Елена Орлова


Бабёнок симпатичных – миллионы...

Бабёнок симпатичных – миллионы,
Возьмёшь любую, главное – начать!
Но ты обрёл синдром Пигмалиона,
Болезнь души, имеющей печать
Иных миров
  таким лиловым штампом,
Какой стоит на тушках поросят.
В участках, размягчённых этим штаммом,
Твоих мозгов вселенные висят.
Найдя на ощупь нужную из метрик,
Втекаешь в их кромешную звезду,
Всплываешь до глубин
  в нейтринном ветре,
Где инфразвук поверхности раздул.
Узнал её, испуганное тельце
Не видишь, ибо свет их не таков.
Берёшь её. Крадут богинь пришельцы
Иных вселенных испокон веков.
Садишься. От посадочного плюха,
Луну в окошке сразу не узнав,
Проснёшься, и храпит земная шлюха
В руках твоих, прекрасный астронавт!


Инокиня Анна думает о вечном...

Инокиня Анна думает о вечном,
Теплятся тихонько на божнице свечи.
Вот уже три года, как она постится,
К ней с иконостаса тянутся жар-птицы.
А когда святая промолчала годик,
Улыбнулся сам ей Николай Угодник.
Анне бы за рвенье нимб носить лучистый,
Да приходит в келью ночью сам нечистый.
Улыбнётся тонко, да заглянет в очи
И, боясь, чтоб только от него не кончить,
Анна вся бледнеет, замерев от страха,
Как бы достучаться ей до патриарха?
Да просить защиты пред честным народом.
Но святейший куплен со всея Синодом,
Куплен тем же чёртом за рубли простые.
И за то по кельям маются святые.
Мучимы развратом, мучимы содомом,
А была когда-то церковь божьим домом.
И желает Анна, как была, в исподнем
Убежать за чёртом в пекло преисподней.

Но пока сияют на божнице свечи
Инокиня Анна думает о вечном…


Стояла гиблая погодка...

Стояла гиблая погодка,
И по утрам в кафе пустом
Мне подавали кофе с водкой,
А ты оплачивал потом.

Мне развлечений было надо,
И, закусивши удила,
Я догонялась шоколадом,
Когда и водка не брала.

Сама я помню очень плохо,
Как я осталась не у дел –
Моим пушистым белым лохом
Ты больше быть не захотел.

С другою крутишь шуры-муры,
Она без водки кофе пьёт.
Молю, поверь, что эта шкура
Тебя покрепче разведёт!

Зачем воротишь гордый профиль?
Мои слова – что горький дым,
Мне мать разводит ложку кофе
На полведра святой воды.

Я и сама жена и мамка,
И так беспечно низко пасть!
И не занюхать валерьянкой
Вдруг разгоревшуюся страсть.


Мы идём при луне ...

Мы идём при луне – лишь чуть-чуть рассвело,
Я надела манто и ботфорты.
Доча едет на мне – все пятнадцать кило
Ангелятины высшего сорта.

Будь постарше она, задала бы вопрос,
На своих однокашников глядя,
Почему в детский садик её не отвёз
В чёрном бумере мамочкин дядя?

Может, мамин make up непростительно прост?
Может, мама одета не броско?
А иначе с чего это ей довелось
Кувыркаться с таким отморозком?

Ну порвал ей две пары модельных трусов,
Ну купил ей бутылку Campari.
Да и нужен-то был так, на пару часов,
Только веничком в баньке попарить.

Только где же он дрыхнет в такой гололёд?
И кого он разбудит, икая?
И не зная, что ангела в садик несёт
Этим утром мамаша такая?


Вечер ветреный и мутный...

Вечер ветреный и мутный,
Капли крупные редки.
Не помрёт колдун, кому-то
Не пожав сперва руки.
Меж нестриженых сиреней
В старом парке над рекой,
Не меня ль, товарищ Ленин,
Ты приветствуешь рукой?

Зазвенело в левом ухе,
Я стою, глаза смежив.
Неспроста же ходят слухи
По земле, что Ленин жив.
Неспроста идём по кругу
Мы столетья напролёт.
Будет день, и кто-то руку
Многотонную пожмёт.

Вот тогда рванёт на части
Мир, жиреющий во зле.
Вот тогда-то бесы счастья
Разлетятся по земле.
Но до выстрела Авроры
Будет, не освобождён,
Демон красного террора
Тихо плакать под дождём...


Всё былое, я знаю...

Всё былое, я знаю, до фени нам,
Всё бурьяном-быльём поросло...
Эх, премьер,
ты бы съездил в Парфеньево*,
Где вовсю распоясалось зло.

Были смелыми, съёжились, спешились,
Все мы гибель нутром узнаём,
Здесь не то, что спились -  перевешались,
Погорели по избам живьём.

Как закончились все не заметили,
Как сквозящими стали внутри!
Ты, приехав сюда, в новолетие
В стёкла мёртвые изб не смотри.

Не тревожь отошедших колхозников
От реформ, как от вражеских пуль.
Это мороки, знай, это козни всё,
Это бредил Купала-июль.

Здесь кружатся жар-птицы и фениксы,
Здесь до смерти отцарствуешь срок,
Если сдюжишь в колодец парфеньевский
Поглядеть, не запачкав порток.

Если сможешь над гиблыми сжалиться,
Нерождённых коснёшься рукой,
Вверх ногами здесь крест отражается
У церквушки над тихой рекой.

Будешь знать, от которого вируса
В деревнях наших гаснут огни.
Только лучше в Москве баллотируйся,
Даже в плане навек зачеркни

Эту землю на смерть хлебородную,
Тустороннюю, тёмную грусть.
И прославься любовью народною,
И не бойся, как я не боюсь.

*Парфеньево - районный центр в Костромской области.



Как тучи низкие тихи...

Как тучи низкие тихи,
Свалялся снег кровавой ватой…
Прости же, господи, грехи
И ниспошли эвакуатор.
И санитаров ниспошли,
Пусть в алый снег окурки тушат,
Приподнимая от земли
Вдрызг окровавленные души.

Меж протокольных гнусных слов
Не сыщешь истин, даже скудных;
Я не виновна – занесло,
Вон гололёд какой, паскуда.
Сижу в кювете у шоссе,
Уж снег из алого стал рыжим,
Сомнений нет подохли все.
Пошли же, господи, хоть лыжи!

Дабы не сдохнуть тут и мне,
Раз нет ни варежек, ни водки,
Неадекватны при луне
В мороз дырявые колготки.
В снежинки вмёрзнувшая кровь
Уж реет в звёздной круговерти.
Хочу в тепло – отметить вновь
Смерть прочих и своё бессмертье.