добра - земных оков;
Ни света вечного, ни тьмы тенет,
Ни сладких нет, ни горьких родников.

Зане сей мир зачат от близнецов:
От белого и черного семян;
От белого рождается любовь,
От черного - погибель и обман.

Одним - взойдет соблазном черный плод,
Прельстив медовым вкусом на губах,
Другим, в ком семя белое взойдет, -
Весь век свой жить в печалях и трудах.

Того, чью душу сладкий плод прельстит,
Презрят, но примут власть его и суд;
Того ж, кто в сердце горький плод взрастит,
Почтут за Бога и за ним пойдут.

Из этих двух семян весь мир возник,
Все вещи, человек и жизнь сама;
Во чреве дня таится ночи лик
И свет еще вынашивает тьма.

И человек навеки обречен
Свой хлеб насущный добывать трудом;
Как непреложно, что он был рожден,
Так среди мертвых быть ему потом.

Надежда обретенная. Д.Г. Россетти.


Я думал, о Надежда, - мрачен цвет
Твоих одежд. Пространством отдаленный,
Теперь я вижу: в нежный цвет зеленый
Твой тонкий стан, как в юности, одет.
Увы! А мне – одна лишь горечь лет,
На всем пути - мой след, соединенный
В один с твоим, – на водной глади сонной
И на оградах – наших теней след.

О свет Надежды, в чьих глазах - любовь,
Надежда и Любовь – одно и то же!
Прильни ко мне, - уж гаснет луч и он
Лиц не окрасит, не согреет кровь.
Вы так обличьем, голосом похожи!
Прильни ко мне тесней – день завершен!


I deemed thy garments, 0 my Hope, were grey,
So far I viewed thee. Now the space between
Is passed at length; and garmented in green
Even as in days of yore thou stand'st to-day.
Ah God! and but for lingering dull dismay,
On all that road our footsteps erst had been
Even thus commingled, and our shadows seen
Blent on the hedgerows and the water-way.

0 Hope of mine whose eyes are living love,
No eyes but hers,--0 Love and Hope the same!--
Lean close to me, for now the sinking sun
That warmed our feet scarce gilds our hair above.
0 hers thy voice and very hers thy name!
Alas, cling round me, for the day is done!

Пределы облаков. Д.Г. Россетти.

Дневной и ночной небосвод
Непрогляден, темен и пуст:
Облакам не разъять уст
И безмолвен солнца восход.
Только видишь один
Сумрак долин и льдин
В темной глуби глубин,
В темной выси высот.
Но, уходя, говорим:
"Странная участь у нас:
Все, что узнать мы хотим,
Узнаем в свой день и час".

Не вернуть минувших веков,
Старое новым зовем;
Много легенд о былом,
Но услышим ли мертвецов:
Жили они тогда?
Какая гнела их нужда?
Быть может, они - те же мы,
Увлеченные роком в тьмы?
Но, уходя, говорим:
"Странная участь у нас:
Все, что узнать мы хотим,
Узнаем в свой день и час".

Что за гибельный пульс алчбы
В сердце, Время, стучит твоем?
С начала веков огнем
Горит в тебе ярость борьбы:
Война - косит всех подряд,
Мир - наши кости хрустят,
Тщетно глядит чей-то взгляд
В глаза жестокой Судьбы.
Но, уходя, говорим:
"Странная участь у нас:
Все, что узнать мы хотим,
Узнаем в свой день и час".

Как бы духом ты ни упал,
Кровь пылает в сердце твоем:
Ты целуешь - и нипочем
Волчьей пасти грозный оскал.
Твой колокол - скорби звон,
Надежда - сердцу урон,
В твоих прощаниях - стон
И эхо пустынных скал.
Но, уходя, говорим:
"Странная участь у нас:
Все, что узнать мы хотим,
Узнаем в свой день и час".

В море крылами тьмы
Устало поник небосвод;
В песне, что море поет,
Смутен смысл и размыт.
Что Вчера? - забытый хлам,
Что Сегодня? - обман глазам,
Что Завтра? - неведомо нам,
И что между ними мы?
Мы ж, уходя, говорим:
"Странная участь у нас:
Все, что узнать мы хотим,
Узнаем в свой день и час".

The Cloud Confines

1The day is dark and the night
2 To him that would search their heart;
3 No lips of cloud that will part
4Nor morning song in the light:
5 Only, gazing alone,
6 To him wild shadows are shown,
7 Deep under deep unknown
8And height above unknown height.
9 Still we say as we go,--
10 "Strange to think by the way,
11 Whatever there is to know,
12 That shall we know one day."

13The Past is over and fled;
14 Nam'd new, we name it the old;
15 Thereof some tale hath been told,
16But no word comes from the dead;
17 Whether at all they be,
18 Or whether as bond or free,
19 Or whether they too were we,
20Or by what spell they have sped.
21 Still we say as we go,--
22 "Strange to think by the way,
23 Whatever there is to know,
24 That shall we know one day."

25What of the heart of hate
26 That beats in thy breast, O Time?--
27 Red strife from the furthest prime,
28And anguish of fierce debate;
29 War that shatters her slain,
30 And peace that grinds them as grain,
31 And eyes fix'd ever in vain
32On the pitiless eyes of Fate.
33 Still we say as we go,--
34 "Strange to think by the way,
35 Whatever there is to know,
36 That shall we know one day."

37What of the heart of love
38 That bleeds in thy breast, O Man?--
39 Thy kisses snatch'd 'neath the ban
40Of fangs that mock them above;
41 Thy bells prolong'd unto knells,
42 Thy hope that a breath dispels,
43 Thy bitter forlorn farewells
44And the empty echoes thereof?
45 Still we say as we go,--
46 "Strange to think by the way,
47 Whatever there is to know,
48 That shall we know one day."

49The sky leans dumb on the sea,
50 Aweary with all its wings;
51 And oh! the song the sea sings
52Is dark everlastingly.
53 Our past is clean forgot,
54 Our present is and is not,
55 Our future's a seal'd seedplot,
56And what betwixt them are we?--
57 We who say as we go,--
58 "Strange to think by the way,
59 Whatever there is to know,
60 That shall we know one day."

Грезя в бессонницу. Д.Г. Россетти.


О, ночь с последним гаснущим лучом, -
Желанная, как в молодости ночи!
Зачем же громче сердце биться хочет,
Как в пальце пульс под золотым кольцом
Невесты, уж стоящей под венцом?
И что за крылья надо мной хлопочут?
И почему то жалость щиплет очи,
То радость не дает забыться сном?

Нет, ночь-обман! Войдя в твой сумрак вязкий,
Любовь ли примет облик рощи грез,
Где шмель жужжит и блещет жемчуг рос?
Ночь грустная! Не ты ль размыла краски, -
Густая чаща, где смеются маски
И льются ливни бесполезных слез?


GIRT in dark growths, yet glimmering with one
O night desirous as the nights of youth!
Why should my heart within thy spell, forsooth,
Now beat, as the bride's finger-pulses are
Quickened within the girdling golden bar?
What wings are these that fan my pillow smooth?
And why does Sleep, waved back by Joy and
Tread softly round and gaze at me from far?

Nay, night deep-leaved! And would Love feign in
Some shadowy palpitating grove that bears10
Rest for man's eyes and music for his ears?
O lonely night! art thou not known to me,
A thicket hung with masks of mockery
And watered with the wasteful warmth of tears?

Песня и музыка. Д.Г. Россетти.

Оставь руки прохладной сень
У век моих, чей жарок зной:
Насыщена, как розы тень,
Она мечтой и тишиной.

К руке уста - о, приложи:
Твой дух через нее пройдет
И песнь твою в меня вольет -
Познать печаль моей души.

Живая песнь в душе моей
Меж рук твоих, в глазах моих:
Твой страстный голос бьется в ней,
Как пульс мелодий неземных.

О, звуки песни той не дли;
Душа тебя поймет верней
В тиши, в тени руки твоей,
Пока стихает песнь вдали.


O LEAVE your hand where it lies cool
Upon the eyes whose lids are hot:
Its rosy shade is bountiful
Of silence, and assuages thought.
O lay your lips against your hand
And let me feel your breath through it,
While through the sense your song shall fit
The soul to understand.
The music lives upon my brain
Between your hands within mine eyes;10
It stirs your lifted throat like pain,
An aching pulse of melodies.

Lean nearer, let the music pause:
The soul may better understand
Your music, shadowed in your hand,
Now while the song withdraws.

Любовь и луна. Д.Г. Россетти.

“Тот мертвый лик, что скрыт во тьме годами,
Что был мне всем, чем жизнь так дорожит,
Истоков памяти Твоей не оживит,
Печаль не смоет, как дождем, слезами.
Как можешь любоваться Ты глазами,
Где свет погас, где радость не горит,
Не видя в них осадок, что хранит
О всех невыполненных клятвах память.

Нет, близнецы, нет, Жалость и Любовь!
В них, Господи, я слышу благозвучный
Твой голос или колокола зов.
Смерть не должна сей парой неразлучной
Оправдывать все ужасы свои,
Чтоб только сердце обратить к Любви.


'When that dead face, bowered in the furthest years,
Which once was all the life years held for thee,
Can now scarce bide the tides of memory
Cast on thy soul a little spray of tears,--
How canst thou gaze into these eyes of hers
Whom now thy heart delights in, and not see
Within each orb Love's philtred euphrasy
Make them of buried troth remembrancers?'

'Nay, pitiful Love, nay, loving Pity! Well
Thou knowest that in these twain I have confess'd
Two very voices of thy summoning bell.
Nay, Master, shall not Death make manifest
In these the culminant changes which approve
The love-moon that must light my soul to Love?

Жизнь в любви. Д.Г. Россетти.


О нет, не в теле - жизнь, а в этих милых
Устах, глазах и пальцах дорогих;
В них Жизнь являет славу дней своих,
Отодвигая мрак и плен могилы.
Я без нее – добыча тех унылых
Воспоминаний и укоров злых,
Что оживают в смертных вздохах – в них,
Часами длясь, пока уходят силы.

Но и тогда есть локон у груди,
Припрятанный – последний дар любимой,
Что разжигает жар, в крови таимый,
И жизнь бежит скорее, и среди
Летящих дней вкруг ночи неизменной
Сияет локон красотой нетленной.


Not in thy body is thy life at all
But in this lady's lips and hands and eyes;
Through these she yields the life that vivifies
What else were sorrow's servant and death's thrall.
Look on thyself without her, and recall
The waste remembrance and forlorn surmise
That lived but in a dead-drawn breath of sighs
O'er vanished hours and hours eventual.

Even so much life hath the poor tress of hair
Which, stored apart, is all love hath to show
For heart-beats and for fire-heats long ago;
Even so much life endures unknown, even where,
'Mid change the changeless night environeth,
Lies all that golden hair undimmed in death.

Самобладание. Д.Г. Россетти.

Без остановки облако плывет
Над западным холмом,
Но цель его скитаний – вне заката;
По воле ветра, что забылся сном,
Притихший бриз не возмущает вод,
Венчает пена белая накаты
Высоких волн: духовной жажды гнет
Уже слабее; но, теперь, когда ты
Бесстрастен, как утес,
Вдруг сцепишься в объятьях с этим днем
И с поцелуями глотаешь капли слез.


THЙRE is a cloud above the sunset hill,
That wends and makes no stay,
For its goal lies beyond the fiery west;
A lingering breath no calm can chase away,
The onward labour of the wind's last will;
A flying foam that overlaps the crest
Of the top wave: and in possession still
A further reach of longing; though at rest
From all the yearning years,
Together in the bosom of that day10
Ye cling, and with your kisses drink your tears.

Venus Victrix. Д.Г. Россетти



Юнона ли короною сравнится
С тобой, кто между жен красой царит?
Паллада ли, когда твой лик сокрыт
Под локоном, склоненным на страницы,
Венера ли тобой не восхитится,
Когда над волнами Любви парит
Твоя улыбка и твой взгляд горит,
И голос твой летит - с волною слиться?

В виду их тройственной прекрасной сути
Кто из богинь заслуживает все ж
Приз, что тебе любой судья присудит?
Любовь - ты имя нежное шепнешь.
И от Венеры получить я рад
Елену, - лучшую из всех наград.


Could Juno's self more sovereign presence wear
Than thou, 'mid other ladies throned in grace?--
Or Pallas, when thou bend'st with soul-stilled face
O'er poet's page gold-shadowed in thy hair?
Dost thou than Venus seem less heavenly fair
When o'er the sea of love's tumultuous trance
Hovers thy smile, and mingles with thy glance
That sweet voice like the last wave murmuring there?

Before such triune loveliness divine
Awestruck I ask, which goddess here most claims
The prize that, howsoe'er adjudged, is thine?
Then Love breathes low the sweetest of thy names;
And Venus Victrix to my heart doth bring
Herself, the Helen of her guerdoning

Убежище сердца. Д.Г. Россетти.



Порой она - дитя в моих руках,
Под сенью крыл в любви спасенья ждет -
И, отвернувшись, тихо слезы льет
С необъяснимой мукою в глазах;
Я часто сам несу свой смутный страх
В ее объятья – нежный мой оплот,
Убежище от всех моих невзгод,
Приют, когда блуждаю я впотьмах.

Любовь - наш свет в ночи, тень в полдень ясный,
Нас утешает песней, прочь гоня
Досадный шум назойливого дня.
Она в той песне – лик луны прекрасный;
Как заводи поют с луной согласно,
Так и душа с душою – ты и я.


Sometimes she is a child within mine arms,
Cowering beneath dark wings that love must chase,--
With still tears showering and averted face,
Inexplicably filled with faint alarms:
And oft from mine own spirit's hurtling harms
I crave the refuge of her deep embrace,--
Against all ills the fortified strong place
And sweet reserve of sovereign counter-charms.

And Love, our light at night and shade at noon,
Lulls us to rest with songs, and turns away
All shafts of shelterless tumultuous day.
Like the moon's growth, his face gleams through his tune;
And as soft waters warble to the moon,
Our answering spirits chime one roundelay.

Назидание. Д.Г. Россетти.


Не позволяй, чтоб ум земной
Пытал тебя про путь иной,
Чья тайна пролегает вне
Дороги от Весны к Весне.
Ведь больше, чем вся мудрость книг,
В себе скрывает солнца лик,
Поющий ветер и прибой.

Да не грозит с вершин земных
Тебе никто из смертных сих.
Пыль пред тобою с их ступни -
Вот все, что в жизни есть они.
А вихрь, подъемля пыль дорог,
И нищим досадить бы мог
Теперь, во дни страстей слепых.

Не требуй дани от сынов,
Не видящих Надежды снов.
Правдивой Песне крылья дать
И перл Поэзии создать,
Иль где-нибудь в раю земном
Любить, с любимой быть вдвоем, -
Надежды светлый мир таков.

На брег в любые времена
Выносит разный сор волна.
Так волны душ несут на плес
Ненужный мусор и отброс.
Но вечно море лишь одно,
В тиши безмолвствует оно,
Как дух, как моря глубина.

Ты горд? Зачем же, честь презрев,
Ты слушаешь льстеца напев?
Иль спесь рождает эта песнь,
А слава раздувает спесь?
О, лесть, признайся, не смешна,
Тебе ведь по сердцу она –
И это твой рождает гнев.

Дерзай, как в годы те, когда
Сияла дружба, как звезда.
Лишь в юности родство идей
Так единит сердца людей.
А если в тягость жизни мрак,
То в сердце единенья враг
Готов их разлучить всегда.

У драмы жизни – свой суфлер,
Роль друга ждет любой актер.
А ролью недруга смущен –
Кто ты, кем быть не мог бы он?
Но, если встретиться двоим
И стать им существом одним,-
Добра и зла окончен спор.

Кто требует – отдай тому
Необходимое ему.
Чужого не желай добра:
Одежды, хлеба, серебра, -
Всего, чем в мире жив любой,
Сам да поделится с тобой, -
Не будет стыдно никому.

Всегда ищи себя в другом.
В любом творении твоем
Гнездиться зависть не должна –
Тебя лишь истощит она –
Как, впрочем, ненависть и месть, -
Все лучшее – от Бога есть;
К себе упрек жжет, как огнем.

Кто думой, чувством напряжен,
Тому бездействие – не сон,
Почти деяние, потоп,
Огня сжигающего столп
Из сокровенных недр души.
Но горе - и тогда дрожи,
Коль ты бездействием сражен!

Как безвозвратен и суров
Последний, вялый бой часов!
Как поздно! – осознать сейчас,
О чем предупреждает час,
Чего увидеть не посмел!
Вот, где возможный твой удел, -
Смирись, раз жребий твой таков.

Пусть свет божественных идей
Душе даст все, что скрыто в ней:
Но знай – та власть, что нас влечет,
Не измеряет жизни ход,
Измерить все ты должен сам,
А суд вершить лишь небесам
Над Теометрией твоей.

Бог или Случай одарит,
Но прав, кто их благодарит.
Добро – опавший с яблонь цвет,
Но плод – не благодарность, нет.
И, даже без молитвы, все ж
Пусть правда побеждает ложь,
Пока твой дух крыла растит.

Ты говорил: “Не помнишь дней?”
Но это не забыть сумей,
И, как долг памяти велит,
Читай скрижали этих плит.
Ты – цель твоя, что впереди: -
Забыв надежду, вдаль гляди
И о прошедшем не жалей.


LET no man ask thee of anything
Not yearborn between Spring and Spring.
More of all worlds that he can know,
Each day the single sun doth show.
A trustier gloss than thou canst give
From all wise scrolls demonstrative,
The sea doth sigh and the wind sing.

Let no man awe thee on any height
Of earthly kingship's mouldering might.
The dust his heel holds meet for thy brow10
Hath all of it been what both are now;
And thou and he may plague together
A beggar's eyes in some dusty weather
When none that is now knows sound or sight.

Crave thou no dower of earthly things
Unworthy Hope's imaginings.
To have brought true birth of Song to be
And to have won hearts of Poesy,
Or anywhere in the sun or rain
To have loved and been beloved again,20
Is loftiest reach of Hope's bright wings.

The wild waifs cast up by the sea
Are diverse ever seasonably.
Even so the soul-tides still may land
A different drift upon the sand.
But one the sea is evermore:
And one be still, 'twixt shore and shore,
As the sea's life, thy soul in thee.

Say, hast thou pride? How then may fit
Thy mood with flatters' silk-spun wit?30
Haply the sweet voice lifts thy crest,
A breeze of fame made manifest.
Nay, but then chaf'st at flattery? Pause:
Be sure thy wrath is not because
It makes thee feel thou lovest it.

Let thy soul strive that still the same
Be early friendship's sacred flame.
The affinities have strongest part
In youth, and draw men heart to heart
As life wears on and finds no rest,40
The individual in each breast
Is tyrannous to sunder them.

In the life-drama's stern cue-call,
A friend's a part well-prized by all:
And if thou meet an enemy,
What art thou that none such should be?
Even so: but if the two parts run
Into each other and grow one,
Then comes the curtain's cue to fall.

Whate'er by other's need is claimed50
More than by thine,—to him unblamed
Resign it: and if he should hold
What more than he thou lack'st, bread, gold,
Or any good whereby we live,—
To thee such substance let him give
Freely: nor he nor thou be shamed.

Strive that thy works prove equal: lest
That work which thou hast done the best
Should come to be to thee at length
(Even as to envy seems the strength60
Of others) hateful and abhorr'd,—
Thine own above thyself made lord,—
Of self-rebuke the bitterest.

Unto the man of yearning thought
And aspiration, to do nought
Is in itself almost an act,—
Being chasm-fire and cataract
Of the soul's utter depths unseal'd.
Yet woe to thee if once thou yield
Unto the act of doing nought!70

How callous seems beyond revoke
The clock with its last listless stroke!
How much too late at length!—to trace
The hour on its forewarning face,
The thing thou hast not dared to do!. . . .
Behold, this may be thus! Ere true
It prove, arise and bear thy yoke.

Let lore of all Theology
Be to thy soul what it can be:
But know,—the Power that fashions man80
Measured not out thy little span
For thee to take the meting-rod
In turn, and so approve on God
Thy science of Theometry.

To God at best, to Chance at worst,
Give thanks for good things, last as first.
But windstrown blossom is that good
Whose apple is not gratitude.
Even if no prayer uplift thy face,
Let the sweet right to render grace90
As thy soul's cherished child be nurs'd.

Didst ever say, “Lo, I forget”?
Such thought was to remember yet.
As in a gravegarth, count to see
The monuments of memory.
Be this thy soul's appointed scope:—
Gaze onward without claim to hope,
Nor, gazing backward, court regret.

Полная капитуляция. Д.Г. Россетти.



Всем духам в поле сна, где в тишине
Восходит, словно рожь, Любви сиянье,
Ее душа прозрачна; тайна к тайне
Взывает там; то видно только мне.
Блаженство здесь и познано вполне.
Любовь скорбит, когда Судьбы деянье
С ее полей пожнет венец желанья –
Священный час, что снился столько дней.

Рука, что так теперь нежна, - сначала
Учила страсть всерьез не принимать;
И вот! на грудь мою упала прядь,
У сердца локон так томил, бывало,
Но сердце повелительницы пало,
Теперь лежит, чтоб рядом трепетать.


TO all the spirits of Love that wander by
Along his love-sown harvest-field of sleep
My lady lies apparent; and the deep
Calls to the deep; and no man sees but I.
The bliss so long afar, at length so nigh,
Rests there attained. Methinks proud Love must
When Fate's control doth from his harvest reap
The sacred hour for which the years did sigh.

First touched, the hand now warm around my neck
Taught memory long to mock desire: and lo!10
Across my breast the abandoned hair doth flow,
Where one shorn tress long stirred the longing ache:
And next the heart that trembled for its sake
Lies the queen-heart in sovereign overthrow.

Безделицы любви. Д.Г. Россетти.



В руках Любви – цветы и виноград,
И тьма безделиц - фруктов расписных;
А рядом толпы дам, что жаждут их
И трогают - Любви служить хотят;
В одной руке – соцветий зев разъят,
В другой – тычинки в жилках золотых -
Салют стыду – от воздаяний сих
Румянцем щеки у меня горят.

Но вот и я держу дары от милой,
И вижу, что невинна, как роса,
В лучах ее касаний их краса,
Сияя с ослепительною силой.
Любовь сказала: “У твоей подруги
Безделицы любви – и те мне слуги”.


I STOOD where Love in brimming armfuls bore
Slight wanton flowers and foolish toys of fruit:
And round him ladies thronged in warm pursuit,
Fingered and lipped and proffered the strange store.
And from one hand the petal and the core
Savoured of sleep; and cluster and curled shoot
Seemed from another hand like shame's salute,-
Gifts that I felt my cheek was blushing for.

At last Love bade my Lady give the same:
And as I looked, the dew was light thereon;10
And as I took them, at her touch they shone
With inmost heaven-hue of the heart of flame.
And then Love said: "Lo! when the hand is hers,
Follies of love are love's true ministers."

Крылья заката. Д.Г. Россетти.

Вечер; два крыла золотых заката
Делят небесную твердь;
Ветром, птицами высота крылата,
Будто, кружа в полете, усталостью смятый,
Должен день умереть.

Солнце – в огне; на крыши садится,
Крыльями качая, закат;
Вместе с днем успев утомиться,
Шумно, как вода на мельнице, - птицы
В рощи свои спешат.

В каждой кроне птичьей ватаги споры:
Если бы не голоса,
Скворцов от листьев различишь не скоро,
Но - порыв ветра, - и птичьи хоры
Срываются в небеса.

Даже дни Надежды в вечном кружении -
Убежище для многих сердец;
Первый луч смеется, последний – в затмении,
Но это она, кто в ночи тем не менее
Всему положит конец.

И тучи грачей под крик свой печальный
Плывут за грядой гряда;
Плач по дню - словно звон погребальный,
И сердце пронзает их плач прощальный, -
Прощай, прощай, навсегда!

Надежда – стрела, золотящая дали.
О день с печальной судьбой!
Ты уйдешь, но Надежда уйти должна ли?
Не ей ли под сердцем крылья печали
Свернуть и остаться с тобой?


TO-NIGHT this sunset spreads two golden wings
Cleaving the western sky;
Winged too with wind it is, and winnowings
Of birds; as if the day's last hour in rings
Of strenuous flight must die.

Sun-steeped in fire, the homeward pinions sway
Above the dovecote-tops;
And clouds of starlings, ere they rest with day,
Sink, clamorous like mill-water, at wild play,
By turns in every copse:10

Each tree heart-deep the wrangling rout receives,—
Save for the whirr within,
You could not tell the starlings from the leaves;
Then one great puff of wings, and the swarm heaves
Away with all its din.

Even the Hope's hours, in ever-eddying flight,
To many a refuge tend;
With the first light she laughed, and the last light
Glows round her still; who natheless in the night
At length must make an end.20

And now the mustering rook innumerable
Together sail and soar,
While for the day's death, like a tolling knell,
Unto the heart they seem to cry, Farewell,
No more, farewell, no more!

Is Hope not plumed, as 'twere a fiery dart?
And oh! thou dying day,
Even as thou goest must she too depart,
And Sorrow fold such pinions on the heart,
As will not fly away?30

Поцелуй. Д.Г. Россетти.



Какой недуг иль увяданья яд,
Иль злая череда дней и ночей
Твою унизят плоть, с души твоей
Сорвут, уж ветхий, свадебный наряд?
Ведь вот! сыграли наши губы в лад
Мелодию, - о том же и Орфей
Молил, чаруя лютнею своей
Печальный призрак у последних врат.

Я был дитя в лучах ее касанья,
И мужем был, - ей равный, в страсти час,
И дух – пронзенный духом ее глаз,
И бог, мешая с ней тепло дыханья,
И жар, и кровь, и ревность состязанья,
Огонь в огне, в блаженстве с ней слиясь.


WHAT smouldering senses in death's sick delay
Or seizure of malign vicissitude
Can rob this body of honour, or denude
This soul of wedding-raiment worn to-day?
For lo! even now my lady's lips did play
With these my lips such consonant interlude
As laurelled Orpheus longed for when he wooed
The half-drawn hungering face with that last lay.

I was a child beneath her touch,-a man
When breast to breast we clung, even I and she,-10
A spirit when her spirit looked through me,-
A god when all our life-breath met to fan
Our life-blood, till love's emulous ardours ran,
Fire within fire, desire in deity.

Колокольный перезвон. Д.Г. Россетти.


Медовый цветок для медовых сот,
Медовой пчелки домой полет.

Медовые соты, медовый цветок,
У каждой пчелки особенный срок.

Сердца медок - для медовых сот,
Пчелы жужжащей домой полет.

Млеет, поник медовый цветок,
Медовый у пчелки кончился срок.

В жимолости таится мед,
Пчелка цветок без труда найдет.

В медовое сердце сот пчела
Проникнет с жужжанием, весела.

Медовой жимолостью упоена,
Насытится медом пчелка сполна.

Мед из жимолости взяла,
Пчелка нагруженная весела.

Сначала - в коконе, а потом
Замелькал мотылек ярким крылом.

Распрощайся с коконом, мотылек:
На ярких крыльях полет твой высок.

Но огонек мотылька привлек
И крылья себе опалил мотылек.

Увы, мотылек, не взлететь тебе ввысь:
С коконом, с крыльями распростись.

Колыбельная песня любви,
К лону льнули ласки твои.

Луны любви, легкий лепет лет,
Лето любви – улетел их след.

Любовью нелепою был ослеплен,
Осталось одно - сладостный сон.

Запоздали заботы - не вернутся вновь,
В закатном сумраке спи, любовь.

Благо плоти - дар красоты,
Буйно бутоны дарят цветы.

Боль красоты и блаженства не тронь
В брошенном сердце, где бьется огонь.

Блеск красоты низвергнут в прах
Бренностью скорбной, внушающей страх.

Бедный убор красоты обречен:
Бури и беды со всех сторон.

Бревна брошенные плывут,
Бойко бурлят пузыри у запруд.

Кровь багрянит бревна в воде,
Бренное тело в гроб не кладут.

Бренные кости хранит вода,
Пузыри перебраниваются у запруд.

Горькие слезы в запруду льют,
Разбитое сердце тут.

Грозным хором грохочет гром,
Хлещет, свищет ветер с дождем.

Хмурые тучи – их грозен ход,
Дождь безысходный, холодный льет.

Хмурое небо, ветер и дрожь,
Хрипит и хлещет холодный дождь.

Ветер, свистящий в пустых небесах,
Дождь, моросящий в полях и лесах.


Honey-flowers to the honey-comb
And the honey-bee's from home.

A honey-comb and a honey-flower,
And the bee shall have his hour.

A honeyed heart for the honey-comb,
And the humming bee flies home.

A heavy heart in the honey-flower,
And the bee has had his hour.

A honey-cell's in the honeysuckle,
And the honey-bee knows it well.10

The honey-comb has a heart of honey,
And the humming bee's so bonny.

A honey-flower's in the honeysuckle,
And the bee's in the honey-bell.

The honeysuckle is sucked of honey,
And the bee is heavy and bonny.

Brown shell first for the butterfly
And a bright wing by and by.

Butterfly, good-bye to your shell,
And, bright wings, speed you well.20

Bright lamplight for the butterfly
And a burnt wing by and by.

Butterfly, alas for your shell,
And, bright wings, fare you well.

Lost love-labour and lullaby,
And lowly let love lie.

Lost love-morrow and love-fellow
And love's life lying low.

Lovelorn labour and life laid by
And lowly let love lie.30

Late love-longing and life-sorrow
And love's life lying low.

Beauty's body and benison
With a bosom-flower new blown.

Bitter beauty and blessing bann'd
With a breast to burn and brand.

Beauty's bower in the dust o'erblown
With a bare white breast of bone.

Barren beauty and bower of sand
With a blast on either hand.40

Buried bars in the breakwater
And bubble of the brimming weir.

Body's blood in the breakwater
And a buried body's beir.

Buried bones in the breakwater
And bubble of the brawling weir.

Bitter tears in the breakwater
And a breaking heart to bear.

Hollow heaven and the hurricane
And hurry of the heavy rain.50

Hurried clouds in the hollow heaven
And a heavy rain hard-driven.

The heavy rain it hurries amain
And heaven and the hurricane.

Hurrying wind o'er the heaven's hollow
And the heavy rain to follow.

Возлюбленные любви. Д.Г. Россетти.


Амур сложил за пояс дар для жен
И золотые стрелы девам прочит,
И шлет в сердца, и весело хохочет;
Одним по нраву его лиры звон,
Что серебром своим берет в полон;
Другим - что у него с повязкой очи,
Иль что крыла его примчали к ночи,
А нынче ими прочь он унесен.

Но лишь его душа по нраву даме -
Той, что люблю; его душа - ей кров
Из ярких и невиданных цветов:
Там бог Любви, под взглядом глаз, чье пламя
Сквозь локон тлеет чуть, ее устами
Свое бессмертье утвердить готов.


SOME ladies love the jewels in Love's zone
And gold-tipped darts he hath for painless play
In idle scornful hours he flings away;
And some that listen to his lute's soft tone
Do love to vaunt the silver praise their own;
Some prize his blindfold sight; and there be they
Who kissed his wings which brought him yester-
And thank his wings to-day that he is flown.

My lady only loves the heart of Love:
Therefore Love's heart, my lady, hath for thee10
His bower of unimagined flower and tree:
There kneels he now, and all-anhungered of
Thine eyes grey-lit in shadowing hair above,
Seals with thy mouth his immortality.

Взирая на любовь. Д.Г. Россетти.



Когда тебя я видеть больше рад?
Когда, сияя, души глаз моих,
Узрев твой лик, алтарь священный их,
Вершат Любви торжественный обряд?
Или когда, уйдя с тобою в сад,
Сидим, целуясь, и твой отклик тих,
И лик твой зыбок в сумерках густых,
И дух мой в плен твоей душою взят?

Любимая! Уж если наяву
Тебя не встречу я, пока живу,
Ни тень твою, ни взор твой на рассвете, -
Как вихрь тогда вскружит на склоне Дней
Листы Надежд, срывая их с ветвей,
Какой поднимут ветер крылья Смерти!


WHEN do I see thee most, beloved one?
When in the light the spirits of mine eyes
Before thy face, their altar, solemnize
The worship of that Love through thee made known?
Or when in the dusk hours, (we two alone,)
Close-kissed and eloquent of still replies
Thy twilight-hidden glimmering visage lies,
And my soul only sees thy soul its own?

O love, my love! if I no more should see
Thyself, nor on the earth the shadow of thee,10
Nor image of thine eyes in any spring,-
How then should sound upon Life's darkening slope
The ground-whirl of the perished leaves of Hope,
The wind of Death's imperishable wing?

Зодиакальная перемена. Д.Г. Россетти.


Во тьме, где Смерть, - за рядом ряд
Они бредут – их скорбен вид;
Печально на меня глядят,
Кто бросит, кто задержит взгляд:
Но каждый, проходя, молчит.

Молчит и та, одна из них,
Кто никогда меня не ждет,
Кто, прячась в сумрак дум своих,
Вдыхая затхлый запах вод,
Лишь я приближусь - прочь идет.

Любимая! В те дни, когда
Сплеталась наших судеб нить,
Могли мы только иногда
Свои пути соединить
И дни досуга вместе длить.

Ты - ближе всех! Где дом такой -
Награда моему труду,
Где я – жилец, а не изгой,
И где блаженство я найду,
Где скажешь ты: “Приди, я жду”?


IN this new shade of Death, the show
Passes me still of form and face;
Some bent, some gazing as they go,
Some swiftly, some at a dull pace,
Not one that speaks in any case.
If only one might speak!—the one
Who never waits till I come near;
But always seated all alone
As listening to the sunken air,
Is gone before I come to her.10
O dearest! while we lived and died
A living death in every day,
Some hours we still were side by side,
When where I was you too might stay
And rest and need not go away.
O nearest, furthest! Can there be
At length some hard-earned heart-won home,
Where,—exile changed for sanctuary,—
Our lot may fill indeed its sum,
And you may wait and I may come?20

Завет любви. Д.Г. Россетти.



О ты, кто в час Любви, свой свет лия,
В уста мне вкладываешь плоть и кровь
Причастием святым - свою Любовь;
Ты, близ кого вдохнул всей грудью я
Безмерное блаженство бытия,
В котором ты – основа всех основ,
Но жизнь свою с моей связать готов,
Шепнув над чашею: “Я – суть твоя! ”

Я милости твоей всем сердцем рад;
Что слава для Любви! коль глуби вод
Стопа твоя легко проходит вброд,
Как отмели, что вздохами томят,
Но даже там спасаешь ты - твой взгляд
Мой дух возносит и к тебе ведет!



O THOU who at Love's hour ecstatically
Unto my heart dost evermore present,
Clothed with his fire, thy heart his testament;
Whom I have neared and felt thy breath to be
The inmost incense of his sanctuary;
Who without speech hast owned him, and, intent
Upon his will, thy life with mine hast blent,
And murmured, "I am thine, thou'rt one with me!"

O what from thee the grace, to me the prize,
And what to Love the glory,-when the whole10
Of the deep stair thou tread'st to the dim shoal
And weary water of the place of sighs,
And there dost work deliverance, as thine eyes
Draw up my prisoned spirit to thy soul!

Вместе в разлуке. Д.Г. Россетти.


Любовь, говорю я с сердцем твоим,
Сердце твое - всегда со мной,
Дай мне слиться с его глубиной,
Я разлукой с тобой томим;
Допусти к своим дарам дорогим
С красотою их неземной.
О, любовь, любовь, ты – со мной!

Твои глаза на меня не глядят,
Но, любовь, мне в глаза взгляни.
Две души, если вместе они,
Себя от отжившего оградят.
Все иное - распад,
Каждый час, убивающий дни;
О, любовь, мне в глаза взгляни!

Руки твои далеко, любовь,
Если бы сжать я их мог.
Струится в часах песок
В могилу часов-мертвецов;
Но теперь, когда вместе мы вновь,
Расцветает час, как цветок.
О, твои руки сжать я смог!

Далеко от меня голос твой,
Но он слышен мне в тишине:
Он радует сердце мне
Тем, что сердце твое со мной, -
Он, чаруя, звенит струной -
Неизменен твой выбор вполне.
Сладок голос твой в тишине!

Не дано быть вместе нашим устам,
Но, любовь, мы уста сомкнем,
Куда ни взгляну, кругом
Зима препятствует нам,
Но там, где мы вместе, там
Желанье горит огнем.
О, любовь, мы уста сомкнем!

Твое сердце – здесь, рядом оно,
Вечно со мной, всегда,
Без усилия и труда,
Что сегодня, что завтра - одно;
Двум сердцам в пути не темно,
Две души не разнять никогда,
С тобой, о, любовь, навсегда!


LOVE , I speak to your heart,
Your heart that is always here.
Oh draw me deep to its sphere,
Though you and I are apart;
And yield, by the spirit's art,
Each distant gift that is dear.
O love, my love, you are here!
Your eyes are afar to-day,
Yet, love, look now in mine eyes.
Two hearts sent forth may despise

All dead things by the way.
All between is decay,
Dead hours and this hour that dies,
O love, look deep in mine eyes!
Your hands to-day are not here,
Yet lay them, love, in my hands.
The hourglass sheds its sands
All day for the dead hours' bier;
But now, as two hearts draw near,
This hour like a flower expands.20
O love, your hands in my hands!
Your voice is not on the air,
Yet, love, I can hear your voice:
It bids my heart to rejoice

As knowing your heart is there,—
A music sweet to declare
The truth of your steadfast choice.
O love, how sweet is your voice!

To-day your lips are afar,
Yet draw my lips to them, love,30
Around, beneath, and above,
Is frost to bind and to bar;
But where I am and you are,
Desire and the fire thereof.
O kiss me, kiss me, my love!
Your heart is never away,
But ever with mine, for ever,
For ever without endeavour,

To-morrow, love, as to-day;
Two blent hearts never astray,40
Two souls no power may sever,
Together, O my love, for ever!

Рождение во браке. Д.Г. Россетти.



Как страсть из тьмы встает, как мать на сына,
Свое творенье, смотрит в первый раз,
Так милая глядела, вся светясь,
На лик Любви в душе своей невинной;
Возникнув вместе с ней, с тоской едина,
Любовь дремала, в глубине таясь,
Росла, ждала – и был ей свыше глас,
И порвалась тугая пуповина.

Теперь же, изнывая, жду я с милой,
Когда он топчет рощу - наш Эрот -
Нам ложе стелет, чтобы мы детей
Из наших душ под песнь его родили,
А если Смерть наш с ним союз прервет,-
Сиять нам будет свет его очей.


AS when desire, long darkling, dawns, and first
The mother looks upon the newborn child,
Even so my Lady stood at gaze and smiled
When her soul knew at length the Love it nurs'd.
Born with her life, creature of poignant thirst
And exquisite hunger, at her heart Love lay
Quickening in darkness, till a voice that day
Cried on him, and the bonds of birth were burst.

Now, shadowed by his wings, our faces yearn
Together, as his fullgrown feet now range10
The grove, and his warm hands our couch
Till to his song our bodiless souls in turn
Be born his children, when Death's nuptial change
Leaves us for light the halo of his hair.

Любовь на троне. Д.Г. Россетти.


Вот Сущности, что так любимы нами:
С глаголом Божьим Правда – свет очам,
Надежда – с взором, поднятым к лучам,
И Слава, разжигающая пламя
Сигнальное из пепла Дней крылами, -
На страх Забвенью и его войскам;
И Юность - сон, что раз приснился нам,
И Жизнь, что Смерти стелет путь цветами.

Но трон Любви – их выше и прочней;
Вдали разлук и встреч сияет светом,
Приют Любви невидим для очей,
Хотя Надежде с Правдой путь к ней ведом,
И Слава с Юностью идут к ней следом,
И Жизнь приятна и желанна ей.


I marked all kindred Powers the heart finds fair:--
Truth, with awed lips; and Hope, with eyes upcast;
And Fame, whose loud wings fan the ashen Past
To signal-fires, Oblivion's flight to scare;
And Youth, with still some single golden hair
Unto his shoulder clinging, since the last
Embrace wherein two sweet arms held him fast;
And Life, still wreathing flowers for Death to wear.

Love's throne was not with these; but far above
All passionate wind of welcome and farewell
He sat in breathless bowers they dream not of;
Though Truth foreknow Love's heart, and Hope foretell,
And Fame be for Love's sake desirable,
And Youth be dear, and Life be sweet to Love.

Adieu. Д.Г.Россетти.


Деревья, под шепот листвы,
Что ветру расскажете вы?
Что ветер прошепчет над вами?
Вихрь мятущихся душ злу подвластен, увы;
Деревья, под шорох листвы,
На прощанье качнете ль ветвями?

Бурные зыби морей,
Беснующийся борей,
В ракушке эха звучанье, -
Жизни средь бед и скорбей,
Беспокойной пучине морей, -
Эхо подаст знак прощанья?

Простертый вширь небосвод
Новым всегда предстает,
Облаков переменчивы очертанья, -
Каждой снежинки полет,
Покидающей неба свод,
Знак подает ли прощанья?

Сердце, в котором тоска,
Ведает, как хрупка
Душа, что рвется далече, -
Крылья раскрой для броска -
В сердце, в душе - тоска, -
Прощай, До Свиданья, До Встречи.


WAVING whispering trees,
What do you say to the breeze
And what says the breeze to you?
'Mid passing souls ill at ease,
Moving murmuring trees,
Would ye ever wave an Adieu?

Tossing turbulent seas,
Winds that wrestle with these,
Echo heard in the shell,—
'Mid fleeting life ill at ease,10
Restless ravening seas,—
Would the echo sigh Farewell?

Surging sumptuous skies,
For ever a new surprise,
Clouds eternally new,—
Is every flake that fies,
Widening wandering skies,
For a sign—Farewell, Adieu?

Sinking suffering heart
That know'st how weary thou art,—20
Soul so fain for a flight,—
Aye, spread your wings to depart,
Sad soul and sorrowing heart,—
Adieu, Farewell, Good-night.

Вступительный сонет. Д. Г. Россетти (1828-1882 гг.)

Вариант 1.


Сонет – мгновенью памятник нетленный,
Ему, бессмертно-смертному, завет
Из вечности Души. Вложи в сонет
Знамений ли, обряда смысл священный -
Весь пыл и рвенье мысли сокровенной;
Отделай в белый или черный цвет
Сей гордый герб - Дню, Ночи ли в ответ;
Пусть Время зрит его алмаз бесценный.

Сонет – обол: где решка – дух творца,
А где орел – там Кесарь, в долг берущий
У Жизни, как у щедрого купца,
Или у свиты, шлейф Любви несущей,
Иль плата Смерти, что под ветра стон
За переправу требует Харон.

Вариант 2.

Сонет – запечатленное мгновенье,
Младенцу-часу смертному завет
От вечности Души. Вложи в сонет
Обряда свет иль мрачное виденье;
C молитвой в сердце, проявляя рвенье,
Отделай в белый или черный цвет
Сей гордый герб – Дню, Ночи ли в ответ,
Пусть Время зрит из жемчуга творенье.

Сонет – монета, малый золотник:
Орел – душа, а решка – долг Господства:
Дань зову Жизни, чей прекрасен лик,
Или друзьям Любви и благородства,
Иль плата Смерти, что под ветра стон
За переправу требует Харон.

Dante Gabriel Rossetti (1828-1882)
The House of Life: The Sonnet

1A Sonnet is a moment's monument,
2 Memorial from the Soul's eternity
3 To one dead deathless hour. Look that it be,
4Whether for lustral rite or dire portent,
5Of its own arduous fulness reverent:
6 Carve it in ivory or in ebony,
7 As Day or Night may rule; and let Time see
8Its flowering crest impearl'd and orient.

9A Sonnet is a coin: its face reveals
10 The soul,--its converse, to what Power 'tis due: --
11Whether for tribute to the august appeals
12 Of Life, or dower in Love's high retinue,
13It serve; or, 'mid the dark wharf's cavernous breath,
14In Charon's palm it pay the toll to Death.

Лилия любви. Д.Г. Россетти.


Между ладоней, над бровями,
В устах у Лилии Любви
Родился Дух, чей жар и пламя
Зажгли огонь в моей крови;
Дух мне заглядывает в очи,
Шалит, хохочет, слух дразня,
Коснется – я бледнее ночи,
И жизнь уходит от меня.

В глубинах сердца, в звуках речи,
В душе у Лилии Любви -
Родился дух, расправил плечи
И в очи заглянул мои;
Закрыв уста мне непреклонно,
Он мне явил под лютни звон
Эдем Любви близ вод бездонных,
Где каждый дух в нее влюблен.

Глазами, сердцем, поцелуем,
Словами, Лилия Любви, -
О, влей в меня восторга струи,
Тоску мятежную прерви!
Не дай надежде обмануться:
Блаженством путь ей заверши,
Где Истина - не мысль и чувство,
Где плоть - союзница души.

Love’s Lily

1Between the hands, between the brows,
2 Between the lips of Love-Lily,
3A spirit is born whose birth endows
4 My blood with fire to burn through me;
5Who breathes upon my gazing eyes,
6 Who laughs and murmurs in mine ear,
7At whose least touch my colour flies
8 And whom my life grows faint to hear.

9Within the voice, within the heart,
10 Within the mind of Love-Lily,
11A spirit is born who lifts apart
12 His tremulous wings and looks at me;
13Who on my mouth his finger lays,
14 And shows, while whispering lutes confer,
15That Eden of Love's watered ways
16 Whose winds and spirits worship her.

17Brows, hands, and lips, heart, mind, and voice,
18 Kisses and words of Love-Lily,--
19Oh! bid me with your joy rejoice
20 Till riotous longing rest in me!
21Ah! let not hope be still distraught,
22 But find in her its gracious goal,
23Whose speech Truth knows not from her thought
24 Nor Love her body from her soul.

Белый корабль. Д. Г. Россетти.


BY none but me can the tale be told,
The butcher of Rouen, poor Berold.
(Lands are swayed by a King on a throne.)
'Twas a royal train put forth to sea,
Yet the tale can be told by none but me.
(The sea hath no King but God alone.)

King Henry held it as life's whole gain
That after his death his son should reign.


`Twas so in my youth I heard men say,
And my old age calls it back to-day.10

King Henry of England's realm was he,
And Henry Duke of Normandy.

The times had changed when on either coast
"Clerkly Harry" was all his boast.

Of ruthless strokes full many an one
He had struck to crown himself and his son;
And his elder brother's eyes were gone.

And when to the chase his court would crowd,
The poor flung ploughshares on his road,
And shrieked: "Our cry is from King to God!"20


But all the chiefs of the English land
Had knelt and kissed the Prince's hand.

And next with his son he sailed to France
To claim the Norman allegiance:

And every baron in Normandy
Had taken the oath of fealty.

'Twas sworn and sealed, and the day had come
When the King and the Prince might journey home:

For Christmas cheer is to home hearts dear,
And Christmas now was drawing near.30

Stout Fitz-Stephen came to the King,-
A pilot famous in seafaring;


And he held to the King, in all men's sight,
A mark of gold for his tribute's right.

"Liege Lord! my father guided the ship
From whose boat your father's foot did slip
When he caught the English soil in his grip,

"And cried: "By this clasp I claim command
O'er every rood of English land!"

"He was borne to the realm you rule o'er now40
In that ship with the archer carved at her prow:

"And thither I'll bear, an' it be my due,
Your father's son and his grandson too.


"The famed White Ship is mine in the bay;
From Harfleur's harbour she sails to-day,

"With masts fair-pennoned as Norman spears
And with fifty well-tried mariners."

Quoth the King: "My ships are chosen each one,
But I'll not say nay to Stephen's son.

"My son and daughter and fellowship50
Shall cross the water in the White Ship."

The King set sail with the eve's south wind,
And soon he left that coast behind.

The Prince and all his, a princely show,
Remained in the good White Ship to go.


With noble knights and with ladies fair,
With courtiers and sailors gathered there,
Three hundred living souls we were:

And I Berold was the meanest hind
In all that train to the Prince assign'd.60

The Prince was a lawless shameless youth;
From his father's loins he sprang without ruth:

Eighteen years till then he had seen,
And the devil's dues in him were eighteen.

And now he cried: "Bring wine from below;
Let the sailors revel ere yet they row:


"Our speed shall o'ertake my father's flight
Though we sail from the harbour at midnight."

The rowers made good cheer without check;
The lords and ladies obeyed his beck;70
The night was light, and they danced on the deck.

But at midnight's stroke they cleared the bay,
And the White Ship furrowed the water-way.

The sails were set, and the oars kept tune
To the double flight of the ship and the moon:

Swifter and swifter the White Ship sped
Till she flew as the spirit flies from the dead:


As white as a lily glimmered she
Like a ship's fair ghost upon the sea.

And the Prince cried, "Friends, 'tis the hour to 80
Is a songbird's course so swift on the wing?"

And under the winter stars' still throng,
From brown throats, white throats, merry and
The knights and the ladies raised a song.

A song,-nay, a shriek that rent the sky,
That leaped o'er the deep!-the grievous cry
Of three hundred living that now must die.


An instant shriek that sprang to the shock
As the ship's keel felt the sunken rock.

'Tis said that afar-a shrill strange sigh-90
The King's ships heard it and knew not why.

Pale Fitz-Stephen stood by the helm
'Mid all those folk that the waves must whelm.

A great King's heir for the waves to whelm,
And the helpless pilot pale at the helm!

The ship was eager and sucked athirst,
By the stealthy stab of the sharp reef pierc'd:

And like the moil round a sinking cup,
The waters against her crowded up.


A moment the pilot's senses spin,-100
The next he snatched the Prince 'mid the din,
Cut the boat loose, and the youth leaped in.

A few friends leaped with him, standing near.
"Row! the sea's smooth and the night is clear!"

"What! none to be saved but these and I?"
"Row, row as you'd live! All here must die!"

Out of the churn of the choking ship,
Which the gulf grapples and the waves strip,
They struck with the strained oars' flash and dip.

'Twas then o'er the splitting bulwarks' brim110
The Prince's sister screamed to him.


Sig. G

He gazed aloft, still rowing apace,
And through the whirled surf he knew her face.

To the toppling decks clave one and all
As a fly cleaves to a chamber-wall.

I Berold was clinging anear;
I prayed for myself and quaked with fear,
But I saw his eyes as he looked at her.

He knew her face and he heard her cry,
And he said, "Put back! she must not die!"120

And back with the current's force they reel
Like a leaf that's drawn to a water-wheel.


'Neath the ship's travail they scarce might float,
But he rose and stood in the rocking boat.

Low the poor ship leaned on the tide:
O'er the naked keel as she best might slide,
The sister toiled to the brother's side.

He reached an oar to her from below,
And stiffened his arms to clutch her so.

But now from the ship some spied the boat,130
And "Saved!" was the cry from many a throat.

And down to the boat they leaped and fell:
It turned as a bucket turns in a well,
And nothing was there but the surge and swell.


The Prince that was and the King to come,
There in an instant gone to his doom,

Despite of all England's bended knee
And maugre the Norman fealty!

He was a Prince of lust and pride;
He showed no grace till the hour he died.140

When he should be King, he oft would vow,
He'd yoke the peasant to his own plough.
O'er him the ships score their furrows now.

God only knows where his soul did wake,
But I saw him die for his sister's sake.


By none but me can the tale be told,
The butcher of Rouen, poor Berold.
(Lands are swayed by a King on a throne.)
'Twas a royal train put forth to sea,
Yet the tale can be told by none but me.150
(The sea hath no King but God alone.)

And now the end came o'er the waters' womb
Like the last great Day that's yet to come.

With prayers in vain and curses in vain,
The White Ship sundered on the mid-main:

And what were men and what was a ship
Were toys and splinters in the sea's grip.


I Berold was down in the sea;
And passing strange though the thing may be,
Of dreams then known I remember me.160

Blithe is the shout on Harfleur's strand
When morning lights the sails to land:

And blithe is Honfleur's echoing gloam
When mothers call the children home:

And high do the bells of Rouen beat
When the Body of Christ goes down the street.

These things and the like were heard and shown
In a moment's trance 'neath the sea alone;


And when I rose, 'twas the sea did seem,
And not these things, to be all a dream.170

The ship was gone and the crowd was gone,
And the deep shuddered and the moon shone:

And in a strait grasp my arms did span
The mainyard rent from the mast where it ran;
And on it with me was another man.

Where lands were none 'neath the dim sea-sky,
We told our names, that man and I.

"O I am Godefroy de l'Aigle hight,
And son I am to a belted knight."


"And I am Berold the butcher's son180
Who slays the beasts in Rouen town."

Then cried we upon God's name, as we
Did drift on the bitter winter sea.

But lo! a third man rose o'er the wave,
And we said, "Thank God! us three may He

He clutched to the yard with panting stare,
And we looked and knew Fitz-Stephen there.

He clung, and "What of the Prince?" quoth he.
"Lost, lost!" we cried. He cried, "Woe on me!"
And loosed his hold and sank through the sea.190


And soul with soul again in that space
We two were together face to face:

And each knew each, as the moments sped,
Less for one living than for one dead:

And every still star overhead
Seemed an eye that knew we were but dead.

And the hours passed; till the noble's son
Sighed, "God be thy help! my strength's foredone!

"O farewell, friend, for I can no more!"
"Christ take thee!" I moaned; and his life was o'er.200

Three hundred souls were all lost but one,
And I drifted over the sea alone.


At last the morning rose on the sea
Like an angel's wing that beat tow'rds me.

Sore numbed I was in my sheepskin coat;
Half dead I hung, and might nothing note,
Till I woke sun-warmed in a fisher-boat.

The sun was high o'er the eastern brim
As I praised God and gave thanks to Him.

That day I told my tale to a priest,210
Who charged me, till the shrift were releas'd,
That I should keep it in mine own breast.

And with the priest I thence did fare
To King Henry's court at Winchester.


We spoke with the King's high chamberlain,
And he wept and mourned again and again,
As if his own son had been slain:

And round us ever there crowded fast
Great men with faces all aghast:

And who so bold that might tell the thing220
Which now they knew to their lord the King?
Much woe I learnt in their communing.

The King had watched with a heart sore stirred
For two whole days, and this was the third:

And still to all his court would he say,
"What keeps my son so long away?"


And they said: "The ports lie far and wide
That skirt the swell of the English tide;

"And England's cliffs are not more white
Than her women are, and scarce so light230
Her skies as their eyes are blue and bright;

"And in some port that he reached from France
The Prince has lingered for his pleasa?nce."

But once the King asked: "What distant cry
Was that we heard 'twixt the sea and sky?"

And one said: "With suchlike shouts, pardie!
Do the fishers fling their nets at sea."


And one: "Who knows not the shrieking quest
When the sea-mew misses its young from the nest?"

'Twas thus till now they had soothed his dread,240
Albeit they knew not what they said:

But who should speak to-day of the thing
That all knew there except the King?

Then pondering much they found a way,
And met round the King's high seat that day:

And the King sat with a heart sore stirred,
And seldom he spoke and seldom heard.

'Twas then through the hall the King was 'ware
Of a little boy with golden hair,


As bright as the golden poppy is250
That the beach breeds for the surf to kiss:

Yet pale his cheek as the thorn in Spring,
And his garb black like the raven's wing.

Nothing heard but his foot through the hall,
For now the lords were silent all.

And the King wondered, and said, "Alack!
Who sends me a fair boy dressed in black?

"Why, sweet heart, do you pace through the hall
As though my court were a funeral?"

Then lowly knelt the child at the dais,260
And looked up weeping in the King's face.


"O wherefore black, O King, ye may say,
For white is the hue of death to-day.

"Your son and all his fellowship
Lie low in the sea with the White Ship."

King Henry fell as a man struck dead;
And speechless still he stared from his bed
When to him next day my rede I read.

There's many an hour must needs beguile
A King's high heart that he should smile,-270

Full many a lordly hour, full fain
Of his realm's rule and pride of his reign:-

But this King never smiled again.


By none but me can the tale be told,
The butcher of Rouen, poor Berold.
(Lands are swayed by a King on a throne.)
'Twas a royal train put forth to sea,
Yet the tale can be told by none but me.
(The sea hath no King but God alone.)



25 НОЯБРЯ 1120.

Перевод Савина В.А.

Про этот случай знаю только я,

Мясник Берольд, Руен - земля моя.

(А той земли Король был господин.)

Король со свитой к морю ехал, но

Лишь мне вам рассказать о том дано.

(Ведь правит морем - только Бог один.)

Король хотел, как смерть придет к нему,

Престол оставить сыну своему.


То слышал я в дни юности моей,

О том же вспомнил на исходе дней. 10

Великая была у Генри власть:

Король Английский и Нормандский Князь.

Но годы шли и стали звать его

"Ученым Гарри", только и всего.

Чтоб утвердить престол и власть не раз

Он отдавал безжалостный приказ;

Так старший брат его лишился глаз.

Как выезжал с охотой он в поля,

Стонал и пахарь, и его земля:

"Спаси нас Бог от власти Короля!" 20


Но все вожди, как перед страшным злом,

Склонялись перед Принцем с Королем.

Взяв сына, он во Францию отплыл -

Убавить в ней свободный дух и пыл:

И клятву дал Нормандии барон,

Что преданным вассалом будет он.

Подписан договор и есть печать -

Пора пришла домой отбыть опять.

Ведь приближался праздник, Рождество, -

Приятней дома праздновать его. 30

Фиц-Стефан был готов уже в поход,

Известный кормчий, смелый мореход.


И право быть повсюду с Королем

Сверкало, словно золото, на нем.

"Отец мой сей корабль водил, сеньор;

И твой отец бросал с него свой взор,

Когда над Англией он власть простер.

Он говорил: "Нет в Англии дорог,

Чтоб ими я командовать не мог!"

Теперь ты правишь, прямо с корабля, 40

Где смотрит с носа лучник Короля.

И я исполню долг свой до конца

Для сына благородного отца.


Корабль Белый, что в заливе, - мой;

Из Харфлера отправится домой,

Крыла у мачт - как перышки у стрел,

Полста матросов, каждый храбр и смел".

Король сказал: "Я лучший флот держу,

Но сыну Стефана не откажу.

Мой сын и дочь, друзья и весь мой дом 50

Плывут на Белом Корабле твоем".

И с южным ветром был Король в пути,

И вскоре скрылся берег позади.

А принц со свитой и двором своим

На Белом Корабле отплыл за ним.


С ним были все: и дамы, и мужи,

Дворовые, матросы и пажи -

Всего, как помню, триста три души.

И я, Берольд, меж пассажиров тех

Был в свите принца рангом ниже всех. 60

Принц был без чести и стыда юнец;

На горе всем родил его отец:

Семнадцать лет исполнилось уже,

И столько же чертей в его душе.

Он закричал: "Несите-ка вина;

Пусть моряки напьются допьяна:


Скорей отца мы полетим вперед,

Хотя покинули лишь в полдень порт".

Матросы пьянству предались тотчас;

И все старались выполнить приказ; 70

Всю ночь плясали, пели, веселясь.

Из бухты вышли в море в полночь мы;

Быстрей бежали волны от кормы.

Под весел взмах, звучал в один дует,

Корабль Белый и луна вослед.

Корабль напрягся силою гребцов -

И полетел, как дух от мертвецов:


Он белой лилией в волнах светил,

Прекрасный призрак у морских могил.

И принц вскричал: "Пусть песня выше рей 80

Взовьется, птицы звонче и быстрей!"

И перед небом, полным звездных глаз,

Из нежных и луженых горл тотчас

На все пространство песня разлилась.

Не песня - крик, потрясший неба свод,

Прыжок из тьмы! - печальный плач трехсот

О том, что каждый из живых умрет.


Крик воплем стал, пронзив ночную мглу,

Когда корабль дном врезался в скалу.

И далеко был слышен странный стон - 90

Король не понимал, что значит он.

Фиц-Стефан, побледнев, держал штурвал

Среди людей, которых смоет вал.

Уйдет на дно наследник Короля,

А с ним и бледный штурман у руля.

Корабль глотал, как жаждущий, волну,

Пронзенный бок тянул его ко дну.

И волны, совершая тяжкий труд,

Толпой сгрудились вкруг его кают.


Но штурман был один лишь миг без сил, 100

Он тут же в воду шлюпку опустил

И принца молодого посадил.

А с ним его друзей; принц крикнул в ночь:

"За весла все! Другим уж не помочь!

На море штиль и ночь светла, как днем!

Скорее прочь, не то мы все умрем!"

И прочь от волн, что их на дно влекли,

От бездны той, где сгинуть все могли,

Они на весла мощно налегли.

Но из кипящих волн в тот самый миг 110

Своей сестры наш принц услышал крик.


Он оглянулся в пенящийся вал

И в брызгах волн ее черты узнал.

На палубе, кренящейся к волне,

Она прилипла мухой на стене.

А я, Берольд, от страха весь трясясь,

Держался рядом, о душе молясь,

Но видел я его глаза в тот час.

Узнав ее, он закричал: "Она!

Назад! Сестра погибнуть не должна!" 120

И их волной обратно отнесло,

Как лист под водяное колесо.


И, видя муки корабля и крах,

Он встал, качаясь в шлюпке на волнах.

Корабль к воде кренился все сильней:

Киль оголился, надо было ей

По килю к брату соскользнуть быстрей.

Он протянул весло, напрягся вдруг -

Принять сестру в объятья сильных рук.

Но был замечен с корабля и в миг: 130

"Спасите нас!" - раздался дикий крик.

И в шлюпку стали прыгать, и она

Перевернулась тут же, и волна

Накрыла всех - и все, и тишина.


Так бывший принц и будущий монарх

В одно мгновенье превратился в прах.

И что теперь ему Английский трон,

И что ему Нормандии поклон!

Принц был гордец и жил, во всю греша,

Но в смертный час в нем вспыхнула душа. 140

Он обещал, как станет Королем,

Что всех крестьян к земле пригнет ярмом

И вот, увы, лежит на дне морском.

Бог весть, где он: в аду или раю,

Но факт: он умер за сестру свою.


Про этот случай знаю только я,

Мясник Берольд, Руен - земля моя.

(А той земли Король был господин.)

Король со свитой к морю ехал, но

Лишь мне вам рассказать о том дано. 150

(Ведь правит морем - только Бог один.)

Пришел конец через утробу вод,

Как День последний, что еще придет.

С проклятьями и с тщетною мольбой -

Корабль увлек всех в бездну за собой.

Ни корабля, ни женщин и мужчин -

Все сор и щепки для морских пучин.


А я, Берольд, был весь в плену зыбей;

И, как ни странно, в памяти моей

Роились образы из прошлых дней. 160

Звенят в порту под утро голоса;

В лучах зари на море паруса;

И долго не заставит эхо ждать,

Когда детей домой сзывает мать.

И колокола проповедь чиста,

Когда в Руэне празднуют Христа.

Все это промелькнуло чередой,

Как только я очнулся под водой;


Но лишь я вынырнул - кругом вода,

А прелесть вся исчезла без следа. 170

Корабль исчез, людей на море нет,

Мрак подо мной и в небе лунный свет.

И рею мачты я, почти без сил,

Отчаянно руками обхватил;

Еще на ней один бедняга был.

Где нет земли, лишь небо, да луна,

Назвали мы друг друга имена.

"Годфрой де л'Эгл" - представился мне он.

"Отец мой в рыцари произведен".


"А я зовусь Берольд, сын мясника, 180

В Руэне режет скот его рука".

И Бога помянули, ибо мы

Неслись в объятья моря и зимы.

Но Бог нам третьего из моря спас;

Вскричали мы: "О, Боже, трое нас!"

Вцепившись в мачту, он пыхтел и плыл,

Узнали мы, Фиц-Стефан это был.

"Что принц? - он крикнул на крутой волне.

"Погиб!" - сказали мы. "О, горе мне!"-

Воскликнул он - и все - и был на дне. 190


Душа с душой на кладбище морском,

Лицом к лицу остались мы вдвоем.

Друг друга не успев и рассмотреть,

Про жизнь мы знали меньше, чем про смерть.

И каждая звезда над головой

Нас признавала щепкой неживой.

Прошли часы, и друг мой возопил:

"О, Боже, помоги! нет больше сил!"

Я простонал: "Помилуй нас, Христос!

Прощай, о, друг!" и вал его унес. 200

Так все, кто был, ушли на дно пучин,

Три сотни душ - остался я один.


И вот заря скользнула по волне,

Как ангела крыло навстречу мне.

Я весь продрог под тканью сюртука;

Голодный и полуживой, пока

Я не очнулся в лодке рыбака.

Уж солнца шар над горизонтом встал

И я молитву Богу прошептал.

И в тот же день я у монаха был, 210

И рассказал про горестную быль,

И грудь свою больную облегчил.

И в Винчестер, печалями томим,

В дом Генри Короля поехал с ним.


И принял нас дворецкий в час дневной,

И горько плакал, мучился виной,

Как если сын его погиб родной.

Вкруг нас толпилось множество вельмож,

За грудь хватались, будто в сердце нож.

И кто из них настолько храбр и смел, 220

Чтоб Королю о том сказать посмел?

Всех ужасал столь горестный удел.

На Короля легла печали тень:

Два дня прошли, пошел и третий день.

И вопрошал он все мужей двора:

"Что сына нет? Приехать бы пора".

Те отвечали: "Порты далеки,

И долог путь, приливы велики;

И скалы Англии едва ли не белей,

Чем жены в ней, едва ли не светлей 230

В ней небеса, чем отблеск их очей.

И может быть в порту каком-нибудь

Для развлечений принц прервал свой путь".

Раз он спросил: "Что означал тот крик,

Что в море нас внезапно так настиг?"

И был ответ: "С тем криком в час тоски

Бросают в море сети рыбаки".


Другой сказал: "Таков у чайки зов,

Когда она теряет вдруг птенцов".

Так утишали Короля печаль, 240

Смысл этих слов до них дошел едва ль.

Но кто б сказал про гибель корабля,

О чем все знали, кроме Короля?

Тогда, поразмышляв, со всех сторон

Все окружили королевский трон.

Король сидел, тая в душе печаль,

Не слушал и почти не отвечал.

И вот увидел он, как сквозь туман, -

Живой золотокудрый мальчуган.


Мак золотой, что рос на берегу, 250

Чтоб волны целовали на бегу.

Но бледен лоб - как снегом замело,

И весь наряд - как ворона крыло.

И в зале гулко шаг его звучал,

И каждый лорд, и слушал, и молчал.

Король, дивясь, промолвил: "Что за бред!

Зачем он в платье черное одет?

Зачем идешь ты, милый, через зал,

Как будто кто-то умер?" - он сказал.

И мальчик тут склонился пред отцом, 260

И произнес вдруг с плачущим лицом:


"Зачем я в черном, о, Король? Заметь -

Затем, что в белом нынче ходит смерть.

Твой бедный сын и двор его, и дом -

На Белом Корабле на дне морском".

И наш Король, как замертво, упал;

Лишь в день другой я перед ним предстал

И все ему, как было, передал.

Немало нужно радостей земли,

Чтоб только улыбались Короли, -270

Немало развлечений приготовь,

Чтоб нами правили, не хмуря бровь:-

Но наш Король уж не смеялся вновь.


Про этот случай знаю только я,

Мясник Берольд, Руен - земля моя.

(А той земли Король был господин.)

Король со свитой к морю ехал, но

Лишь мне вам рассказать о том дано.

(Ведь правит морем - только Бог один.)


Строк русского текста: 279

Орел. Альфред Теннисон.

The Eagle (a Fragment)

Alfred, Lord Tennyson

He clasps the crag with crooked hands;
Close to the sun in lonely lands,
Ring'd with the azure world, he stands.

The wrinkled sea beneath him crawls;
He watches from his mountain walls,
And like a thunderbolt he falls.


Держась когтями за гранит,
Ветрам и небесам открыт,
Вблизи у солнца он царит.

Под ним вздымает волны бриз;
И он глядит с горы на мыс, -
И молнией слетает вниз.


Бессонница. Д.Г. Россетти.


Тонки ночные кружева,
Когда светает, не спеша,
И тонок сон, когда душа
Повеет на него едва:
Но в полусне живых теней,
Где памяти не давит гнет,
Моя душа к душе твоей
Еще теснее льнет:

Пускай с тобой мы не вдвоем,
Нас в мыслях не разъединить,
Хотя сердечной связи нить
Светлей и тоньше с каждым днем.
Любви всевластье в ночь сильней,
Вкусив желанья соль и мед,
Моя душа к душе твоей
Еще теснее льнет:

Найдешь ли дом в краю земном,
Где воздух не таит вреда,
Где жажду утолит вода,
Где вновь Любовь горит огнем?

Коль вера знает цель верней,
Пускай надежду нам вернет,
Моя душа к душе твоей
Навек тесней прильнет:

Dante Gabriel Rossetti (1828-1882)

1Thin are the night-skirts left behind
2 By daybreak hours that onward creep,
3 And thin, alas! the shred of sleep
4That wavers with the spirit's wind:
5But in half-dreams that shift and roll
6 And still remember and forget,
7My soul this hour has drawn your soul
8 A little nearer yet.

9Our lives, most dear, are never near,
10 Our thoughts are never far apart,
11 Though all that draws us heart to heart
12Seems fainter now and now more clear.
13To-night Love claims his full control,
14 And with desire and with regret
15My soul this hour has drawn your soul
16 A little nearer yet.

17Is there a home where heavy earth
18 Melts to bright air that breathes no pain,
19 Where water leaves no thirst again
20And springing fire is Love's new birth?
21If faith long bound to one true goal
22 May there at length its hope beget,
23My soul that hour shall draw your soul
24 For ever nearer yet.

Песня. Флоренс Эрл Коутс.

28. Song

By Florence Earle Coates

FOR me the jasmine buds unfold
And silver daisies star the lea,
The crocus hoards the sunset gold,
And the wild rose breathes for me.
I feel the sap through the bough returning,
I share the skylark’s transport fine,
I know the fountain’s wayward yearning,
I love, and the world is mine!

I love, and thoughts that sometime grieved,
Still well remembered, grieve not me;
From all that darkened and deceived
Upsoars my spirit free.
For soft the hours repeat one story,
Sings the sea one strain divine;
My clouds arise all flushed with glory—
I love, and the world is mine!


Для меня жасмин смеется,
Маргаритки - в блестках рос,
Крокус весь горит от солнца,
Для меня – дыханье роз.
Вешний сок, струись по ветвям,
Песню, жаворонок, пой,
Вей, фонтан, печалью светлой,
Я люблю и мир весь – мой!

Я люблю! Былая рана
Мне уже не вяжет крыл;
Из потемок и обмана
Дух мой к свету воспарил.
Жаждет сердце только неги,
Море живо лишь волной,
Счастье светит солнцем в небе –
Я люблю и мир весь – мой!



18. Here Is the Place Where
Loveliness Keeps House
By Madison Cawein

HERE is the place where Loveliness keeps house,
Between the river and the wooded hills,
Within a valley where the Springtime spills
Her firstling wind-flowers under blossoming boughs:
Where Summer sits braiding her warm, white brows
With bramble-roses; and where Autumn fills
Her lap with asters; and old Winter frills
With crimson haw and hip his snowy blouse.
Here you may meet with Beauty. Here she sits
Gazing upon the moon, or all the day
Tuning a wood-thrush flute, remote, unseen:
Or when the storm is out, 't is she who flits
From rock to rock, a form of flying spray,
Shouting, beneath the leaves' tumultuous green.

Вот уголок - обитель Красоты.

Вот уголок - обитель Красоты,
Между холмистым лесом и рекой,
В долине, где Весна своей рукой
Разбрасывает розы на кусты;
Где Лето красное в свои черты
Вплетает васильки; где Осень в свой
Подол кидает астры; и покрой
Из снега шьет Зима от наготы.
Здесь встретишь Красоту. Она сидит,
Взирая на луну и светлым дням
Наигрывая в дудочку дрозда:
А шторм затихнет и она летит
Струею серебристой по камням,
Под шум листвы воркуя допоздна.


33. The Sea-Lands

By Orrick Johns

WOULD I were on the sea-lands,

Where winds know how to sting;

And in the rocks at midnight

The lost long murmurs sing.

Would I were with my first love 5

To hear the rush and roar

Of spume below the doorstep

And winds upon the door.

My first love was a fair girl

With ways forever new; 10

And hair a sunlight yellow,

And eyes a morning blue.

The roses, have they tarried

Or are they dun and frayed?

If we had stayed together, 15

Would love, indeed, have stayed?

Ah, years are filled with learning,

And days are leaves of change!

And I have met so many

I knew ? and found them strange. 20

But on the sea-lands tumbled

By winds that sting and blind,

The nights we watched, so silent,

Come back, come back to mind.

I mind about my first love, 25

And hear the rush and roar

Of spume below the doorstep

And winds upon the door.


Оррик Джонс

Я жил бы на побережье,

Где ветер безжалостно жалит

И в скалах в слепую полночь

Песня звучит печали.

Жил бы я с первой любовью,

Слушал бы рев и рокот

Пенистых волн у порога

И диких ветров у окон.

Была она чудной девчонкой,

Свежа и нова поминутно,

С блеском волос шелковистых,

С глазами, как синее утро.

Розы, - и самые стойкие, -

Разве не гаснет их пламя?

Когда б мы остались вместе,

Любовь, ты осталась бы с нами?

О, годы наполнены знаньем

И дни - цветы изменения!

Я встретил уже их так много

И? не привык тем не менее.

Но там, где берег обрушен

Слепыми шальными ветрами,

Ночи безмолвные наши,

Вернитесь, вернитесь на память.

О первой любви я вспомнил

И слышу я рев и рокот

Пенистых волн у порога

И диких ветров у окон.


30. Songs for My Mother

By Anna Hempstead Branch


MY mother's hands are cool and fair,

They can do anything.

Delicate mercies hide them there

Like flowers in the spring.

When I was small and could not sleep, 5

She used to come to me,

And with my cheek upon her hand

How sure my rest would be.

For everything she ever touched

Of beautiful or fine, 10

Their memories living in her hands

Would warm that sleep of mine.

Her hands remember how they played

One time in meadow streams,-

And all the flickering song and shade 15

Of water took my dreams.

Swift through her haunted fingers pass

Memories of garden things;-

I dipped my face in flowers and grass

And sounds of hidden wings. 20

One time she touched the cloud that kissed

Brown pastures bleak and far;-

I leaned my cheek into a mist

And thought I was a star.

All this was very long ago 25

And I am grown; but yet

The hand that lured my slumber so

I never can forget.

For still when drowsiness comes on

It seems so soft and cool, 30

Shaped happily beneath my cheek,

Hollow and beautiful.


My mother has the prettiest tricks

Of words and words and words.

Her talk comes out as smooth and sleek 35

As breasts of singing birds.

She shapes her speech all silver fine

Because she loves it so.

And her own eyes begin to shine

To hear her stories grow. 40

And if she goes to make a call

Or out to take a walk

We leave our work when she returns

And run to hear her talk.

We had not dreamed these things were so 45

Of sorrow and of mirth.

Her speech is as a thousand eyes

Through which we see the earth.

God wove a web of loveliness,

Of clouds and stars and birds, 50

But made not any thing at all

So beautiful as words.

They shine around our simple earth

With golden shadowings,

And every common thing they touch 55

Is exquisite with wings.

There's nothing poor and nothing small

But is made fair with them.

They are the hands of living faith

That touch the garment's hem. 60

They are as fair as bloom or air,

They shine like any star,

And I am rich who learned from her

How beautiful they are.

Ее руки

Руки у мамы - лучи зари,

Прекрасны и в холод, и в зной.

В них скрытая нежность цветет внутри,

Словно цветы весной.

В детстве, когда не могла я спать

Подходила мама моя,

Под щеку мне руку положит мать

И - засыпала я.

Все вещи преображались вдруг,

Когда их касалась она;

Душа их вливалась в тепло ее рук

И грела во время сна.

Руки ее не забыли, когда

Играли в струях речных, -

И песни, которые пела вода,

Звучали и в снах моих.

В пальцы ее золотые мечты

Сад потаенно укрыл, -

Я ныряла лицом в траву и цветы,

И в звуки спрятанных крыл.

Однажды коснулась тучки она

В полях, где цвела резеда, -

Я щекой погрузилась в нее до дна

И думала: Я - звезда.

Все это было давным давно,

Я взрослою стала, но

Рук, что меня искушали сном,

Забыть уже не дано.

И все еще, если приходит сон

Котенком пушистым ко мне,

Рядышком нежно ложится он

И снится прекрасное мне.

Ее слова.

Моя мама плетет из слов кружева -

Из лучших она мастериц.

Речь ее так чиста и жива,

Как дыхание певчих птиц.

Плетет она слов серебристую сеть

И нравится это ей.

Глаза ее начинают блестеть

От звука своих речей.

Уйдет ли она по делам своим,

Иль погулять во двор,

Мы ждем, как вернется, - и к ней бежим-

Слушать ее разговор.

Печален ли мир или весел для нас -

Об этом не думали мы.

Речь ее - миллионы глаз,

Сквозь них мы глядим в мир.

Бог создал картину во всей красе

Из неба, звезд, облаков?

Но не сотворил во вселенной всей

Прекрасней и лучше слов.

Они сияют вблизи и вдали

Сияньем своим золотым,

Они, касаясь вещей земли,

Крылья дают им.

Сирого, малого, нет ничего -

Все украшают они.

Слова - это руки веры живой,

Это небес огни.

Слова хороши, как воздух, весна,

Сияние звезд в вышине;

Я счастлива тем, что открыла она

Сокровища эти мне.

41. Love Triumphant

By Frederic Lawrence Knowles

HELEN'S lips are drifting dust;

Ilion is consumed with rust;

All the galleons of Greece

Drink the ocean's dreamless peace;

Lost was Solomon's purple show


Restless centuries ago;

Stately empires wax and wane-

Babylon, Barbary, and Spain;-

Only one thing, undefaced,

Lasts, though all the worlds lie waste


And the heavens are overturned.

There's a sight that blinds the sun,

Sound that lives when sounds are done,

Music that rebukes the birds,


Language lovelier than words,

Hue and scent that shame the rose,

Wine no earthly vineyard knows,

Silence stiller than the shore

Swept by Charon's stealthy oar,


Ocean more divinely free

Than Pacific's boundless sea,-

Ye who love have learned it true.

Dear, how long ago we knew!

Dear, bow long ago we learned!

С губ Елены сходит стон;

Ржа сожрала Илион;

Галеоны спят на дне

В океанской глубине;

Соломона пышный блеск

Уж давным давно исчез;

Мощь царей скатилась вниз -

Вавилон, Мадрид, Мемфис, -

Лишь одно цветет вдали,

Хоть весь мир лежит в пыли,

Опрокинувшись вверх дном.

Знали мы - о как давно!

Есть слепящий солнце вид,

Звук, что смерть не умертвит,

Песня - звонче соловьев,

Речь, язык - сильнее слов,

Запах - лучше, чем у роз,

Вина - слаще, ярче грез,

Есть молчанье, тишина -

Тише вечности и сна,

Море, чью безмерность вод

Океан не превзойдет, -

Есть любовь - мы с ней одно.

Знали мы, о как давно!


Jessie B. Rittenhouse, ed. (1869-1948). The Little Book of Modern Verse. 1917.

25. Life

By John Hall Wheelock

LIFE burns us up like fire,

And Song goes up in flame:

The radiant body smoulders

To the ashes whence it came.

Out of things it rises


With a mouth that laughs and sings,

Backward it fades and falters

Into the char of things.

Yet soars a voice above it-

Love is holy and strong;


The best of us forever

Escapes in Love and Song.


Жизнь отгорит, как пламя, -

Песня взойдет огнем: Тело истлеет лучами -

Станет золою в нем.

Приходит из ниоткуда,

Смеясь и с песней во рту,

Увянув, опять уходит,

В суть свою, в пустоту.

Но голос над ней слышен -

Свята любовь, крепка;

Лучшее в нас останется

В песне, в любви - века.


35. The Heart's Country

By Florence Wilkinson

HILL people turn to their hills;

Sea-folk are sick for the sea:

Thou art my land and my country,

And my heart calls out for thee.

The bird beats his wings for the open,


The captive burns to be free;

But I-I cry at thy window,

For thou art my liberty.

Страна сердца.

Свои горы любят горцы;

Море тянет моряков;

Ты - моя земля родная,

И к тебе лишь сердца зов.

Птица бьется, в сеть попавши,

Раб за волю рвется в бой;

У дверей твоих я плачу,

Я свободен лишь с тобой.


10. He Whom a Dream Hath Possessed

By Shaemas O Sheel

HE whom a dream hath possessed knoweth no more of doubting,

For mist and the blowing of winds and the mouthing of words he scorns;

Not the sinuous speech of schools he hears, but a knightly shouting,

And never comes darkness down, yet he greeteth a million morns.

He whom a dream hath possessed knoweth no more of roaming;

All roads and the flowing of waves and the speediest flight he knows,

But wherever his feet are set, his soul is forever homing,

And going, he comes, and coming he heareth a call and goes.

He whom a dream hath possessed knoweth no more of sorrow,

At death and the dropping of leaves and the fading of suns he smiles,

For a dream remembers no past and scorns the desire of a morrow,

And a dream in a sea of doom sets surely the ultimate isles.

He whom a dream hath possessed treads the impalpable marches,

From the dust of the day's long road he leaps to a laughing star,

And the ruin of worlds that fall he views from eternal arches,

And rides God's battlefield in a flashing and golden car.

Тот, кем владеет мечта.

Тот, кем владееет мечта, не знает уже сомнений,

Ветер, туман, пустые слова встретит его презрительный взор;

Он слышит не речь школяров - клич рыцарских дерзновений,

Свет не померкнет, пока не пошлет он поклон миллионам зорь.

Тот, кем владеет мечта, шагает, звездою ведомый;

Все дороги он знает, все течения рек и самый быстрый полет,

Но куда б ни ступила нога, душа его всюду, как дома,

И, уходя, он придет, а, придя и услышав зов, уйдет.

То, кем владеет мечта, печали уже не знает;

Улыбку его вызывает смерть, листопад и солнца восход,

Мечта не помнит о прошлом и завтрашний день презирает,

В море судьбы мечта к предельным своим островам зовет.

Тот, кем владеет мечта, шагает путем неизвестным;

К смеющимся звездам летит он от пыльных своих берегов,

Руины миров упавших он видит из вечной бездны,

На золотой колеснице объезжает он поле битвы Богов.


22. Agamede's Song

By Arthur Upson

GROW, grow, thou little tree,

His body at the roots of thee;

Since last year's loveliness in death

The living beauty nourisheth.

Bloom, bloom, thou little tree,

Thy roots around the heart of me;

Thou canst not blow too white and fair

From all the sweetness hidden there.

Die, die, thou little tree,

And be as all sweet things must be;

Deep where thy petals drift I, too,

Would rest the changing seasons through.

Песня Агамеда.

Расти, расти, мой тополек,

У твоих корней он лег;

Прошлогодний мертвый плод -

Красоты живой оплот.

Цвети, цвети, мой тополек,

Облик твой меня увлек;

Ты не сможешь пышно цвесть,

Взяв нектар, что в сердце есть.

Спи, умри, мой тополек,

Как умрет любой листок;

И я, упав листком в траву,

Еще сезон переживу.

John Gillespie Magee Jr. (1922-1941)

High Flight

1 Oh! I have slipped the surly bonds of Earth

2 And danced the skies on laughter-silvered wings;

3 Sunward I've climbed, and joined the tumbling mirth

4 of sun-split clouds, -- and done a hundred things

5 You have not dreamed of -- wheeled and soared and swung

6 High in the sunlit silence. Hov'ring there,

7 I've chased the shouting wind along, and flung

8 My eager craft through footless halls of air ....

9 Up, up the long, delirious, burning blue

10 I've topped the wind-swept heights with easy grace

11 Where never lark nor ever eagle flew --

12 And, while with silent lifting mind I've trod

13 The high untrespassed sanctity of space,

14 Put out my hand, and touched the face of God.

Высокий полет.

О! Я ушел, порвав земные связи,

На крыльях в небе я плясал, смеясь;

Я вверх взлетал, соединясь в экстазе

С осколком облака, - я сотни раз,

Винтом крутился, падал, кувыркался

В безмолвном свете солнца. Я парил,

Я с ревом ветер обгонял, бросался

Сквозь пропасти пустот всей мощью крыл?

Ввысь, прямо в этот бред, в сиянье сини

Легко входил я с ветром на хвосте,

Куда еще орла не заносило -

И, где стояла вечность у порога,

Я мир пронес, как святость на кресте ,

И я рукой лица коснулся Бога.


Триумф любви. Фредерик Лоренс Ноулз.

41. Love Triumphant

By Frederic Lawrence Knowles

HELEN’S lips are drifting dust;
Ilion is consumed with rust;
All the galleons of Greece
Drink the ocean’s dreamless peace;
Lost was Solomon’s purple show 5
Restless centuries ago;
Stately empires wax and wane—
Babylon, Barbary, and Spain;—
Only one thing, undefaced,
Lasts, though all the worlds lie waste 10
And the heavens are overturned.

There’s a sight that blinds the sun,
Sound that lives when sounds are done,
Music that rebukes the birds, 15
Language lovelier than words,
Hue and scent that shame the rose,
Wine no earthly vineyard knows,
Silence stiller than the shore
Swept by Charon’s stealthy oar, 20
Ocean more divinely free
Than Pacific’s boundless sea,—
Ye who love have learned it true.
Dear, how long ago we knew!

Dear, bow long ago we learned!

С губ Елены сходит стон;
Ржа сожрала Илион;
Галеоны спят на дне
В океанской глубине;
Соломона пышный блеск
Уж давным давно исчез;
Мощь царей скатилась вниз –
Вавилон, Мадрид, Мемфис, -
Лишь одно цветет вдали,
Хоть весь мир лежит в пыли,
Опрокинувшись вверх дном.
Знали мы – о как давно!

Есть слепящий солнце вид,
Звук, что смерть не умертвит,
Песня - звонче соловьев,
Речь, язык - сильнее слов,
Запах - лучше, чем у роз,
Вина - слаще, ярче грез,
Есть молчанье, тишина –
Тише вечности и сна,
Море, чью безмерность вод
Океан не превзойдет, -
Есть любовь – мы с ней одно.
Знали мы, о как давно!


Цивилизация. Артур Генри Адамс.

Arthur Henry Adams (1872-1936)


One moment mankind rides the crested wave,
A moment glorious, beyond recall;
And then the wave, with slow and massive fall,
Obliterates the beauty that it gave.
When discrowned king and manumitted slave
Are free and equal to be slaves of all,
Democracies in their wide freedom brawl,
And go down shouting to a common grave.
So one by one the petals of the rose
Shrivel and fade, and all its splendour goes
Back to the earth; and in her arms embraced
Through wintry centuries the dead seeds sleep
Till spring comes troubling them, and they unleap,
Once more their petals on the world to waste.
(Texts from The Sonnet in Australasia.)


На миг замрет наш мир, волной взметенный, -
Незабываемый и славный миг;
Но лишь волны огромной схлынет пик -
И образ чудный рухнет, ей рожденный.
Без трона царь и раб освобожденный
Имеют равный, но бесправный лик,
И демократии шальной язык
Ведет, взывая, к пропасти бездонной.
Так постепенно вянут роз кусты
За другом друг и чудо красоты
Уходит в землю; и в ее объятьях
Столетья зим спят мертво семена,
Но только растревожит их весна -
Распустят в мир всю прелесть без изъятья.



William Blake (1757-1827)

To the Evening Star

Thou fair-hair'd angel of the evening,
Now, whilst the sun rests on the mountains, light
Thy bright torch of love; thy radiant crown
Put on, and smile upon our evening bed!
Smile on our loves, and while thou drawest the
Blue curtains of the sky, scatter thy silver dew
On every flower that shuts its sweet eyes
In timely sleep. Let thy west wind sleep on
The lake; speak silence with thy glimmering eyes,
And wash the dusk with silver. Soon, full soon,
Dost thou withdraw; then the wolf rages wide,
And the lion glares thro' the dun forest:
The fleeces of our flocks are cover'd with
Thy sacred dew: protect them with thine influence.

Вечерней звезде.

О вечера золотокудрый ангел,
Теперь, когда на горы село солнце,
Зажги фонарь любви; лучистую корону
Надев, нам улыбнись на сон вечерний!
И, сдвинув неба голубые шторы,
Рассей росу серебряную в каждом
Цветке, что сонно закрывает очи.
Пусть ветерок на озере подремлет;
Сияньем взгляда источай молчанье,
Укутай вечер серебром. Ведь скоро
Ты удалишься; дикий волк завоет
И будет лев глядеть сквозь чащу леса:
Святой росой руно покрыто стада;
Своим влияньем защити его.


Секрет любви. Уилльям Блейк.
Love's Secret. William Blake.

Never seek to tell thy love,
Love that never told can be;
For the gentle wind doth move
Silently, invisibly.

I told my love, I told my love,
I told her all my heart,
Trembling, cold, in ghastly fears,
Ah! She did depart!

Soon after she was gone from me,
A traveler came by,
Silently, invisibly:
He took her with a sigh.

Секрет любви. Перевод Маршака.

Словом высказать нельзя
Всю любовь к любимой.
Ветер движется, скользя,
Тихий и незримый.

Я сказал, я все сказал,
Что в душе таилось.
Ах, любовь моя в слезах,
В страхе удалилась.

А мгновение спустя
Путник, шедший мимо,
Тихо, вкрадчиво, шутя
Завладел любимой.

Секрет любви. Перевел Savin.

О любви лишь между строк,
Ведь не выразить любовь;
Легкий веет ветерок
Незаметно и без слов.

Я сказал ей о любви,
Сердце все раскрыл до дна,
Холодел, дрожал, страшился -
Все равно ушла она!

Да, ушла моя любовь.
Мимо шедший человек
Незаметно и без слов,
Лишь вздохнув, увел навек.


Тигр. Уилльям Блейк.
Tyger! Tyger! burning bright
In the forest of the night
What immortal hand or eye
Could frame thy fearful symmetry?

In what distant deeps or skies
Burnt the fire of thine eyes?
On what wings dare he aspire?
What the hand dare seize the fire?

And What shoulder, and what art,
Could twist the sinews of thy heart?
And when thy heart began to beat,
What dread hand? and what dread feet?

What the hammer? what the chain?
In what furnace was thy brain?
What the anvil? what dread grasp
Dare its deadly terrors clasp?

When the stars threw down their spears,
And watered heaven with their tears,
Did he smile his work to see?
Did he who made the lamb make thee?

Tyger! Tyger! burning bright
In the forests of the night,
What immortal hand or eye
Dare frame thy fearful symmetry?

Тигр. Уилльям Блейк.

Тигр! Тигр! Неземной
Отблеск в чаще тьмы ночной,
Кто бессмертный твой кузнец?
Ужасной красоты творец?

В безднах, в высях ли зажглась
Эта вспышка жгучих глаз?
Кто парил там на крылах?
Кто огонь держал в руках?

Что за мастер сердце свил
Из тугих и мощных жил?
И услышал, как меж рук
Пульс его забился вдруг?

Что за молот? Цепи чьи?
Кто калил твой мозг в печи?
Кто ковал? Сжимал в тиски
Тела страшного куски?

И когда от звёздных гроз
Не сдержало небо слёз,
Улыбнулся ль зверю он?
Агнец им ли сотворён?

Тигр! Тигр! Неземной
Отблеск в чаще тьмы ночной,
Кто бессмертный твой кузнец?
Ужасной красоты творец?

Silent, Silent Night

1Silent, silent Night
2Quench the holy light
3Of thy torches bright.

4For possess'd of Day
5Thousand spirits stray
6That sweet joys betray.

7Why should joys be sweet
8Used with deceit
9Nor with sorrows meet?

10But an honest joy
11Does itself destroy
12For a harlot coy.

Тише, Ночь, молчи.

Тише, Ночь, молчи,
Притуши лучи,
Свои светочи.

Духи тьмы снуют,
Скоро день распнут,
Радость предадут.

Радость ли светла,
Коль в руках у зла,
Иль печаль ушла?

Радости мирок
Разобьет не рок,
А души порок.

William Blake (1757-1827)
I Heard an Angel

1I heard an Angel singing
2When the day was springing,
3"Mercy, Pity, Peace
4Is the world's release."

5Thus he sung all day
6Over the new mown hay,
7Till the sun went down
8And haycocks looked brown.

9I heard a Devil curse
10Over the heath and the furze,
11"Mercy could be no more,
12If there was nobody poor,

13And pity no more could be,
14If all were as happy as we."
15At his curse the sun went down,
16And the heavens gave a frown.

17Down pour'd the heavy rain
18Over the new reap'd grain ...
19And Miseries' increase
20Is Mercy, Pity, Peace.

Ангел пел.

В день весенний, ясный
Ангел пел прекрасный:
'Милость, Мир, Благость -
Всей земле радость.'

Пел весь день весенний
Над копною сена,
А, как солнце село,
Тень легла на сено.

В вереске и дроке
Черт ворчал двурогий:
'Если все богаты,
Милости не надо.

Благо бесполезно,
Если всем чудесно.'
Солнце тут затмилось,
Небо помутилось.

Дождь пролился сильный
На урожай обильный:
Туча превратилась
В Благость, Мир, Милость.

О Англия! услышь! услышь! Уилльям Блейк.

Jerusalem: England! awake! awake! awake!

1England! awake! awake! awake!
2 Jerusalem thy Sister calls!
3Why wilt thou sleep the sleep of death
4 And close her from thy ancient walls?

5Thy hills and valleys felt her feet
6 Gently upon their bosoms move:
7Thy gates beheld sweet Zion's ways:
8 Then was a time of joy and love.

9And now the time returns again:
10 Our souls exult, and London's towers
11Receive the Lamb of God to dwell
12 In England's green and pleasant bowers.

О Англия! услышь! услышь!

О Англия! Услышь! Услышь!
Взывает Иерусалим!
Зачем же мёртвым сном ты спишь
И не желаешь встречи с ним?

Его священная пята
Ступала на холмы твои;
Зион входил в твои врата
Во дни веселья и любви.

И вновь то время настает:
Наш дух над башнями летит
И Агнец в Англию идет
Меж очагов и древних плит.


Ах, мошка малая моя,
Зачем тебя прихлопнул я?

И я, прохожий,
И любой -
Мы так похожи
Все с тобой!

Как ты, живем,
Жужжим, пока
Нас не прибьет
Судьбы рука.

Коль в мысли - жизнь
И дух и мощь,
А жизнь без мысли -
Тлен и ночь,

Живу ли,
Не живу ли я -
Я мошка все ж

Вилльям Блейк

Ах, бедная роза!
Невидимый червь,
Заброшенный ветром
Беззвездных ночей,
Нашел тебя алую,
Полную сил
И темною страстью
Навек погасил.

Песня: Память, приди ко мне. Уилльям Блейк.

Song: Memory, hither come

1Memory, hither come,
2 And tune your merry notes;
3And, while upon the wind
4 Your music floats,

5I'll pore upon the stream
6 Where sighing lovers dream,
7And fish for fancies as they pass
8 Within the watery glass.

9I'll drink of the clear stream,
10 And hear the linnet's song;
11And there I'll lie and dream
12 The day along:

13And, when night comes, I'll go
14 To places fit for woe,
15Walking along the darken'd valley
16 With silent Melancholy.

Песня: Память, приди ко мне.

Память, приди ко мне,
Дни веселья навей;
И, пока на волне
Музыка прошлых дней,

Постою у реки,
Где влюбленность живет,
Где волшебных рыб косяки -
На глади стеклянных вод.

Чистой попью воды,
Птиц послушаю звень;
И погружусь в мечты
На целый день:

А ночью уйду вдаль,
Где бывает печаль,
Бродя вдоль тенистых аллей,
Молча, грустить милей.

PS. Написано Блейком в 14 лет.

Новый Иерусалим. Уилльям Блейк.

The New Jerusalem
by: William Blake

And did those feet in ancient time
Walk upon England's mountains green?
And was the holy Lamb of God
On England's pleasant pastures seen?

And did the Countenance Divine
Shine forth upon our clouded hills?
And was Jerusalem builded here
Among these dark Satanic Mills?

Bring me my bow of burning gold!
Bring me my arrows of desire!
Bring me my spear! O clouds, unfold!
Bring me my charriot of fire!

I will not cease from mental fight,
Nor shall my sword sleep in my hand
Till we have built Jerusalem
In England's green and pleasant land.

Новый Иерусалим.

И те стопы в те времена
Касались Англии земли?
И Агнец Божий виден был
На тучных пастбищах вдали?

И лика Божьего лучи
На наши падали холмы?
И светлый Иерусалим
Взошел средь Сатанинской Тьмы?

О дай мне золотой мой лук!
Желаний стрелы жгут меня!
Дай шпагу! Вспыхни солнца луч!
Дай колесницу из огня!

Не бросит мысль моя борьбу,
Рука - оружие, пока
Не встанет Иерусалим
В стране моей на все века!

Мрачный Монах (отрывок). Уилльям Блейк.

William Blake (1757-1827)
The Grey Monk

1"I die, I die!" the Mother said,
2"My children die for lack of bread.
3What more has the merciless Tyrant said?"
4The Monk sat down on the stony bed.

5The blood red ran from the Grey Monk's side,
6His hands and feet were wounded wide,
7His body bent, his arms and knees
8Like to the roots of ancient trees.

9His eye was dry; no tear could flow:
10A hollow groan first spoke his woe.
11He trembled and shudder'd upon the bed;
12At length with a feeble cry he said:

13"When God commanded this hand to write
14In the studious hours of deep midnight,
15He told me the writing I wrote should prove
16The bane of all that on Earth I lov'd.

17My Brother starv'd between two walls,
18His Children's cry my soul appalls;
19I mock'd at the rack and griding chain,
20My bent body mocks their torturing pain.

21Thy father drew his sword in the North,
22With his thousands strong he marched forth;
23Thy Brother has arm'd himself in steel
24To avenge the wrongs thy Children feel.

25But vain the Sword and vain the Bow,
26They never can work War's overthrow.
27The Hermit's prayer and the Widow's tear
28Alone can free the World from fear.

29For a Tear is an intellectual thing,
30And a Sigh is the sword of an Angel King,
31And the bitter groan of the Martyr's woe
32Is an arrow from the Almighty's bow.

33The hand of Vengeance found the bed
34To which the Purple Tyrant fled;
35The iron hand crush'd the Tyrant's head
36And became a Tyrant in his stead."

Мрачный Монах (отрывок).

'Умру, умру!'- сказала мать,
'Без хлеба детям умирать.
Тирана злоба - наш удел.'
Монах на ложе камня сел.

От крови бок его промок
И кровь текла из рук и ног,
Он был и жилист, и коряв,
Как корни кряжистых дубрав.

Ни капли слез не пролил он,
Лишь грудь потряс протяжный стон.
Он вздрогнул, задрожал сильней
И, тихо вскрикнув, молвил ей:

'Господь, водя моей рукой
В глухую ночь своей строкой
Предначертал, неумолим:
Кого люблю я - горе им.

Голодной смертью брат убит,
Его детей так жалок вид;
Мне пытки, цепи не страшны
И муки тела мне смешны.

Отец твой полк увел с собой,
На севере вступил он в бой;
Твой брат, в броню себя одев,
Мстит за детей твоих, как лев.

Но тщетны стрелы или меч,
Войны оружьем не пресечь.
Святых молитва, вдовий плач -
Вот страха истинный палач.

В слезе людской - души лучи,
Во вздохе - ангелов мечи.
Стенанье самых горьких мук -
Стрела, что шлет Господний лук.

Где б ни искал Тиран приют,
Его настигнет месть и суд.
Умрет Тиран от страшных ран
И новый явится Тиран.

О, подсолнух! Уилльям Блейк.

William Blake (1757-1827)
Ah! Sun-flower

1Ah, Sun-flower! weary of time,
2Who countest the steps of the Sun,
3Seeking after that sweet golden clime
4Where the traveller's journey is done:

5Where the Youth pined away with desire,
6And the pale Virgin shrouded in snow
7Arise from their graves, and aspire
8Where my Sun-flower wishes to go.

О, подсолнух!

О, подсолнух! времени друг,
Солнца шагов усталый певец,
Твой взор глядит за солнечный круг,
Туда, где странствиям всем конец.

Где Юноши, мучась от чувственных пут,
И Девы, одетые в саван снегов,
Из мрачных могил встают и идут,
Куда их влечет Подсолнуха зов.

Песня: Бродил я летом, как во сне. Уилльям Блейк.

William Blake.

Song: How sweet I roam'd from field to field

1How sweet I roam'd from field to field,
2 And tasted all the summer's pride,
3'Till I the prince of love beheld,
4 Who in the sunny beams did glide!

5He shew'd me lilies for my hair,
6 And blushing roses for my brow;
7He led me through his gardens fair,
8 Where all his golden pleasures grow.

9With sweet May dews my wings were wet,
10 And Ph?bus fir'd my vocal rage;
11He caught me in his silken net,
12 And shut me in his golden cage.

13He loves to sit and hear me sing,
14 Then, laughing, sports and plays with me;
15Then stretches out my golden wing,
16 And mocks my loss of liberty.

Песня: Бродил я летом, как во сне.

Бродил я летом, как во сне,
Купаясь в травах и ручьях,
И принц любви явился мне,
Сверкая в солнечных лучах!

Он мне сказал: " Я лилий дам,
Украшу розами чело";
Меня водил он по садам,
Где все сияло и цвело.

Мне крылья май росой сковал,
Феб дал мне голос, чтобы петь;
В сеть шелковистую поймал
И запер в золотую клеть.

Он просит песен о любви,
Игрой и смехом увлечен,
И, крылья трогая мои,
Меня свободой дразнит он.

P.S Написано Блейком в 14 лет.

Глина и камень. Уилльям Блейк.

The Clod and the Pebble

1"Love seeketh not itself to please,
2Nor for itself hath any care,
3But for another gives its ease,
4And builds a Heaven in Hell's despair."

5So sung a little Clod of Clay
6Trodden with the cattle's feet,
7But a Pebble of the brook
8Warbled out these metres meet:

9"Love seeketh only self to please,
10To bind another to its delight,
11Joys in another's loss of ease,
12And builds a Hell in Heaven's despite."

Глина и камень.

Любви не выгода нужна,
И не в себе – ее отрада,
Другому жизнь дает она,
И строит Небо в муках Ада.

Так пел чуть слышно глины ком
В пыли, растоптанный копытом,
Но камень из ручья стишком
Ему ответил незабытым.

Любви лишь выгода нужна,
Другого плен – ее потреба,
Ее свобода, и она
Воздвигнет Ад в чертоге Неба.

Песня: Наряд, шелка мои. Уилльям Блейк.

Song: My silks and fine array

1My silks and fine array,
2 My smiles and languish'd air,
3By love are driv'n away;
4 And mournful lean Despair
5Brings me yew to deck my grave:
6Such end true lovers have.

7His face is fair as heav'n,
8 When springing buds unfold;
9O why to him was't giv'n,
10 Whose heart is wintry cold?
11His breast is love's all worship'd tomb,
12Where all love's pilgrims come.

13Bring me an axe and spade,
14 Bring me a winding sheet;
15When I my grave have made,
16 Let winds and tempests beat:
17Then down I'll lie, as cold as clay,
18True love doth pass away!

Песня: Наряд, шелка мои.

Наряд, шелка мои,
Улыбка, томный взгляд,
Померкли без любви;
Тоски, печали яд
Готовит смерти приход:
Cтрастной любви исход.

Как бог, красив лицом,
Когда весна цветет;
О, что же сердце в нем
Не превратилось в лед?
Любви могила - эта грудь,
Кому к любви лишь путь.

О, дайте саван мне,
Лопату с топором;
Как лягу я в земле,
Бей молния и гром:
Я - глины ком в земле сырой,
Любовь ушла со мной!


Божественный образ. Уилльям Блейк.

The Divine Image

1To Mercy, Pity, Peace, and Love
2All pray in their distress;
3And to these virtues of delight
4Return their thankfulness.

5For Mercy, Pity, Peace, and Love
6Is God, our father dear,
7And Mercy, Pity, Peace, and Love
8Is Man, his child and care.

9For Mercy has a human heart,
10Pity a human face,
11And Love, the human form divine,
12And Peace, the human dress.

13Then every man, of every clime,
14That prays in his distress,
15Prays to the human form divine,
16Love, Mercy, Pity, Peace.

17And all must love the human form,
18In heathen, Turk, or Jew;
19Where Mercy, Love, and Pity dwell
20There God is dwelling too.

Божественный образ.

Любви и миру на земле
Возносят все мольбу;
За эти светочи во мгле
Благодарим судьбу.

Любовь и жалость, милость, мир
Есть Бог - отец родной,
Любовь и жалость, милость, мир
Есть сын его земной.

У сына Жалость в сердце есть,
И Доброта, и Свет,
И есть Любовь, как Божья весть,
И Мир - души завет.

И человек, в беде молясь,
Когда он мал и сир,
Лишь с Богом возвращает связь:
Любовь, Добро и Мир.

И есть в нем Божья красота,
Будь он любых эпох;
Где Мир, Любовь и Доброта -
Там обитает Бог.

Уризен (отрывок).Уилльям Блейк.

The Book of Urizen



1Lo, a shadow of horror is risen
2In Eternity! Unknown, unprolific,
3Self-clos'd, all-repelling: what demon
4Hath form'd this abominable void,
5This soul-shudd'ring vacuum? Some said
6"It is Urizen." But unknown, abstracted,
7Brooding, secret, the dark power hid.


8Times on times he divided and measur'd
9Space by space in his ninefold darkness,
10Unseen, unknown; changes appear'd
11Like desolate mountains, rifted furious
12By the black winds of perturbation.


13For he strove in battles dire,
14In unseen conflictions with shapes
15Bred from his forsaken wilderness
16Of beast, bird, fish, serpent and element,
17Combustion, blast, vapour and cloud.


18Dark, revolving in silent activity:
19Unseen in tormenting passions:
20An activity unknown and horrible,
21A self-contemplating shadow,
22In enormous labours occupied.


23But Eternals beheld his vast forests;
24Age on ages he lay, clos'd, unknown,
25Brooding shut in the deep; all avoid
26The petrific, abominable chaos.


27His cold horrors silent, dark Urizen
28Prepar'd; his ten thousands of thunders,
29Rang'd in gloom'd array, stretch out across
30The dread world; and the rolling of wheels,
31As of swelling seas, sound in his clouds,
32In his hills of stor'd snows, in his mountains
33Of hail and ice; voices of terror
34Are heard, like thunders of autumn
35When the cloud blazes over the harvests.

Уризен (отрывок).

Смотри, ужасная тень поднимается
Во Вселенной! Неизвестная, неплодоносная,
Скрытная, отталкивающая: какой дух
Создал эту гнусную пустоту,
Этот содрогающий душу вакуум? Говорят:
"Уризен". Но неизвестная, абстрактная,
Тягостная, тайная, темная сила его скрыта от нас.

Время от времени он разделял и измерял
Несметные пространства в своей девятикратной тьме,
Невидимый, неизвестный; возникали изменения,
Подобные пустынным горам, которые сотрясали
Яростные, темные вихри возмущений.

Ибо он вел тяжелые битвы,
Вступал в невидимые конфликты с формами,
Порождал из своей пустынной дикости
Животных, птиц, рыб, змей и элементы,
Процессы горения, взрывы, пары и облака.

Темная, молчаливая и деятельная,
Раздираемая мучительными страстями,
Событиями неизвестными и ужасными,
Самосозерцающая тень,
Занятая громадными свершениями.

Но Вечность глядела на его обширные поместья;
Время от времени он отдыхал, замкнутый, неизвестный,
Порождающий сумерки в глубине; в стороне
От застывшего, страшного хаоса.
Темный Уризен готовил свои леденящие, немые
Ужасы; его десять тысяч молний,
Выстроенные в мрачном порядке, простерлись
Над трепещущим миром; лязг и грохот
Переполненных зыбей зазвучали в его облаках,
В холмах запасенных снегов и в горах
Льда и града; ужасные голоса
Слышались, подобные громам осени,
Когда тучи сверкают молниями над урожаем.


William Blake (1757-1827)

Auguries of Innocence


1To see a world in a grain of sand
2And a heaven in a wild flower,
3Hold infinity in the palm of your hand
4And eternity in an hour.

5A robin redbreast in a cage
6Puts all Heaven in a rage.
7A dove house fill'd with doves and pigeons
8Shudders Hell thro' all its regions.
9A dog starv'd at his master's gate
10Predicts the ruin of the state.
11A horse misus'd upon the road
12Calls to Heaven for human blood.
13Each outcry of the hunted hare
14A fibre from the brain does tear.
15A skylark wounded in the wing,
16A Cherubim does cease to sing.
17The game * clipp'd and arm'd for fight
18Does the rising Sun affright.
19Every wolf's and lion's howl
20Raises from Hell a human soul.

89He who respects the infant's faith
90Triumphs over Hell and Death.
91The child's toys and the old man's reasons
92Are the fruits of the two seasons.
93The questioner, who sits so sly,
94Shall never know how to reply.
95He who replies to words of doubt
96Doth put the light of Knowledge out.
97The strongest poison ever known
98Came from Caesar's laurel crown,
99Nought can deform the human race
100Like to the armour's iron brace.
101When gold and gems adorn the plow
102To peaceful arts shall Envy bow.
103A riddle or the cricket's cry
104Is to doubt a fit reply.
105The emmet's inch and eagle's mile
106Make lame Philosophy to smile.
107He who doubts from what he sees
108Will ne'er believe, do what you please.
109If the Sun and Moon should doubt,
110They'd immediately go out.
111To be in a passion you good may do,
112But no good if a passion is in you.
113The whore and gambler, by the state
114Licens'd, build that nation's fate.
115The harlot's cry from street to street,
116Shall weave Old England's winding sheet.
117The winner's shout, the loser's curse,
118Dance before dead England's hearse.
119Every night and every morn
120Some to misery are born.
121Every morn and every night
122Some are born to sweet delight.
123Some are born to sweet delight,
124Some are born to endless night.
125We are led to believe a lie
126When we see not thro' the eye
127Which was born in a night to perish in a night,
128When the Soul slept in beams of light.
129God appears and God is light
130To those poor souls who dwell in night,
131But does a human form display
132To those who dwell in realms of day.

1.Увидеть небо в полевом цветке
2.В песчинке малой - бесконечность,
3.Мир целый удержать в своей руке
4.И уместить в мгновенье вечность.

5.Попавший в сети певчий дрозд
6.Рождает гнев Небесных Звезд.
7.Плененный голубь в клетке тесной
8.Ад содрогает повсеместно.
9.Голодный и бездомный пес -
10.В стране предвестник бурь и гроз.
11.А конь, замученный плетями,
12.Вещает людям кровь и пламя.
13.Убитый заяц на бегу,
14.Сосуды в чьем-то рвет мозгу.
15.В крыло поранена ли птица -
16.И ангел в небе прослезится.
17.Петух, побитый в пух и прах,
18.У Солнца вызывает страх.
19.Лев или волк стонать ли станет -
20.И дух людской в Аду восстанет.

89.Кто веру детскую щадит -
90.Тот Ад со Смертью победит.
91.Игра младенца, думы старца -
92.Весны и осени посланцы.
93.В вопросах робкий человек
94.Ответа не найдет вовек.
95.Кто отвечает на сомненья -
96.Льет свет на знанья и уменья.

97.Сильнее яда нет пока,
98.Чем яд лаврового венка.
99.В пыль обратятся все успехи,
100.Как стали ржавчиной доспехи.
101.Украсьте жемчугами плуг -
102.Искусству сдастся зависть вдруг.
103.Цикады звук при лунном свете -
104.Сомненье в правильном ответе.
105.Шаг муравья, орла полет
106.Хромое знанье не поймет.
107.Кто ни во что не верит смело -
108.Забудь о нем и делай дело.
109.Когда б в сомненьях свет погряз,
110.Он бы давным давно погас.
111.В гостях у страсти быть прекрасно,
112.Но быть у ней в плену ужасно.
113.Когда цветут аферы, блуд,
114.Они стране судьбу куют.
115.По переулкам крики шлюхи
116.Зовут из древней жизни духи.
117.Счастливец ли, бедняга - пой
118.У гроба Англии родной.
119.День или ночь того рождает,
120.Кого лишь счастье услаждает.
121.Ночь или день родит на свет
122.И несчастливого для бед.
123.Кто в мир рожден лишь для отрады,
124.А кто для всех мучений ада.
125.Ложь притягательна для нас,
126.Коль мы глядим не через глаз,
127.Что ночи сбросил покрывало,
128.Когда еще душа дремала.
129.Бог - это свет, его лучи
130.Горят блуждающим в ночи.
131.Лик человеческий бывает
132.У тех, кто в свете пребывает.

Эпитафия поэта. Уилльям Уордсворт.



ART thou a Statist in the van
Of public conflicts trained and bred?
--First learn to love one living man;
'Then' may'st thou think upon the dead.

A Lawyer art thou?--draw not nigh!
Go, carry to some fitter place
The keenness of that practised eye,
The hardness of that sallow face.

Art thou a Man of purple cheer?
A rosy Man, right plump to see?
Approach; yet, Doctor, not too near,
This grave no cushion is for thee.

Or art thou one of gallant pride,
A Soldier and no man of chaff?
Welcome!--but lay thy sword aside,
And lean upon a peasant's staff.

Physician art thou? one, all eyes,
Philosopher! a fingering slave,
One that would peep and botanise
Upon his mother's grave?

Wrapt closely in thy sensual fleece,
O turn aside,--and take, I pray,
That he below may rest in peace,
Thy ever-dwindling soul, away!

A Moralist perchance appears;
Led, Heaven knows how! to this poor sod:
And he has neither eyes nor ears;
Himself his world, and his own God;

One to whose smooth-rubbed soul can cling
Nor form, nor feeling, great or small;
A reasoning, self-sufficing thing,
An intellectual All-in-all!

Shut close the door; press down the latch;
Sleep in thy intellectual crust;
Nor lose ten tickings of thy watch
Near this unprofitable dust.

But who is He, with modest looks,
And clad in homely russet brown?
He murmurs near the running brooks
A music sweeter than their own.

He is retired as noontide dew,
Or fountain in a noon-day grove;
And you must love him, ere to you
He will seem worthy of your love.

The outward shows of sky and earth,
Of hill and valley, he has viewed;
And impulses of deeper birth
Have come to him in solitude.

In common things that round us lie
Some random truths he can impart,--
The harvest of a quiet eye
That broods and sleeps on his own heart.

But he is weak; both Man and Boy,
Hath been an idler in the land;
Contented if he might enjoy
The things which others understand.

--Come hither in thy hour of strength;
Come, weak as is a breaking wave!
Here stretch thy body at full length;
Or build thy house upon this grave.


Кто ты на поприще земном?
Статист обученный и тертый?
Сначала думай о живом,
А после вспоминай о мертвом.

А может быть законник ты?
Тогда отдай другим свой разум,
Сухие бледные черты
И зоркость опытного глаза.

Иль бодрый доктор? Мощный лоб,
Румянец, пухлость, жизнь во взгляде?
О нет! Тебя положат в гроб
Не в этом, а в другом наряде.

Иль ты - солдат, а не мужик,
Что склонен часто к лжи и пьянству?
Пускай! - но шпагу отложи
И низко поклонись крестьянству.

Иль ты ботаник-филосОф,
К науке о букашках близкий?
Кто жизнь подглядывать готов
И у могилы материнской?

Взяв только ум в поводыри,
О, не тревожь ты нас,- послушай,
С собой подальше забери
Свою иссушенную душу!

Тут моралист к нам, дорогой,
Бог знает как! нашел дорогу:
Слепой и, видимо, глухой;
Он сам себе заместо Бога;

К отполированной душе
Ни смысл, ни форма не пристанет;
Но, говоря про суть вещей,
Он интеллектом всех достанет.

Захлопни дверь - и на засов;
И спи в рассудке, как в могиле;
Иль не теряй минут, часов
Близ этой безполезной пыли.

А это кто к столу приник,
В домашнем платье розовея?
Один бормочет между книг,
Чья музыка его живее.

В отставке он, как росы днем,
Или фонтан в прохладной роще;
Но вам любить его во всем,
Чем не любить, наверно, проще.

Земли, небес, холмов и нив
Ему явилося виденье;
И смысл того, зачем он жив,
К нему пришел в уединенье.

Вещам, что окружают нас,
Он может смысл придать случайный
Мечтой своих спокойных глаз,
Что зрят в глубинах сердца тайных.

Но слаб он все же; мальчик-муж -
Ему лишь наблюдать приятно;
Он радоваться рад всему,
Что для других уже понятно.

Иди сюда, в объятья гроз,
Волна, упавшая без силы!
Здесь распрямись во весь свой рост,
Иль дом построй вблизи могилы.


Теперь. Элеанор Александер.

Eleanor Alexander.


For me, my friend, no grave-side vigil keep
With tears that memory and remorse might fill;
Give me your tenderest laughter earth-bound still,
And when I die you shall not want to weep.
No epitaph for me with virtues deep
Punctured in marble pitiless and chill:
But when play time is over, if you will,
The songs that soothe beloved babes to sleep.
No lenten lilies on my breast and brow
Be laid when I am silent; roses red,
And golden roses bring me here instead,
That if you love or bear me I may know;
I may not know, nor care, when I am dead:
Give me your songs, and flowers, and laughter now.


Ты над моей могилой, друг, не стой,
Не вспоминай, жалеючи, меня;
Дай мне улыбку, что светлее дня,
И смерть мою оплакивать постой.
Не нужно эпитафии пустой,
На мраморе нет жизни и огня:
Игра окончена. Покой в душе храня,
Мне песню, как на сон ребенку, спой.
Не надо бледных лилий на груди,
Не хмурься, что молчу, а вместо слез,
В знак дружбы и любви, с букетом роз,
Душистых, свежих, алых, приходи;
Я буду знать - в них ты любовь принес;
Пусть нет меня - о том не надо слов:
Дай песен мне, улыбок и цветов.


Горел плавник. Джон Гринлиф Уиттиер.

John Greenleaf Whittier (1807-1892)

Burning Drift-Wood

Before my drift-wood fire I sit,
And see, with every waif I burn,
Old dreams and fancies coloring it,
And folly's unlaid ghosts return.

O ships of mine, whose swift keels cleft
The enchanted sea on which they sailed,
Are these poor fragments only left
Of vain desires and hopes that failed?

Did I not watch from them the light
Of sunset on my towers in Spain,
And see, far off, uploom in sight
The Fortunate Isles I might not gain?

Did sudden lift of fog reveal
Arcadia's vales of song and spring,
And did I pass, with grazing keel,
The rocks whereon the sirens sing?

Have I not drifted hard upon
The unmapped regions lost to man,
The cloud-pitched tents of Prester John,
The palace domes of Kubla Khan?

Did land winds blow from jasmine flowers,
Where Youth the ageless Fountain fills?
Did Love make sign from rose blown bowers,
And gold from Eldorado's hills?

Alas! the gallant ships, that sailed
On blind Adventure's errand sent,
Howe'er they laid their courses, failed
To reach the haven of Content.

And of my ventures, those alone
Which Love had freighted, safely sped,
Seeking a good beyond my own,
By clear-eyed Duty piloted.

O mariners, hoping still to meet
The luck Arabian voyagers met,
And find in Bagdad's moonlit street,
Haroun al Raschid walking yet,

Take with you, on your Sea of Dreams,
The fair, fond fancies dear to youth.
I turn from all that only seems,
And seek the sober grounds of truth.

What matter that it is not May,
That birds have flown, and trees are bare,
That darker grows the shortening day,
And colder blows the wintry air!

The wrecks of passion and desire,
The castles I no more rebuild,
May fitly feed my drift-wood fire,
And warm the hands that age has chilled.

Whatever perished with my ships,
I only know the best remains;
A song of praise is on my lips
For losses which are now my gains.

Heap high my hearth! No worth is lost;
No wisdom with the folly dies.
Burn on, poor shreds, your holocaust
Shall be my evening sacrifice!

Far more than all I dared to dream,
Unsought before my door I see;
On wings of fire and steeds of steam
The world's great wonders come to me,

And holier signs, unmarked before,
Of Love to seek and Power to save, —
The righting of the wronged and poor,
The man evolving from the slave;

And life, no longer chance or fate,
Safe in the gracious Fatherhood.
I fold o'er-wearied hands and wait,
In full assurance of the good.

And well the waiting time must be,
Though brief or long its granted days,
If Faith and Hope and Charity
Sit by my evening hearth-fire's blaze.

And with them, friends whom Heaven has spared,
Whose love my heart has comforted,
And, sharing all my joys, has shared
My tender memories of the dead, —

Dear souls who left us lonely here,
Bound on their last, long voyage, to whom
We, day by day, are drawing near,
Where every bark has sailing room.

I know the solemn monotone
Of waters calling unto me;
I know from whence the airs have blown
That whisper of the Eternal Sea.

As low my fires of drift-wood burn,
I hear that sea's deep sounds increase,
And, fair in sunset light, discern
Its mirage-lifted Isles of Peace.

Горел плавник.

В моей печи горел плавник
И с каждой веткой, что я жег,
Во мне рождал огня язык
Безумных образов поток.

О кораблей моих клинки,
Что режут брюхо волн морских,
Они ли жалкие клочки
Надежд несбывшихся моих?

Не я ль с их палуб наблюдал
Испанских башен кружева
И видел, как уходят вдаль
Судьбы разбитой острова?

И не туман ли открывал
Долин Аркадии уют,
Не я ли слышал, как со скал
Сирены песни мне поют?

Не я ли, в странствия влюблен,
Искал красу далеких стран,
Где с небом слился Престер Джон,
Где возвышался Кубла Хан?

Повеял ветер ли с долин,
Где юности цвела краса?
Любви ли знак прислал жасмин,
Иль Эльдорадо - голоса?

Увы, красавцы-корабли,
Уйдя в слепую даль пути,
Хоть верно шли, но не смогли
К Заветной гавани придти.

Из всех затей в моей судьбе
Спаслись одной любви плоды,
Что ищут пользу не в себе,
А долгом совести горды.

О, моряки, что все хотят,
Арабским странникам под стать,
Гарун аль Рашида Багдад
С его богатством отыскать,

Возьмите к дальним берегам
Любовь и прелесть юных чувств.
Я покидаю ложный храм,
Я светлой истины хочу.

Когда уходит лето прочь,
То птицы тянутся на юг,
Короче день, длиннее ночь
И ближе холод зимних вьюг!

Обломки чувств моих, страстей,
Дворцы, что не отстроить впредь,
Могли б сгореть в моем костре
И руки старые согреть.

Пусть канут корабли во тьму,
Со мною лучший мой успех;
Уста поют хвалу тому,
Что я обрел в потерях всех.

Гори очаг мой! Нет потерь;
Обрел я мудрости черты.
Пусть жертвенным огнем теперь
Сгорят в печи мои мечты!

Теперь есть больше у меня,
Чем драгоценных тех камней;
На крыльях кони из огня
Слетелись, чудные, ко мне.

Святые знаки и слова,
Любви и Силы новый век,
Свободы попранной права,
Восстал из рабства человек;

И жизнь моя - уж не игра
Под отчей крышею семьи.
Из рук усталых соль добра
Беру в гарантии свои.

И пусть я жду их срок любой,
Когда-нибудь на склоне дня
Надежда, Вера и Любовь
Со мной присядут у огня.

Пускай друзья небесных нив
Покой вольют в души сосуд
И, радость жизни разделив,
О мертвых память принесут.

О дорогих, кто бросил нас,
Чтоб гавань вечную обресть,
Куда мы ближе каждый час,
Где в каждой лодке отдых есть.

Я знаю монотонность вод,
Меня зовущих в свой туман,
Откуда ветер донесет,
Как шепчет Вечный Океан.

И чем огня слабее жизнь,
Тем все сильнее этот зов,
И ярче в солнце миражи
Отдохновенья островов.


Урожай Времени. Гарольд Троубридж Пулсайфер.

Harold Trowbridge Pulsifer
Text from The Best Poems of 1923)

The Harvest of Time

Time winnows beauty with a fiery wind,
Driving the dead chaff from the living grain.
Some day there will be golden sheaves to bind;
There will be wonder in the world again.
There will be lonely phrases born to power,
There will be words immortal and profound;
Though no man knows the coming of the hour,
And no man knows the sower or the ground.

It may be even now the ranging earth
Lifting to glory some forgotten land
Feels there deep beauty quickening to birth,
Sprung from the sowing of a hidden hand.
Beauty endures though towering empires die.
O, speed the blown chaff down the smoking sky!

Урожай Времени.

Огнем сжигает Время красоту,
Зерно живое превращая в прах.
Но день придет и будет все в цвету;
И мир вздохнет и снова скажет: "Ах!"
И будет власть бессмертных слов и фраз,
И будет их безмерна глубина;
Но кто узнает свой последний час?
И где он Тот, кто сеет семена?

Земля быть может, исказив черты,
Являя славу позабытых стран,
Внимает вся рожденью красоты
Рукою тайной брошенных семян.
Эпохи мрут, но не умрет краса.
Развейте прах в пустые небеса!


У.Б. Йетс. Часть 2


The Lady's First Song

I TURN round
Like a dumb beast in a show.
Neither know what I am
Nor where I go,
My language beaten
Into one name;
I am in love
And that is my shame.
What hurts the soul
My soul adores,
No better than a beast
Upon all fours.

Кручусь, как в шоу
Безгласный зверь.
Не знаю, кто я,
И куда теперь,
В одно лишь имя
Язык мой сбит;
Я влюблена -
И это стыд.
Что душу ранит -
Отрада ей,
Чем лучше зверя
И чем умней?

The Lady's Second Song

WHAT sort of man is coming
To lie between your feet?
What matter, we are but women.
Wash; make your body sweet;
I have cupboards of dried fragrance.
I can strew the sheet.
The Lord have mercy upon us.

He shall love my soul as though
Body were not at all,
He shall love your body
Untroubled by the soul,
Love cram love's two divisions
Yet keep his substance whole.
The Lord have mercy upon us.

Soul must learn a love that is
proper to my breast,
Limbs a Love in common
With every noble beast.
If soul may look and body touch,
Which is the more blest?
The Lord have mercy upon us.

Какой придет мужчина
У ног твоих лежать?
Ну что ж, мы только женщины -
Телами ублажать.
Приманкой ароматы
Я положу в кровать.
Боже, будь милосерден к нам.

Его любовь душою
Моей увлечена,
В тебе же любит тело,
Душа и не нужна.
В любви любовь двумерна,
Но в сущности одна.
Боже, будь милосерден к нам.

Душа любовь узнает,
С которой быть вдвоем,
Любовь с любой природой
Едина существом.
Смотреть иль прикасаться -
Блаженства больше в чем?
Боже, будь милосерден к нам.

The Lady's Third Song

WHEN you and my true lover meet
And he plays tunes between your feet.
Speak no evil of the soul,
Nor think that body is the whole,
For I that am his daylight lady
Know worse evil of the body;
But in honour split his love
Till either neither have enough,
That I may hear if we should kiss
A contrapuntal serpent hiss,
You, should hand explore a thigh,
All the labouring heavens sigh.

При встрече с милым, если он
Поет с восторгом, что влюблен,
Ты от души не откажись,
Не думай: только в теле жизнь,
Возлюбленной, увы, известно,
Насколько тела зло телесно;
Любовь на части подели,
По равной доле удели,
Не станет поцелуй любви
Сплошным шипением змеи,
Рукой потрогай плоть свою
И ангелы вздохнут в раю.


The Indian Upon God

I PASSED along the water's edge below the humid trees,
My spirit rocked in evening light, the rushes round my knees,
My spirit rocked in sleep and sighs; and saw the moor-fowl pace
All dripping on a grassy slope, and saw them cease to chase
Each other round in circles, and heard the eldest speak:
Who holds the world between His bill and made us strong or weak
Is an undying moorfowl, and He lives beyond the sky.
The rains are from His dripping wing, the moonbeams from
His eye.
I passed a little further on and heard a lotus talk:
Who made the world and ruleth it, He hangeth on a stalk,
For I am in His image made, and all this tinkling tide
Is but a sliding drop of rain between His petals wide.
A little way within the gloom a roebuck raised his eyes
Brimful of starlight, and he said: The Stamper of the
He is a gentle roebuck; for how else, I pray, could He
Conceive a thing so sad and soft, a gentle thing like me?
I passed a little further on and heard a peacock say:
Who made the grass and made the worms and made my feathers gay,
He is a monstrous peacock, and He waveth all the night
His languid tail above us, lit with myriad spots of light.

Индийцы о Боге.

Я шел один по краю вод под влажною листвой,
Мой дух в вечернем свете плыл, парил полуживой,
Мой дух вздыхал и видел сон: зеленый свежий луг,
На склоне стая диких птиц за кругом ходит круг
И тут, закончив хоровод, промолвил вдруг вожак:
Правитель мира, кто всех нас ведет за шагом шаг,
Он - птица вечная и Он - превыше всех небес.
Дождь каплет с крыл его, в очах сверкает лунный блеск.
Прошел я дальше, слышу я, как лотос произнес:
Правитель мира и Творец на стебельке возрос,
Я сам - подобие Его и моря волшебство -
Всего лишь капелька дождя меж стебельков его.
Затем из сумерек олень поднял свои глаза,
Что излучали звездный свет, и вежливо сказал:
Творец - олень, иначе как он мог понять меня,
С печалью мягкою в очах и полного огня?
Прошел я дальше, слышу я, павлин сказал в ответ:
Кто создал мир, траву, червей, кто дал мне перьев цвет, -
Павлин чудовищно большой, Он распушил свой хвост
И в темном небе засветил гирлянды ярких звезд.


The Indian To His Love. William Batler Yeats (1865 - 1939) .

THE island dreams under the dawn
And great boughs drop tranquillity;
The peahens dance on a smooth lawn,
A parrot sways upon a tree,
Raging at his own image in the enamelled sea.

Here we will moor our lonely ship
And wander ever with woven hands,
Murmuring softly lip to lip,
Along the grass, along the sands,
Murmuring how far away are the unquiet lands:

How we alone of mortals are
Hid under quiet boughs apart,
While our love grows an Indian star,
A meteor of the burning heart,
One with the tide that gleams, the wings that gleam and dart,

The heavy boughs, the burnished dove
That moans and sighs a hundred days:
How when we die our shades will rove,
When eve has hushed the feathered ways,
With vapoury footsole by the water's drowsy blaze.

Индиец своей возлюбленной.

Остров грезит в лучах золотых,
Деревья роняют покой;
Павы танцуют в лугах густых,
На ветке сидит попугай голубой,
На свое отраженье уставясь в воде морской.

Здесь наш корабль нашел причал,
Здесь мы бродили рука в руке,
Нежно губы в губы шепча,
В зеленой траве, в желтом песке,
Беспокойная наша земля была вдалеке.

Как были мы чужды жизни той,
Слушая в зарослях птичий хор,
Наша любовь взошла Индийской звездой,
Сердце пылало, как метеор,
В море летящий, в сверкающий пенный прибой.

Белый голубь в лесу густом,
Что вздыхает и стонет сто дней в году:
Здесь будут бродить наши тени, когда умрем,
Когда наш путь оперенный прервут на ходу,
В облаке брызг у сверкающих волн в сонном бреду.


The Heart Of The Woman. William Batler Yeats (1865 - 1939)

O WHAT to me the little room
That was brimmed up with prayer and rest;
He bade me out into the gloom,
And my breast lies upon his breast.

O what to me my mother's care,
The house where I was safe and warm;
The shadowy blossom of my hair
Will hide us from the bitter storm.

O hiding hair and dewy eyes,
I am no more with life and death,
My heart upon his warm heart lies,
My breath is mixed into his breath.

Сердце женщины.

О что мне комната моя:
Молитва, отдых, тишина;
Из-за него во мраке я,
Обнявшись, мы лежим без сна.

О что мне матушкин укор
И дом с его теплом забот;
Моих волос густых шатер
Укроет от любых невзгод.

В тени волос и в свете глаз,
И жизнь и смерть ушли на дно;
Мы с ним лежим, душой слиясь,
Смешав дыхание в одно.


The Choice

The intellect of man is forced to choose
perfection of the life, or of the work,
And if it take the second must refuse
A heavenly mansion, raging in the dark.
When all that story's finished, what's the news?
In luck or out the toil has left its mark:
That old perplexity an empty purse,
Or the day's vanity, the night's remorse.


Для счастия работу или жизнь
Ты выбираешь с думой на лице,
И если первое, то откажись
От мыслей о сверкающем дворце.
Удачен или нет, как ни кружись,
Какой итог останется в конце?
Пустого кошелька немой позор,
Тщеславье полдня, полночи укор.


Swift's Epitaph

SWIFT has sailed into his rest;
Savage indignation there
Cannot lacerate his breast.
Imitate him if you dare,
World-besotted traveller; he
Served human liberty.

Свифт уж с нами не живет;
Гнев, что так его тревожил,
Грудь ему не разорвет.
Подражай ему, прохожий,
Коль отважен духом; он
Был в свободу лишь влюблен.

Imitated From The Japanese

A MOST astonishing thing -
Seventy years have I lived;

(Hurrah for the flowers of Spring,
For Spring is here again.)

Seventy years have I lived
No ragged beggar-man,
Seventy years have I lived,
Seventy years man and boy,
And never have I danced for joy.

Самое удивительное -
Я прожил семьдесят лет;

(Ура весенним цветам,
Ибо Весна снова здесь.)

Семьдесят лет я прожил
Не как последний нищий,
Семьдесят лет я прожил,
Семьдесят лет мальчиком и мужчиной,
И никогда я не плясал от радости.


III The Mermaid

A mermaid found a swimming lad,
Picked him for her own,
Pressed her body to his body,
Laughed; and plunging down
Forgot in cruel happiness
That even lovers drown.


Плывущий юноша был
Красою русалки тронут,
Прижимаясь телом к нему,
Cмеясь, погружаясь в омут,
Она забыла в жестоком блаженстве,
Что даже любимые тонут.


I First Love

THOUGH nurtured like the sailing moon
In beauty's murderous brood,
She walked awhile and blushed awhile
And on my pathway stood
Until I thought her body bore
A heart of flesh and blood.

But since I laid a hand thereon
And found a heart of stone
I have attempted many things
And not a thing is done,
For every hand is lunatic
That travels on the moon.

She smiled and that transfigured me
And left me but a lout,
Maundering here, and maundering there,
Emptier of thought
Than the heavenly circuit of its stars
When the moon sails out.

Первая любовь.

Хотя любима, как луна,
Красот убийственных среди,
Она ходила и краснела,
И попадалась на пути,
Пока не понял: это тело -
Сплошное сердце во плоти.

Но лишь коснулся я груди,
Нашел я камень там на дне,
Чего я только ни пытался -
Все было не под силу мне,
Ведь каждая рука - безумец,
Что сонно бродит по луне.

Ее улыбкою сражен,
Я оставался, как дурак,
Туда-сюда, как заведенный,
Бродить без мысли просто так -
Вот так блуждают в небе звезды,
Когда луна плывет во мрак.



NOR dread nor hope attend
A dying animal;
A man awaits his end
Dreading and hoping all;
Many times he died,
Many times rose again.
A great man in his pride
Confronting murderous men
Casts derision upon
Supersession of breath;
He knows death to the bone -
Man has created death.

Без надежды и страха свой век
Кончает зверь или птаха;
Ждет свою смерть лишь человек
С надеждой и страхом.
Умирал он уже не раз
И не раз поднимался снова.
Силой своей гордясь,
Крепчая в борьбе суровой,
Усмехается он хитро
Духу жизни, ее круговерти;
Ему знакомо смерти нутро -
Человек сам создатель смерти.

An Acre Of Grass

PICTURE and book remain,
An acre of green grass
For air and exercise,
Now strength of body goes;

Midnight, an old house
Where nothing stirs but a mouse.

My temptation is quiet.
Here at life's end
Neither loose imagination,
Nor the mill of the mind
Consuming its rag and bonc,
Can make the truth known.

Grant me an old man's frenzy,
Myself must I remake
Till I am Timon and Lear
Or that William Blake
Who beat upon the wall
Till Truth obeyed his call;

A mind Michael Angelo knew
That can pierce the clouds,
Or inspired by frenzy
Shake the dead in their shrouds;
Forgotten else by mankind,

Акр травы.

Картина и книга еще,
Да акр зеленой травы
Для прогулок и упражнений
Теперь, когда изменяют силы;
Полночь, стар и пустынен дом,
Только мышка шевелится в нем.

Желанья мои спокойны
Здесь под занавес жизни,
Воображенье молчит,
Мельница-ум, зерна мыслей
Перемалывая опять и опять,
Не может правды понять.

В старческом исступлении
Должен я себя переделать,
Пока я не стану Тимоном и Лиром,
Или же Уилльямом Блейком,
Кто биться был даже о стену готов,
Только бы правды услышать зов;

Микельанджелло знал, что ум,
Который может пронзить облака,
Или с воодушевлением и исступлением
В могилах мертвых потрясть,
Над человечеством не имеет власть пока.


A Dream Of Death. William Batler Yeats (1865 - 1939) .

I DREAMED that one had died in a strange place
Near no accustomed hand,
And they had nailed the boards above her face,
The peasants of that land,
Wondering to lay her in that solitude,
And raised above her mound
A cross they had made out of two bits of wood,
And planted cypress round;
And left her to the indifferent stars above
Until I carved these words:
She was more beautiful than thy first love,
But now lies under boards.

Мысль о смерти.

Она умерла в стороне чужой
От дружеских рук вдали,
Забили гроб над ее головой
Жители той земли;
Дивясь, как удел ее одинок,
Они по домам разбрелись,
Оставив крест из пары досок
И у холма кипарис;
Мерцали звезды бесстрастно во мгле
И я начертал слова:
Она была лучше всех на земле
И вот лежит, нежива.


A Cradle Song. William Batler Yeats (1865 - 1939) .

THE angels are stooping
Above your bed;
They weary of trooping
With the whimpering dead.

God's laughing in Heaven
To see you so good;
The Sailing Seven
Are gay with His mood.

I sigh that kiss you,
For I must own
That I shall miss you
When you have grown.


Ангелы слетелись
На твое лицо;
Им уж надоели
Стоны мертвецов.

Бог смеется в кущах
Счастью твоему;
Семеро плывущих
Молятся ему.

Прикоснусь устами
И чуть-чуть вздохну;
Как ты взрослым станешь,
По тебе взгрустну.


The Rose Of The World . William Batler Yeats (1865 - 1939) .

WHO dreamed that beauty passes like a dream?
For these red lips, with all their mournful pride,
Mournful that no new wonder may betide,
Troy passed away in one high funeral gleam,
And Usna's children died.

We and the labouring world are passing by:
Amid men's souls, that waver and give place
Like the pale waters in their wintry race,
Under the passing stars, foam of the sky,
Lives on this lonely face.

Bow down, archangels, in your dim abode:
Before you were, or any hearts to beat,
Weary and kind one lingered by His seat;
He made the world to be a grassy road
Before her wandering feet.

Роза мира.

Кто бы хотел расстаться с красотою?
С той розой губ, где спит печаль сама,
Печаль, что непостижна для ума;
Похоронили с пышным блеском Трою,
Детей же Усны поглотила тьма.

Мы вместе с миром трудовым уходим:
Меж душ людских, чей зыбок так оплот,
Как бледных вод, когда зима грядет,
Под звездами на пенном небосводе,
Печальный образ все еще живет.

Склонись, архангел, в свете пребыванья,
Еще до жизни, до начала дней,
Усталый, думал Тот, кто всех умней;
Он сделал мир дорогой упованья
Для стоп ее, шагающих по ней.


The Rose Of Peace. William Batler Yeats (1865 - 1939).

IF Michael, leader of God's host
When Heaven and Hell are met,
Looked down on you from Heaven's door-post
He would his deeds forget.

Brooding no more upon God's wars
In his divine homestead,
He would go weave out of the stars
A chaplet for your head.

And all folk seeing him bow down,
And white stars tell your praise,
Would come at last to God's great town,
Led on by gentle ways;

And God would bid His warfare cease,
Saying all things were well;
And softly make a rosy peace,
A peace of Heaven with Hell.

Роза мира.

О, если б на тебя у врат
Взглянул архангел Михаил,
Когда сойдутся рай и ад,
Он обо всем бы позабыл.

О войнах больше не скорбя,
Укрывшись тут же в свой чертог,
Он сплел бы чудный для тебя
Звездами вытканный венок.

И люди, видя, как он рад,
Как звезды все хвалу поют,
Пошли бы сразу в Божий град
Прочь от своих греховных пут.

И прекратил бы войны Бог,
Промолвив тихо: "Быть сему."
И, взявши розовый цветок,
Он помирил бы свет и тьму.


The Rose Of Battle. William Batler Yeats (1865 - 1939).

ROSE of all Roses, Rose of all the World!
The tall thought-woven sails, that flap unfurled
Above the tide of hours, trouble the air,
And God's bell buoyed to be the water's care;
While hushed from fear, or loud with hope, a band
With blown, spray-dabbled hair gather at hand,
Turn if you may from battles never done,
I call, as they go by me one by one,
Danger no refuge holds, and war no peace,
For him who hears love sing and never cease,
Beside her clean-swept hearth, her quiet shade:

But gather all for whom no love hath made
A woven silence, or but came to cast
A song into the air, and singing passed
To smile on the pale dawn; and gather you
Who have sougft more than is in rain or dew,
Or in the sun and moon, or on the earth,
Or sighs amid the wandering, starry mirth,
Or comes in laughter from the sea's sad lips,
And wage God's battles in the long grey ships.
The sad, the lonely, the insatiable,
To these Old Night shall all her mystery tell;
God's bell has claimed them by the little cry
Of their sad hearts, that may not live nor die.

Rose of all Roses, Rose of all the World!
You, too, have come where the dim tides are hurled
Upon the wharves of sorrow, and heard ring
The bell that calls us on; the sweet far thing.
Beauty grown sad with its eternity
Made you of us, and of the dim grey sea.
Our long ships loose thought-woven sails and wait,
For God has bid them share an equal fate;
And when at last, defeated in His wars,
They have gone down under the same white stars,
We shall no longer hear the little cry
Of our sad hearts, that may not live nor die.

Роза битвы.

О Роза всего Мира, Роза Роз!
Высокий парус мысли между гроз,
На волнах лет, поднятый против бурь,
И божий глас над морем жизни - буй.
То страхом, то надеждою томим,
Дай отдых бурным помыслам своим,
От битв, толпой идущих в эту жизнь,
Еще не совершенных, откажись,
Тому, кому любовь дарит свой свет,
В беде, войне,- спасенья, мира, нет,
Близ очага ее царит покой,

Но тех возьми, кто и в любви такой
Молчанья не обрел, иль кто нашел
Для песни звук и с песнею ушел
В зарю, смеясь; или возьми людей,
Кто ищет больше, чем росы, дождей,
Иль солнца и луны, и звезд во мгле,
Иль смеха и веселья на земле,
Иль, кто придя с печальных губ морских,
Ведет бои на кораблях стальных.
Отчаянным и одиноким Ночь
Все свои тайны рассказать не прочь,
Бог в их сердцах рождает смутный зов,
Что к жизни, как и к смерти, не готов.

О Роза всего Мира, Роза Роз!
Пришла ты также в гавань грусти, слез,
Чей темен блеск, и колокола звон
Взывает к нам, и нежит сердце он.
Прекрасное, печаль в себе любя,
Из нас, из моря создало тебя.
Поникли паруса без мысли и борьбы,
Бог кораблям не даст одной судьбы;
В Его сражениях, что в мир идут,
Под тем же небом все они падут,
Мы не услышим в нашем сердце зов,
Что к жизни, как и к смерти, не готов.


The Poet Pleads With The Elemental Powers

THE Powers whose name and shape no living creature knows
Have pulled the Immortal Rose;
And though the Seven Lights bowed in their dance and wept,
The Polar Dragon slept,
His heavy rings uncoiled from glimmering deep to deep:
When will he wake from sleep?
Great Powers of falling wave and wind and windy fire,

With your harmonious choir
Encircle her I love and sing her into peace,
That my old care may cease;
Unfold your flaming wings and cover out of sight
The nets of day and night.
Dim powers of drowsy thought, let her no longer be
Like the pale cup of the sea,
When winds have gathered and sun and moon burned dim
Above its cloudy rim;
But let a gentle silence wrought with music flow
Whither her footsteps go.

Разговор поэта со стихиями.

Эти силы, которым ни формы, ни имени нет,
Явили Бессмертную Розу на свет;
Склонились, танцуя, в поклоне их семь сторон,
Спал Полярный Дракон,
Его тяжкие кольца сверкали во тьме, как слюда, -
Проснется ли он когда?
Великие силы ветра, огня и потока воды
Слились в звуковые ряды,
Любовь мою охватили сладкою песней своей
И отменили заботу мою о ней;
Раскройте жаркие крылья и улетайте, звеня,
Прочь от гнездовий ночи и дня.
Смутные силы сонной мысли моей с неуемной тоской,
Не быть ей бледною чашей морской,
Когда соберутся ветра и зажгутся солнце с луной
Над ее с облаками каймой;
Пускай вместе с музыкой льется мягкая тишина,
Пока поступь ее слышна.


To His Heart, Bidding It Have No Fear

BE you still, be you still, trembling heart;
Remember the wisdom out of the old days:
Him who trembles before the flame and the flood,
And the winds that blow through the starry ways,
Let the starry winds and the flame and the flood
Cover over and hide, for he has no part
With the lonely, majestical multitude.

С просьбой к сердцу не бояться.

Спокойнее, сердце, не бойся беды;
Помни мудрость из прошлых дней:
Кто боится огня и большой воды,
Неистовых ветров звездных путей,
Дает им скрытую власть над собой,
Ибо не слит он с Природой самой,
С ее волшебством всей душою своей.


The Lamentation Of The Old Pensioner

ALTHOUGH I shelter from the rain
Under a broken tree,
My chair was nearest to the fire
In every company
That talked of love or politics,
Ere Time transfigured me.

Though lads are making pikes again
For some conspiracy,
And crazy rascals rage their fill
At human tyranny,
My contemplations are of Time
That has transfigured me.

There's not a woman turns her face
Upon a broken tree,
And yet the beauties that I loved
Are in my memory;
I spit into the face of Time
That has transfigured me.


Мне в дождь укрытье – дряхлый дуб
С редеющей листвой,
А помню – у огня сидел,
Где б ни был, всюду – свой;
Знал толк в политике, в любви…
Но я теперь - другой.

Вострят ребята пики вновь -
Знать, гнев их не остыл,
Плут в людях деспотизм клянет,
Растрачивая пыл;
Я, Время созерцая, стал
Не тем, кем раньше был.

Из женщин кто, на дряхлый дуб
Взглянув, прельстится им?
А ведь любил красавиц я,
Был ими я любим;
Я Времени плюю в лицо
За то, что стал другим.

The Valley Of The Black Pig

THE dews drop slowly and dreams gather: unknown spears
Suddenly hurtle before my dream-awakened eyes,
And then the clash of fallen horsemen and the cries
Of unknown perishing armies beat about my ears.
We who still labour by the cromlech on the shore,
The grey caim on the hill, when day sinks drowned in dew,
Being weary of the world's empires, bow down to you.
Master of the still stars and of the flaming door.

Долина Черной Свиньи.

На вечерней заре пробуждается в мыслях моя душа:
Будто вижу - летят неизвестно откуда острые пики,
Сшибаются кони, падают всадники, дикие крики
Чьих-то гибнущих армий стоят у меня в ушах.
Мы, кто работает у прибрежных из камня оград,
Серых идолов на холме, лишь умоется день росою,
Устав от мировых империй, склоняемся перед тобою,
Хозяин тишайших звезд и пламенеющих врат.


The White Birds

I WOULD that we were, my beloved, white birds on the foam of the sea!
We tire of the flame of the meteor, before it can fade and flee;
And the flame of the blue star of twilight, hung low on the rim of the sky,
Has awaked in our hearts, my beloved, a sadness that may not die.
A weariness comes from those dreamers, dew-dabbled, the lily and rose;
Ah, dream not of them, my beloved, the flame of the meteor that goes,
Or the flame of the blue star that lingers hung low in the fall of the dew:
For I would we were changed to white birds on the wandering foam: I and you!
I am haunted by numberless islands, and many a Danaan shore,
Where Time would surely forget us, and Sorrow come near us no more;
Soon far from the rose and the lily and fret of the flames would we be,
Were we only white birds, my beloved, buoyed out on the foam of the sea!

Белые птицы.

Хочу, дорогая, чтобы белыми птицами мы были на пене моря!
Еще не погаснув, нас утомил огонь метеора;
Пламя вечерней звезды голубой, что уронил небосвод,
В наших сердцах пробудил печаль, которая не умрет.
Усталость исходит от этих мечтателей в росах: роз и лилий;
Мечтай, дорогая, не об огне метеора, что гаснет, или
Огне голубой звезды, что росам дарит искры своей красоты:
Хочу, чтобы мы превратились в белых птиц на вспененных волнах:
я и ты!
Меня осаждают призраки бесчисленных островов и берега
Где Время забудет нас и грусть не будет грозить непрестанно;
От лилий и роз, и дразнящих огней мы были бы там далеки,
Мы плыли бы белыми птицами по пенному морю, как поплавки.


The Song Of Wandering Aengus

I WENT out to the hazel wood,
Because a fire was in my head,
And cut and peeled a hazel wand,
And hooked a berry to a thread;
And when white moths were on the wing,
And moth-like stars were flickering out,
I dropped the berry in a stream
And caught a little silver trout.
When I had laid it on the floor
I went to blow the fire aflame,
But something rustled on the floor,
And some one called me by my name:
It had become a glimmering girl
With apple blossom in her hair
Who called me by my name and ran
And faded through the brightening air.
Though I am old with wandering
Through hollow lads and hilly lands.
I will find out where she has gone,
And kiss her lips and take her hands;
And walk among long dappled grass,
And pluck till time and times are done
The silver apples of the moon,
The golden apples of the sun.

Песня бродячего поэта.

В густой орешник я пришел
Огонь сердечный остудить,
Я срезал веточку одну,
Повесил ягоду на нить;
Роилась в небе мошкара
И звезд кружилась карусель,
Я бросил ягоду в ручей,
Поймал блестящую форель.
Ее на землю положив,
Собрал я ветошь для огня,
Но чей-то голос на земле
Назвал по имени меня:
Форель, став девушкой-красой
С цветущим розовым венком,
Зовя по имени меня,
Исчезла в воздухе ночном.
Пускай состарюсь я, бродя
По разным долам и холмам,
Я все равно ее найду
И прикоснусь к ее губам;
Блуждая в травах и садах,
Сорву я, только срок придет,
И плод серебряной луны,
И золотого солнца плод.


The Wild Old Wicked Man

BECAUSE I am mad about women
I am mad about the hills,'
Said that wild old wicked man
Who travels where God wills.
"Not to die on the straw at home.
Those hands to close these eyes,
That is all I ask, my dear,
From the old man in the skies.
Daybreak and a candle-end.

"Kind are all your words, my dear,
Do not the rest withhold.
Who can know the year, my dear,
when an old man's blood grows cold? '
I have what no young man can have
Because he loves too much.
Words I have that can pierce the heart,
But what can he do but touch?'
Daybreak and a candle-end.

Then Said she to that wild old man,
His stout stick under his hand,
"Love to give or to withhold
Is not at my command.
I gave it all to an older man:
That old man in the skies.
Hands that are busy with His beads
Can never close those eyes.'
Daybreak and a candle-end.

"Go your ways, O go your ways,
I choose another mark,
Girls down on the seashore
Who understand the dark;
Bawdy talk for the fishermen;
A dance for the fisher-lads;
When dark hangs upon the water
They turn down their beds.
Daybreak and a candle-end.

"A young man in the dark am I,
But a wild old man in the light,
That can make a cat laugh, or
Can touch by mother wit
Things hid in their marrow-bones
From time long passed away,
Hid from all those warty lads
That by their bodies lay.
Dayhreak and a candle-end.

"All men live in suffering,
I know as few can know,
Whether they take the upper road
Or stay content on the low,
Rower bent in his row-boat
Or weaver bent at his loom,
Horseman erect upon horseback
Or child hid in the womb.
Daybreak and a candlc-cnd.

"That some stream of lightning
From the old man in the skies
Can burn out that suffering
No right-taught man denies.
But a coarse old man am I,
I choose the second-best,
I forget it all awhile
Upon a woman's breast.'
Daybreak and a candlc-end.

Старый негодник.

"Люблю холмы, как женщин,
Схожу с ума. Вот так" -
Сказал негодник старый,
Бродяга из бродяг.
"Коль умереть - не дома
У близких на глазах;
Вот все, о чем прошу я
У старца в небесах".
Рассвет и свечи огарок.

"Добра ты, дорогая,
Добра и дальше будь.
Кто знает, дорогая,
Когда закончишь путь?
Юнец любовью занят,
И плоть ему - тюрьма;
А я слова имею
Для сердца и ума.
Рассвет и свечи огарок.

В ответ она сказала,
Достоинство храня:
"Давать любовь иль сдерживать -
Нет власти у меня.
Я старцу, что на небе,
Все отдала, любя,
Рукам, в которых четки,
Совсем не до тебя."
Рассвет и свечи огарок.

"Ну что ж, иди своим путем,
А я своим пойду;
На берегу с девчонками
Я ночку проведу;
Рыбачий сальный разговор
И танцы для ребят;
Как тьма повиснет над водой,
Кровати заскрипят".
Рассвет и свечи огарок.

"В потемках я, как молодой,
А днем я дряхлый весь,
Хоть надо мной смеются,
Но в этом сила есть,
Что с незапамятных времен
В крови рождала бунт,
А те прыщавые юнцы
Баклуши только бьют."
Рассвет и свечи огарок.

"Страдая, люди все живут
И понял я давно,
Взойдут они высоко,
Иль упадут на дно:
Ткачиха за своим станком,
Гребец в своем челне,

Ребенок в чреве матери,
Иль всадник на коне."
Рассвет и свечи огарок.

"Тот самый свет небесный,
Упав на землю, враз
Испепелит страданье,
Что так терзает нас;
Я ж груб и мне спасенье
Не светит впереди,
Забуду все на свете
У женщин на груди".
Рассвет и свечи огарок.


У.Б. Йетс. Часть 1

William Batler Yeats (1865 - 1939)

Родился в Дублине, в семье художника, изучал живопись в Дублине. Основатель Ирландского театра. Собиратель и издатель ирландского фольклора. Сенатор Ирландского свободного государства (1922-28). Лауреат Нобелевской премии (1923). Автор пьес, рассказов, эссе о поэзии и театре и т.д.

He Wishes for the Cloths of Heaven

Had I the heavens' embroidered cloths,
Enwrought with golden and silver light,
The blue and the dim and the dark cloths
Of night and light and the half-light,
I would spread the cloths under your feet:
But I, being poor, have only my dreams;
I have spread my dreams under your feet;
Tread softly because you tread on my dreams.

Он желает небесную ткань.

Имел бы я неба шитую ткань,
В ней золотой и серебряный свет;
Синюю, серую, темную ткань,
Полночь и полдень и полусвет;
Постлал бы её под ноги тебе:
Всё богатство моё – мои мечты;
Я их расстелил под ноги тебе;
Мягко ступай - под ногами мечты.


The Ragged Wood

O, hurry, where by water, among the trees,
The delicate-stepping stag and his lady sigh,
When they have looked upon their images
Would none had ever loved but you and I!

Or have you heard that sliding silver-shoed
Pale silver-proud queen-woman of the sky,
When the sun looked out of his golden hood?
O, that none ever loved but you and I!

O hurry to the ragged wood, for there
I will drive all those lovers out and cry
O, my share of the world, O, yellow hair!
No one has ever loved but you and I.

Холмистый лес.

Иди, где вода, где со вздохом любви
С подругой олень бредет сквозь кусты;
Взглянули они в отраженья свои, -
Никто не любил так, как я и ты!

Ты видел царицу, как вся в серебре
На туфельках гордо скользит с высоты?
Как в золоте солнце плывет по горе?
О, никто не любил так, как я и ты!

Иди же на холм, что лесом оброс,
Влюбленных вспугну я и крикну в листы:
"О, мир и душа! о, пламя волос !
Никто не любил так, как я и ты!



NOR dread nor hope attend
A dying animal;
A man awaits his end
Dreading and hoping all;
Many times he died,
Many times rose again.
A great man in his pride
Confronting murderous men
Casts derision upon
Supersession of breath;
He knows death to the bone -
Man has created death.


Без надежды и страха свой век
Кончает зверь или птаха;
Ждет свою смерть лишь человек
С надеждой и страхом.
Умирал он уже не раз
И не раз поднимался снова.
Силой своей гордясь,
Крепчая в борьбе суровой,
Усмехается он хитро
Духу жизни, ее круговерти;
Ему знакомо смерти нутро -
Человек сам создатель смерти.

I First Love

THOUGH nurtured like the sailing moon
In beauty's murderous brood,
She walked awhile and blushed awhile
And on my pathway stood
Until I thought her body bore
A heart of flesh and blood.

But since I laid a hand thereon
And found a heart of stone
I have attempted many things
And not a thing is done,
For every hand is lunatic
That travels on the moon.

She smiled and that transfigured me
And left me but a lout,
Maundering here, and maundering there,
Emptier of thought
Than the heavenly circuit of its stars
When the moon sails out.

Первая любовь.

Хотя любима, как луна,
Красот убийственных среди,
Она ходила и краснела,
И попадалась на пути,
Пока не понял: это тело -
Сплошное сердце во плоти.

Но лишь коснулся я груди,
Нашел я камень там на дне,
Чего я только ни пытался -
Все было не под силу мне,
Ведь каждая рука - безумец,
Что сонно бродит по луне.

Ее улыбкою сражен,
Я оставался, как дурак,
Туда-сюда, как заведенный,
Бродить без мысли просто так -
Вот так блуждают в небе звезды,
Когда луна плывет во мрак.


III The Mermaid

A mermaid found a swimming lad,
Picked him for her own,
Pressed her body to his body,
Laughed; and plunging down
Forgot in cruel happiness
That even lovers drown.


Плывущий юноша был
Красою русалки тронут,
Прижимаясь телом к нему,
Cмеясь, погружаясь в омут,
Она забыла в жестоком блаженстве,
Что даже любимые тонут.


Swift's Epitaph

SWIFT has sailed into his rest;
Savage indignation there
Cannot lacerate his breast.
Imitate him if you dare,
World-besotted traveller; he
Served human liberty.

Эпитафия Свифту.

Свифт уж с нами не живет;
Гнев, что так его тревожил,
Грудь ему не разорвет.
Подражай ему, прохожий,
Коль отважен духом; он
Был в свободу лишь влюблен.


V The Empty Cup

A crazy man that found a cup,
When all but dead of thirst,
Hardly dared to wet his mouth
Imagining, moon-accursed,
That another mouthful
And his beating heart would burst.
October last I found it too
But found it dry as bone,
And for that reason am I crazed
And my sleep is gone.

Пустая чаша.

Безумец, нашедший чашу с водой,
Чувствуя жажды гнет,
И рта своего не смочил, боясь,
Что луна его проклянет,
Стоит лишь сделать один глоток
И сердце его умрет.
Я в октябре тоже чашу нашел,
Как кость, была сухая она,
По этой причине безумен я
И ночи мои без сна.


What Was Lost

I SING what was lost and dread what was won,
I walk in a battle fought over again,
My king a lost king, and lost soldiers my men;
Feet to the Rising and Setting may run,
They always beat on the same small stone.

Что потеряно.

Пою о потерях, побед боюсь
И снова, как прежде, веду бои,
Король и солдаты - потери мои;
Восход ли, Закат – куда ни пройдусь,
Ногами о мелкие камни бьюсь.


The Pity Of Love.

A PITY beyond all telling
Is hid in the heart of love:
The folk who are buying and selling,
The clouds on their journey above,
The cold wet winds ever blowing,
And the shadowy hazel grove
Where mouse-grey waters are flowing,
Threaten the head that I love.

Жалость любви.

Жалость - невыразимо
В сердце любви моей:
Тучи бегущие мимо,
Торгующий сонм людей ,
Влажный холодный ветер,
Орешник в краю теней,
Воды в свинцовом свете, -
Угроза любви моей.

The Sorrow Of Love

THE brawling of a sparrow in the eaves,
The brilliant moon and all the milky sky,
And all that famous harmony of leaves,
Had blotted out man's image and his cry.

A girl arose that had red mournful lips
And seemed the greatness of the world in tears,
Doomed like Odysseus and the labouring ships
And proud as Priam murdered with his peers;

Arose, and on the instant clamorous eaves,
A climbing moon upon an empty sky,
And all that lamentation of the leaves,
Could but compose man's image and his cry.

Печаль любви.

На кровлях шум и ссоры воробьев,
Белеет высь от лунного сиянья,
И шум листвы, как музыка без слов, -
Ни человека, ни его стенанья.

И встала дева – скорбь в ее устах,
Как бы в слезах величие вселенной,
Обречена, как Одиссей в морях,
Горда, как царь Приам, им умерщвленный..

И встала, и на кровлях шум и крик,
И одинокость лунного сиянья,
И плач листвы явили в тот же миг
И человека и его стенанья


When You Are Old.

WHEN you are old and grey and full of sleep,
And nodding by the fire, take down this book,
And slowly read, and dream of the soft look
Your eyes had once, and of their shadows deep;

How many loved your moments of glad grace,
And loved your beauty with love false or true,
But one man loved the pilgrim Soul in you,
And loved the sorrows of your changing face;

And bending down beside the glowing bars,
Murmur, a little sadly, how Love fled
And paced upon the mountains overhead
And hid his face amid a crowd of stars.


Когда, состарясь, и клонясь ко сну,
Ты сядешь с этой книгой у огня,
Припомни взор свой на закате дня
И глаз тенистых блеск, и глубину.

Сколь многие, кто истинно, кто нет,
Любили красоту твою, но был
Один, кто душу чистую любил,
В изменчивом лице печальный свет.

И, с грустью угли шевеля в золе,
Шепни любви, как быстро по горам
Она взлетела в небеса, и там
Лицо укрыла в звездной полумгле.

2709-02 -07

What Then?

HIS chosen comrades thought at school
He must grow a famous man;
He thought the same and lived by rule,
All his twenties crammed with toil;
"What then?' sang Plato's ghost. "What then?"

Everything he wrote was read,
After certain years he won

Sufficient money for his need,
Friends that have been friends indeed;
"What then?' sang Plato's ghost. " What then?'

All his happier dreams came true -
A small old house, wife, daughter, son,
Grounds where plum and cabbage grew,
poets and Wits about him drew;
"What then.?' sang Plato's ghost. "What then?'

The work is done,' grown old he thought,
"According to my boyish plan;
Let the fools rage, I swerved in naught,
Something to perfection brought';
But louder sang that ghost, "What then?'

Ну и что?

Друзья считали в школе тогда:
Он будет важным лицом;
Он думал так же и жил, как всегда,
Другие терпели бремя труда;
Дух Платона пел: "Ну и что?"

Все прочли, о чем он писал,
И так он добыл деньжат
Для себя, и для друзей своих,
Самых истинных и дорогих;
Дух Платона пел: "Ну и что?"

Осуществились его мечты:
Дети, жена, маленький дом,
Сливовый сад, капусты кусты,
Среди поэтов достиг высоты;
Дух Платона пел: "Ну и что?"

"Труд окончен" он поседел,
"Вот и все, о чем я мечтал;
Пусть кричат, что я плох, неумел,
Но что-то я сделать все же успел”.
Дух Платона пел: "Ну и что?"


Summer and Spring.

We sat under an old thorn-tree
And talked away the night,
Told all that had been said or done
Since first we saw the light,
And when we talked of growing up
Knew that we'd halved a soul
And fell the one in t'other's arms
That we might make it whole;
Then peter had a murdering look,
For it seemed that he and she
Had spoken of their childish days
Under that very tree.
O what a bursting out there was,
And what a blossoming,
When we had all the summer-time
And she had all the spring!

Лето и весна.

Под старым деревом всю ночь
Вели мы разговор,
О жизни, нами прожитой
С рожденья до сих пор.
Отдав друг другу пол-души
В рассказах про житье,
Мы крепко-крепко обнялись,
Чтоб возвратить ее;
Я в раж вошел, поняв, что мы
Уже не первый раз,
Под этим деревом ведем
О детстве свой рассказ.
Какое чудо - годы те,
Как жизнь цвела, красна,
Когда все лето было - нам
И наша - вся весна!


To Some I Have Talked With By The Fire

WHILE I wrought out these fitful Danaan rhymes,
My heart would brim with dreams about the times
When we bent down above the fading coals
And talked of the dark folk who live in souls
Of passionate men, like bats in the dead trees;
And of the wayward twilight companies
Who sigh with mingled sorrow and content,
Because their blossoming dreams have never bent
Under the fruit of evil and of good:
And of the embattled flaming multitude
Who rise, wing above wing, flame above flame,
And, like a storm, cry the Ineffable Name,
And with the clashing of their sword-blades make
A rapturous music, till the morning break
And the white hush end all but the loud beat
Of their long wings, the flash of their white feet.

Тому, с кем я говорил у огня.

Когда искал я ритмы Данаана,
Мне вспомнилось о той поре нежданно:
Склонясь, мы говорили у огня,
Что сонм теней таится в сердце дня,
В страстях людей, как мыши в мертвом древе;
В тех сумрачных умах, что носят в чреве
Вздох, где смешались радость и печаль,
Ведь, расцветая, их мечты едва ль
Добра и зла плоды в душе давали;
В тех множествах из пламени и стали,
Что рвутся в бой, как шторм, крыло к крылу,
Крича невыразимое во мглу,
Звон их мечей гремит на поле брани,
Как музыка, до самой ранней рани,
Когда все смолкнет и в пыли дорог -
Лишь крыльев шорох, да мельканье ног.


Those Images.

WHAT if I bade you leave
The cavern of the mind?
There's better exercise
In the sunlight and wind.

I never bade you go
To Moscow or to Rome.
Renounce that drudgery,
Call the Muses home.

Seek those images
That constitute the wild,
The lion and the virgin,
The harlot and the child.

Find in middle air
An eagle on the wing,
Recognise the five
That make the Muses sing.


Что если я скажу, -
Оставь ума игру?
Есть лучшее занятье
Под солнцем на ветру.

Я не скажу, езжай
До Рима иль Москвы.
Брось труд свой кропотливый
И Музу позови.

Ищи картины те,
Где мир во всей красе:
Девица или львица,
Иль ягода в росе.

Взгляни на небосвод,
На вольных птиц полет,
Отдайся власти чувства
И Муза запоет.


The Unappeasable Host

THE Danaan children laugh, in cradles of wrought gold,
And clap their hands together, and half close their eyes,
For they will ride the North when the ger-eagle flies,
With heavy whitening wings, and a heart fallen cold:
I kiss my wailing child and press it to my breast,
And hear the narrow graves calling my child and me.
Desolate winds that cry over the wandering sea;
Desolate winds that hover in the flaming West;
Desolate winds that beat the doors of Heaven, and beat
The doors of Hell and blow there many a whimpering ghost;
O heart the winds have shaken, the unappeasable host
Is comelier than candles at Mother Mary's feet.

Непримиримый сонм.

Дети Данаана смеются в полусне,
Хлопают в ладоши, полузакрыв ресницы,
Их путь лежит на север, прилетит орлица
С мощными крылами, в сердце - лед и снег:
Мое дитя - в слезах, прижму к груди его,
И слышу глас могил, зовущий нас обоих,
Пустынных ветров плач над всплесками прибоя;
И ветров, что зовут на Запад огневой;
И ветров тех, стучащих в райский сон,
Стучащих к духам в ад, что стонут, как больные,
О сердце шаткое, свечей у ног Марии
Приятней все ж непримиримый сонм.


The Two Trees.

BELOVED, gaze in thine own heart,
The holy tree is growing there;
From joy the holy branches start,
And all the trembling flowers they bear.
The changing colours of its fruit
Have dowered the stars with metry light;
The surety of its hidden root
Has planted quiet in the night;
The shaking of its leafy head
Has given the waves their melody,
And made my lips and music wed,
Murmuring a wizard song for thee.
There the Joves a circle go,
The flaming circle of our days,
Gyring, spiring to and fro
In those great ignorant leafy ways;
Remembering all that shaken hair
And how the winged sandals dart,
Thine eyes grow full of tender care:

Beloved, gaze in thine own heart.
Gaze no more in the bitter glass
The demons, with their subtle guile.
Lift up before us when they pass,
Or only gaze a little while;
For there a fatal image grows
That the stormy night receives,
Roots half hidden under snows,
Broken boughs and blackened leaves.
For ill things turn to barrenness
In the dim glass the demons hold,
The glass of outer weariness,
Made when God slept in times of old.
There, through the broken branches, go
The ravens of unresting thought;
Flying, crying, to and fro,
Cruel claw and hungry throat,
Or else they stand and sniff the wind,
And shake their ragged wings; alas!
Thy tender eyes grow all unkind:
Gaze no more in the bitter glass.

Два дерева.

Любимая, в сердце взгляни,
Растет в нем святое древо,
Листья дрожат, как огни,
Питает их радости чрево.
От блеска лучистых плодов
Небесные звезды мерцают,
Незримые корни стволов
Невидимо в ночь прорастают.
Неслышно трепещет листва,
Рождаются волны мелодий,
Сомкнувшись, мой слух и уста
Волшебную песню находят.
Юпитер проходит свой круг
Неведомых нам путей,
Кружась по спирали вокруг
Пламенных наших дней;
Крылатых сандалий ремни,
Волос потрясенные пряди,
Забота и нежность во взгляде:

Любимая, в сердце взгляни.
И демонов, ада исчадий,
В зеркале черном ты не ищи,
С отвагой и верой во взгляде
Их облика не трепещи;
Там образ растет роковой
Древа зла из ночи мглистой:
Ствол под снегом полуживой,
Обуглены ветви и листья.
Но сгинет все зло по весне
В пустотах зеркального ока,
Что создано было во сне
В минуту усталости Бога.

Там на голых ветвях сидят
Безумные вороны страсти,
Когтями скребут и кричат
Их злые голодные пасти;
Ветер нюхают впереди
Громко машут крылами; право!
Нежный твой взгляд станет отравой,
В черное зеркало не гляди.


The Travail of Passion.

WHEN the flaming lute-thronged angelic door is wide;
When an immortal passion breathes in mortal clay;
Our hearts endure the scourge, the plaited thorns, the way
Crowded with bitter faces, the wounds in palm and side,
The vinegar-heavy sponge, the flowers by Kedron stream;
We will bend down and loosen our hair over you,
That it may drop faint perfume, and be heavy with dew,
Lilies of death-pale hope, roses of passionate dream.

Тяжелый труд страсти.

Когда из рая льются пламенные звуки
И страсть бессмертная теснит земную грудь,
Сердца истощены, уязвлены и путь
Наполнен горечью, пылают в ранах руки,
Жжет губка с уксусом , цветы у струй Кедрона;
Склонясь, мы волосы распустим на весу
В их легкий аромат, в тяжелую росу,
Надежды ропот, страсти пылкой стоны.


The Spur

YOU think it horrible that lust and rage
Should dance attention upon my old age;
They were not such a plague when I was young;
What else have I to spur me into song.


Да плохо ли, что яростная страсть

Над стариком еще имеет власть?
И в юности она была - не плеть;
А чем еще себя заставить петь?


The Song Of The Old Mother

I RISE in the dawn, and I kneel and blow
Till the seed of the fire flicker and glow;
And then I must scrub and bake and sweep
Till stars are beginning to blink and peep;
And the young lie long and dream in their bed
Of the matching of ribbons for bosom and head,
And their day goes over in idleness,
And they sigh if the wind but lift a tress:
While I must work because I am old,
And the seed of the fire gets feeble and cold.

Песня старой матери.

Проснусь на заре я, встав на колени,
Раздую огонь, подброшу поленья;
Мою, стираю, забочусь о хлебе,
Пока не зажгутся звезды на небе;
А молодые лежат все в постели
С мечтой о нарядах, а не о деле,
Слоняются днями праздно, без толку,
Вздыхая, лишь ветер тронет им челку:
Я же стара, но тружусь ежечасно,
Чтоб в доме искра огня не погасла.


The Secret Rose

FAR-OFF, most secret, and inviolate Rose,
Enfold me in my hour of hours; where those
Who sought thee in the Holy Sepulchre,
Or in the wine-vat, dwell beyond the stir
And tumult of defeated dreams; and deep
Among pale eyelids, heavy with the sleep
Men have named beauty. Thy great leaves enfold
The ancient beards, the helms of ruby and gold
Of the crowned Magi; and the king whose eyes
Saw the pierced Hands and Rood of elder rise
In Druid vapour and make the torches dim;
Till vain frenzy awoke and he died; and him
Who met Fand walking among flaming dew
By a grey shore where the wind never blew,
And lost the world and Emer for a kiss;
And him who drove the gods out of their liss,
And till a hundred moms had flowered red
Feasted, and wept the barrows of his dead;
And the proud dreaming king who flung the crown
And sorrow away, and calling bard and clown
Dwelt among wine-stained wanderers in deep woods:
And him who sold tillage, and house, and goods,
And sought through lands and islands numberless years,
Until he found, with laughter and with tears,
A woman of so shining loveliness
That men threshed corn at midnight by a tress,
A little stolen tress. I, too, await
The hour of thy great wind of love and hate.
When shall the stars be blown about the sky,
Like the sparks blown out of a smithy, and die?
Surely thine hour has come, thy great wind blows,
Far-off, most secret, and inviolate Rose?

Таинственная роза.

Далекая, таинственная роза
В меня вошла навязчивою грезой,
Там, где в вине иль у святых мощей,
Ее искали те, кто в плен вещей,
Несбывшихся желаний не попали,
А сонные, открыв глаза едва ли,
Назвали красоту. Ее листы -
У древних в бороде, на золотых
Уборах магов; у царя, чьи очи
Прозрели руки на кресте воочью
В парах Друидов и зажгли огонь,
Пока не вспыхнул гнев и умер он;
Кто встретил Фанда в белом блеске света
На берегу, где не бывали ветры;
Кто за любовь оставил целый мир,
Кто выдворил богов из их квартир;
Постился и скорбел над мертвецами,
Пока цвело все поле матерями;
Кто отшвырнул корону и печаль,
Увлек с собой паяцев, бардов вдаль
Прочь от лесов, блуждания и пьянства;
Кто продал дом, имущество, убранство;
Кто земли все и страны обошел,
Пока, смеясь и плача, не нашел
Одну жену, красою небывалой,
Что локоном своим околдовала
Сердец немало. Жду и я твои
Порывы ненависти и любви.
Когда же звезды вспыхнут в далях вечных,
Как искры из-под молотов кузнечных?
Твой час пришел, час бурь, ветров и гроз,
О,тайная, из самых тайных роз!


The Second Coming
W. B. Yeats -------------------------------------------------------------------------------

Turning and turning in the widening gyre
The falcon cannot hear the falconer;
Things fall apart; the centre cannot hold;
Mere anarchy is loosed upon the world,
The blood-dimmed tide is loosed, and everywhere
The ceremony of innocence is drowned;
The best lack all conviction, while the worst
Are full of passionate intensity.

Surely some revelation is at hand;
Surely the Second Coming is at hand.
The Second Coming! Hardly are those words out
When a vast image out of Spiritus Mundi
Troubles my sight: somewhere in sands of the desert

A shape with lion body and the head of a man,
A gaze blank and pitiless as the sun,
Is moving its slow thighs, while all about it
Reel shadows of the indignant desert birds.
The darkness drops again; but now I know
That twenty centuries of stony sleep
Were vexed to nightmare by a rocking cradle,
And what rough beast, its hour come round at last,
Slouches towards Bethlehem to be born?

Второе Пришествие.

За кругом круг - вращение все шире,
Хозяина уже не слышит сокол;
Распалось все; держать не может центр;
Анархия распространилась в мире,
Прибой окрашен кровью и повсюду
Невинности утоплен ритуал;
Добро лишилось веры, зло же силы
Наполнилось и страсти убежденья.

Все ближе, ближе светопреставленье;
Уже грядет Пришествие Второе.
Пришествие Второе! Что слова!
Когда мой взор тревожит образ Духа
Великого: где-то в песках пустыни
Лев страшный с головою человека,
Взгляд его пуст, безжалостен, как солнце,
Едва он движется, а вкруг него
Мелькают тени возмущенных птиц.
Тьма опускается; но знаю, знаю я,
Двадцать веков сон этот беспробудный
Пугал кошмар младенца в колыбели,
И что ж теперь, в час грозный зверя,
Горбатые родятся в Бетлхеме?


The Rose Tree

"O words are lightly spoken",
said Pearse to Connolly;
"Maybe a breath of polite words
Has withered our Rose Tree;
Ore maybe but a wind that blows
Across the bitter sea."
"It needs to be but watered",

James Connolly replied,
"To make the green come out again
And spread on every side,
And shake the blossom from the bud
To be the garden's pride."
But where can we draw water",
Said Pearse to Connolly,
"When all the wells are parched away?
O plain as plain can be
There's nothing but our own red blood
Can make a right Rose Tree."

Розовый куст.

"Легко нам слово молвить",
Пирc Конноли сказал;
"От слов приятных, видно,
Куст розовый завял;
Или от ветра горького,
Что гонит с моря вал.
"Куст поливать бы надо," -
Джеймс Конноли изрек,
”Чтоб зелень появилась
И в рост пошел цветок,
Чтоб лепестком опавшим
Сад бы гордиться мог".
"Но где, скажи, взять воду?"
Пирс тихо произнес,
"Когда колодцы все сухи,
В них ни воды, ни слез.
Лишь кровью красной мы взрастим
Кустарник алых Роз".


The Lover's Song

BIRD sighs for the air,
Thought for I know not where,
For the womb the seed sighs.
Now sinks the same rest
On mind, on nest,
On straining thighs.

Птица рвется летать,
Мысль – куда, не понять,
Семя о лоне грустит.
Ныне в покое все и везде:
Мысль – в уме, птица – в гнезде,
Семя во чреве спит.


The Lover Tells Of The Rose In His Heart

ALL things uncomely and broken, all things worn out and old,
The cry of a child by the roadway, the creak of a lumbering cart,
The heavy steps of the ploughman, splashing the wintry mould,
Are wronging your image that blossoms a rose in the deeps of my

The wrong of unshapely things is a wrong too great to be told;
I hunger to build them anew and sit on a green knoll apart,
With the earth and the sky and the water, re-made, like a casket of gold
For my dreams of your image that blossoms a rose in the deeps of my heart.

Влюбленный о розе в своем сердце.

Все плохо и все изломано, изношено и старо:
Скрип деревянной телеги, ребенка горькие слезы,
Поступь тяжелая пахаря, слякоть и снег у дорог -
Все искажает в сердце моем твой образ цветущей розы.

Форм искаженных, явлений не выразить ложных строк;
Я хочу на зеленом холме выстроить заново эти грезы,
С небом, землей и водой воссоздать, как золотой чертог,
Ради того, чтобы в сердце моем жил твой образ цветущей розы.

Два сонета Чарльза Сорлея.

Cонет 1. Чарльз Сорлей.

SAINTS have adored the lofty soul of you.
Poets have whitened at your high renown.
We stand among the many millions who
Do hourly wait to pass your pathway down.

You, so familiar, once were strange: we tried
To live as of your presence unaware.
But now in every road on every side
We see your straight and steadfast signpost there.

I think it like that signpost in my land
Hoary and tall, which pointed me to go
Upward, into the hills, on the right hand,
Where the mists swim and the winds shriek and blow,
A homeless land and friendless, but a land
I did not know and that I wished to know.

Твой дух высокий покорил святых.
Поэтов мощью вдохновил огромной.
Милльоны глаз, и были мы средь них,
Глядели вслед, как ты ступаешь скромно.

Знакомый незнакомец: тщетно всяк
Пытался жить, забывшись хоть немного.
Но всюду ты, как придорожный знак,
Прямой нам путь указываешь строго.

Такой же знак есть на земле моей;
Подскажет он дорогу без обмана
Вверх по холмам, направо, где ручей,
Где дуют ветры в облаках тумана.
Бездонная земля, без дома и друзей,
Что так влечет к познанью неустанно.

Сонет 2. Чарльз Х. Сорлей.

Such, such is Death: no triumph: no defeat:
Only an empty pail, a slate rubbed clean,
A merciful putting away of what has been.

And this we know: Death is not Life effete,
Life crushed, the broken pail. We who have seen
So marvellous things know well the end not yet.

Victor and vanquished are a-one in death:
Coward and brave: friend, foe. Ghosts do not say,
"Come, what was your record when you drew breath?"
But a big blot has hid each yesterday

So poor, so manifestly incomplete.
And your bright Promise, withered long and sped,
Is touched; stirs, rises, opens and grows sweet
And blossoms and is you, when you are dead.

Триумф для смерти – то же пораженье:
Сосуд порожний, стертая слюда,
Уход всего, что было, в никуда.

И все же смерть – не жизни истощенье
И не исчезновенье без следа,
А лишь прощанье и всего прощенье.

Победа ль, пораженье – все не в счет.
Смельчак ты или трус - кто спросит строго:
“Где жизни всей грехов твоих отчет”?
А в каждом дне вчерашнем их так много!
И каждый день так содержаньем пуст!
Жизнь – это семя, рвущееся к свету:
Растет, цветет и - распустился куст .
И это – ты, когда тебя уж нету.

Филипп Айрес.

О любви. Филип Айрес.
Philip Ayres (1638-1712)

Of Love

If Love it be not, what is this I feel?
If it be Love, what Love is, fain I'd know?
If good, why the effects severe and ill?
If bad, why do its torments please me so?
If willingly I burn, should I complain?
If 'gainst my will, what helps it to lament?
Oh living Death! oh most delightful pain!
How comes all this, if I do not consent?
If I consent, 'tis madness then to grieve;
Amidst these storms, in a weak boat I'm tost
Upon a dangerous sea, without relief,
No help from Reason, but in Error lost.
Which way in this distraction shall I turn,
That freeze in Summer, and in Winter burn?

Раз это не любовь, то что тогда?
А раз любовь, то в чем любви загадка?
Коль хороша, зачем же в ней беда?
А коль плоха, зачем так мучит сладко?
Коль жгу себя я сам, о чем жалеть?
А коль не сам, любой укор напрасен.
О смерть живая! Сладостная плеть!
Как можешь быть, когда я не согласен?
А коль согласен, плакать смысла нет
Средь этих бурь, в челне своем качаясь
По морю грозному, где много бед,
В безумствах и блужданиях отчаясь.
Какой мне путь избрать в любви самой,
Что летом леденит и жжет зимой?

Сад любви. Филип Айрес.
Philip Ayres (1638-1712)

Love's Garden: Translated from Girolamo Preti

I to Love's garden came, with my attire
Was wove with herbs of Hope, and of Desire,
Branches of Trouble too by me were worn,
Whose flowers and fruit were Prejudice and Scorn.
'Twas wall'd with Pain, and Anguish round about,
And from a thousand places issu'd out
Water of Grief and Air of Sighs, beside
Deceit and Cruelty, did there reside.
Pride was the Keeper; and to cultivate
Was Jealousy who still with mortal Hate,
Tare up my happiness ere it could grow;
Whilst, like a madman, thus I strive to sow,
Under the shadow of a thought that's kind,
I plough in stone, dig water, stop the wind.

Пришел я в сад Любви, мои одежды
Сплелись из трав желанья и надежды,
Презренья и невежества плоды
Цвели в ветвях тревоги и беды,
И боль, и гнев переплетались дивно,
Со всех сторон сочились непрерывно
Потоки сожалений, горьких слез,
Жестокости, обмана и угроз.
Правитель - Гордость и хранитель чести -
Слепая Ревность с Ненавистью вместе
Срывали счастья моего цветы,
Пока безумно я растил кусты.
В тени подобных мыслей без просвета
Пахал я камни, шел я против ветра.

Прелюдия: Любви. Просьба: Любви. Противоречивость любви. Филип Айрес.
The Proem: To Love

Let others sing of Mars, and of his train,
Of great exploits, and honourable scars,
The many dire effects of Civil Wars,
Death's triumphs, and encomiums of the slain.
I sing the conflicts I myself sustain,
With her (Great Love) the cause of all my cares,
Who wounds with looks, and fetters with her hairs.
This mournful tale requires a tragic strain.
Eyes were the Arms, did first my Peace control,
Wounded by them, a source of Tears there sprung,
Running like blood from my afflicted soul;
Thou Love, to whom this conquest does belong,
Leave me at least the comfort to condole,
And as thou wound'st my Heart, inspire my Song.

Прелюдия: Любви.

Другим оставлю право петь о Марсе,
О подвигах и шрамах боевых,
О страшных бедах, ранах роковых,
Триумфах смерти и ее гримасах.
Я буду петь любовные романсы,
О битвах в сердце, о Любви Великой,
Что ранит взглядом, локоном и ликом.
Слова любви печальны и прекрасны.
Глаза сильнее армий, в их плену,
Израненный, кровавыми слезами
Я истекал; я проиграл войну
И лишь Любви торжествовало знамя.
Утешь хоть тем, прошу я у Любви,
Что, сердце ранив, песню вдохнови.

The Request: To Love

O Love, who in my breast's most noble part,
Didst that fair Image lodge, that Form Divine,
In whom the sum of Heavenly Graces shine,
And there ingrav'dst it with thy golden dart.
Now, mighty Workman! Help me by thy art,
(Since my dull pen trembles to strike a line)
That I on paper copy the design,
By thee express'd so lively in my heart.
Lend me, when I this great attempt do try,
A feather from thy wings, that whilst to write,
My hand's employ'd, my thoughts may soar on high;
Thy Torch, which fires our hearts and burns so bright,

Просьба: Любви.

О ты, Любовь, что в грудь мою вложила
Прекрасный образ, формы неземной,
Где все свои гармонии сложила,
Вписав их сущность буквой золотой.
Творец небес! Дай силу и отвагу,
(Мое перо измучено борьбой),
Чтоб мог перенести я на бумагу
Во мне запечатленное тобой.
Дай мне в награду за мои усилья
Одно перо из твоего крыла,
Чтоб слушалась рука, мечты парили
И твой огонь сжигал меня дотла.

Love's Contrariety

I make no war, and yet no peace have found,
With heat I melt, when starv'd to death with cold.
I soar to Heav'n, while grovelling on the ground,
Embrace the world, yet nothing do I hold.
I'm not confin'd, yet cannot I depart,
Nor loose the chain tho' not a captive led;
Love kills me not, yet wounds me to the heart,
Will neither have m' alive, nor have me dead.
Being blind, I see; not having voice, I cry:
I wish for Death, while I of Life make choice;
I hate myself, yet love you tenderly;
Do feed of tears, and in my grief rejoice.
Thus, Cynthia, all my health is but disease;
Both life and death do equally displease.

Противоречивость любви.

Не жду войны, но мира нет во мне,
Горю в огне, от холода страдая.
Молю я небо, стоя на земле,
Я обнял все, ничем не обладая.
Не в клетке я, но не могу уйти,
Не пленник, но в цепях схожу с ума я;
Любовь - не яд, но жжет огнем в груди,
Ни мертвым, ни живым не принимая.
Слепой, но зрю, бесгласный, но кричу,
Желая смерти, вновь за жизнь цепляюсь;
Презрев себя, одну тебя хочу;
Лью слезы я и в горе улыбаюсь.
Я болен, Синция, я весь в огне,
Но жизнь и смерть равно противны мне.

Решение. Размышление о жизни человеческой. Филип Айрес.
The Resolution: A Sonnet of Petrarch out of Italian

O Time! Oh rolling Heavens, that fly so fast,
And cheat us mortals ignorant and blind!
Oh fugitive Day, swifter than bird or wind!
Your frauds I see, by all my suff'rings past.
But pardon me, 'tis I myself must blame,
Nature that spreads your wings, and makes you fly,
To me gave eyes, that I my ills might spy:
Yet I retain'd them to my grief, and shame.
Time was I might, and Time is still I may
Direct my steps in a securer way,
And end this sad infinity of ill;
Yet 'tis not from thy yoke, O Love, I part,
But the effects; I will reclaim my heart:
Virtue's no chance, but is acquir'd by skill.

О Время! Небо! что всего превыше
И дурит нас, невежд, слепцов, тупиц!
О беглый день, быстрей ветров и птиц!
Сквозь годы мук легко обман твой вижу.
Но нет! Я каюсь. Я не прав. Природа
Тебя снабдила крыльями - взлететь,
Меня же зреньем - зло в себе узреть,
А я гляжу лишь на свои невзгоды.
Еще мне есть, есть время повернуть
Свои шаги на безопасный путь,
И кончить зла тупую бесконечность;
Не от тебя, Любовь, я отвращусь -
От ран твоих; я к правде возвращусь:
Дается пониманьем человечность.

A Contemplation on Man's Life. Out of Spanish

Vile Composition, Earth inspir'd with breath,
Man, that at first wert made of dust and tears,
And then by law divine condemn'd to death;
When wilt thou check thy lusts in their careers?
Change all thy mirth to sorrow, and repent,
That thou so often didst just Heav'n offend,
Deplore thy precious hours so vainly spent,
If thou wilt 'scape such pains as have no end.
The gaping grave expects thee as its right,
'Tis a strait place, but can contain with ease,
Honour, Command, Wealth, Beauty, and Delight,
And all that does our carnal senses please.
Only th' immortal soul can never die,
Therefore on that thy utmost care employ.

О Человек! Смесь воздуха и пыли,
Земная плоть из влаги и костей,
Ты осужден, твой путь ведет к могиле;
Избавь себя от пагубы страстей!
Дни проводи печально, а не праздно,
И, Небо впредь не думай обижать;
Оплачь те дни, что тратил так напрасно,
Коль хочешь вечной муки избежать.
Могилы зев тебе грозит и, право,
Пускай он тесен - все в него войдет:
Богатство, Власть и Слава, и Почет, -
Всех удовольствий чувственных отрава.
Одна Душа лишь не умрет вовек
И ей отдай все силы, Человек!

Платоническая Любовь. Филип Айрес.
Platonic Love

Chaste Cynthia bids me love, but hope no more,
Ne'er with enjoyment,--which I still have strove
T' obey, and ev'ry looser thought reprove;
Without desiring her, I her adore.
What human passion does with tears implore,
The intellect enjoys, when 'tis in love
With the eternal soul, which here does move
In mortal closet, where 'tis kept in store.
Our souls are in one mutual knot combin'd,
Not common passion, dull and unrefin'd;
Our flame ascends, that smothers here below:
The body made of earth, turns to the same,
As Soul t' Eternity, from whence it came;
My Love's immortal then, and mistress too.

Любви бесстрастной Цинция святая
Ждет от меня - старался я, как мог,
Пресек любой на вольности намек;
Ее я не желаю, обожая.
Что страсть людская молит со слезами,
Имеет разум, душу возлюбя,
Бессмертную, которая себя
Хранит в столь ненадежном, хрупком храме.
Мы связаны душой одним узлом -
Не страсти хмель с ее нечистым злом .
Чист наш огонь, а тот чадит заметно:
Земное канет в землю, не дыша,
Вольется в Вечность Вечная Душа;
Моя Любовь, как и ее, бессмертна.

Хрупкость жизни человеческой. Филип Айрес.
Philip Ayres (1638-1712)

The Frailty of Man's Life

The life we strive to lengthen out,
Is like a feather rais'd from ground,
Awhile in air 'tis tost about,
And almost lost as soon as found;
If it continue long in sight,
'Tis sometimes high and sometimes low,
Yet proudly aims a tow'ring flight,
To make the more conspicuous show.
The air with ease its weight sustains,
Since 'tis by Nature light, and frail;
Seldom in quiet state remains,
For troops of dangers it assail.
And after various conflicts with its foes,
It drops to Earth, the Earth from whence it rose.

Та жизнь, что тщимся мы продлить на свете -
Как перышко, что подняли с земли,
Чуть в воздухе его подержит ветер -
И потеряем вскоре, как нашли.
Но коль в виду подольше остается,
Взмывая вверх, не падая, как все,
Оно уж мнит подняться выше к солнцу,
И показать себя во всей красе.
Поскольку по природе легковесно,
Легко оно парит меж облаков;
Но нет ему покоя повсеместно
Средь грозных бурь, порывов и ветров.
И с ними сталкиваясь то и дело,
Падет к Земле, откуда и взлетело.


Элизабет Браунинг.

Как я тебя люблю. Элизабет Баррэт Браунинг.

How do I love thee? Let me count the ways.
I love thee to the depth and breadth and height
My soul can reach, when feeling out of sight
For the ends of Being and ideal Grace.

I love thee to the level of every day's
Most quiet need, by sun and candlelight.
I love thee freely, as men strive for Right;
I love thee purely, as they turn from Praise.

I love with a passion put to use
In my old griefs, and with my childhood's faith.
I love thee with a love I seemed to lose
With my lost saints, -- I love thee with the breath,

Smiles, tears, of all my life! -- and, if God choose,
I shall but love thee better after death.


Как я тебя люблю? Люблю без меры.
До глубины души, до всех ее высот,
До запредельных чувственных красот,
До недр бытия, до идеальной сферы.

До нужд обыденных, до самых первых,
Как солнце и свеча, простых забот,
Люблю, как правду, - корень всех свобод,
И , как молитву, – сердце чистой веры.

Люблю всей страстью терпкою моих
Надежд несбывшихся, всей детской жаждой;
Люблю любовью всех моих святых,
Меня покинувших, и вздохом каждым.

А смерть придет, я верю, и оттуда
Тебя любить еще сильнее буду.

Уж если любишь. Элизабетт Баррет Браунинг.
Elizabeth Barrett Browning

Sonnets from the Portuguese XIV

If thou must love me, let it be for nought
Except for love's sake only. Do not say
'I love her for her smile—her look—her way
Of speaking gently,—for a trick of thought
That falls in well with mine, and certes brought
A sense of pleasant ease on such a day'—
For these things in themselves, Beloved, may
Be changed, or change for thee,—and love, so wrought,
May be unwrought so. Neither love me for
Thine own dear pity's wiping my cheeks dry,—
A creature might forget to weep, who bore
Thy comfort long, and lose thy love thereby!
But love me for love's sake, that evermore
Thou mayst love on, through love's eternity.

Сонет с португальского XIV

Уж если любишь, то люби лишь ради
Самой любви меня. Не только за
Улыбки свет, красивые глаза
И речи нежные, - за мысль во взгляде,
Что так близка тебе и очень кстати
Пришла ко мне, как в душный день гроза.
Изменчиво все это, мой вздыхатель,
Изменчив ты и, - что вчера сказал,
Сегодня - ложь. И не люби, не надо,
Из жалости перед слезой моей -
Забудешь слезы, утешенью рада,
Что долго длясь, любовь убьет скорей!
Люби меня одной любви лишь ради,
Люби всю жизнь, до окончанья дней.

Лучше всего на свете. Элизабет Баррет Браунинг.
Elizabeth Barrett Browning

The Best Thing in the World

WHAT'S the best thing in the world?
June-rose, by May-dew impearled;
Sweet south-wind, that means no rain;
Truth, not cruel to a friend;
Pleasure, not in haste to end;
Beauty, not self-decked and curled
Till its pride is over-plain;
Love, when, so, you're loved again.
What's the best thing in the world?
--Something out of it, I think.

Лучше всего на свете.

Что лучше всего на свете?
Роза в блестках росы на рассвете;
Ветер южный, ласковый, вольный;
Правда, что друга щадит;
Счастье, что кончиться не спешит;
Красота, что даже в расцвете
Не выглядит самодовольной;
Чувство любви неотразимое.
Что лучше всего на свете?
- Нечто невыразимое.


Джон Донн. Стихотворения.

John Donne (1573-1631)

A Valediction: Forbidding Mourning

As virtuous men pass mildly away,
And whisper to their souls, to go,
Whilst some of their sad friends do say,
"The breath goes now," and some say, "No:"

So let us melt, and make no noise,
No tear-floods, nor sigh-tempests move;
'Twere profanation of our joys
To tell the laity our love.

Moving of th' earth brings harms and fears;
Men reckon what it did, and meant;
But trepidation of the spheres,
Though greater far, is innocent.

Dull sublunary lovers' love
(Whose soul is sense) cannot admit
Absence, because it doth remove
Those things which elemented it.

But we by a love so much refin'd,
That ourselves know not what it is,
Inter-assured of the mind,
Care less, eyes, lips, and hands to miss.

Our two souls therefore, which are one,
Though I must go, endure not yet
A breach, but an expansion,
Like gold to airy thinness beat.

If they be two, they are two so
As stiff twin compasses are two;
Thy soul, the fix'd foot, makes no show
To move, but doth, if the' other do.

And though it in the centre sit,
Yet when the other far doth roam,
It leans, and hearkens after it,
And grows erect, as that comes home.

Such wilt thou be to me, who must
Like th' other foot, obliquely run;
Thy firmness makes my circle just,
And makes me end, where I begun.


Пред смертью праведник душе
Шепнет ”Ступай”, и не дыша
Друзья следят: ушла уже,
Иль нет еще его душа.

Так бы и нам уйти в свой час
Без лишних вздохов и речей;
Не выставляя напоказ
Любви и радости своей.

Земля, кружась, творит химер
И страх; умы потрясены;
Но содроганья дальних сфер ,
Хоть и грозней, нам не страшны.

Страсть – это плоть земной любви,
Она не примет забытье
Отсутствия, ведь с ним, увы,
Уйдет все то, в чем суть ее.

Но столь чиста любовь у нас,
Что не постичь ее умом,
Когда не видим губ и глаз
Наедине с тобой вдвоем.

Я ухожу, но мы – одно,
Двоих нас не разъединить,
Как золотое полотно,
Когда растягивают в нить.

И все ж нас двое: ты и я,
Мы – ножки циркуля, и круг
Ведут один два острия,
Ты – в центре, я – тебя вокруг.

Чем дальше от тебя кружу,
Тем больше клонишься ко мне,
Но лишь к тебе я подхожу,
Ты выпрямляешься вполне.

Ты – центр души моей, когда
Я вкруг тебя вершу свой путь,
И потому, что ты тверда,
Могу, где начал, круг замкнуть.

The Good-Morrow. John Donne (1572-1631).

I wonder, by my troth, what thou and I
Did, till we loved? were we not weaned till then,
But sucked on country pleasures, childishly?
Or snorted we in the seven sleepers' den?
'Twas so; but this, all pleasures fancies be.
If ever any beauty I did see,
Which I desired, and got, 'twas but a dream of thee.
And now good morrow to our waking souls,
Which watch not one another out of fear;
For love all love of other sights controls,
And makes one little room an everywhere.
Let sea discovers to new worlds have gone,
Let maps to others, worlds on worlds have shown:
Let us possess one world; each hath one, and is one.
My face in thine eye, thine in mine appears,
And true plain hearts do in the faces rest;
Where can we find two better hemishperes,
Without sharp North, without declining West?
Whatever dies was not mixed equally;
If our two loves be one, or thou and I
Love so alike that none do slacken, none can die.

Доброе утро.

Что делали с тобой мы до любви?
Иль не были еще отлучены
От игр детских в зарослях травы?
И сна в семь сонь, и вздохов тишины?
Так было, да; но это - область грез.
Коль видеть красоту мне довелось,
Ту, что хотел, - все, все в тебе сошлось.
Шлю утро доброе не спящим, нам,
Не видящим друг друга от испуга;
Ведь вся любовь открыта всем глазам,
А дом – ветрам от севера до юга.
Пусть век открытий новых стран прошел,
Пускай другим не вылезать из школ:
Я, как и ты, один лишь мир нашел.
И в наших взглядах - образы друг друга,
А в них – простые, верные сердца;
Где лучше нам найти два полукруга,
Два полюса и два полукольца?
Не смешивает вещи Смерть равно;
Пусть на двоих одна любовь нам, но
Тебе и мне жить вечно суждено.


Алхимия любви. Джон Донн.
JOHN DONNE (1572-1631)
1 Some that have deeper digg'd love's mine than I,
2 Say, where his centric happiness doth lie;
3 I have lov'd, and got, and told,
4 But should I love, get, tell, till I were old,
5 I should not find that hidden mystery.
6 Oh, 'tis imposture all!
7 And as no chemic yet th'elixir got,
8 But glorifies his pregnant pot
9 If by the way to him befall
10 Some odoriferous thing, or medicinal,
11 So, lovers dream a rich and long delight,
12 But get a winter-seeming summer's night.

13 Our ease, our thrift, our honour, and our day,
14 Shall we for this vain bubble's shadow pay?
15 Ends love in this, that my man
16 Can be as happy'as I can, if he can
17 Endure the short scorn of a bridegroom's play?
18 That loving wretch that swears
19 'Tis not the bodies marry, but the minds,
20 Which he in her angelic finds,
21 Would swear as justly that he hears,
22 In that day's rude hoarse minstrelsy, the spheres.
23 Hope not for mind in women; at their best
24 Sweetness and wit, they'are but mummy, possess'd.

Алхимия любви.

Те, кто глубже меня любовь таят,
Знают, где счастья скрывается клад;
Я люблю, любил давно,
И старым стану , любя, все равно
Мне тайна сия не откроет врат.
О, это все ложь, баловство!
Алхимик найти эликсир не мог,
Но славил свой пузатый горшок,
Когда он вдруг отыскал вещество,
Которое мир не знал до него.
Кто любит, век наслаждаться непрочь,
А ждет их промозглого лета ночь.

Бережливость, удобство, честь - прозри,
Надо ль оплачивать пузыри?
В них нет любви, не любой
Быть мог бы счастлив, как я; кто любовь
Продлил бы дольше улыбки зари?
Дурак влюбленный клянется друзьям:
Не тело вступает в брак, а душа -
Он ангела ценит, ему служа,
Клянется, не веря своим глазам.
Не веря ушам, что слушает храм.
Сферы небес - не для женщин живых,
Нежность и ум - жребий лучших из них.


Бесконечность любви. Джон Донн.
Lovers Infiniteness
John Donne (1572-1631)

If yet I have not all thy love,
Dear, I shall never have it all;
I cannot breathe one other sigh, to move,
Nor can intreat one other tear to fall;
And all my treasure, which should purchase thee--
Sighs, tears, and oaths, and letters--I have spent.
Yet no more can be due to me,
Than at the bargain made was meant;
If then thy gift of love were partial,
That some to me, some should to others fall,
Dear, I shall never have thee all.

Or if then thou gavest me all,
All was but all, which thou hadst then;
But if in thy heart, since, there be or shall
New love created be, by other men,
Which have their stocks entire, and can in tears,
In sighs, in oaths, and letters, outbid me,
This new love may beget new fears,
For this love was not vow'd by thee.
And yet it was, thy gift being general;
The ground, thy heart, is mine; whatever shall
Grow there, dear, I should have it all.

Yet I would not have all yet,
He that hath all can have no more;
And since my love doth every day admit
New growth, thou shouldst have new rewards in store;
Thou canst not every day give me thy heart,
If thou canst give it, then thou never gavest it;
Love's riddles are, that though thy heart depart,
It stays at home, and thou with losing savest it;
But we will have a way more liberal,
Than changing hearts, to join them; so we shall
Be one, and one another's all.

Бесконечность Любви.

Коль всей твоей любви я не имею,
Ты никогда моей не будешь вся;
Ни шевельнуться, ни вздохнуть не смею,
Ни горьких слез пролить уже нельзя.
Свои богатства: письма, клятвы, вздохи,
Чтобы тебя купить - истратил я;
А больше ничего, ни самой малой крохи,
Не означала сделка та моя.
Коль дар твоей любви - всего лишь часть
И ты со мной, и с кем-то делишь страсть,
Тебя любить - себя лишь обокрасть.

А если ты мне отдалась всецело,
Все - это все, что мы в себе таим;
Но если твоим сердцем овладела
Любовь, что создана была другим,
Чьи слезы, клятвы, письма, охи, ахи
Своим запасом превзошли мои,
Другие опасения и страхи
Коснулись бы другой твоей любви.
Но это так, твой дар всецело мой;
Ты - вся моя и телом, и душой,
Всей сущностью небесной и земной.

И все же я, увы, не всем владею;
Владея всем, что еще можно ждать?
Я с каждым днем любовью богатею,
Имей дары, чтоб снова награждать.
Не каждый день отдать себя ты хочешь;
Любовь таит загадку, а не ложь:
Теряя сердце, ты его находишь,
Растрачивая, ты его спасешь.
Но нам с тобою лучшее подстать:
Не изменять сердца - объединять,
И друг для друга всем на свете стать.


Великое имя. Парк Бенжамин.

Park Benjamin (1809-1864)

A Great Name

Time! thou destroyest the relics of the past,
And hidest all the footprints of thy march
On shattered column and on crumbled arch,
By moss and ivy growing green and fast.
Hurled into fragments by the tempest-blast
The Rhodian monster lies; the obelisk
That with sharp line divided the broad disk
Of Egypt's sun, down to the sands was cast:
And where these stood, no remnant-trophy stands,
And even the art is dead by which they rose:
Thus, with the monuments of other lands,
The place that knew them now no longer knows.
Yet triumph not, O, Time; strong towers decay,
But a great name shall never pass away.

Время! круша былую мощь веков,
Скрываешь ты урон, что нанесен
Тобой величью арок и коллон,
Под щедрой зеленью плющей и мхов.
Разбитый весь ударами штормов,
Родосский монстр лежит; сей обелиск,
Чей пик Египетского солнца диск
Делил чертой, повержен средь песков.
Уже нигде следов творений нет;
Искусство, что питало их, мертво;
Строений стран чужих простыл и след,
Никто о них не помнит ничего.
И все ж, о Время, крепости падут,
Но имена великих не прейдут.


Время. Перси Биши Шелли.

Time. Percy Bysshe Shelley (1792-1822)

Unfathomable Sea! whose waves are years,
Ocean of Time, whose waters of deep woe
Are brackish with the salt of human tears!
Thou shoreless flood, which in thy ebb and flow

Claspest the limits of mortality,
And sick of prey, yet howling on for more,
Vomitest thy wrecks on its inhospitable shore;