Андрей Гастев


Эмили Дикинсон (26)

Вот все, что на сегодня есть
В запасе у меня.
Еще лишь сердце, дол, луга
И клевер в неге дня –

Считай же – если я собьюсь,
Будь ты, кто перечел
Дол, сердце, клевера уют
И всех усердных пчел.

 

 

 

 

It's all I have to bring today (26)

Emily Dickinson - 1830-1886

 

 

It's all I have to bring today—
This, and my heart beside—
This, and my heart, and all the fields—
And all the meadows wide—

Be sure you count—should I forget
Some one the sum could tell—
This, and my heart, and all the Bees
Which in the Clover dwell.


Эмили Дикинсон. 976

Смерть – лишь особый диалог
Природы и Души.
Природа: «Возвратимся в пыль!»
Душа ей: «Не спеши,

Есть путь другой». Природа в спор:
«Не очевидно, Дух!»
Душа лишь отряхнула пыль ...
Кто прав из этих двух?

 

 

 

 

976


Death is a Dialogue between
The Spirit and the Dust.
"Dissolve" says Death—The Spirit "Sir
I have another Trust"—

Death doubts it—Argues from the Ground—
The Spirit turns away
Just laying off for evidence
An Overcoat of Clay.


Emily Dickinson

 


А.Э. Хаусмен. 1887. Парень из Шропшира – I

1887  (1)

 

 


Сигнальный луч с вершины Кли  (2)
На облаках сиял,
И всеми графствами земли
Дублирован сигнал.

Посланье в нем – холмы огнем
Оповещают нас:
Назад полвека летним днем
Бог королеву спас.  (3)

А мы в сей благодатный час,
Вдали от их могил,
Друзья, помянем тех из нас,
Кто Богу пособил.

В село хотя б на пять минут,
Родимый дол любя,
Спасители не завернут,
Не спасшие себя. (4)

На плитах вдоль дарданских вод
Их имена видны,
И там, где Нил в разлив идет,
Спят Северна сыны.

За королеву выпьем, друг,
Они служили ей
И гибли, расширяя круг
Тех праздничных огней.

Вот гимну время настает,
И голос их не смолк:
Страна, ты слышишь, как поет
Пятьдесят третий полк?  (5)

Кровав за королеву бой,
Но пусть ей повезет –
Сыны героев встанут в строй,
И Бог ее спасет.

 

 

 

 

Примечания

 

 

1. В июне 1837 года на английский престол взошла юная королева Виктория. Британская империя вступала в золотой век. Парни из Шропшира (а также из Ланкашира, Кента, Норфолка и т.д. и т.п.) обеспечивали непобедимость английских вооруженных сил, процветание и могущество нации – «спасали королеву» на протяжении всего 64-хлетнего ее правления. Колониальные войны и конфликты  – кровавые вехи викторианской эпохи на прямой дороге к реалиям XX века. Ностальгические элегии Хаусмена сделались вдруг прекрасным пропагандистским материалом с началом Первой мировой войны. Хотел ли он такой славы?

 

2. Холмы Кли расположены на юге графства Шропшир, неподалеку от любимого топонима Хаусмена – города Ладлоу. Детство поэт провел в поселке Бромсгроув графства Вустершир, к востоку от этих памятных по его произведениям мест, и в дальнейшей жизни в Шропшире почти не бывал. Но холмы, виденные в детстве на горизонте в синей дымке, навсегда вошли в его поэзию: «На синих памятных холмах – чьи города видны?»

 

3. Здесь также обыгрываются слова английского гимна.

 

4. См. Евангелие от Марка 15-31: «Подобно и первосвященники с книжниками, насмехаясь, говорили друг другу: других спасал, а себя не может спасти!»

 

5. 53-й Шропширский пехотный полк. К описываемой дате располагал 150-летней историей участия в сражениях на всех территориях, «где никогда не заходит солнце», а также в Европе.

 


          A.E. Housman.      ASL-1       

 

 

 

          1887

 

 

          From Clee to heaven the beacon burns,

          The shires have seen it plain,

          From north and south the sign returns

          And beacons burn again.

 

          Look left, look right, the hills are bright,

          The dales are light between,

          Because 'tis fifty years to-night

          That God has saved the Queen.

 

          Now, when the flame they watch not towers

          About the soil they trod,

          Lads, we'll remember friends of ours

          Who shared the work with God.

 

          To skies that knit their heartstrings right,

          To fields that bred them brave,

          The saviours come not home to-night:

          Themselves they could not save.

 

          It dawns in Asia, tombstones show

          And Shropshire names are read;

          And the Nile spills his overflow

          Beside the Severn's dead.

 

          We pledge in peace by farm and town

          The Queen they served in war,

          And fire the beacons up and down

          The land they perished for.

 

          "God Save the Queen" we living sing,

          From height to height 'tis heard;

          And with the rest your voices ring,

          Lads of the Fifty-third.

 

          Oh, God will save her, fear you not:

          Be you the men you've been,

          Get you the sons your fathers got,

          And God will Save the Queen.

 

 


 


А. Э. Хаусмен. Парень из Шропшира VII

Вставал вдали над Ладлоу

Тем утром первый дым;

Я, горд упряжкой ладной

И сердцем молодым,

Шагал, где дышит Тим.1

 

Я лошадям на взгорке

Присвистнул, как матрос,

Вдруг мне ответил громко

Из рощи черный дрозд,

Напев его был прост:

 

«Ложись-ка юный йомен,

Глянь, что тебе дано –

Встаешь всю жизнь с рассветом,

А ляжешь все равно.

В том мудрости зерно!»

 

Мотив был незатейлив,

Да и слова просты.

Я, в желтый клюв прицелясь,

Валун метнул в кусты –

Пророк, будь проклят ты!

 

Замолк напев над рощей,

Но в робкой тишине

Он вдруг опять проснулся,

Теперь уже во мне,

И внятен был вполне:

 

«Ложись-ка, юный йомен,

На запад солнца путь –

Вставать тебе придется

И лечь когда-нибудь.

И в том ты мудрым будь».

 

 

 

1 Тим – река, протекающая близ города Ладлоу, приток Северна.

 

 

 

 

VII

 

WHEN smoke stood up from Ludlow,
And mist blew off from Teme,
And blithe afield to ploughing
Against the morning beam
I strode beside my team.

 

The blackbird in the coppice
Looked out to see me stride,
And hearkened as I whistled
The trampling team beside,
And fluted and replied:

 

‘Lie down, lie down, young yeoman;
What use to rise and rise?
Rise man a thousand mornings
Yet down at last he lies,
And then the man is wise.’

 

I heard the tune he sang me,
And spied his yellow bill;
I picked a stone and aimed it
And threw it with a will:
Then the bird was still.

 

Then my soul within me
Took up the blackbird’s strain,
And still beside the horses
Along the dewy lane
It sang the song again:

 

‘Lie down, lie down, young yeoman;
The sun moves always west;
The road one treads to labour
Will lead one home to rest,
And that will be the best.’

 


А.Э. Хаусмен. Парень из Шропшира – IV. Reveille

Эй, подъем! И горе спящим!

Берег серебристым стал,

Солнце свой корабль горящий

Гонит вдоль восточных скал.

 

Эй, вставай, дробятся тени,

Разбегаясь по земле,

Как лоскутные виденья

У Портного на столе.

 

Встань же, встань, валяться поздно,

Слышишь, барабаны бьют?

И в пустые тракты грозно

Выступает ратный люд?

 

Сёла, города взывают,

Башни, бакены, маяк –

Неженки побед не знают

На земле и на морях!

 

Встань же, и долой из койки,

Чтобы мышцам не слабеть;

Днем дремать горазд покойник –

Не спеши в том преуспеть.

 

Глина спит, а кровь в тревоге

Мчит, сжигая мощь и стать;

Как закончатся дороги,

Можно долго будет спать.

 

 

 

IV - Reveille

Wake: the silver dusk returning

  Up the beach of darkness brims,

And the ship of sunrise burning

  Strands upon the eastern rims.

 

Wake: the vaulted shadow shatters,

  Trampled to the floor it spanned,

And the tent of night in tatters

  Straws the sky-pavilioned land.

 

Up, lad, up, 'tis late for lying:

  Hear the drums of morning play;

Hark, the empty highways crying

  `Who'll beyond the hills away?'

 

Towns and countries woo together,

  Forelands beacon, belfries call;

Never lad that trod on leather

  Lived to feast his heart with all.

 

Up, lad: thews that lie and cumber

  Sunlit pallets never thrive;

Morns abed and daylight slumber

  Were not meant for man alive.

 

Clay lies still, but blood's a rover;

  Breath's a ware that will not keep.

Up, lad: when the journey's over

  There'll be time enough to sleep.

 


Иоахим Рингельнац. Моряцкая верность

Nafikare necesse est. – Увы!

Помню лучше всех невест Альвину.

Желатин очей ее невинных

Соком стал кладбищенской травы.

Она любила петь, ломая пальцы:

«Я жду тебя, охотник из Курпфальца»,

 

В веселье постоянна, как пассат.

Воскресным днем ее похоронили

На пустоши, где в первый раз любили

Друг друга мы, и вереск был наш сад.

 

В четверг я выкопал ее,

Мне показалось – у нее

Ушные мочки как-то шли вразлад.

 

А в пятницу опять зарыл мой клад.

 

На пустошь пробирался, словно тать я,

Во вторник снова вырыл, и от платья

Отрезал желтый шелковый лоскут.

Его потом мои носили братья,

Порвав на галстуки – всем  по куску.

 

Я преданно копал и не сдавался.

Ужасный вид ночами открывался:

Довольно было сырости сгуститься –

Альвина начинала вдруг светиться.

А я привязан к ней был навсегда,

Хотя местами из нее сочиться

Уж стала синеватая вода.

 

Из гроба. В гроб. Из гроба. В гроб. Недели,

Как воронье над падалью, летели.

Шел неприятный запах от Альвины.

Изъели  черви нос наполовину.

Воняло, как из тысячи утроб,

И я блевал, как в качку, прямо в гроб.

 

Простите за подробности. Но к лету

Осталась только чистота скелета.

Кости рассыпались, блестящи и нежны,

И стали вдруг мне больше не нужны.

 

И вот креплю я шкот на грота-гике

На шхуне, отходящей на Икике,

 

И никогда не возвращусь опять –

На вересковой пустоши копать.

 

Невесты мертвые должны спокойно спать.

 

 

 

 

 

 Joachim Ringelnatz. Seemannstreue

 


Nafikare necesse est.
Meine längste Braut war Alwine.
Ihrer blauen Augen Gelatine
Ist schon längst zerlaufen und verwest. –

Alwine sang so schön das Lied:

„Ein Jäger aus Kurpfalz“.

Wie Passatwind stand ihr der Humor.
– Sonntags morgens wurde sie bestattet
In der Heide, wo kein Bäumchen schattet,

Und auch ihre Unschuld einst verlor.


Donnerstags grub ich sie wieder aus.
Da kamen mir schon ihre Ohrlappen
So sonderbar vor.

Freitags grub ich sie dann wieder ein.

Niemand sah das in der stillen Heide. –

Montags wieder aus. Von ihrem Kleide,
Das man ihr ins Grab gegeben hatte,
Schnitt ich einer Handbreit gelber Seide,
Und die trägt mein Bruder als Krawatte. –

 

Gruslig war’s: Bei dunklem oder feuchten

Wetter fing Alwine an zu leuchten.
Trotzdem parallel zu ihr verweilen
Wollt ich ewiglich und immerdar.
Bis sie schließlich an den weichen Teilen

Schon ganz anders und ganz flüssig war.

 

Aus. Ein. Aus; so grub ich viele Wochen.

Doch es hat zuletzt zu schlecht gerochen.
Und die Nase wurde blauer Saft,
Wodrin lange Fadenwürmer krochen. –

 

Nichts für ungut: das war ekelhaft.  –

Und zuletzt sind mir die schlüpfrigen Knochen
Ausgeglitten und in lauter Stücke zerbrochen.

Und so nahm ich Abschied von die Stücke.
Ging mit einem Schoner nach Iquique,

Ohne jemals wieder ihr Gebein

Auszugraben. Oder anzufassen.

Denn man soll die Toten schlafen lassen.

 


Генри Филдинг. Ростбиф старой Англии. Песня-баллада (1731 г.)

Когда нашей пищей был сочный ростбиф,

Был смелым солдат, йóмен трудолюбив,

Жил маклер с процента, заботы забыв,  –

О! Рóстбиф старой Англии, о, наш английский ростбúф!

О! Рóстбиф старой Англии, о, наш английский ростбúф!

 

 

Но вот нас учить стал хвастливый француз

Рагу, бальным танцам, делам тощих муз.

Пустого жеманства уже перегруз!

О! Рóстбиф старой Англии, о, наш английский ростбúф!

О! Рóстбиф старой Англии, о, наш английский ростбúф!

 

 

Отцы наши знали веселье и смех,

И хлеба в амбарах хватало на всех,                                                                                        ,

И песня вдоль пастбищ неслась без помех –

О! Рóстбиф старой Англии, о, наш английский ростбúф!

О! Рóстбиф старой Англии, о, наш английский ростбúф!

 

 

Но кто же их дети в конце-то концов,

Не шайка ли трусов, рабов, подлецов,

Марающих доблесть и славу отцов?

О! Рóстбиф старой Англии, о, наш английский ростбúф!

О! Рóстбиф старой Англии, о, наш английский ростбúф!

 

 

Лишь Елизавета на троне слегка

Нахмурится – миром владеет тоска!

До чая, до кофе до кип табака –

О! Ростбиф старой Англии, о, наш английский ростбиф!

О! Ростбиф старой Англии, о, наш английский ростбиф!

 

 

И где б нам ни встретились вражьи суда –

Домой не вернутся они никогда,

Какая с Армадой случилась беда!

О! Ростбиф старой Англии, о, наш английский ростбиф!

О! Ростбиф старой Англии, о, наш английский ростбиф!

 

 

Тогда не страшили нас пир или бой,

Мы смело справлялись с армадой любой,

Теперь мы … но я помолчу, и гудбай!

О! Ростбиф старой Англии, о, наш английский ростбиф!

О! Ростбиф старой Англии, о, наш английский ростбиф!

 

 

 

 

 

 

 

"The Roast Beef of Old England" is an English patriotic ballad. It was written by Henry Fielding for his play The Grub-Street Opera, which was first performed in 1731. The lyrics were added to over the next twenty years. The song increased in popularity when given a new setting by the composer Richard Leveridge,[1]

The song provided the popular title for a 1748 painting by William Hogarth: O the Roast Beef of Old England (The Gate of Calais).

 

 

When mighty Roast Beef was the Englishman's food,
It ennobled our veins and enriched our blood.
Our soldiers were brave and our courtiers were good
Oh! the Roast Beef of old England,
And old English Roast Beef!

But since we have learnt from all-vapouring France
To eat their ragouts as well as to dance,
We're fed up with nothing but vain complaisance
Oh! the Roast Beef of Old England,
And old English Roast Beef!

Our fathers of old were robust, stout, and strong,
And kept open house, with good cheer all day long,
Which made their plump tenants rejoice in this song—
Oh! The Roast Beef of old England,
And old English Roast Beef!

But now we are dwindled to, what shall I name?
A sneaking poor race, half-begotten and tame,
Who sully the honours that once shone in fame.
Oh! the Roast Beef of Old England,
And old English Roast Beef!

When good Queen Elizabeth sat on the throne,
Ere coffee, or tea, or such slip-slops were known,
The world was in terror if e'er she did frown.
Oh! The Roast Beef of old England,
And old English Roast Beef!

In those days, if Fleets did presume on the Main,
They seldom, or never, return'd back again,
As witness, the Vaunting Armada of Spain.
Oh! The Roast Beef of Old England,
And old English Roast Beef!

Oh then we had stomachs to eat and to fight
And when wrongs were cooking to do ourselves right.
But now we're a… I could, but goodnight!
Oh! the Roast Beef of Old England,
And old English Roast Beef!


Поль Верлен. Забытые ариетты - 3

Поль Верлен. Забытые ариетты - 3
           Дождь над городом нежен
            А. Рембо


В сердце слез пелена,
Как над городом дождь,
Но откуда она –
Этой грусти волна?

Сладкий трепет дождя
Вдоль отзывчивых крыш.
В скуку сердца войдя,
Царствуй, эхо дождя!

Сердцу повода нет
Ныть, себя не любить, –
Где предательства след?
Горю повода нет.

Сердце, пей эту боль.
Не вольны над тобой
Ни вражда, ни любовь, -  
Так откуда же боль?

 

 

 

 

 

Paul Verlaine

                  Il pleut doucement sur la ville.
                  Arthur Rimbaud

Il pleure dans mon coeur
Comme il pleut sur la ville;
Quelle est cette langueur
Qui pénètre mon coeur?

Ô bruit doux de la pluie
Par terre et sur les toits!
Pour un coeur qui s'ennuie,
Ô le chant de la pluie!

Il pleure sans raison
Dans ce coeur qui s'écoeure.
Quoi! nulle trahison?...
Ce deuil est sans raison.

C'est bien la pire peine
De ne savoir pourquoi
Sans amour et sans haine
Mon coeur a tant de peine!


Альфред Хаусмен. Парень из Шропшира – XL.

Вар. 1

 

 

Убийствен сердцу этот ветер

Из призрачной страны:

Ах, память, там в лазурном свете

Что за холмы видны?

 

Земля несбывшихся желаний –

Счастливые года

Прошли, как солнце по поляне.

Мне нет пути туда.

 

 

 

Вар. 2

 


Мертвит мне сердце ветра взмах
Из дальней той страны.
На синих памятных холмах
Чьи города видны?

Земля потерянных надежд –

Вдоль тракта свет мелькнет,

Но не поманит, не утешит

И счастья не вернет.

 

 

 

 

Alfred Edward Housman

 

 

XL

 

Into my heart an air that kills
From yon far country blows:
What are those blue remembered hills,
What spires, what farms are those?

That is the land of lost content,
I see it shining plain,
The happy highways where I went
And cannot come again.

 


Альфред Хаусмен. Еще стихи – XXIII

Паромщику на переправе

Монетку не забудь.

Кого ты мнишь, причалив, встретить?

Нет, не ко мне твой путь.

 

Твой верный раб, лакей, носильщик,

Твой любящий клеврет

Пропущен стражей неподкупной

В страну, где рабства нет.






More Poems. 23. Crossing Alone the Nighted Ferry

 

Crossing alone the nighted ferry

        With the one coin for fee,

Whom, on the far quayside in waiting,

        Count you to find? not me.

 

The fond lackey to fetch and carry,

        The true, sick-hearted slave,

Expect him not in the just city

        And free land of the grave.

 


Альфред Хаусмен. Дополнительные стихи – IX

Вар. 1

Когда колокола на башне

Развяжут языки,

Плоды судьбы моей вчерашней,

Как медный вкус, горьки.

 

 

 

Вар. 2

 

Колокола, толпясь, толкаясь,

Стучатся в темноту.

От дел моих земных, покаюсь,

Лишь кислый вкус во рту.

 

 

 

 

A.E. Housman.  Additional Poems – IX

 

 

When the bells justle in the tower
The hollow night amid,
Then on my tongue the taste is sour
Of all I ever did.


Альфред Хаусмен. Еще стихи – XXVI

Вам, тварям Божьим, жизни ложь

Мила, как в сладком сне?

Вот нож, на все ножи похож,

Полфунта стоил мне.

 

Но если в сердце я себе

Всажу его сейчас, –

Земля уйдет из-под небес,

И смерть возьмет всех вас.

 

 

A.E. Housman.  More Poems – 26

 

Good creatures, do you love your lives
  And have you ears for sense?
Here is a knife like other knives,
  That cost me eighteen pence.

I need but stick it in my heart
  And down will come the sky,
And earth's foundations will depart
  And all you folk will die.


Альфред Хаусмен. Последние стихи – XL

Ах, слов не надо, нельзя словами

Волшебных струн разгадать,

Сентябрь им перечит мягко,

А май спешит оправдать.

Я знаю, я с ней знаком давно, –

Чего от колдуньи ждать.

 

Осыпан хвоей бордовый мох

У неподвижных вод.

Весь день кукушка в дол кричит –

Ответа не придет.

Сулит клематис радость всем,

Кто радости не ждет.

 

Волнуется обилье трав,

Мерцает серебро,

По стойке «смирно» строй снопов

Ждет к молотьбе «добро»;

Нагие буки вдоль ветров

Листву кладут пестро.

 

Бери, владей, как я недавно,

Всем златом в той стране.

Взойди светящимся проселком

К платанам на холме,

Их тень – когда же это было? –

Принадлежала мне.

 

Иди – природе безразлично,

Чья ступит здесь нога,

Кто помаячит и исчезнет,

Едва примяв луга,

В ней сердца нет, она не спросит –

Моя ль? Все ль дорога?

 

 

 

 

 

Last Poems. 40. Tell Me Not Here, It Needs Not Saying

 

Alfred Edward Housman

 

 

Tell me not here, it needs not saying,
What tune the enchantress plays
In aftermaths of soft September
Or under blanching mays,
For she and I were long acquainted
And I knew all her ways.

On russet floors, by waters idle,
The pine lets fall its cone;
The cuckoo shouts all day at nothing
In leafy dells alone;
And traveller’s joy beguiles in autumn
Hearts that have lost their own.

On acres of the seeded grasses
The changing burnish heaves;
Or marshalled under moons of harvest
Stand still all night the sheaves;
Or beeches strip in storms for winter
And stain the wind with leaves.

Posses, as I possessed a season,
The countries I resign,
Where over elmy plains the highway
Would mount the hills and shine,
And full of shade the pillared forest
Would murmur and be mine.

For nature, heartless, witless nature,
Will neither care nor know
What stranger’s feet may find the meadow
And trespass there and go,
Nor ask amid the dews of morning
If they are mine or no.


Альфред Хаусмен. Еще стихи – VI

Я знал опасность

Очарованья,

Жил в упованье

На милость звезд.

Надежда смертным

Лжет полной мерой,

Ей платят верой,

Но я не прост.

 

 

Людские мысли

Легки, летучи –

Любовь, удача,

Жизнь без труда;

Мои – о бедх.

В кольчуге прочной

Я в час урочный –

Входи, беда.

 

 

 

 

A.E. Housman.  More Poems. 6. I to My Perils

 

 

I to my perils

        Of cheat and charmer

        Came clad in armour

By stars benign.

Hope lies to mortals

        And most believe her,

        But man’s deceiver

Was never mine.

 

The thoughts of others

        Were light and fleeting,

        Of lovers’ meeting

Or luck or fame.

Mine were of trouble,

        And mine were steady,

        So I was ready

When trouble came.


Альфред Хаусмен. Парень из Шропшира - XVI

За рвом над холмиками воя,

Крапиву теребя,

Бриз не забыл, как эти двое

Повесились, любя.

 

Бриз помнит: третий там бродил,

Любви предав себя,

И над одной из тех могил

Повесился, любя.

 

 

 

XVI

 

It nods and curtseys and recovers

When the wind blows above,

The nettle on the graves of lovers

That hanged themselves for love.

 

The nettle nods, the wind blows over,

The man, he does not move,

The lover of the grave, the lover

That hanged himself for love.


Альфред Хаусмен. Последние стихи - III. Бессильны все заклятья

Бессильны все заклятья,
Пал ужаса донжон,
И яд в ретортах высох,
И шея под ножом.

Царица тьмы и страха,
Визжишь, почуяв нож,
Кричишь: "Палач мой юный,
Ты завтра сам умрешь!"

Царица злых желаний,
Я знаю, ты не врешь,
И я умру с рассветом,
Но ты сейчас умрешь.


 

 


Her Strong Enchantments Failing



Her strong enchantments failing,
Her towers of fear in wreck,
Her limbecks dried of poisons
And the knife at her neck,

The Queen of air and darkness
Begins to shrill and cry,
'O young man, O my slayer,
To-morrow you shall die.'

O Queen of air and darkness,
I think 'tis truth you say,
And I shall die tomorrow;
But you will die to-day.


А.Э. Хаусмен. Эпитафия наемной армии

Небо висло, подкошенное динамитом,

Мир под ним лишался канвы,

Но вот эти встали, как должно наймитам,

Получили деньги, и лежат мертвы.

 

Их плечи Небо попридержали,

Не расползлись Закона швы;

Что Бог оставил, они защищали,

Их сбережения тратить живым.

 

 

 

 

A.E. HousmanEpitaph on an army of mercenaries.

 

These, in the day when heaven was falling,

  The hour when Earth's foundations fled,

Followed their mercenary calling

  And took their wages and are dead.

 

Their shoulders held the sky suspended;

  They stood, and earth's foundations stay;

What God abandoned, these defended,

  And saved the sum of things for pay.

 

 


Иоахим Рингельнац. Баллада о Конском Волосе

Один конский волос собратьям своим по матрасу

Сказал – он возвысит всю консковолосую расу!

Раздвинет пределы он Конской Волости

И выпустит Хартию Конских Вольностей!

Покинув матрас, волос двинулся вверх.

На этом матрасе сидел человек.

И всем, кто земель заматрасных  искал,

Он  лысиной так сладострастно сверкал,

Что волос в ней конский мгновенно пророс,

Став пращуром всех верхнеконских волос.

 

 

 

 

 

Joachim Ringelnatz.  Ein kühnes Roßhaar erklärte den andern

 

Ein kühnes Roßhaar erklärte den andern:
Es müsse aus der Matratze wandern.
Es poche auf seine Großjährigkeit
Und es liege in seiner Roßhärigkeit

Der Trieb zum Wandern. Da rief es: „Adieu!“

Und damit schnellte es sich in die Höh’.
Ein Mensch saß auf besagter Matratze.
Das Roßhaar hüpfte auf seine Glatze,
Und weil es sehr gut gedieh an dem Orte,

So wuchsen dort bald noch mehr von der Sorte.


Альфред Теннисон. Скакалочка

–  Не прыгал здесь изящней Вас

    Никто из антилоп.

–  Сэр, может Вас ударить в глаз

    Скакалка, или в лоб.

–  Как фей невидимый экстаз

    Прискок Ваш мил и люб!

–  Уйдите, сплин не красит Вас,

    А вздох едва ль не глуп!

–  Открой мне грез и смерти связь –

    Надежды луч ослаб !

–  В петлю скакалочка свилась

    И Вам помочь могла б !

 

 

 

 

 

The Skipping-Rope

This poem, published in the second volume of Poems by Alfred Tennyson (in two volumes, London, Edward Moxon, MDCCCXLII), was reprinted in every edition until 1851, when it was suppressed.

 

SURE never yet was Antelope
    Could skip so lightly by.
Stand off, or else my skipping-rope
    Will hit you in the eye.
How lightly whirls the skipping-rope!
    How fairy-like you fly!
Go, get you gone, you muse and mope—
    I hate that silly sigh.
Nay, dearest, teach me how to hope,
    Or tell me how to die.
There, take it, take my skipping-rope
    And hang yourself thereby.


Альфред Теннисон. Пройти прибой

Закатной, голубой

Звезде мой путь покорен.

Мне внятен зов. Пусть не грустит прибой,

Когда я выйду в море.

 

Как тих прилив, и полон, словно сны

О глубине самой!

И части этой синей глубины

Уже пора домой.

 

Колокола вдали,

А дальше – только ночь.

Не дли печаль, прощание не дли,

Когда отчалю прочь.

 

Пусть, знаки мирозданья поменяв,

Волна отлива властвует судьбой, –

Мой лоцман ждет, он поведет меня,

Когда  пройду прибой.

 

 

 

 

 

Crossing the Bar

By Alfred, Lord Tennyson

 

 

Sunset and evening star,
And one clear call for me!
And may there be no moaning of the bar,
When I put out to sea,

 

But such a tide as moving seems asleep,
Too full for sound and foam,
When that which drew from out the boundless deep
Turns again home.

 

Twilight and evening bell,
And after that the dark!
And may there be no sadness of farewell,
When I embark;

 

For tho’ from out our bourne of Time and Place
The flood may bear me far,
I hope to see my Pilot face to face
When I have crossed the bar.


Альфред Теннисон. Геро и Леандр

Повремени, родной,

Ночь все еще темна,

Шумит прибой, чуть освещен луной,

Все выше и смелей волна.

О, целуй же, побудь со мной! Бьют валы во тьме под стеной,

Гладь голодная не видна.

Поцелуй и не уходи.

Грудь моя на твоей груди

Не теплее ль морского дна?

 

Бьется сердце твое, розовеют уста,

Радость не доверяет глазам.

Чаша мирры уже над тобой пролита –

Воскресит тебя мой бальзам.

Пусть мирра стекает с твоих волос,

Их расчешет волна.

Поцелуев моих нежнее она

И солонее слез.

Леандр, поутру не оставь меня,

Не уплывай, не умри,

Вот и дождь не сумел погасить огня,

Ты еще разок посмотри.

На заре уймется, замрет прибой,

Солнце выпустит саламандр

Поиграть на ковер голубой.

Целуй же, но если ты мертв, Леандр,

Постой, я иду за тобой.

Не уходи, родной.

Иду на голос твой

И восхожу высоко над волной

По лестнице винтовой.

Мрамор влажен. Гремит прибой.

С белой башни звезды видны.

Свет мерцает из глубины.

Леандр, я иду за тобой.

 

 

 

 

 

 

Hero to Leander

 

By Alfred, Lord Tennyson (1809–1892)

 

 

 

 

OH! go not yet my love,                                                   

The night is dark and vast;                                               

The white moon is hid in her heaven above,                     

And the waves climb high and fast.                                 

Oh! kiss me, kiss me, once again,                                              5

Lest thy kiss should be the last.                                       

Oh kiss me ere we part:                                                     

Grow closer to my heart,                                                 

My heart is warmer surely than the bosom of the main.   

                                                                                          

Thy heart beats through thy rosy limbs,                                    10

So gladly doth it stir;                                                       

Thine eye in drops of gladness swims,                             

I have bathed thee with the pleasant myrrh;                     

Thy locks are dripping balm;                                           

Thou shalt not wander hence to-night,                                      15

I’ll stay thee with my kisses.                                             

To-night the roaring brine                                                 

Will rend thy golden tresses;                                             

The ocean with the morrow light                                     

Will be both blue and calm;                                                        20

And the billow will embrace thee with a kiss as soft as mine.       

No western odors wander                                                 

On the black and moaning sea,                                         

And when thou art dead, Leander,                                   

My soul must follow thee!                                                        25

Oh! go not yet, my love,                                                   

Thy voice is sweet and low;                                             

The deep salt wave breaks in above                                 

Those marble steps below.                                               

The turret stairs are wet                                                            30

That lead into the sea.                                                       

The pleasant stars have set:                                             

Oh! go not, go not yet,                                                     

Or I will follow thee.                                                         

                                                                                          


Альфред Теннисон. Сонет

Альфред Теннисон.    Сонет

 

(Меня мой рок обрек печали вечной)

 

 

 

Меня мой рок обрек печали вечной,

Твои же беды могут сбиться в стаи

И улететь на юг, и там растаять,

Чтоб летний день тебе встречать беспечно.

Тоскою одинокой, бесконечной

Похож на тополь я, что, в тень врастая,

Хранит цветы, закрытые под вечер,

Там, где в залив идет земля пустая.

И все ж моя душа летит к твоей,

Как вкруг земли за днем летает ночь.

Мой горизонт в лучах твоих огней,

Хоть ты уходишь прочь, все дальше прочь.

Я темен так, а твой так ярок свет,

Что нашей встрече оправданья нет.

 

 

 

 

 

 

Sonnet

 

Alfred Lord Tennyson

 

 

 

ME my own fate to lasting sorrow doometh:
    Thy woes are birds of passage, transitory:
    Thy spirit, circled with a living glory,
In summer still a summer joy resumeth.
Alone my hopeless melancholy gloometh,
    Like a lone cypress, through the twilight hoary,
From an old garden where no flower bloometh,
    One cypress on an inland promontory.
But yet my lonely spirit follows thine,
    As round the rolling earth night follows day:
But yet thy lights on my horizon shine
    Into my night when thou art far away;
I am so dark, alas! and thou so bright,
When we two meet there’s never perfect light.

 


Альфред Теннисон. Морские феи

Взоры усталой команды приковывал берег,

Тихо скользящий вдоль борта.  Внезапно из пенной волны

Девичьи лица возникли, округлые плечи и руки,

Девы на арфах играли, и пели, и чистые звуки

Стройных аккордов и вкрадчивых слов                                                                     

Тронули слух, но повергли в испуг моряков:

 

ПЕСНЯ

 

 – В дальнюю даль, дальнюю даль, дальнюю даль? Довольно!

Снова уплыть и позабыть – берег, где радостно и привольно?

Здесь берег счастья, здесь бьют ключи, и ручьи бегут в океан.

Над водопадами радуги расцвечивают туман,

 Журчат ручьи и дарят влагу лугам,

Из самого сердца дола к морю выходит река,

В ней купается солнце и плещутся облака;

Ласковый бриз приносит издалека

Запах цветов с полей к морским берегам.

О, придите сюда, пусть якорь ляжет на дно.

Останьтесь с нами, здесь вас не найти врагам,

Мы всегда веселимся, и мы умеем помочь,

Здесь только чайкам стонать и плакать дано.

Будем мы  петь, играть для вас день и ночь.

О, моряки, пусть якорь ляжет на дно,

Паруса уберите, счастье ждет вас давно,

Здесь не страшен шторм, качает только вино,

Все заботы на гребнях волн уплывают прочь,

Здесь надежны ограды радуг

Как волшебные фонари;

Здесь свобода, и здесь отрада –

Приходи же и посмотри,

Как играют с радугой воды

И пещер хрустальные своды!

Придите же, станьте владыками нам,

Мужьями, царями радуг и снов,

Мы вас проведем по волнам и снам

В мир поцелуев и сладких слов;

Люди моря, внимайте, новых жен обнимайте,

Привыкайте к их именам,

Паруса не чините, якорь не поднимайте –

Арфы, золотострунные сети, не упустите улов! –

Люди моря, к нам! скорее к нам!

К берегу счастья! Здесь радостно, здесь привольно!

Забывайте ваш мир – долг и труд подневольный!

Моряки, моряки, здесь заботы легки! Странствий и бед не довольно ль?

 

 

 

 

 

Alfred Lord Tennyson.  The Sea-Fairies

Slow sailed the weary mariners, and saw

Betwixt the green brink and the running foam,

Sweet faces, rounded arms, and bosoms prest

To little harps of gold; and while they mused,

Whispering to each other half in fear,

Shrill music reach'd them on the middle sea.

 

SONG.


Whither away, whither away, whither away? fly no more.

Whither away from the high green field, and the happy blossoming shore?

Day and night to the billow the fountain calls;

Down shower the gambolling waterfalls

From wandering over the lea:

Out of the live-green heart of the dells

They freshen the silvery-crimsoned shells,

And thick with white bells the clover-hill swells

High over the full-toned sea:

O hither, come hither and furl your sails,

Come hither to me and to me:

Hither, come hither and frolic and play;

Here it is only the mew that wails;

We will sing to you all the day:

Mariner, mariner, furl your sails,

For here are the blissful downs and dales,

And merrily merrily carol the gales,

And the spangle dances in bight and bay,

And the rainbow forms and flies on the land

Over the islands free;

And the rainbow lives in the curve of the sand;

Hither, come hither and see;

And the rainbow hangs on the poising wave,

And sweet is the colour of cove and cave,

And sweet shall your welcome be:

O hither, come hither, and be our lords

For merry brides are we:

We will kiss sweet kisses, and speak sweet words:

O listen, listen, your eyes shall glisten

With pleasure and love and jubilee:

O listen, listen, your eyes shall glisten

When the sharp clear twang of the golden cords

Runs up the ridged sea.

Who can light on as happy a shore

All the world o'er, all the world o'er?

Whither away? listen and stay: mariner, mariner, fly no more.




Полн волн мой чёлн

                  I

 

Мой чёлн
Полн волн,
Но все плывет, плывет, проказник.
От казни к казни.
Без боязни.
А иногда в боязни, да, в боязни.
Плывет по Клязьме,
            по Хопру, по Вязьме,
От козни к козни.
По вражде, по розни,
Плывет по Охте,
            и в Неве не вязнет,
В раскаяньи не вязнет позднем,

А рядом короба –
Гроба,
Гроба с размытого кладбища,
В них пища разуму
            и божьим тварям пища;
Знать, Коробейник не был нищим –
Грузил товар, считал навар,
А мы сидим и смысла ищем.

Полн волн мой челн,
Ему все нипочем.
Тому все нипочем, кто не был палачом.
Спасибо и за то, судьба!
Поэта вновь я перечел.
Грустить – о чем?
Плывут проказники-гроба.

 

 

 

                II

«Люблю тебя, Петра творенье!» –
Так начал он стихотворенье,
И стало всем не по себе,
Как выдохнул он вдруг:
            – Ужо тебе!

«Ужо» сбылось. Уже ужо.
Досадно и нехорошо.
Град, что «под морем» заложен
Уж трижды в омут погружен –
Крещение Антихриста. Кипит купель,

Плыви и радуйся, ныряй и пей!


И снова гением Петра
Работа есть для топора.

Уж триста лет здесь правит медный дядька,
Монарх-Медяк, и с ним змея-медянка,
Подпорка всей конструкции имперской,
Опора власти, суетной и зверской.

Россию вздернул на дыбы
Или на дыбу Бич Судьбы?
Тварь бессловесную на подвиг смертный?

Механик, плотник и палач он был отменный:
По мясу плотничал, сам головы рубил,
Себе империю-игрушку смастерил,
Но вскоре стал ее игрушкой медной.

Ужо тебе, Петра творенье!
Машина – враг стихотворенья,
В машине плаха и топор
Размножились с петровских пор.

Плывет мой чёлн, полн воли волн,
Сквозь рынки, стогна, чад и вонь.
Куда ж нам плыть? Быть иль не быть?
Забыть, пройти иль полюбить?

А по России – злой и бедной –
Все скачет наш безумец Медный.

Полн волн мой чёлн.
Все это – ни о чем.
Печали полон чёлн.


Чарльз Вольф. Погребение сэра Джона Мура у Ла-Корунья

Барабанную дробь, хриплых труб печаль
Не услышали дымные дали,
И прощальный залп над ним не звучал,
Как позиции мы покидали.

Мы могилу герою рыли в ночи,
Рыжий дерн штыками кромсали,
А фонарь да луна, словно две свечи
В бездну тусклые блики бросали.

 

Как бессмертным доспех, гроб не нужен ему,
Саван грудь не стеснит, завиваясь,
На ночлеге своем воин ляжет во тьму,
Лишь походным плащом укрываясь.

 

Только вздохи да пара коротких молитв,

Но ни слова о нашей печали –

Мы в суровом лице, отрешенном от битв,

Знаки собственных судеб читали.

 

Глубже, глубже мы узкую стелим постель

И взбиваем ее изголовье,

Враг иль путник случайный геройских костей

Потревожить не сможет злословьем.

 

И когда якоря мы поднимем уже,

Как бы крылья хулы ни кружили –

Он спокоен на вечном своем рубеже,

Где британцы его положили.

 

Мы едва полработы исполнить смогли,
Как трубач заиграл отступленье.
И случайный удар вражьей пушки вдали –

Знак сочувствия и сожаленья.

 

Поле брани недавней впустило его,
Расступились кровавые травы,
Мы оставили друга в том краю одного,
И надгробьем ему – только слава.

 

 

 

 

 



The Burial Of Sir John Moore At Corunna

 

Poem by Charles Wolfe

 

 

Not a drum was heard, nor a funeral note,
As his corse to the rampart we hurried;
Not a soldier discharged his farewell shot
O'er the grave where our hero we buried.

We buried him darkly at dead of night,
The sods with our bayonets turning;
By the struggling moonbeam's misty light
And the lantern dimly burning.

No useless coffin enclosed his breast,
Nor in sheet nor in shroud we wound him;
But he lay like a warrior taking his rest
With his martial cloak around him.

Few and short were the prayers we said,
And we spoke not a word of sorrow;
But we steadfastly gazed on the face that was dead,
And we bitterly thought of the morrow.

We thought, as we hollowed his narrow bed
And smoothed down his lonely pillow,
That the foe and the stranger would tread o'er his head,
And we far away on the billow!

Lightly they'll talk of the spirit that's gone
And o'er his cold ashes upbraid him,--
But little he'll reck, if they let him sleep on
In the grave where a Briton has laid him.

But half of our heavy task was done
When the clock struck the hour for retiring:
And we heard the distant and random gun
That the foe was sullenly firing.

Slowly and sadly we laid him down,
From the field of his fame fresh and gory;
We carved not a line, and we raised not a stone,
But left him alone with his glory.

 


Стан мирмидонов. Причалы бессонниц Пелида

Голос аэда, кифара, архаики чары;
В русском гекзаметре Гнедича ожил Гомер -
Эпос войны, корабли у чужого причала,
Боги в крови и над трупами стаи химер.

Царь Ахиллес возлежал с полонянкой прекрасной
В куще высокой близ черных своих кораблей.
Днища смоленые их рассыхались напрасно,
Жгучий песок с каждым днем становился белей.

Мачты уложены в гнезда, а весла - вдоль борта,
В бухты завиты бессильные верви снастей.
Гневное пламя насквозь прожигает аорту -
Царь Ахиллес не оставит жестоких страстей.

Верно, уже Агамемнон, вестями унижен,
Видит под самой стеной рукопашцев-дардан,
Верно, ликийские лучники, целясь все ниже,
Жесточи множат разъятым данайским рядам.

Пленница с Лесбоса ласки вотще расточает,
Взоры вождя мирмидонов лишь местью горят,
Холодно губы сухими губами встречает,
Словно вершится всю ночь погребальный обряд.

Знает Кронион, отец и бессмертных и смертных,
Знает один лишь он тайные цели войны.
Гибнет Ахайва и станет добычей несметных
Псов и орлов с плоскогорий пустынной страны.

Гибнет Ахайва, не только лишь царь Агамемнон,
Совесть и злоба терзают Ахиллову грудь;
Боги, в сраженьях участвуя попеременно,
Роду людей намечают мучительный путь.

 


Все на взлет! Пора обедать.


I

Вышла цапля на плотину,
Плотоядно смотрит в тину:
- Земноводные, вы где -
На земле или в воде?

Все на дамбу-дамбу-дамбу
Выходите из ручья,
Полетать со мною вам бы
Предложить хотела я.

Можешь ты крылатым стать!
Я летать вас научу!
Все, кого я проглочу,
Станут птицею летать!

Дамбу, тину и кусты
В сладкий миг полета
Ты увидишь с высоты
Птичьего помета!

Самолету-живоглоту
Срочно летчики нужны,
Проявите же заботу
О полях родной страны!


II

Жаба вылезла из тины,
Села на торчащий сук:
- Нам сегодня недосуг,
Нынче празднуем крестины
Нашей маленькой Кристины,
Из яйца она едва,
А уже под пуда два!
Папа с мамой у Кристины -
Аллигаторов чета,
Челюсти, как гильотины!
Нам, убогим, не чета.
Шлют они тебе в ответ
Приглашенье на обед.


Тут заквакала вся тина
Так, что вздрогнула плотина:
- Приходи к нам на обед!
Соберется высший свет,
Будет весь бомонд рептилий,
Будет Папа Крокодилий,
Папа Крокодилий Пятый
Под сутаной долгопятой!
Снедь французскую любя,
Приходи к нам на обед!
Только прежде дай совет -
Как общипывать тебя?

 


Окно. По мотивам Франческо Альгаротти

Благостно было и полутемно.

Кто-то влетел из Европы в окно.

Долго  ловили, махали, давили –

Не для него мы окно прорубили!

 

А для кого – мы забыли давно.

Если же выглянем сами в окно –

Злые соблазны Европы греховной

Видим из крепости нашей духовной.

 

Дует в окно, лезет вор или гнус.

Русскому гнус – все, что немцу генусс:

Серой и тленом пока не пропахли,

Дырку заделаем мхом или паклей!


У Норд-Капа

У Норд-Капа глубокий циклон

Нам отвесил глубокий поклон,

Мы же кланялись долго ему,

К небесам задирая корму.

 

Одноглазый циклоп он, циклон,

Он топтал нас, как бешеный слон,

И при этом таращил на нас

Свой, ветрами вращаемый, глаз.       

 

А какую развел он волну!

Думал, всех под себя подомну!

Но, попав под огромный плевок,

Вновь выныривал наш поплавок.

 

Носом на́ волну. Танго? Чарльстон?

Штагов вой и шпангоутов стон.

Бесы бешено бедрами крутят.

Носом на́ волну. Грудью о грудь.

 

Почему так штормит, и за что?

Кто с чертями садился в лото?

Или вахтенный недоглядел,

Ил Истории тралом задел?

 

Может, был потревожен погост,

И всплывает из бездны «Шарнхорст»?

Может, скучно ему одному

Фильтровать свою вечную тьму?

 

Может, принял он нас за конвой

И тревогу сыграл невпопад,

Вдруг проснувшись у самой кривой

Из холодных своих изобат?

 

Барограмма идет под уклон.

Не спешит восвояси циклон.

Ищет место историка он?

Барограмма идет под уклон.


Шел Силверстейн. Дождь

Я вдоль струй и стрел

Все вверх смотрел,

Дождь – откуда идет?

Не увидел ни зги,

Только дождь в мозги

Вошел, и там теперь льет.

Уже три дня напролет.

 

По дому идем

Мы вдвоем с дождем,

Дождь – в моей голове.

Только вот стойку на руках

Сделать теперь, скажите, как,

Чтобы дождь не пошел вверх?

 

Ах, простите мне эти бредовые мысли!

Иногда говоришь, чего сам не ждешь.

Мой мозг стал промозглым, и мысли как мюсли,

С тех пор, как в голове идет дождь.

 

 

 

Shel Silverstein – Rain

 

I opened my eyes

And looked up at the rain,

And it dripped in my head

And flowed into my brain,

And all that I hear as I lie in my bed

Is the slishity-slosh of the rain in my head.

 

I step very softly,

I walk very slow,

I can't do a handstand--

I might overflow,

So pardon the wild crazy thing I just said--

I'm just not the same since there's rain in my head.

 


Эрнест Доусон. Сплин

                   

 

Я не печалился

И слез не лил,

Воспоминания

Я не будил.

 

Река подсвечена

Странным сном огней.

Весь день до вечера

Слежу за ней.

 

Весь день до вечера

Дождь бьет в окно.

Дождь стучит измученно.

Странно и темно.

 

Я не печалился,

А лишь устал.

Я слишком многого

Желал и ждал.

 

Ни губ ни глаз ее

Не помнил я,

Весь день до вечера

Молчала страсть моя.

 

Но вечер опечалиться

Влечет,  и слезы лить,

Все сны-воспоминания

С ним разделить.

 

 

Ernest  Dowson.  Spleen

(For Arthur Symons)

I WAS not sorrowful, I could not weep,

And all my memories were put to sleep.

I watched the river grow more white and strange,

All day till evening I watched it change.

All day till evening I watched the rain

Beat wearily upon the window pane.

I was not sorrowful, but only tired

Of everything that ever I desired.

Her lips, her eyes, all day became to me

The shadow of a shadow utterly.

All day mine hunger for her heart became

Oblivion, until the evening came,

And left me sorrowful, inclined to weep,

With all my memories that could not sleep.


Редьярд Киплинг. Эсминцы

По тридцать сотен лошадей

В машинах корабля;

Курс задан злой мечтой вождей –

Компа́са и руля;

Валькирий легкий строй возник

И скрылся, как мираж.
 – Невесты Смерти, кто жених,
Кто выбор будет наш?

На западе наплывы мглы,
К востоку – дождь стеной;
Качают хмурые валы
Наш жертвенник ночной.
Не подмигнут нам маяки,
Буи не зажжены,
Ведем всем мелям вопреки
Игру слепой войны.

Сигнальный луч бьет в  облака,
И мы туда спешим;
Рассеяв правый фланг врага,
Блокаду завершим.
А слева уберем заслон,
И курс проложит свой
В ловушку, на подводный склон
Весь вражеский конвой.

На мель, где над клыками скал
Лишь фут воды в отлив,

Где Смерти благостен оскал

И выбор справедлив.
А мы следим из темноты,
Невидимы в ночи,
Как ищут отмели следы
Прожекторов лучи.

Напрасно! Светят не туда,
Морских пугая птиц.
Смертельна малая вода,
Ты заблудился, фриц!
Ты думал, что Канал уж твой,
Триумфа ждал на днях,
И вдруг – огни, сирены вой –
Твой флагман на камнях!

 

Атака! Перегородим

Из лабиринта путь.

Торпедам высказать дадим

Глубоких  мыслей суть.

Взрыв! Огненный бушует шторм.

Вот залпов череда –

Стреляют с мачтовых платформ

Неведомо куда.

 

Еще один зловещий след

Замечен поздно так!

Отбой. Оставим часть торпед

Для будущих атак.

Каскады волн через борта,
Над пеной дым повис,
Кипит в пробоинах вода,
Пальба, и пара свист.

Куда стреляют? В горб волны,
В бревно, в восход звезды,
И в свой эскорт, – с той стороны
Не чаявший беды.
Там паника! Наш час настал!
Все стадо на убой.
Слепых китов врасплох застал
Суровый китобой!

Табун в шесть тысяч лошадей
Единой волей сжат.
Враг выберет из всех путей
Один – на дно и в ад.
Удачи – тем, кто будет жить,
До встречи – кто умрет.
Всем – Божий промысел вершить!
До связи. И вперед!

 

 

 

 

Rudyard Kipling. The Desrtoyers

 

The strength of twice three thousand horse

  That seeks the single goal;

The line that holds the rending course,

  The hate that swings the whole;

The stripped hulls, slinking through the gloom,

  At gaze and gone again --

The Brides of Death that wait the groom --

  The Choosers of the Slain!

 

Offshore where sea and skyline blend

  In rain, the daylight dies;

The sullen, shouldering swells attend

  Night and our sacrifice.

Adown the stricken capes no flare --

  No mark on spit or bar, --

Girdled and desperate we dare

  The blindfold game of war.

 

Nearer the up-flung beams that spell

  The council of our foes;

Clearer the barking guns that tell

  Their scattered flank to close.

Sheer to the trap they crowd their way

  From ports for this unbarred.

Quiet, and count our laden prey,

  The convoy and her guard!

 

On shoal with scarce a foot below,

  Where rock and islet throng,

Hidden and hushed we watch them throw

  Their anxious lights along.

Not here, not here your danger lies --

  (Stare hard, O hooded eyne!)

Save were the dazed rock-pigeons rise

  The lit cliffs give no sign.

 

Therefore -- to break the rest ye seek,

  The Narrow Seas to clear --

Hark to the siren's whimpering shriek --

  The driven death is here!

Look to your van a league away, --

  What midnight terror stays

The bulk that checks against the spray

  Her crackling tops ablaze?

 

Hit, and hard hit! The blow went home,

  The muffled, knocking stroke --

The steam that overruns the foam --

  The foam that thins to smoke --

The smoke that clokes the deep aboil --

  The deep that chokes her throes

Till, streaked with ash and sleeked with oil,

  The lukewarm whirlpools close!

 

A shadow down the sickened wave

  Long since her slayer fled:

But hear their chattering quick-fires rave

  Astern, abeam, ahead!

Panic that shells the drifting spar --

  Loud waste with none to check --

Mad fear that rakes a scornful star

  Or sweeps a consort's deck.

 

Now, while their silly smoke hangs thick,

  Now ere their wits they find,

Lay in and lance them to the quick --

  Our gallied whales are blind!

Good luck to those that see the end,

  Good-bye to those that drown --

For each his chance as chance shall send --

  And God for all! Shut down!

 

The strength of twice three thousand horse

  That serve the one command;

The hand that heaves the headlong force,

  The hate that backs the hand:

The doom-bolt in the darkness freed,

  The mine that splits the main;

The white-hot wake, the 'wildering speed --

  The Choosers of the Slain!


Брокколи. Из английской детской поэзии

Брокколи на завтрак,
Брокколи в обед,
Ничего вкуснее
И полезней нет.

Брок-брок-брокколи на ужин,
Брок-брок-брокколи на чай,
И за брык-брык-брык работу
Ту же броклю получай.

Брокококколи в корзинах,
Кокко-брокко в коробах,
В броквагонах, брокдрезинах,
В броковозах-кораблях.

Снова брокколи на завтрак,
Снова брокколи в обед,
Брок! Вчера, сегодня, завтра,
И еще сто двадцать лет!

А коли брокколи мне не впрок уже?
Коли брокколи сыт я по уши?


Эти брокколи мы на ферме растим,
Приезжайте к нам, мы и вас угостим!


Поль Верлен. Забытые ариетты – VII

В душе печаль и в сердце драмы,

Все по причине этой дамы.

Я безутешен, безутешен,

Хотя побег мой был успешен,

Хоть сердце и душа и драмы

Уж далеко от этой дамы.

Я безутешен, безутешен,

Хотя побег мой был успешен,

Но сердце чуткое уже

Смущенной говорит душе –

Не будет ли как прежде тщетен

Сей гордый поворот в сюжете?

Душе самой признать неловко,

Как рада эта мышеловка,

Когда мы вновь стремимся к ней,

Пробыв в изгнаньи пару дней.

 

 

Ariettes oubliées VII

 

Ô triste, triste était mon âme
À cause, à cause d’une femme.
Je ne me suis pas consolé
Bien que mon cœur s’en soit allé,
Bien que mon cœur, bien que mon âme
Eussent fui loin de cette femme.
Je ne me suis pas consolé,
Bien que mon cœur s’en soit allé.
Et mon cœur, mon cœur trop sensible
Dit à mon âme : Est-il possible,
Est-il possible, - le fût-il, -
Ce fier exil, ce triste exil ?
Mon âme dit à mon cœur : Sais-je
Moi-même que nous veut ce piège
D’être présents bien qu’exilés,
Encore que loin en allés ?


Почему?

Человеку нужна еда,

Слово доброе иногда,

В общем, нужно ему немного,

А не то забывает Бога.

 

Человеку нужен очаг,

Чтоб он в сырости не зачах.

А еще, конечно, ему

Нужно гнуть свои «почему?»:

 

Почему природа слаба?

Почему индейка – судьба?

Почему в статистике бед

На семь бед лишь один ответ?

 

Почему тоска весела?

А любовь, как водится, зла?

Почему корове мычать,

А вот щуке лучше б молчать?

 

Почему Господь милосерд,

Если мир озлоблен и сер?

Почему, оглядясь окрест,

Только видишь, что кол да крест?

 

Почему мы здесь, а не там?

Здесь, где славу поем кнутам?

Здесь, где сила всегда права?

Здесь, где вера без дел мертва?

 

И дела без веры мертвы,

Как кузнечики без травы,

У которых из-за плеча –

Дальний родственник – саранча?

 

Почему так несчастна власть?

Каждый раз к обрыву неслась,

Возглавляя стадо бесов,

Еле изгнанных из отцов?

 

Почему так сладостна месть?

И метла, и собачья честь?

Кровь здесь льется или дожди?

Кто дождется конца вражды?

 

Почему кому-то война

Обязательно мать родна?

Почему ее милых чад

Сторонится геенны чад?

 

Был ли свет отделен от тьмы?

Пир продлится ль дольше чумы?

Кто придет избавить умы

От  тюрьмы, больницы, сумы?

 

Человеку нужна еда.

Пять хлебов. Две рыбы. Сковорода.


Шел Силверстейн. В холодильнике медведь

В холодильнике медведь,

Не иначе – белый,

Там не зря ворчанье ведь

Слышно то и дело.

Ему там прохладно,

И сладко и складно,

И складно и ладно,

И не накладно:

Целый склад там у него

Мяса, рыбы и всего.

Он кусает бублики,

Кнедлики и нудлики,

Бастурму и кексы,

Запивает пепси.

К нему не подходи ты,

Не пытай судьбы,

Зарычит сердито,

Встанет на дыбы!

 

В зоопарк его бы сдать,

Сколько можно голодать!

 

 

 

Shel Silverstein - Bear In There

 

There's a Polar Bear

In our Frigidaire--

He likes it 'cause it's cold in there.

With his seat in the meat

And his face in the fish

And his big hairy paws

In the buttery dish,

He's nibbling the noodles,

He's munching the rice,

He's slurping the soda,

He's licking the ice.

And he lets out a roar

If you open the door.

And it gives me a scare

To know he's in there--

That Polary Bear

In our Fridgitydaire.


Поль Верлен. «Сатурнические поэмы». То знанье древним мудрецам дано

То знанье древним мудрецам дано,

Но и поныне не объяснено –

По тайному родству светил и душ сказать,

Что ждет нас, беды или благодать.

Та магия полночной части суток

Осмеяна не раз как предрассудок.

Но быть насмешником порой смешно, а то и дурно.

Как бы то ни было, под символом Сатурна,

Планеты рыжей, что в чести у некромантов –

Согласно сумрачно записанных догматов,

Рождаются несчастные и злые.

Воображенья  знаки в мелочном наплыве

Их разуму не противостоят.

В их жилах кровь бурлит как тайный яд.

Кровь редкой силы, изверженье лавы,

Затопит Идеал их, грустный, слабый.

К ним смерть приходит после бед несметных,

Если допустим, что мы все же смертны.

Сатурна племя – дом его как дым,

Насквозь пролит планеты духом злым.

 

 

 

Paul Verlaine. Les Sages d’autrefois

 

Les Sages d’autrefois, qui valaient bien ceux-ci,
Crurent, et c’est un point encor mal éclairci,
Lire au ciel les bonheurs ainsi que les désastres,
Et que chaque âme était liée à l’un des astres.
(On a beaucoup raillé, sans penser que souvent
Le rire est ridicule autant que décevant,
Cette explication du mystère nocturne.)
Or ceux-là qui sont nés sous le signe SATURNE,
Fauve planète, chère aux nécromanciens,
Ont entre tous, d’après les grimoires anciens,
Bonne part de malheur et bonne part de bile.
L’Imagination, inquiète et débile,
Vient rendre nul en eux l’effort de la Raison.
Dans leurs veines le sang, subtil comme un poison,
Brûlant comme une lave, et rare, coule et roule
En grésillant leur triste Idéal qui s’écroule.
Tels les Saturniens doivent souffrir et tels
Mourir, - en admettant que nous soyons mortels, -
Leur plan de vie étant dessiné ligne à ligne
Par la logique d’une Influence maligne.


Там, где нет места мостовым. Из Ш.Сильверстейна

Дорожка вдоль шоссе не добралась,

И улица не выльется туда,

Где розовая травка разрослась,

Где солнце нерестится,  как карась,

Где птица перелетная с луны

Под мятным ветром перечной страны

Гнездиться будет до весны.

 

 

Так чего мы ждем? Мы уйдем, уйдем

Из домов,

                  где дым 

                                   долговяз,

И из улиц кривых

                              мимо ям, ям, ям! –

Кто еще не привык,

Кто еще не увяз –

Кто в асфальтовых снах не увяз!

 

 

Эй, скорей по местам!

Мы уходим к тем местам,

Где есть место траве и цветам,

Не асфальтовым – живым,

Где нет места мостовым,

И предательству нет места там.

 

 

Вдоль нацеленных метко

Стрел дорожной разметки,

У рассвета по пятам

Мы прибудем к тем местам,

Ведь без нас скучает счастье там!

 


Роберт Фрост. После снежного шторма

Сквозь плотную ячею снегопада

Было странно увидеть в кишащей мгле

Тени собственной грубый крой.

И я в небо взглянул по привычке, как все мы порой,

Если что-то не так на земле.

 

Но не я ли лью эту темень?

И не мне ль с этой тенью плыть?

Отпечатавшись цепкой формой

На бесформенной злобе шторма,  –

Как же темен я должен быть!

 

Снова взгляд поднимается к небу – и вдруг

Мне распахнута синева!

В ней последних снежинок вращенье,

И на каждой морозного солнца свеченье,

Как надежда, мерцающее едва.

 

 

 

 

Afterflakes

In the thick of a teeming snowfall
I saw my shadow on snow.
I turned and looked back up at the sky,
Where we still look to ask the why
Of everything below.

If I shed such a darkness,
If the reason was in me,
That shadow of mine should show in form
Against the shapeless shadow of storm,
How swarthy I must be.

I turned and looked back upward.
The whole sky was blue;
And the thick flakes floating at a pause
Were but frost knots on an airy gauze,
With the sun shining through.


Случайный снег

Сегодня мир случился из лучей,

Направленных в заснеженные стекла

Безумной волей, за чертой вещей

Парящего над Этной Эмпедокла.

 

Сияньем завитушек ледяных

Прозренье не подтверждено, но на окно

Уж корень солнца бросил кимоно,

И правит ворон парой вороных,

Тотемных тем нащупывая дно.

 

Прозренья блудный день не подтвердит,

Но Эмпедокл уже висит над Этной,

И мир не сможет наплевать на это,

Ведь мир – лишь частный вымысел рассвета,

Как без причин подследственный Эдип;

Случись назавтра – нет причин для света,

И луч не встретит зеркала в груди.

 

Окно – и вид на Этну из окна,

Философ-снег как дым над Этной,

Метелями она заметена,

Под елками в сугробах чуть заметна –

Однообразных откровений

Анабиозный муравейник –

Вид из окна: это она, это она –

Этна!


Иоахим Рингельнац. Моряк Куттель Даддельду – от всего сердца на полном ходу

Барк из Сиднея в гавани Гавра

Швартовался без четверти три.

Ветер косо качал фонари,

Пахло тиной, смолой и кадавром.

 

Сходя на берег, Куттель Даддельду

Подумал: «Да-да, я туда пойду –

На Рю Альбани,

Где всегда огни,

Где дым, вино и красотки!»

 

Так думал моряк Куттель Даддельду.

Первый дом стоял на самом виду,

Оттуда он вышел уже с чесоткой.

 

Еще не зная про эту беду,

Куттель отдал все рифы на брамселях

И с отчаянным креном прибавил хода.

Карманы топорщились, веселя

Жалованьем за два года.

 

Дом номер шесть. Угощал Катерину и Еву.

Новенькая из восьмого сама напоила его.

Напротив Святого Петра – семь скромниц, и все –

                                                            королевы!

Юбочки как целлулоид, под ним – ничего.

 

Даддельду, флибустьер Куттель!

Он принес им подарки, что плыли в его каюте –

Перья баклана и челюсти барракуды,

Серьги из Сарагоссы,

Сухие саргассы,

Пудру и шахматы из Калькутты,

Даддельду, ах, Куттель!

 

Все это, правда, он вез для Мэри,

Не этой вот Мэри, другой Мэри,

Он вез это Мэри, верной невесте,

Которая ждет его где-то бог весть.

 

Эй, Даддельду! Привет, Даддельду!

Даддельду открыт, как в доке шлюз.

Даддельду со всеми в ладу,

Даддельду поет негритянский блюз!

 

Даддельду, Куттель Даддельду, весь как есть.

На вахту его не нашли ни там ни здесь.

 

Даддельду, ду-ду, янки-дуддель-денди!

Виски, блузки, визг, ром и бренди,

Куттель-муттель, фати-мутти, ду-ду!

 

Даддельду проснулся в четыре утра на пруду.

В кармане ни франка, весь в блевотине и во вшах,

Нос расквашен, и конский навоз в ушах.

 

К полудню был уже на борту Куттель Даддельду.

Долго мылся, выпарил вшей и винный дух,

 

И явился к шкиперу заплести балду

И выбить аванс, дескать, не дашь –

Уйду на бич или в каботаж.

 

Наутро Даддельду Куттель на берег пошел опять –

По сходной цене австралийское что-нибудь покупать

Для верной невесты, приобрел ей косули рога,

Змеиную кожу, две пальмы-пальмиры,

Сандалии аборигенов Памира

И медный жетон на бега.

 

 

 

Joachim Ringelnatz.  Vom Seemann Kuttel Daddeldu

 

Eine Bark lief ein in Le Haver,
Von Sidnee kommend, nachts elf Uhr drei.
Es roch nach Himbeeressig am Kai,
Und nach Hundekadaver.

Kuttel Daddeldu ging an Land.
Die Rü Albani war ihm bekannt.
Er kannte nahezu alle Hafenplätze.

Weil vor dem ersten Hause ein Mädchen stand,
Holte er sich im ersten Haus von dem Mädchen die Krätze.

Weil er das aber natürlich nicht gleich empfand,
Ging er weiter, -- kreuzte topplastig auf wilder Fahrt.
Achtzehn Monate Heuer hatte er sich zusammengespart.

In Nr. 6 traktierte er Eiwie und Kätchen,
In 8 besoff ihn ein neues, straff lederbusiges Weib.
Nebenan bei Pierre sind allein sieben gediegene Mädchen,
Ohne die mit dem Zelluloid-Unterleib.

Daddeldu, the old Seelerbeu Kuttel,
Verschenkte den Albatrosknochen,
Das Haifischrückgrat, die Schals,
Den Elefanten und die Saragossabuttel.
Das hatte er eigentlich alles der Mary versprochen,
Der anderen Mary; das war seine feste Braut.

Daddeldu -- Hallo! Daddeldu,
Daddeldu wurde fröhlich und laut.

Er wollte mit höchster Verzerrung seines Gesichts
Partu einen Niggersong singen
Und »Blu beus blu«.
Aber es entrang sich ihm nichts.

Daddeldu war nicht auf die Wache zu bringen.
Daddeldu Duddel Kuttelmuttel, Katteldu
Erwachte erstaunt und singend morgens um vier
Zwischen Nasenbluten und Pomm de Schwall auf der Pier.

Daddeldu bedrohte zwecks Vorschuß den Steuermann,
Schwitzte den Spiritus aus. Und wusch sich dann.

Daddeldu ging nachmittags wieder an Land,
Wo er ein Renntiergeweih, eine Schlangenhaut,
Zwei Fächerpalmen und Eskimoschuhe erstand.
Das brachte er aus Australien seiner Braut.


Альфред Теннисон. Сова (Песня)

Когда котам то тут, то там

Заря о доме намекнет,

Росу рассыпав по хвостам,

И мельница скрипеть начнет,

Вдруг мельница скрипеть начнет! –

На башне белая сова

Для долгих дум найдет слова.

 

Когда молочницы коров

Доить приходят, веселясь,

Поет петух, взлетев на кров,

И не ударит гребнем  в грязь,

Нет, не ударит гребнем в грязь! –

Сову на башне греет ум,

Все пять совиных долгих дум.

 

 

 

 

Song -- The Owl
by Alfred Lord Tennyson

I.
When cats run home and light is come,
And dew is cold upon the ground,
And the far-off stream is dumb,
And the whirring sail goes round,
And the whirring sail goes round;
Alone and warming his five wits,
The white owl in the belfry sits.

II.
When merry milkmaids click the latch,
And rarely smells the new-mown hay,
And the cock hath sung beneath the thatch
Twice or thrice his roundelay,
Twice or thrice his roundelay;
Alone and warming his five wits,
The white owl in the belfry sits.

First printed in 1830.


Погадай мне, маяк, погадай

Оглянулся луч по сторонам,

Ночь пугая проблесками смысла.

По ладони или по волнам

Погадай мне, прорицатель с мыса.

 

Ты погадай мне, маяк, погадай,

Луч как руку, над бездной подай,

По ладошке-ледышке пройди,

Где-то линию жизни найди!

 

Погадай, хоть времени в обрез,

Разожми невежества оковы,

Ты открылся, Аполлонов жрец,

Предводитель группо-проблесковых.

 

Эх, погадай мне, маяк, по звезде,

Не закатится ль скоро она?

Ты все знаешь, что будет, и где –

От небес до промозглого дна.

 

Научи, как можно все отдать,

Подведи к черте на косогоре.

Группо-проблесковым – благодать,

Группо-затмевающимся – горе!

 

И как все опять обратно брать,

Чтоб хватило света нам обоим,

В русскую рулетку как играть,

Ставя на три проблеска в обойме.

 

Три луча направить в барабан,

Трижды дать вращенье барабану,

Посмотреть, а не пропал ли пан,

И пойти гулять по Рипербану.

 

 

Что ж, если ночь, если бездна –

                                                без дна,

Остается надежда одна –

Этот свет здесь поставлен не зря!

Ну-ка, боцман, готовь якоря!


Роберт Фрост. Дори. Лодка-цветник

В цирюльню рыбак принесет седину

В обмен на изысканный слог брадобрея,

А дори в саду бороздит волну,

На промысел роз выходя с апреля.

 

Дерн – верный якорь, и в лепестки

Утоплен планширь от планки к планке,  –

Так с грузом палтуса и трески

Она возвращалась с Джорджес-банки.

 

В Элизиум отфрахтован тоннаж,

К Атоллам Счастья за третье море,

И он, её шкипер, её экипаж,

В ненастную  ночь погонит дори.

 

 

 

 

Robert Frost. The Flower Boat

 

The fisherman's swapping a yarn for a yarn
Under the hand of the village barber,
And her in the angle of house and barn
His deep-sea dory has found a harbor.

At anchor she rides the sunny sod
As full to the gunnel of flowers growing
As ever she turned her home with cod
From George's bank when winds were blowing.

And I judge from that elysian freight
That all they ask is rougher weather,
And dory and master will sail by fate
To seek the Happy Isles together.


«Золото и булат». Коммент

             «Все мое»,  –  сказало злато;

              «Все мое», –  сказал булат.»

                . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

                                                                                                                                                               А. С. Пушкин

 

 

 

В споре злата и булата

Не участвует лопата,

Лишь по окончаньи спора

Приступает к делу споро.


Роберт Фрост. Ноябрьская гостья

Печаль, по осени найдя

В дому моем и стол и кров,

Искусств ценитель и судья,

Все хвалит музыку дождя

И живопись намокших дров.

 

Не скрыться от ее похвал –

Я вновь и вновь их должен слышать:

Как мил тумана карнавал,

Как хорошо, что птичий гвалт

Не резонирует по крышам.

 

Стволов убогих нагота,

Увядший луг, размокший двор –

Лишь ей доступна красота,

А мне чужда способность та –

Надменной гостьи приговор.

 

Задолго до знакомства с ней

Узнал я ласки ноября,

Но с ней их чувствуешь верней

Перед приходом снежных дней,

Зачем же ей перечить зря?

 

 

 

 

 

My November Guest

 

 

My Sorrow, when she's here with me,

Thinks these dark days of autumn rain

Are beautiful as days can be;

She loves the bare, the withered tree;

She walked the sodden pasture lane.

 

Her pleasure will not let me stay.

She talks and I am fain to list:

She's glad the birds are gone away,

She's glad her simple worsted gray

Is silver now with clinging mist.

 

The desolate, deserted trees,

The faded earth, the heavy sky,

The beauties she so truly sees,

She thinks I have no eye for these,

And vexes me for reason why.

 

Not yesterday I learned to know

The love of bare November days

Before the coming of the snow,

But it were vain to tell her so,

And they are better for her praise.

 

Robert Frost


Альфред Теннисон. In Memoriam – CVI

Пролейте звон, колокола,

В морозный свет! В небесный ход!

Сильней! Уходит Старый Год!

Мы на него не держим зла,

 

Но пусть уйдет; звоните новь,

Гоните ложь, зовите свет

И снежный радостный рассвет,

Будите молодую кровь!

 

Утихни, скорбь, приди, покой;

Сокройся, алчная вражда,

И грех гордыни навсегда!

Пусть обновится род людской!

 

Прочь, пережитки древних смут,

Разлады партий и домов;

Пусть под водительством умов

Сердца к согласию придут.

 

Колокола, довольно зла!

Пусть с ним уходит за порог

Печаль моих неровных строк,

Веселых рифм пора пришла!

 

Прочь, злоба, зависть, клевета!

Зовите правду, мирный труд,

Пусть силу в душах обретут

Любовь, закон и красота!

 

Да сгинет золотой кумир –

Соблазн с двурогой головой;

Долой тысячелетья войн,

Приди, тысячелетний мир!

 

Пусть полнятся из века в век

Добром и щедростью сердца,

И, мрак рассеяв до конца,

Христа обнимет человек!

 

 

 

 

 

CVI


Ring out, wild bells, to the wild sky,
The flying cloud, the frosty light:
The year is dying in the night;
Ring out, wild bells, and let him die.


Ring out the old, ring in the new,
Ring, happy bells, across the snow:
The year is going, let him go;
Ring out the false, ring in the true.


Ring out the grief that saps the mind,
For those that here we see no more;
Ring out the feud of rich and poor,
Ring in redress to all mankind.


Ring out a slowly dying cause,
And ancient forms of party strife;
Ring in the nobler modes of life,
With sweeter manners, purer laws.


Ring out the want, the care, the sin,
The faithless coldness of the times;
Ring out, ring out my mournful rhymes,
But ring the fuller minstrel in.


Ring out false pride in place and blood,
The civic slander and the spite;
Ring in the love of truth and right,
Ring in the common love of good.


Ring out old shapes of foul disease;
Ring out the narrowing lust of gold;
Ring out the thousand wars of old,
Ring in the thousand years of peace.


Ring in the valiant man and free,
The larger heart, the kindlier hand;
Ring out the darkness of the land,
Ring in the Christ that is to be.


Роберт Фрост. Точка обзора

Когда мне, утомленному листвой,

Людской заботы станет не хватать,

На дальний склон я проберусь как тать,

Где можжевельник ждет сторожевой.

Детали панорамы круговой –

На двух холмах симметрия идей –

Дома людей и кладбище людей,

Миры на выбор – мертвый и живой.

 

Когда пейзаж к полудню надоест,

Я оглянусь, на локоть опершись,

Туда, где всё – не более, чем жизнь

В залитой солнцем зелени окрест, –

На васильки, на тополь-великан,

На муравейника живой вулкан.

 

 

 

The Vantage Point

If tired of trees I seek again mankind,
    Well I know where to hie me—in the dawn,
    To a slope where the cattle keep the lawn.
There amid lolling juniper reclined,
Myself unseen, I see in white defined
    Far off the homes of men, and farther still
    The graves of men on an opposing hill,
Living or dead, whichever are to mind.

And if by noon I have too much of these,
    I have but to turn on my arm, and lo,
    The sunburned hillside sets my face aglow,
My breathing shakes the bluet like a breeze,
    I smell the earth, I smell the bruisèd plant,
    I look into the crater of the ant.


Альпийское

Под ногами вереск верещит,

Под ногами путаются горы,

Солнце прибивает медный щит

Над гипотенузой Пифагора.

 

Ну, гипотенуза, ты крута!

Научи, как в заданном отрезке –

Ко всему, что пыль да суета,

Относиться по-пифагорейски.

 

Угол, ты тупеешь на глазах.

Здесь взойти на катет – не прокатит;

Полон гравитации рюкзак,

Но горят вершины на закате.

 

Собрались под небом на совет

В перьях облаков индейцы-Альпы;

Облака окрасил алый свет –

Альпы друг у друга сняли скальпы!

 

Мы же наши скальпы защитим

Шлемами из вязаной ангоры,

До утра мы спать не захотим,

Слушая созвездий разговоры.

 

Утром к солнцу выбежит ручей,

Покидая льда гостеприимство,

Запоет о тысяче вещей

И об их сверкающем единстве.

 

Под ногами вереск верещит,

Под ногами путаются горы,

Песенка простецкая звучит

В числовой вселенной Пифагора.


Однажды в Мариэле на траверзе борделя

Однажды мы везли Фиделю

Торпедный катер для борделя.

Кто там вместо торпед, в борделе,

Что нам за дело, в самом деле.


Гуантанамера

Однажды у Гуантанамо

Американский вертолет,

Как и положено, над нами

Патрульный совершал облет.

 

Из дымки берег протрезвился,

Маэстро сьеррой мир пилил,

А супостат все вился, вился,

Как-бы ужалить норовил.

 

На мостик выйдя после сводки,

Пилоту, чтоб не зря кружил,

Наш капитан бутылку водки

Понятным жестом предложил.

 

И тут же  недруг винтокрылый

Завис на уровне антенн,

Проворно нижний люк открыл он,

Веревку выбросил затем.

 

Какой там узел попрочней бы?

У них ведь скоро Рождество.

И водка выстрелила в небо

Новейшим средством ПВО!

 

Есть! Попадание! И сразу,

Уйдя на правый разворот,

Стервятник поспешил на базу.

А где «спасибо»? Ну, народ!

 

Но через час колышет фалы

Опять врага упругий винт.

На всех одной бутылки мало?

Открылся люк… Ах, что за вид!

 

На шкентеле неторопливо,

Отослан вражеской рукой,

К нам с неба плыл бочонок пива –

Ответный залп в войне морской!

 

Наш помполит не принял меры,

Всех без разбора не сдавал.

«Гуахира-гуантанамера»

Он потихоньку напевал.

 


Редьярд Киплинг. Крейсера

Редьярд Киплинг.  Крейсера

Rudyard Kipling.  Cruisers

 

Учили нас мамы-фрегаты с врагом флиртовать,

Заманивать, и линейным громилам сдавать;

Железо и пар – макияж дочерей,

Готовых к атаке в проулках морей.

 

Кому по плечу этот труд-лихоманка?

На мокрых дорогах эскорт и приманка!

Наш бизнес похож на профессию ту,

В которой искусницы шлюхи в порту.

 

Да, это наш бизнес – манить и следить,

В открытое море врага уводить,

Все дальше, пока он в квадрат не войдет,

Где с главным калибром Судьба его ждет.

 

Купец с полным трюмом не чает беды,

Не гасит огней и не прячет следы.

А мы без огней. Так-то будет верней.

И станет торговля немного честней.

 

А когда пыл противника разворошим,

Под крыло наших милых громил побежим,

И враги, приближаясь, заметят их дым,

Повернут вдруг «все вдруг» - далеко ль до беды?

 

Мы разведаем место, их курс и масштаб,

И уж кто-то спешит с донесением в штаб,

А другие вцепились в петляющий след:

Он немного дороже – обратный билет!

 

А потом мы вернемся, но будет приказ,

Опять танцевать посылающий нас

В такт гребням морским под шатром непогод

Вдоль выпуклых линий широт и долгот.

 

Блестящая пена и блики воды,

Луч солнца и лунной дорожки следы

Морочат глаза, заполняя простор,

И все же, мы видим сигналы сестер.

 

Здесь смерть как невеста. Сужается круг,

И нет у невесты шутливей подруг;

На фалах взвиваются флаги-слова,

Их сменит прожектор, стемнеет едва:

 

«Что видите? Молнии или огни?

Что слышите? Гром или грохот войны?

Что слева по курсу – туман или дым?

Чьи тени под месяцем там молодым?»

 

Мы сетью уловок и ложных атак

Заманим – в ловушке окажется враг,

Пусть бредит победами он наяву –

Разгрому его мы готовим канву.

 

И вот прерван мир, и в командах задор –

Да! Нашей сноровке дан полный простор:

Прибрежный патруль или дальний поход –

Она (По местам!) будет пущена в ход!

 

 

 

 

Оригинал:

 Rudyard Kipling » Cruisers


Филип Ларкин. Aubade

Работа днем. К полуночи напьюсь.

Проснусь в четыре и гляжу во тьму.

Тишь. Реже сумрак. В нем узнать боюсь

Ту, что верна не мне лишь одному.

Упорна Смерть, и каждый день на шаг

Ко всем нам ближе, но когда и как

Возьмет меня – вопрос сугубо мой.

Страх умирания, небытия

Прольется в ум, заполнит по края,

Противясь очевидности прямой.

Чуть тлеет разум, но упрека нет –

Мол, мало добрых дел или любви:

На перекатах бесполезных лет

Источник мутный свой благослови,

Начало единичной жизни, в ней

Дай бог, чтоб к устью стала муть светлей,

К той емкой пустоте, влекущей всех;

Не быть нигде, распасться без следа

И скоро так! Исчезнуть навсегда!

Надежно, без сомнений и помех.

 

Таков особый способ ковки страха,

Проверенный в веках. Религий хитрый слог

Сулит бессмертье верным, горы праха

Не их приют. Философ даже смог

Придумать: разум не боится вещи,

Не явной полю чувств; но страха клещи

Как раз всесильны у границ миров,

Где форма, запах, цвет не приручат безбрежность,

Где нечем проницать идей покров

Сквозь обезболенную неизбежность.

 

Да, здесь она. Рассвета тлен лучится

Как льдинки глаз, и волю жить крадет.

Другие беды могут не случиться,

Но эта в срок по адресу придет.

Ужасно! Рядом ни друзей, ни близких,

И кончилась опять бутылка виски!

Что смелость? Не пугать других?

Хнычь или смейся, если хватит силы –

Ни страх, ни мужество не избегут могилы,

Не видит смерть различий никаких.

 

Заря упорствует, по комнате скользя,

И лепит формы. Просто, словно шкаф,

Все наше знание. Избавиться нельзя,

Но и принять его нельзя никак.

Одно «нельзя» уйдет. А между тем,

Готов к отбору телефонных тем

Нависший день, всеобщий и ничей.

Еще на сутки арендован мир.

Пора работать. Небо, как копир,

Шлет по кварталам почту и врачей.

 

 

 

 

Philip Larkin.  Aubade

 

 

Aubade

I work all day, and get half-drunk at night.
Waking at four to soundless dark, I stare.
In time the curtain-edges will grow light.
Till then I see what's really always there:
Unresting death, a whole day nearer now,
Making all thought impossible but how
And where and when I shall myself die.
Arid interrogation: yet the dread
Of dying, and being dead,
Flashes afresh to hold and horrify.
The mind blanks at the glare. Not in remorse
- The good not done, the love not given, time
Torn off unused - nor wretchedly because
An only life can take so long to climb
Clear of its wrong beginnings, and may never;
But at the total emptiness for ever,
The sure extinction that we travel to
And shall be lost in always. Not to be here,
Not to be anywhere,
And soon; nothing more terrible, nothing more true.

This is a special way of being afraid
No trick dispels. Religion used to try,
That vast, moth-eaten musical brocade
Created to pretend we never die,
And specious stuff that says No rational being
Can fear a thing it will not feel, not seeing
That this is what we fear - no sight, no sound,
No touch or taste or smell, nothing to think with,
Nothing to love or link with,
The anasthetic from which none come round.

And so it stays just on the edge of vision,
A small, unfocused blur, a standing chill
That slows each impulse down to indecision.
Most things may never happen: this one will,
And realisation of it rages out
In furnace-fear when we are caught without
People or drink. Courage is no good:
It means not scaring others. Being brave
Lets no one off the grave.
Death is no different whined at than withstood.

Slowly light strengthens, and the room takes shape.
It stands plain as a wardrobe, what we know,
Have always known, know that we can't escape,
Yet can't accept. One side will have to go.
Meanwhile telephones crouch, getting ready to ring
In locked-up offices, and all the uncaring
Intricate rented world begins to rouse.
The sky is white as clay, with no sun.
Work has to be done.
Postmen like doctors go from house to house.


Однажды в Афинах

По Афинам шел аристократ.

На него набросился Сократ.

Доказал, что тот неправ стократ,

Коли мнит, что он аристократ.

 

И побрел назад аристократ,

И родным Афинам был не рад.

Ничего о нем не знал Сократ.

Но того не знал аристократ.


Срединный Путь или Пинок на Обочине

Я прозелит Срединного Пути:

И проза злит, и рифмы не найти.

Напишет про заик прозаик,

Поэт про заек. Им не по пути.

 

Срединный Путь, предателем не будь,

Бери меня, веди куда-нибудь,

Через канаву и бурьян,

Петляя между инь и ян –

Срединный Путь ни трезв ни пьян,

Нет ни добра на нем ни зла, ни шор ни пут;

А там, где ближе к бирже морды

По ветру держат держиморды –

Он где-то между «колл» и «пут».

 

Он посреди всего окольный путь.

Налево труд, направо блуд,

Шаг влево-вправо, и капут –  

Там, встретив будд, расстреливают будд

Из пушек и бумажных катапульт.

 

Но прозелит еще не слит

С Путем, и не наведался в санскрит,

Где  «Махабхарата» ему б открыла,

Что он ни уха и ни рыла.

 

Хоть в поисках Святого Духа

Легко стать Рылом. Или Ухом.


Поль Верлен. Томление

Я тлен Империи, забвенье, декаданс;

Белеют Варвары, им внятен беглый план

Акростиха, что пылью солнца пьян

И полнит золотом томленья транс.

 

Душе так тошно, одиноко, жалок шанс,

А где-то  все  кипит кровавый бой;

О, ни желанья властвовать судьбой,

Ни воли в жизнь свою слегка вмешаться,

 

Украсить эту жизнь и умереть слегка!

Все выпито. Батиль, твой смех уж утомил!

Все выпито, увы, все съели. Пуст весь мир.

 

Остались лишь стихи, достойные броска

В огонь, блудливый раб, что вами пренебрег,

Да скука смертная, что вас прикончит в срок!

 

 

Paul Verlaine

Langueur

Je suis l'Empire à la fin de la décadence,
Qui regarde passer les grands Barbares blancs
En composant des acrostiches indolents
D'un style d'or où la langueur du soleil danse.

L'âme seulette a mal au coeur d'un ennui dense.
Là-bas on dit qu'il est de longs combats sanglants.
O n'y pouvoir, étant si faible aux voeux si lents,
O n'y vouloir fleurir un peu cette existence !

O n'y vouloir, ô n'y pouvoir mourir un peu !
Ah ! tout est bu ! Bathylle, as-tu fini de rire ?
Ah ! tout est bu, tout est mangé ! Plus rien à dire!

Seul, un poème un peu niais qu'on jette au feu,
Seul, un esclave un peu coureur qui vous néglige,
Seul, un ennui d'on ne sait quoi qui vous afflige !


Предполетное

Летать не скучно ль? То ли дело ползать!

Ползти и думать: захочу – взлечу!

Но не хочу! – какая в этом польза,

Копировать сорок и саранчу?

 

Взлетишь – и сразу станет мир с овчинку,

Сожмется в плоский приземленный знак,

Засохший торт с украденной начинкой,

Из подворотни выдутый сквозняк!

 

А поползи – и славен мир огромный!

Ромашки, одуванчики вверху;

Вот муравьишко, трудоголик скромный,

Вот гусеница в куртке на меху,

 

А вот и я – в росинке отражаюсь

И думаю о чем-то о своем.

О чем-то думаю, но не решаюсь

Вверху раздвинуть листьев окоем…


Перси Биши Шелли. Сладость отзвучавших нот

Сладость отзвучавших нот

В памяти еще живет.

Запах вянущей фиалки

Вдруг придет,  и слез не жалко!

 

Смертью роз пьяна постель,

Где Любви таится тень.

Ты уйдешь, но след мечты

Снам Любви оставишь ты.

 

 

 

Percy Bysshe Shelley.  Music, When Soft Voices Die

 

Music, when soft voices die,
Vibrates in the memory;
Odours, when sweet violets sicken,
Live within the sense they quicken.

Rose leaves, when the rose is dead,
Are heap'd for the beloved's bed;
And so thy thoughts, when thou art gone,
Love itself shall slumber on.


А.С. Пушкин. Певец. Препинание со знаками


Слыхали львы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали.

Когда поля в час утренний молчали,

Свирели звук унылый и простой

    Слыхали львы.

 

Встречали, львы, в пустынной тьме лесной

Певца любви, певца своей печали?

Следы ли слез, улыбку ль замечали,

Иль тихий взор, исполненный тоской,

    Встречали вы?

 

Вздохнули ль вы, внимая тихий глас

Певца любви, певца своей печали,

Когда в лесах вы юношу видали,

Встречая взор его потухших глаз?

    Вздохнули львы.


Бетонка

На просеке вышка. На вышке – луна.

Наводит прожектор, присяге верна,

На череп дороги, пробитый травой.

Некстати ты вышел из туч, часовой!

 

Дорога-бетонка. Война – не война, –

Ложиться под танки привычка видна.

По первому зову, приказ – не приказ, –

Без бранного слова, и не напоказ.

 

Дорога, куда ты меня привела!

Луна не обучена «из-за угла».

Вот выйду сейчас на открытую гать

И стану прицеливаться помогать.

 

Дорога, тобой бы дойти до луны,

До створок затвора с другой стороны,

Закрыть этот свет на две тысячи лет!

Дорога, на вышке распни свой скелет!

 

Ступени и кости скрипят и скрипят,

Как зубы от злости на всех, кто распят,

Кто строил здесь башню,

Чтоб править луной,

Кто стал этой пашней

И этой страной.

 

Дорога, скажи, далеко ль до луны?

Дорога ответила: «А до страны?»


Артур Саймонс. Зимняя ночь

На блеклом небе бледная луна.

Пол-улицы залил озябший свет,

Вторая спряталась под плотный плед

Истертой ночи. Тусклый блик окна,

Как взор бессмысленный, прикован к мостовой.

Газ фонарей, тщедушен и пуглив,

Слепые ставни смыслом наделив,

За ними прятал страх зеленый свой.

 

Безмолвна ночь: и ввысь и вширь

Все неизменно, все бездвижно.

Лишь через улицу наискосок,

Насмешливо ветвясь у ног

На две сиамские души,

Шагала тень, нетвердо и неслышно.

 

 

 

 

 

 

Arthur Symons. A Winter's Night

 

 

The pale moon shining from a pallid sky
Lit half the street, and over half she laid
Her folded mantle; through the dark-browed shade
White windows glittered, each a watchful eye.
The dim wet pavement lit irregularly
With shimmering streaks of gaslight, faint and frayed,
Shone luminous green where sheets of glass displayed
Long breadths of faded blinds mechanically.



the night was very still; above, below,
No sound, no breath, no change in anything;
Only, across the squares of damp lit street,
Shooting a mocking double from his feet,
With vague uncertain steps went to and fro
A solitary shadow wandering.


Тукан. Навеяно Шелом Силверстейном

Чей стук тук-тук  там?

Так это же тукан!

Как так – тукан?

Вот так! Тукан!

Тук-тук-тукан?

Тук-тук, тукан!

 

Не стой как истукан,

Хватай, и на кукан!

Из тукана, из тукана

Сварим суп!

Тук-тук, тукан?

Тукан, тукан!

 

Так тучны туканы

Потому, что едят бананы.

Бананы,

Бананы,

Бананы с кашей манной!

Тук-тук, тукан?

Тук-тук, тукан!

 

Милые дети,

Тёти и дяди,

Тукан это дятел,

Такой вот он дятел,

Ну что тут поделать!

Ну, хоть не пеликан.

Тук-тук, тукан?

Тукан, тукан!


Джеймс Стивенс. Клетка

Робко так рассвирепев,

Быстро в клетке семеня,

Выход он искал, храня

Деловитый тихий гнев.

 

К воле ключик золотой

В быстром беге обрести,

В робкой ярости найти

Свой утраченный покой.

 

Он не знал, для ясности

Никогда не глядя вверх, -

Наблюдал там человек

Приступ робкой ярости.

 

Ни на гран не поумнев,

В клетке молча ищет путь,

Разжигая по чуть-чуть

Свой короткий кроткий гнев.




 

 

James Stephens.   The Cage

 

It tried to get from out the cage;

    Here and there it ran, and tried

    At the edges and the side,

In a busy, timid rage.

 

Trying yet to find the key

    Into freedom, trying yet,

    In a timid rage, to get

To its old tranquillity.

 

It did not know, it did not see,

    It did not turn an eye, or care

    That a man was watching there

While it raged so timidly.

 

It ran without a sound, it tried,

    In a busy, timid rage,

    To escape from out the cage

By the edges and the side.


Однажды в Череповце

Эксперт по финансам в Череповце

В «очко» проиграл свой череп овце.

Эксперты по овцам плечами пожали:

Все овцы в округе неистово ржали.


Садоводство

Осколки, осколки …

О, сколько их, сколько!

На маленьком поле, и вверх по холму.

Мы здесь откопали

Те, что не попали,

А те, что попали –

                                  достались

                                                              кому?

 

 

Под Пулковом

                             первый рубеж обороны

В пространстве

                            совпал с огородом моим,

А время –

                    замедлено массой огромной

Металла в земле,

                               на которой стоим.

 

 

Закат  

          завершает набросок с натуры,

А мы

          завершим поклоненье меже.

Разбитый бетон на кустах арматуры

Уже не тревожит. Привычка уже.

 

 

Под Пулковом

                             аэродромный локатор

Неистово верит в реальность свою.

Флюгцойг

                  на посадку –

                                         осколок заката, –

Идет без пробоин в воздушном бою.

 

 

В нем дети и внуки

                                 тех фрицев и гансов,

Что здесь засевали металлом поля.

Люфтваффе

                       над нами

                                       сменила «Люфтганза»,

Но как о лопату

                             скрежещет земля!

 


Альфред Хаусман. Сын плотника

Палач остановил кортеж:
 – Прощайся, и друзей утешь.
 – Прощайте, мне прощенья нет.
Живите! Я ж умру чуть свет.

Когда б отцово ремесло –
Верстак, рубанок и тесло
Не ставил я себе в упрек,
Я душу б, может быть, сберег.

И виселиц поставил ряд.
Там вешали бы всех подряд,
Но не меня, и – жил бы я!
Но. . .
        висеть здесь мне, друзья.

Мне висеть. И подо мной
Проходя, народ честной
Трех несчастных проклянет,
Масла в пекло подольет.

Трое нас. Всем – приговор.
Слева вор, и справа вор.
Центр – особая статья:
За любовь повешен я.

Братья, полно вам глазеть,
Радуйтесь, не вам висеть.
Выбирайте путь благой –
Шея друг вам дорогой.

Я пожелаю вам суметь
Найти достойней этой смерть.
Прощайте. Мне прощенья нет.
Живите. Я ж умру чуть свет.

 

 

 

A.E. Housman. The Carpenter’s Son

 

"Here the hangman stops his cart:
Now the best of friends must part.
Fare you well, for ill fare I:
Live, lads, and I will die.

"Oh, at home had I but stayed
'Prenticed to my father's trade,
Had I stuck to plane and adze,
I had not been lost, my lads.

"Then I might have built perhaps
Gallows-trees for other chaps,
Never dangled on my own,
Had I left but ill alone.

"Now, you see, they hang me high,
And the people passing by
Stop to shake their fists and curse;
So 'tis come from ill to worse.

"Here hang I, and right and left
Two poor fellows hang for theft:
All the same's the luck we prove,
Though the midmost hangs for love.

"Comrades all, that stand and gaze,
Walk henceforth in other ways;
See my neck and save your own:
Comrades all, leave ill alone.

"Make some day a decent end,
Shrewder fellows than your friend.
Fare you well, for ill fare I:
Live lads, and I will die."


У штурвала Господа Бога. Из Силверстейна

Спросил меня Бог с улыбкой бога:

«Не хочешь ли богом побыть немного

И порулить моим Твореньем?»

«Давай, но потом чтоб не было трений –

Где будет мое рабочее место?

Какая зарплата за час и в месяц?

А продолжительность рабочего дня?

И отпуск когда, наконец, у меня?

Опешил Господь: «Дай-ка руль мне обратно,

Боже мой, как Творение нынче затратно!»


Ктоэтоя с именнокаком. Шел Сильверстейн

Тук-тук!

Кто там?

Это я!

Кто это я?

Так точно!

Что точно?

Ктоэтоя!

Это я спрашиваю!

Что спрашиваете?

Кто это я?

Да-да, именно так!

Именно как?

Да, он здесь, на поводке!

Как на поводке? Кто на поводке?

Именнокак!

Именно кто?

Нет, именнокак!

Кто-кто?

Я же сказал – именнокак!

Именнокак?

Само собой!

Именнокак с собой?

Да, он со мной!

Что с Вами?

Именнокак – вот что со мной!

Ктоэтоя?

Именно так!

Пошел вон!

Тук-тук . . .


C приходом!

Все кончено, ноль – ВРШ!

Усталой машине – «отбой»!

И можно теперь неспеша

Готовиться к встрече с тобой.

 

Уложены карты в столы,

Приборы надели чехлы,

Экран за экраном погас

И выключен гирокомпас.

 

Таможня шныряет по-свойски.

Комиссия – глядь! – на борту.

И юный солдат погранвойск

У трапа стоит на посту.

 

Ты рядом, ты на проходной.

Там тоже учет и контроль.

Тебя я у них за спиной

Внесу в судовую роль.

 

Внесу тайком на руках

По шатким ночным лучам,

Что маятся в маяках

И стелятся на причал.

 

Граница пока на замке.

Я ключ к нему подберу.

Гвоздики текут по реке,

Как капли по топору.

 

Напрасно ты льстишь проходной,

И жмешься к ней, как к родной,

У ней всегда полон рот

Людей и прочих забот.

 

Не мешай, на работе она.

Ей инструкция сверху дана,

Чтобы весь народный поток

Сквозь нее  наутек не утек.

 

Так давай мы ее поймем

И тихонько штурмом возьмем:

Понимание – главный таран,

Динамит и подъемный кран.

 

И любезные погранцы,

Закусив, отдадут нам честь,

И таможня отдаст концы,

Позабыв конфискат учесть.

 

И комиссия, шмон свернув,

Оценив  покорность судьбе,

В небольшую мою страну

Вдруг откроет границу тебе.

 


Обломок головоломок. Из Силверстейна

Фрагмент головоломки,

Лежащий под дождем –

Мы в маленьком обломке

Весь лик ее найдем.

 

Здесь поле розовеет.

Наверно, от крыла

Той очень доброй феи,

Что в туфельке жила.

 

Зеленый цвет есть принцип

Волшебного Боба,

А красный – гнев царицы

На верного раба.

 

Здесь мачеха-змея была

Допущена в сюжет, -

И Белоснежкой яблоко

Надкушено уже.

 

Здесь, может быть, невеста

Смеялась от души,

А здесь – сто лет не весел,

Сидел в сосуде джин.

 

Здесь – медвежонка Бобо

Коричневый пушок,

Вот пузо, лапы, попа,

И меда вот горшок.

 

Эй, плащ, а ну ответь нам,

В тебя ль, во злобе чар,

Была одета ведьма,

Растаявшая в пар?

 

 

      Дождь.

      И след слез

      На ланитах ангела

      Ломок.

      Нам опять повезло. Ах, опять повезло нам.

      Ах, какую Вселенную головоломок

      Нам открыл

      Головоломки обломок!


Роберт Фрост. Дорога, не ставшая мной

В осеннем лесу у развилки дорог
Я должен был выбрать одну.
Ведь раздвоиться я не мог,
И долго смотрел на ту, что в лог
Ложилась, как под волну…

Потом на другую свернул, что была,
Подобно размаху второго крыла,
Такая же, но чуть громче звала,
Чуть дольше ждала и сильней заросла,
Поскольку не многих вела.

Дороги как реки под листья ушли.
Вернуться бы к первой, не слишком я строг?
Но, зная капризы рельефа земли,
Не верится, чтобы они привели
В исходную точку, к развилке дорог.

И осенний тот лес, и раскол перепутья,
И, что обе дороги пройти нельзя,
Вспомню со вздохом когда-нибудь я.
Выбрал я менее торный путь,
И в этом разница вся.




The Road Not Taken  

Robert Frost

 

 

Two roads diverged in a yellow wood,

And sorry I could not travel both

And be one traveler, long I stood

And looked down one as far as I could

To where it bent in the undergrowth;

 

Then took the other, as just as fair,

And having perhaps the better claim,

Because it was grassy and wanted wear;

Though as for that the passing there

Had worn them really about the same,

 

And both that morning equally lay

In leaves no step had trodden black.

Oh, I kept the first for another day!

Yet knowing how way leads on to way,

I doubted if I should ever come back.

 

I shall be telling this with a sigh

Somewhere ages and ages hence:

Two roads diverged in a wood, and I—

I took the one less traveled by,

And that has made all the difference.




Сити-Хоп !

Поэзию на должной высоте

Над Бельгией листает «ситихоппер»;

Турбинами возвышенное хобби

К рефлексии на цыпочках подходит

По реактивной белой бороде.

 

Не тот квадрат, и все слова не те,

И Вотерлу – в углу – не Ватерлоо,

Хоть карта повторяет слово в слово,

Все, что не скрыто облачным покровом

И памятью, и рябью на воде.

 

Над Ватерлоо он сквозь белый дым

Казался старым, толстым и седым,

Но – Императором, и снова всех отбрил бы,

Когда б его не заразили гриппом,

И в середине битвы не охрип он,

И, зачихав, не выронил бразды.

 

Хоп-хоп! Давай вприпрыжку, «ситихоппер»!

Хоп-хоп! Смелей на стихоперехват!

Сквозь облаков пороховую копоть,

Нацеленные солнечные копья,

Сквозь ангелов разноязычный гвалт.

 

И  «ситихоппер» над Европой вскачь

Несется солнечным счастливым зайцем!

Цивилизации здесь может показаться,

Что пишут ее с нового абзаца,

Вдали от чьих-то мелких неудач.

 

Темнеет герметичное окно:

Не Ватерлоо там – Бородино!

Одна на всех фатальная ничья.

Страна огромная, страна ничья.

В алмазах там урановые копи,

Вот там и приземлишься, «ситихоппер»!

 

 


Песенка Мюзгли-Брюзгли. Из Силверстейна

Все совсем не так!

Чушь и кавардак!

Дни чересчур-чересчур  длинны,

Ночи  совсем даже не темны,

Солнце слишком печет,

Ветер не с той стороны,

В гору ручей не течет,

Тучи слишком-слишком  тучны,

А зеленя – зелены.

Поле – пыль да былье.

Это флаги? Или белье?

Звезды подмигивают – как не стыдно!

Месяц хихикает – вдвойне обидно!

Канава мокра с утра.

Не на месте торчит гора.

Рыба сплошь чешуей обросла,

А у птиц только два крыла.

У четвероногих четыре ноги,

Враз догоняют – беги не беги!

Плохо все, плохо! А дети добры и участливы,

Да и взрослые почему-то счастливы,

Песни поют, хоть любой простак

Мог бы видеть –здесь все не так!

 

 


Артур Саймонс. Дьепп

Желто-зеленый тлен травы
И пляж, пустыннее пустынь,
Морская даль и неба стынь –
Все осенью уже полно, увы!

Застывшей каменной волной
Пронзительно белел отель,
Но и его закат одел
Оттенками травы, отжившей и больной.

И значил он для нас с тобой
В дробленьи восходящих лун
Не больше, чем любой валун
Иль этот вот момент, что упадет в прибой.

 

 

 

Arthur Symons. At Dieppe

The grey-green stretch of sandy grass,
Indefinitely desolate;
A sea of lead, a sky of slate;
Already autumn in the air, alas!

One stark monotony of stone,
The long hotel, acutely white,
Against the after-sunset light
Withers grey-green, and takes the grass's tone.

Listless and endless it outlies,
And means, to you and me, no more
Than any pebble on the shore,
Or this indifferent moment as it dies.


В России выпали снега

В России выпали снега,

В них вязнет по уши нога,

И потому в снегах России

Не появляются мессии.

 

А если кто-то забредет –

Черт знает что произойдет:

Оледенелая осока

Вся в каплях клюквенного сока.

 

Воронки, ямы да пруды.

К утру на них краснеют льды,

И впору там рубить рубины

И снегом липнуть на рябины.

 

А где ближайшее жилье –

Не вспомнит даже воронье.

Недоуменье в жесте клюва.

 

Но где-то там … под снегом … клюква.


Пьер де Ронсар. Когда состаришься

Когда, уже стара, под вечер у огня

Над пряжей при свечах склонишься головой,

Раскрой стихи мои, где молод образ твой,

Воскликни: «Сам Ронсар в те дни воспел меня!»

 

То имя в дом войдет и, отзвук оброня,

Прогонит полусон прислуги дворовой,

Тень вечной красоты введет перед собой,

Миг красоты твоей в поэзии храня.

 

А я давно в земле. Бесплотен мой фантом.

Мне дарит отдых мирт, а ты скорбишь о том,

Что не было с тех пор любовных грез угодней.

 

Не жди же старости, поверь моей любви!

Прочь гордость и сомненья, розы рви

В саду, цветущем для тебя сегодня.

 

 

 

Quand vous serez bien vieille

Pierre de Ronsard

Quand vous serez bien vieille, au soir, à la chandelle,
Assise auprès du feu, dévidant et filant,
Direz, chantant mes vers, en vous émerveillant :
Ronsard me célébrait du temps que j’étais belle.

Lors, vous n’aurez servante oyant telle nouvelle,
Déjà sous le labeur à demi sommeillant,
Qui au bruit de mon nom ne s’aille réveillant,
Bénissant votre nom de louange immortelle.

Je serai sous la terre et fantôme sans os :
Par les ombres myrteux je prendrai mon repos :
Vous serez au foyer une vieille accroupie,

Regrettant mon amour et votre fier dédain.
Vivez, si m’en croyez, n’attendez à demain :
Cueillez dès aujourd’hui les roses de la vie.


Pierre de Ronsard, Sonnets pour Hélène, 1578


Уильям Батлер Йейтс. Когда состаришься

Когда состариться настанет срок,

Камину усыпить себя не дай,

Из этой книги медленно читай,

И встретишь взгляд свой юный между строк.

 

Как много их – весельем красоты

Твоей пленявшихся, но лишь один

Черты души кочующей следил

В лице твоем, когда грустила ты.

 

И, наклонясь над тлеющей золой,

Нашептывай прощальные слова –

Любовь на горный склон взошла едва,

Прижав к лицу ближайший звездный слой. 


__________________ 

 

William Butler Yeats.   When You are Old

 

 

WHEN you are old and gray and full of sleep

  And nodding by the fire, take down this book,

  And slowly read, and dream of the soft look

Your eyes had once, and of their shadows deep;

 

How many loved your moments of glad grace,

  And loved your beauty with love false or true;

  But one man loved the pilgrim soul in you,

And loved the sorrows of your changing face.

 

And bending down beside the glowing bars,

  Murmur, a little sadly, how love fled

  And paced upon the mountains overhead,

And hid his face amid a crowd of stars. 


Из Рингельнаца. Покинув укромный чертог

Покинув укромный чертог свой из перламутра,

Желая сказать что-то людям изящно и мудро,

И мускусом скрасить их век,

Элитное мыло класса «люкс» или «супер»

Однажды дремало в гороховом супе.

На вилку его подцепив, человек,

Понюхав, вдруг как закричит:

                          «Да ведь это же мыло!»

И мыло с испугу язык проглотило.


Иоахим Рингельнац. Муравьи-путешественники

В Гамбурге жили два муравья.

Их потянуло в чужие края.

Вплоть до Австралии дали просторны!

Но стерли все ноги, дойдя до Альтоны.

 

И благоразумно вернулись назад –

Почти из Австарлии, шутка сказать!


Иоахим Рингельнац. Муравьи-путешественники

В Гамбурге жили два муравья.

Их потянуло в чужие края.

Вплоть до Австралии дали просторны!

Но стерли все ноги, дойдя до Альтоны.

 

И благоразумно вернулись назад –

Почти из Австарлии, шутка сказать!





Joachim Ringelnatz. Die Ameisen


In Hamburg lebten zwei Ameisen,
Die wollten nach Australien reisen.
Bei Altona auf der Chaussee
Da taten ihnen die Beine weh,

 

Und da verzichteten sie weise

Dann auf den letzten Teil der Reise


Шел Сильверстейн. Здесь так темно

Пишу Вам стихи, но не вижу строчек.

Здесь очено темно, простите мой почерк.

Я и сам разбираю его едва,

С тех пор, как шел мимо льва.

 

Я, задумавшись, к львиной клетке приник

И как-то фундаментально проник

В глубокую

                    внутреннюю

                                           сущность

                                                             льва.

Теперь с трудом нахожу слова –

Темно здесь, внутри у льва.


Поль Верлен. Пейзаж в лунном свете

Душа у Вас – пейзаж окрест Бергамо,

Там маскарада голоса и краски;

Далекий фон альпийской амальгамы

Вливает грусть в круженье бергамаски.

 

Там лютни льют минорные созвучья;

Мотив любви, блаженства и привета

Там с тихою печалью неразлучен

И весь пропитан нежным лунным светом,

 

Спокойным светом, грустным и прекрасным,

Наброшенным в ветвях на птичьи сны.

Фонтаны стройные там всхлипывают страстно

И моют мрамор бликами луны.

 

 

 

 

 


Clair de Lune (Paul Verlaine)

Votre ame est un paysage choisi
Que vont charmant masques et bergamasques
Jouant du luth et dansant et quasi
Tristes sous leurs deguisements fantasques.

Tout en chantant sur le mode mineur
L'amour vainqueur et la vie opportune
Ils n'ont pas l'air de croire a leur bonheur
Et leur chanson se mele au clair de lune,

Au calme clair de lune triste et beau,
Qui fait rever les oiseaux dans les arbres
Et sangloter d'extase les jets d'eau,
Les grands jets d'eau sveltes parmi les marbres.


Шел Сильверстейн. Боа-констриктор

Кто ж это ест меня там? Смотри, кто!

В профиль – вылитый боа-констриктор!

И хоть не акула и не крокодил,

Но пятки мои он уже заглотил.

Как же выбраться мне из плена?

Он заглотил меня по колено!

Может, напрасно я беспокоюсь,

Но он заглотил меня по пояс!

Тонем! Спасите наши души!

Он заглотил меня по уш-ш-ш-и!

Ужас! Ужас! Ужас! Уж-шш - нм-ням.


Альфред Хаусмен. Мы здесь лежим

Мы здесь лежим. Смерть выбрала в бою нас,

Чтоб нам не знать стыда или вины.

Не велика потеря – эта жизнь. Но юность

Иначе думает, а мы были юны.





A.E. Housman.   Here Dead Lie We

 

Here dead lie we because we did not choose

  To live and shame the land from which we sprung.

Life, to be sure, is nothing much to lose;

  But young men think it is, and we were young.

 


Читаем Шела Сильверстейна. Странная птица

На зиму птицы летят на юг,

И только одна очень странная птица –

Перья взъерошены, клюв – тюк-тюк-тюк,

Но, кувыркаясь, на север стремится!

 

– Не то, чтобы ветром, морозом, льдом

И снегом мечтала я насладиться,

Но сколько пикантных возможностей в том,

Чтоб в городе быть единственной птицей!

 


Иоахим Рингельнац. Парусники

К ним волны льнут покатыми боками,

Над ними облака, над ними звезды,

Им жизнь дает небесное дыханье

И Божий взор, то ласковый, то грозный.

 

Кокетливо качая парусами,

Как бабочки в ладонях у Судьбы,

Обмен товарами и чудесами

Ведут на перекрестках голубых.

 

Натянуты, как ниточки, канаты

Над бездной между вспененных валов.

Каким ремеслам выучиться надо,

Чтоб ставить в упряжь дюжину ветров?

 

Вы пахнете свободой и азартом,

Мечтой и мачтами, смолой и смыслом,

Вы бредите землей за полем карты,

Вы, парусники наших снов и мыслей!


Экстрим на станции Айс-Крим (По Косиченко Бр и Шелу Сил)

По железной магистрали

Цирк поехал на гастроли,

Но на станции Айс-Крим

Угодил почти в экстрим.

 

Звери, выйдя на перрон

Поразмять хвосты и лапы,

Собрались со всех сторон

У ларька под пестрой лампой.

 

А в киоске том мороженое

По семи сортам разложено,

Шоколадом припорошено –

Отказаться невозможно!

 

Но мороженщик свирепый

Требует обмен нелепый:

Деньги, деньги мне отдайте,

А потом уж поедайте!

Подходи и заглоти,

Но сначала заплати!

Доллар дай мне,

Даймы дай мне,

Или не надоедай мне!

 

Тут все звери зарычали

И хвостами застучали,

Заквохтали, загалдели,

Замяукали, запели

И мороженое съели –

 

Семь сортов исчезли вовсе,

А с мороженщиком – восемь.

 


Иоахим Рингельнац. Парусники

К ним волны льнут покатыми боками,

Над ними облака, над ними звезды,

Им жизнь дает небесное дыханье

И Божий взор, то ласковый, то грозный.

 

Кокетливо качая парусами,

Как бабочки в ладонях у Судьбы,

Обмен товарами и чудесами

Ведут на перекрестках голубых.

 

Натянуты, как ниточки, канаты

Над бездной между вспененных валов.

Каким ремеслам выучиться надо,

Чтоб ставить в упряжь дюжину ветров?

 

Вы пахнете свободой и азартом,

Мечтой и мачтами, смолой и смыслом,

Вы бредите землей за полем карты,

Вы, парусники наших снов и мыслей!

 

 

 

Joachim Ringelnatz.     SEGELSCHIFFE

 

Sie haben das mächtige Meer unterm Bauch
Und über sich Wolken und Sterne.
Sie lassen sich fahren vom himmlischen Hauch
Mit Herrenblick in die Ferne.

 

Sie schaukeln kokett in des Schicksals Hand

Wie trunkene Schmetterlinge.
Aber sie tragen von Land zu Land
Fürsorglich wertvolle Dinge.

Wie das im Winde liegt und sich wiegt,

Tauweb überspannt durch die Wogen,

Da ist eine Kunst, die friedlich siegt
Und ihr Fleiß ist nicht verlogen.

Es rauscht wie Freiheit. Es riecht wie Welt. —
Natur gewordene Planken

Sind Segelschiffe. — Ihr Anblick erhellt

Und weitet unsre Gedanken.


Иоахим Рингельнац. Бумеранг

Жил когда-то бумеранг.

Кривобок, но не дурак.

И однажды бумеранг,

Залетев за буерак,

Возвращаться уж не стал.

А народ стоял и ждал.

 

 

 

 

 

Joachim Ringelnatz. Bumerang

 


War einmal ein Bumerang;
War ein Weniges zu lang.
Bumerang flog ein Stück,
Aber kam nicht mehr zurück.
Publikum – noch stundenlang –
Wartete auf Bumerang.


Морская мистика

Четвертый час «собачьей» вахты,

Четвертое тысячелетье в нем

Стою в пространстве неохватном

Под звездным ищущим огнем.

 

Качает, вроде бы, не очень,

И если в небо не смотреть,

То ночь как ночь, южнее ночи

Все чаще пробуют добреть.

 

Лишь небо необыкновенно,

До сути все обнажено,

Непостижимо, откровенно . . .

Чьей жертвы требует оно?

 

Так в Лигурии и Тирренах

В раскрытой пропасти веков

Сладкоголосые сирены

Смущали древних моряков.

 

Я зову звезд не отвечаю,

Но хитрость не идет на лад –

В пять баллов все-таки качает,

И вверх соскальзывает взгляд.

 

И небо звездным наважденьем

Под крен затопит все вокруг,

Прольет миров нагроможденье

И . . . вырвет релинги из рук!

 

Какой предстанет связь непрочной

С координатами земли!

Наверное, в такие ночи

Вдруг пропадали корабли.

 

Из естества – в пустую небыль,

Из яви – в мистику и бред,

Не то на дно, не то на небо –

Улик и доказательств – нет. . .

 

Все поиски бывали тщетны,

Волынил страховой агент,

Газеты множили сюжеты

Морских загадок и легенд.

 

Одни космические силы

И воли вне добра и зла

Их по орбитам разносили

И просто  по пустым углам.

 

Теперь на мне миров вниманье

У грани борта и волны.

За гранью той иное знанье,

Не совместимое с земным.

 

Там, в новом облике рождаясь,

Объят светящейся рекой,

Я, на созвездья распадаясь,

Найду обещанный покой . . .

 

Полундра, парень! Прочь от борта!

Старпома разбудить пора.

А психику свою до порта

Возьми, дружок, на стопора.

 

Прирос неодолимой хваткой

Я к верной стали  корабля. . .

Четвертый час «собачьей вахты»

Идет, созвездьями пыля.


Читая Джеймса Стивенса. Стакан пива

Не леди, а жердь и моток колючей проволоки,

Чуть не убила меня, едва лишь я попробовал

Вопрошать о стаканчике пива в порядке краткосрочного займа.

Пусть же черти в аду среди душ, терзаемых

За отступления от истинной веры,

Научат ее учтивым манерам!

 

Этот шпареный бес, этот шок и шрек

С подбородком, тяжким, как смертный грех,

И с голосом, хриплым, как рашпиль для мертвеца,

Заорал при всех, и под свист и смех

Подзатыльником сбросил меня с крыльца!

 

Попроси я хозяина, он дал бы мне целую бочку,

А этой жалко четверти пинты, или там половинки!

Чтоб ей выйти за духа и родить ему мышь на обочине!

И чтоб наделил ее всемилостивейший Господь-Вседержитель

В Книге Судеб рожей и свинкой.

 


Джеймс Стивенс. Ветер

Поднялся ветер с бранным кличем,
В четыре пальца засвистал,
Лягнул опавших листьев кучу,
Чету берез врасплох застал,
Кричал, что всех поубивал бы.
Он может. Так уже бывало.

 

  

 

The Wind

The wind stood up and gave a shout.
He whistled on his fingers and
Kicked the withered leaves about
And thumped the branches with his hand
And said that he'd kill and kill,
And so he will and so he will.

James Stephens


Читаем Шела Сильверстейна. Если вы ростом дюйм

Если б вы были ростом дюйм,

Могли бы скакать, оседлав червя,

Утром умыться слезой муравья,

Если б ваш рост был только дюйм.

 

Вот пудинга крошки – нет пищи вкусней,

И каждой хватает на десять дней,

Что очень важно, ведь в магазин

Вы шли бы два лета и восемь зим.

 

Если б вы были ростом дюйм,

Легко бы прошли под любую дверь,

Но каждая блошка – вам страшный зверь,

Поскольку ваш рост всего лишь дюйм.

 

Вы от макушки до пяток дюйм?

На одуванчике можете спать!

На паутинке над лесом летать!

Шлемом наперсток вам мог бы стать,

Будь ваш рост пресловутый дюйм.

 

В кухне по раковине – в ореховой скорлупке

Вы плавать могли бы, как в спасательной шлюпке.

Но маму вам не удастся обнять,

Только палец ее, да и то – как знать . . .

 

Жить на земле – это так непросто,

Для тех особенно, кто дюйм ростом –

Ходят ноги везде, топчут все на земле;

А буквы писать? День-деньской на столе,

Чтобы буквы – одной – оставить след!

Я эти стихи писал десять лет.

Стихосложение – это непросто!

Для меня особенно. Я дюйм ростом.

 


Читая Сильверстейна. Мальчик по имени Сью

Папаша исчез, когда мне было три,

Оставив нам с матерью не слишком много –

Вот эту гитару, да бутылку вина.

Я теперь не сужу его слишком строго,

Он был в бегах, и не в том вина

Его, а в том, чем он сделал жизнь мою,

Когда дал мне имя Сью,

                                   да, девчоночье имя Сью.

 

Он думал, что хорошо пошутил,

И правда, народ хохотал от души.

И мне оставалось только драться вовсю.

Девицы хихикали, и я краснел,

Смеялись парни, и я сатанел,

Скажу я вам, жизнь не мед для мальчика с именем Сью.

 

Я стал взрослей, проворней и злей,

Мой кулак тяжелей, а ум острей.

Из города в город я нес свой стыд,

Но звездам, смеявшимся с высоты,

Я поклялся – все бары обшарю, найду и убью

Человека, что дал мне имя Сью.

 

Однажды в Гэтлинберге в июльский зной,

Едва приехав, и от жажды злой

Я горло хотел промочить глотком пивка.

На грязной улице в старой пивной

У барной стойки, ко всем спиной

Сидела та тварь, собака, живая пока,

Которая дала мне имя Сью.

 

Я узнал, что эта змея мой любимый родной отец,

По истертому фото, где он с мамой идет под венец,

Да по шраму на лбу, да еще по злым глазам,

Он был сед, но крепок, и я подошел и сказал:

«Привет, приятель, мое имя Сью,

Ну что, узнаешь ты смерть свою?»

Да, я, кажется, это ему сказал.

 

Я ударил его и сбил его с ног,

Но он вскочил и, выхватив нож,

Представьте, пол-уха мне отхватил,

Я поднял стул и в дело пустил,

И мы схватились и  покатились,

Сын и папаша чадолюбивый,

Прямо на улицу, в грязь и крапиву,

Мешая проклятья, грязь, кровь и пиво.

 

Я дрался всю жизнь, везде и всегда,

Но такого не было никогда –

Он лягался как мул и грыз как волк,

И при этом смеялся сквозь рев и ругань,

Потом попытался выхватить ствол,

Но мой чуть раньше лег мне в руку.

Я его бы пришил, но я не спешил,

А потом я увидел его улыбку.

 

Он стоял, улыбаясь, он сказал: «Сынок,

Мир этот подл, зол и жесток,

Ты его не прогнешь, если слаб и кишка тонка,

Я знал, что не буду рядом, чтобы помочь,

                        дал имя тебе и сказал «пока!»

С ним бы ты или умер, или бы стал как сталь,

Ты сделал правильный выбор, и я вижу, каким ты стал».

 

И еще он сказал: « Ты только-что выдержал славный бой,

Ты меня ненавидишь, и дело теперь за тобой,

Убей меня, я не буду тебя корить,

Но прежде, сынок, ты должен поблагодарить

За злость в глазах и за стать твою

Придурка, назвавшего тебя Сью».

Он все это сказал мне, да-да,

И что мне делать было тогда?

 

Я выдохнул, бросил «беретту», как груз на весы,

Я сказал ему «папа», и он сказал мне «сын».

Я ушел с иным пониманием всех и всего,

Иногда вспоминаю теперь его,

Когда побеждаю мир в очередном бою,

Но только вот сына я назову своего,

Если появится, Джоржем, Биллом, Хью,

Как угодно, только не Сью.


Читаем Шела Сильверстейна. Чтоесли

Вчера не мог уснуть я, лезли

Мне в уши разные чтоесли.

А через уши прямо в ум,

И там включались в гам и шум,

И пели вместо «бай-баю»

Мне песню старую свою:

Что, если глупый я совсем?

Что, если вновь закрыт бассейн?

Что, если вновь меня побьют?

Что, если яд в компот вольют?

Что, если зареву опять?

Что, если стану помирать?

Не сдам зачет, а то, гляди –

Зеленой шерстью на груди

Вдруг обрасту? Что, если вдруг

Меня не любят все вокруг?

Что, если молния в меня

Вдруг угодит средь бела дня?

Что, если рост мой прекратится?

А голова вдруг сократится

И в авокадо превратится?

Что, если, сколько ни проси,

Клевать не будут караси?

И змей сломался, не взлетает!

Что, если вдруг начнут войну?

Что, если поезд опоздает?

Что, если новую жену

Найдет отец, и разведутся

Родители?  А вдруг протрутся

Мои штаны, и вкривь и вкось

Все зубы вырастут, и в гости

Меня не станут больше звать?

Я не умею танцевать, -

Что, если и не научусь?

В постели целый час кручусь,

Как-будто триллеры листаю!

Как мне прогнать чтоесли-й стаю?




Ричард Уилбер . Пожарный автомобиль

Мчатся вдоль улицы ошалелой,

Сиреной всех сметая с пути,

Медь и киноварь, шланги и шлемы,

Чистое действие воплотив.

 

Сброс передачи, взлет оборотов,

Колокола солидарны со смыслом

Рева мотора на поворотах:

«Действие - высшая форма мысли!»

 

Яркая, четкая, злая, надежная вещь!

Благодарю тебя за этот ясный миг!

Освобожден от мысли кружений вечных

Разум мой чист, как меди пожарной блик.

 

Память возьмет и будет хранить восторг

Дела и долга в зареве красной краски.

И то, как феникс измеряет простор

Пристальным взглядом из-под пожарной каски.

 

 

 

Richard Wilbur - A Fire-Truck

 

 

 

Right down the shocked street with a
                                              siren-blast
That sends all else skittering to the
                                                      curb,
Redness, brass, ladders and hats hurl
                                                      past,
    Blurring to sheer verb,


Shift at the corner into uproarious gear
And make it around the turn in a squall
                                              of traction,
The headlong bell maintaining sure and
                                                      clear,
    Thought is degraded action!


Beautiful, heavy, unweary, loud,
                                        obvious thing!
I stand here purged of nuance, my
                                          mind a blank.
All I was brooding upon has taken
                                                      wing,
    And I have you to thank.



As you howl beyond hearing I carry you
                                          into my mind,
Ladders and brass and all, there to
                                                    admire
Your phoenix-red simplicity, enshrined
    In that not extinguished fire.


Читая Йейтса. Лодка, обувь и плащ

- Что же ты шьешь изящным стежком?

- О, это плащ Печали.
Все, кто с ней не был еще знаком,
Увидят – то плащ Печали,
Все, кто с ней не знаком.

- Что же ты строишь? И парус летуч!

- Это ладья Печали.

Призрак случайный меж волн и туч –

Легкой ладьи Печали

Быстрый бег день и ночь.


- Этот белый войлок к чему?

- Он пойдет на обувь Печали.
Шаг ее бесшумен будет в дому.
Шаг – и вдруг отдаться Печали,
И не знать, почему.




Томас Харди. Песня сержанта. 1803

Как станет правде суд служить,

А поп по проповедям жить, –

Так Бони-Коротышка и злобный Жак

Пойдут на Лондон, чеканя шаг.

Ролликум-рорум, Бони, лорум,

Ролликум, Литтел Бони, лэ!

 

Когда для всех один закон,

А вор и жулик под замком, –

Вдруг Бони-Коротышка и жуткий Жак

Прибудут в Лондон, чеканя шаг.

Ролликум-рорум, etc.

 

Вручают нищим богачи

От сундуков своих ключи,  –

Уж Бони-Коротышка и жадный Жак

По тракту в Лондон чеканят шаг.

Ролликум-рорум, etc.

 

Когда супруг жене не враг,

И на любви основан брак, –

Глядь – Бони-Коротышка и шустрый Жак

На марше в Лондон чеканят шаг!

Ролликум-рорум, Бони, лорум,

Ролликум, Литтел Бони, лэ!

 

 

 

 

                          Thomas Hardy (1840–1928).

                                 The Sergeant’s Song

 

WHEN Lawyers strive to heal a breach,

And Parsons practise what they preach;

Then Little Boney he’ll pounce down,

And march his men on London town!

    Rollicum-rorum, tol-lol-lorum,

    Rollicum-rorum, tol-lol-lay!

 

When Justices hold equal scales,

And Rogues are only found in jails;

Then Little Boney he’ll pounce down,

And march his men on London town!

 Rollicum-rorum, etc.

 

When Rich Men find their wealth a curse,

And fill therewith the Poor Man’s purse;

Then Little Boney he’ll pounce down,

And march his men on London town!

Rollicum-rorum, etc.

 

When Husbands with their Wives agree,

And Maids won’t wed from modesty;

Then Little Boney he’ll pounce down,

And march his men on London town!

   Rollicum-rorum, tol-lol-lorum,

    Rollicum-rorum, tol-lol-lay!


1878. Published in “The Trumpet-Major,” 1880.

 


Это пройдет

Твори  теперь сколько захочется,

Будь слогом изыскан и мил.

Хождение в бизнес закончилось

Налетом мордатых громил.

 

Канава – дороге попутчица,

В ней тоже глубокая суть.

Вот выберусь, если получится,

И ноги опять понесут.

 

Пойду, побегу, покарабкаюсь

С толпой муравьиной тропой,

И доковыляю до радости –

Расплакаться перед тобой.


Вопрос. Из Р. Фроста

Эй, глядя прямо мне в глаза,
Во звезды глядя, дай ответ,
Страстей и боли полоса
Меж двух друг другу тесных вех
Не велика ли плата за
Твое рождение на свет?    


От дела перейдём к словам

От дела перейдем к словам!

Вошел в оазис караван,

Согласованием времен

Закон пустыни изменен –

Пребудь в прошедшем, суета,

И в предпрошедшем – злоба рта,

Пусть в настоящем говорит

О вечном призрачный санскрит,

И арамейский, и койне,

Вдвойне неведомые мне.

И не от вед ли ждать ответ,

Блуждающий в тоннелях лет –

Шифрованный отчет о том,

Как слово борется со ртом,

Чтоб мир по имени назвать

И вечность Хаоса прервать?

А дело – мизерный гешефт,

Вояж из Луги в Новоржев.

В отечестве своем пророк

Рёк – вот, мол, Бог, а вот порог –

Так словом начинался путь,

Оно вернется – долг вернуть.

Гешефт без фюрера хорош,

И фюрера не ставит в грош,

Поэтому – довольно вам!

От дела перейдем к словам!


Поль Верлен. Фантомы заката

Грезит пролиться

Всеми лучами

Солнц вереница

В вечерней печали.

Явь или снится?

В сладкой печали

Солнц вереницы

Мне сердце качали.

Этот странный сон –

Дробных зорь гряда,

Россыпь алых солнц

Льется в три ряда.

Сквозь песчаный склон

Тихо, как вода,

Льется череда

Огромных солнц.

 

 

 

 

Paul Verlaine. Soleils couchants


Une aube affaiblie
Verse par les champs
La mélancolie
Des soleils couchants.
La mélancolie
Berce de doux chants
Mon coeur qui s'oublie
Aux soleils couchants.
Et d'étranges rêves,
Comme des soleils
Couchants, sur les grèves,
Fantômes vermeils,
Défilent sans trêves,
Défilent, pareils
A de grands soleils
Couchants sur les grèves.


Поль Верлен. В лодке

Венеру принял небосвод,

Мерцает ложе черных вод;

Матрос кисет из брюк берет.

 

Зовет момент нас, господа,

Быть смелыми как никогда;

Рукам – свободу от стыда!

 

Но шевалье Атис не рад,

И, пробуя гитарный лад,

На Хлою бросил злобный взгляд.

 

Аббата проповедь тиха –

Эгле не ведает греха,

Виконт глядит на облака.

 

А между тем луна взошла,

Дорожка, как мечта, легла

И лодку приняла.

 

 

Paul Verlaine. En bateau

   

L’étoile du berger tremblote
Dans l’eau plus noire et le pilote
Cherche un briquet dans sa culotte.

C’est l’instant, Messieurs, ou jamais,
D’être audacieux, et je mets
Mes deux mains partout désormais !

Le chevalier Atys, qui gratte
Sa guitare, à Chloris l’ingrate
Lance une œillade scélérate.

L’abbé confesse bas Églé,
Et ce vicomte déréglé
Des champs donne à son cœur la clé.

Cependant la lune se lève
Et l’esquif en sa course brève
File gaîment sur l’eau qui rêve.


Джон Китс. Сонет. Когда боюсь, что до небытия

Когда боюсь, что до небытия
Мне не успеть поставить верный знак
Ума и сердца на меже жнивья,
В амбары книг засыпать зрелый злак;
Когда слежу на звездном берегу
Туманных знаний символы и мощь,
И знаю, что, быть может, не смогу
У рока выиграть следующую ночь;
Когда пойму, мгновения дитя,
Что за его пределами -  тебя
Уж не увижу; в нем любовь найдя,
Все потеряю, звезды теребя, -
Тогда над миром на пустом плато
Я созерцаю ждущее ничто.

 

John Keats. Sonnet.
When I Have Fears that I May Cease to Be


When I have fears that I may cease to be
  Before my pen has glean’d my teeming brain,
Before high piled books, in charact’ry,
  Hold like rich garners the full-ripen’d grain;
When I behold, upon the night’s starr’d face,
  Huge cloudy symbols of a high romance,
And think that I may never live to trace
  Their shadows, with the magic hand of chance;
And when I feel, fair creature of an hour!
  That I shall never look upon thee more,
Never have relish in the faery power
  Of unreflecting love!—then on the shore
Of the wide world I stand alone, and think
Till Love and Fame to nothingness do sink.


Джон Китс. Сонет. Когда боюсь, что до небытия

Когда боюсь, что до небытия
Мне не успеть поставить верный знак
Ума и сердца на меже жнивья,
В амбары книг засыпать зрелый злак;
Когда слежу на звездном берегу
Туманных знаний символы и мощь,
И знаю, что, быть может, не смогу
У рока выиграть следующую ночь;
Когда пойму, мгновения дитя,
Что за его пределами -  тебя
Уж не увижу; в нем любовь найдя,
Все потеряю, звезды теребя, -
Тогда над миром на пустом плато
Я созерцаю ждущее ничто.

 

John Keats. Sonnet.
When I Have Fears that I May Cease to Be


When I have fears that I may cease to be
  Before my pen has glean’d my teeming brain,
Before high piled books, in charact’ry,
  Hold like rich garners the full-ripen’d grain;
When I behold, upon the night’s starr’d face,
  Huge cloudy symbols of a high romance,
And think that I may never live to trace
  Their shadows, with the magic hand of chance;
And when I feel, fair creature of an hour!
  That I shall never look upon thee more,
Never have relish in the faery power
  Of unreflecting love!—then on the shore
Of the wide world I stand alone, and think
Till Love and Fame to nothingness do sink.


Роберт Фрост. Секрет

Где я мог слышать этот рев
Ветра, терзающего мой кров?
Что бы я значил для этих ветров,
Дверь открытую переборов,
Глядя вдоль серых морских валов?
Лето прошло, и день прошел.
Запад от медленных туч тяжел.
Листья в углу за вязанкой дров
Вдруг, шипя, взвились над крыльцом,
Ноги мне обвивая кольцом,
В тоне зловещих ноток след –
Кто-то выболтал мой секрет,
Что я в доме моем один,
Верно, ветер пронес стороной,
Что я в жизни моей один,
Что только Бог остался со мной.

 

 

 

 

Robert Frost. Bereft



Where had I heard this wind before
Change like this to a deeper roar?
What would it take my standing there for,
Holding open a restive door,
Looking down hill to a frothy shore?
Summer was past and day was past.
Somber clouds in the west were massed.
Out in the porch's sagging floor,
leaves got up in a coil and hissed,
Blindly struck at my knee and missed.
Something sinister in the tone
Told me my secret must be known:
Word I was in the house alone
Somehow must have gotten abroad,
Word I was in my life alone,
Word I had no one left but God.


Морис Роллина. Ящерица

Стена змеится вдоль ручья,

Растрескалась как чешуя,

И хоть на ум идет «змея»,

Здесь ящериц увидел я.

 

Ах, сколько этого зверья

На солнце греется, как я.

Стена змеится вдоль ручья,

Растрескавшись как чешуя.

 

Им не страшна ладонь моя,

Признали – мы одна семья!

Кишим, кипим через края!

Стена блестит как чешуя

И ящерится вдоль ручья.



 

 

Le Lézard - Poem by Maurice Rollinat


Sur le vieux mur qui se lézarde,
Que de lézards gris ! ça fourmille !
Quand je m’en vais dans la charmille,
Toutes les fois je les regarde.

L’un d’eux sur ma main se hasarde,
Car moi, je suis de la famille.
Sur le vieux mur qui se lézarde
Que de lézards gris ! ça fourmille !

Je n’ai point la mine hagarde
Pour la bestiole gentille,
Et c’est en paix qu’elle frétille,
Se sachant bien en bonne garde
Sur le vieux mur qui se lézarde.


Морис Роллина. Крыса

От крысы в страхе прятался мой кот,
Едва из шкафа вылезет она,
С повадками и рылом кабана,
И грызть стихи мои начнет или комод,

И рыть везде, как сыщик или крот,
В холстах, муаре и кусках сукна;
В безумном страхе прятался мой кот,
Когда из ночи выпрыгнет она

Греметь посудой, хрюкать, грызть комод,
Шуршать; и ощущение одно
С тех пор в мозгу моем сохранено:
Под простыней упругий хвост ползет.
В безумном страхе прячется мой кот.

 

 

Le Rat - Poem by Maurice Rollinat

Ma chatte avait peur de cet énorme rat
Qui toutes les nuits dévalisait l’armoire,
Rongeait aussi bien le bois que le grimoire
Et fourrait partout son museau scélérat.

Lourd, il trottinait, fouilleur comme un verrat.
Tout y passait : fil, toile, velours et moire !
Ma chatte avait peur de cet énorme rat
Qui toutes les nuits dévalisait l’armoire.

Il mangeait le cuir, le liège, et cætera,
Renversait les pots et traînait l’écumoire ;
Et même une nuit, si j’ai bonne mémoire,
Je sentis sa queue ignoble sous mon drap.
Ma chatte avait peur de cet énorme rat.


Морис Роллина. Эта беленькая мышь

Эта беленькая мышь,

Не иначе – злоумыш-

ленница, скользит, шурша,

Вдоль кроватки малыша.

И пока сопит малыш,

Счастлив, сыт, розовощек –

Злоумыслила еще

Что-то беленькая мышь.

 

Скок в кровать! Не спи, малыш!

Чьи-то зубки в дюйме от

Пухлых щек! Но входит кот.

Черный кот. И ты бежишь,

Злоумышленница-мышь!




Maurice Rollinat.    La petite souris

 

La petite souris blanchette
Glisse d’un pas bref et menu
Autour du bébé presque nu
Qui gigote sur sa couchette.
Et tandis que sur sa manchette
L’enfant bave, rose et chenu,
La petite souris blanchette
Glisse d’un pas bref et menu.

Crac! la voilà sur la planchette
A deux doigts du frêle ingénu!
Mais le chat noir est survenu:
Elle rentre dans sa cachette,
La petite souris blanchette.


Джеймс Стивенс. Козьи тропки

Кривых тропинок кутерьма

По холму, сквозь вереск пышный,

Вьются дальше, вьются выше –

В тишину и солнечность.

И козы, козы вдоль холма,

Наслаждаясь сочностью

Травки, веточек, кустов

И всего, что сладко съесть,

Не пропустят мимо ртов

Чудный вереск там и здесь.

 

Глубже в солнечной тиши,

Где покоем дышит дрок

Да березкой прошуршит

Мимолетный ветерок,

Козы лягут там пока,

Чтоб глядеть на облака.

 

Лишь приблизься – убегают,

Прянут, на тебя кивая,

Звук сердитый издавая,

Дальше в тишь и солнечность.

Чтобы там, за далью дрока

Их опять никто не трогал,

И никто, вотще шурша,

Размышленью не мешал.

 

Козья мудрость – мне урок,

Мне бы тоже думать впрок,

Проложив кривье дорог

Через вереск, через дрок

В тишину и в солнечность.

Лишь приблизься – убегу,

Звук сердитый издавая,

Бородой тебе кивая,

Дальше, дальше в солнечность,

Где покоем дышит дрок,

Да в березках ветерок.

 

В той воздушной тишине,

По примеру мудрых коз,

Что б ни стало тропкой мне –

Вереск, дрок или рогоз –

Я бы долго там блуждал,

Сомневался бы и ждал,

 

И когда-нибудь нашел бы,

То, что век не мог найти,

Тихое, как ветра шепот

И дыхание в груди.

 

 

The Goat Paths

The crooked paths go every way
Upon the hill - they wind about
Through the heather in and out
Of the quiet sunniness.
And there the goats, day after day,
Stray in sunny quietness,
Cropping here and cropping there,
As they pause and turn and pass,
Now a bit of heather spray,
Now a mouthful of the grass.

In the deeper sunniness,
In the place where nothing stirs,
Quietly in quietness,
In the quiet of the furze,
For a time they come and lie
Staring on the roving sky.

If you approach they run away,
They leap and stare, away they bound,
With a sudden angry sound,
To the sunny quietude;
Crouching down where nothing stirs
In the silence of the furze,
Couching down again to brood
In the sunny solitude.

If I were as wise as they
I would stray apart and brood,
I would beat a hidden way
Through he quiet heather spray
To a sunny solitude;
And should you come I'd run away,
I would make an angry sound,
I would stare and turn and bound
To the deeper quietude,
To the place where nothing stirs
In the silence of the furze.

In that airy quietness
I would think as long as they;
Through the quiet sunniness
I would stray away to brood
By a hidden beaten way
In a sunny solitude.

I would think until I found
Something I can never find,
Something lying on the ground,
In the bottom of my mind.


James Stephens




Эрнест Доусон. Vitae Summa Brevis Spem Nos Vetat Incohare Longam

(Краткость жизни не позволяет нам лелеять далеко идущих надежд – Гораций)

 



Они недолговечны – слезы, счастье,
      Любовь, желанья, гнев:
Ничто из них не будет нашей частью
      В другой стране.

Недолги дни руки, вина и розы;
      Из дымки сна
На миг выходим, чтобы кануть сразу
      В тумане сна.

 

 

Ernest Dowson
Vitae Summa Brevis Spem Nos Vetat Incohare Longam
(The brief sum of life forbids us the hope of enduring long - Horace)

THEY are not long, the weeping and the laughter,
Love and desire and hate:
I think they have no portion in us after
We pass the gate.

They are not long, the days of wine and roses:
Out of a misty dream
Our path emerges for a while, then closes
Within a dream.


Артур Саймонс. Венеция

Вода и мрамор. Этой тишине

Неведом звон подков и гул колес.

Как лилия на дремлющей волне,

Из отражений зыбких город рос,

Из колоннад на дне или во сне,

Не зная радости, не тратя слез,

И на себя откуда-то извне

Глядит из мрамора, глядит из грез.

 

 

 

 

Arthur Symons. Venice

 

Water and marble and that silentness
Which is not broken by a wheel or hoof;
A city like a water-lily, less
Seen than reflected, palace wall and roof,
In the unfruitful waters motionless,
Without one living grass's green reproof;
A city without joy or weariness,
Itself beholding, from itself aloof.


Брэд Лайтхаузер. Три миниатюры

             Комариные страсти

За ланчем на ранчо убит кровопийца;
Но кровь пролилась не его, а убийцы.


Два катрена



          Элегическое настроение

Любовь опасна – все, кто с ней знаком,
Так говорят. Но в мире биполярном
Пусть буду пламенем свечи, пусть мотыльком, –
Но только не латунным канделябром.



        Параллельность судеб

Прощай, но помни – неизбежна встреча,
Как встреча этих параллельных строчек
В одной из бесконечно дальних точек,
В единой мысли и безмолвной речи.

 

 

 


Brad Leithauser
               A Mosquito.

The lady whines, then dines; is slapped and killed;
Yet it’s her killer’s blood that has been spilled.
 
 

   
Two Four-Liners  



            Anonimous’ Lament

Though love (it’s been said) is a perilous game,
    At times I might wish to be bolder –
Just once to be either the moth or the flame,
    And not the candle-holder.


            Parallel Lifelines

Not quite goodbye – you’d have us meet
    Where this line, if it never ended,
And this so near, likewise extended,
    Conjoin. And wouldn’t that be sweet.


Чарльз Бест (1570–1627) . Лунный сонет

      Глянь, как восход владычицы ночной

      Приводит океан ей в услуженье,

      Молящий полной приливной волной

      Не о касаньи, лишь о приближеньи…

      Когда ж луны сиятельная стать

      Уж недоступна в шаге горделивом –

      До дна готово море высыхать,

      Печаль измерив глубиной отлива.

      Так ты, царица сердца моего,

      Его приливы держишь в услуженьи,

      А если удалишься, дно его

      Ждет твоего обратного движенья.

 

Твои орбиты – для меня всегда –

То полная, то малая вода.

 

 

 

 

 

 

              Charles Best.    A Sonnet of the Moon

 

 

LOOK how the pale queen of the silent night

Doth cause the ocean to attend upon her,

And he, as long as she is in his sight,

With her full tide is ready her to honor.

But when the silver waggon of the moon

Is mounted up so high he cannot follow,

The sea calls home his crystal waves to moan,

And with low ebb doth manifest his sorrow.

So you that are the sovereign of my heart

Have all my joys attending on your will;

My joys low-ebbing when you do depart,

When you return their tide my heart doth fill.


So as you come and as you do depart,

Joys ebb and flow within my tender heart.

 


Поль Верлен. Марина

Льются в миноре,
Озарены
Взором луны,
Клавиши моря.

Молнии блеск,
Злобен и быстр,
Брошен на бистр
Холста небес.

В каждой невольно
Жест повторив,
Бьется о риф
Жалоба волн.

А там, где тверди окружность
Посмел осязать ураган –
Громом по берегам
Катится ужас.

 

 

 

Paul Verlaine. Marine

L’Océan sonore
Palpite sous l’œil
De la lune en deuil
Et palpite encore,

Tandis qu’un éclair
Brutal et sinistre
Fend le ciel de bistre
D’un long zigzag clair,

Et que chaque lame
En bonds convulsifs,
Le long des récifs
Va, vient, luit et clame,

Et qu’au firmament,
Où l’ouragan erre,
Rugit le tonnerre
Formidablement.


Поль Верлен. Nevermore

Ах, память, память, опомнись, ну что тебе в том,
Как осень плескала багряным листом?
Дрозды покидали желтеющий дом,
Сквозь вихри на юг продираясь с трудом.

Мы были вдвоем – она и я – мы шли, юны и чисты,
Ветер трепал нам волосы, путал наши мечты,
Вдруг ее голос спросил, голос ангельской красоты –
 – Твой прекраснейший день
                                  можешь ли вспомнить ты?

Обратив ко мне глаз своих тревожно-взволнованный свет,
В моей восхищенной улыбке она прочла ответ,
И белую руку ее я нежно поцеловал.

Ах, осень, осень, где аромат тех первых цветов,
И первое «да», что ветер ревниво сорвал
С обожаемых губ под шорох багряных листов?

 





Nevermore

Souvenir, souvenir, que me veux-tu ? L’automne
Faisait voler la grive à travers l’air atone,
Et le soleil dardait un rayon monotone
Sur le bois jaunissant où la bise détone.

Nous étions seul à seule et marchions en rêvant,
Elle et moi, les cheveux et la pensée au vent.
Soudain, tournant vers moi son regard émouvant :
« Quel fut ton plus beau jour ? » fit sa voix d’or vivant,

Sa voix douce et sonore, au frais timbre angélique.
Un sourire discret lui donna la réplique,
Et je baisai sa main blanche, dévotement.

- Ah ! les premières fleurs, qu’elles sont parfumées !
Et qu’il bruit avec un murmure charmant
Le premier oui qui sort de lèvres bien-aimées !


Редьярд Киплинг. Леди-лайнер

Быть лайнером – дело леди, не ведающей забот,

И супруг ее, дредноут, был защитой ей от невзгод.

А такие, как мы, каботажный флот, все снуют

                                                                то взад, то вперед;

Каждый новый фрахт и малый лот,

                                        каждый шиллинг им кровь и пот.  

 

А тебя катает конка Фрэттон-трэм из дока в док.

Дженни, ты уж не девчонка, мы стареем, видит Бог.

Все годится в дело, не стареет ремесло.

Ты на пирсе закоптелом, а кому-то повезло.

 

Она была леди-лайнер, ей грузили бочки белил.

А случалась с ней оплошность  –  муж из всех орудий палил.    

И спалил, говорят, немало джентльменов тот господин.

Ну а в наших малотоннажных делах

                                                  мы с судьбой один на один.

 

Она была леди-лайнер, бег ее изящен и скор,

А рядом муж-дредноут – где найдешь надежней эскорт?

А вот малотоннажный флот на мели,

                                                  если вовремя фрахт не нашли.

Хоть умри, но сегодня трюм отвори,

                                                       чтобы завта мы жить могли.

 

Она была леди-лайнер, и если б случилась война,

Сказал бы супруг-дредноут, чтоб дома сидела жена,

А сам бы он вышел вперед – защищать этот малый флот,

Этот малотоннажный огромный флот,

                                                    гордость Англии – малый флот.

 

Быть лайнером – дело леди, но есть важнее дела,

Не будь ее – торговля уж точно б не замерла,

А вот без нас дредноут был бы попросту ротозей,

Ему б не пришлось сражаться за милый дом и друзей.

 

Да, за дом и друзей, Дженни, Фрэттон-трэм из дока в док,

Да, не вечное круженье, мы стареем, видит Бог.

Все годится в дело, не стареет ремесло.

Гулок пирс заиндевелый. Хоть бы раз нам повезло.

 

 

 

 

 

Rudyard Kipling. The Liner She’s a Lady

The Liner she's a lady, an' she never looks nor 'eeds,
The Man-o'-War's 'er 'usband, an' 'e gives 'er all she needs;
But, oh, the little cargo-boats, that sail the wet seas roun',
They're just the same as you an' me a-plyin' up an' down!

Plyin' up an' down, Jenny, 'angin' round the Yard,
All the way by Fratton tram down to Portsmouth 'Ard;
Anythin' for business, an' we're growin' old,
Plyin' up an' down, Jenny, waitin' in the cold!

The Liner she's a lady by the paint upon 'er face,
An' if she meets an accident they count it sore disgrace.
The Man-o'-War's 'er 'usband, and 'e's always 'andy by,
But, oh, the little cargo-boats, they've got to load or die!

The Liner she's a lady, and 'er route is cut an' dried;
The Man-o'-War's 'er 'usband, an' 'e always keeps beside;
But, oh, the little cargo-boats that 'aven't any man,
They've got to do their business first, and make the most they can!

The Liner she's a lady, and if a war should come,
The Man-o'-War's 'er 'usband, and 'e'd bid 'er stay at home,
But, oh, the little cargo-boats that fill with every tide!
'E'd 'ave to go up an' fight for them, for they are England's pride.

The Liner she's a lady, but if she wasn't made,
There still would be the cargo-boats for 'ome an' foreign trade.
The man-o'-War's 'er 'usband, but if we wasn't 'ere,
'E wouldn't have to fight at all for 'ome an' friends so dear.

'Ome an' friends so dear, Jenny, 'angin' round the Yard,
All the way by Fratton tram down to Portsmouth 'Ard;
Anythin' for business, an' we're growin' old,
'Ome an' friends so dear, Jenny, waitin' in the cold!


Редьярд Киплинг. Если Заповедь, то Еще Одна

Если ты можешь сохранять рассудок,

Когда, лишась его, твоя бунтует рать,

Спокойно встретить злое время суток

И слабости людской не презирать,

Если ты можешь ждать, не утомляясь бденьем,

И ложь найдя, с ней сделок не вершить,

Отнять у ненависти встречное рожденье,

Свой ум и слог надменности лишить,

 

Коль можешь ты мечтать, не став рабом мечтаний,

И мыслить так, чтоб не для мыслей жить,

И встретить череду триумфов и страданий

Как ложных королей, которым грех служить,

Если ты выдержишь, когда твое прозренье

Обращено в ловушку дуракам,

Увидишь гибель всех твоих творений,

Но опуститься ты не дашь рукам,

 

Если ты можешь всю свою удачу

Единой ставкой бросить на сукно,

И проиграть, и новый кон назначить,

Принять как данность все, что суждено,

Если ты можешь сердце, мышцы, нервы

Заставить до конца себе служить,

И только воля – нет других резервов –

Им говорит: «Держись! А ну, держись!»;

 

Если ты можешь ни перед толпою,

Ни перед королем не пасовать,

Ни друг, ни враг твоей не видит боли

И почестей не станет воздавать,

Если ты можешь в каждое мгновенье

Войти как в целый, неделимый век, -

Твоя Земля в ее благословеньи,

Но, что важней, ты будешь Человек!

 

 

 

 

Rudyard Kipling                                                      


If                                                                                          

If you can keep your head when all about you                      
Are losing theirs and blaming it on you;                                  
If you can trust yourself when all men doubt you,                      
But make allowance for their doubting too;                          
If you can wait and not be tired by waiting,
Or, being lied about, don't deal in lies,
Or, being hated, don't give way to hating,
And yet don't look too good, nor talk too wise;

If you can dream - and not make dreams your master;
If you can think - and not make thoughts your aim;
If you can meet with triumph and disaster
And treat those two impostors just the same;
If you can bear to hear the truth you've spoken
Twisted by knaves to make a trap for fools,
Or watch the things you gave your life to broken,
And stoop and build 'em up with wornout tools;

If you can make one heap of all your winnings
And risk it on one turn of pitch-and-toss,
And lose, and start again at your beginnings
And never breathe a word about your loss;
If you can force your heart, and nerve, and sinew
To serve your turn long after they are gone,
And so hold on when there is nothing in you
Except the Will which says to them: "Hold on";

If you can talk with crowds and keep your virtue,
Or walk with kings - nor lose the common touch;
If neither foes nor loving friends can hurt you;
If all men count with you, but none too much;
If you can fill the unforgiving minute
With sixty seconds' worth of distance run -
Yours is the Earth and everything that's in it,
And - which is more - you'll be a Man my son!


Артур Саймонс. Шквал

 

Морская даль уж спать легла,
Но ветер потревожил сон,
И волн процессия вошла,
Загромождая горизонт.

За гребнем гребень, гол и дик,
В пыль превозносится у скал,
Чтоб каждый радуги достиг
И в смерть исходную стекал.

А там, где зарево легло
На самый исступленный вал –
Трепещет паруса крыло,
На миг опережая шквал.



 

 

Before The Squall - Poem by Arthur Symons


The wind is rising on the sea,
The windy white foam-dancers leap;
And the sea moans uneasily,
And turns to sleep, and cannot sleep.

Ridge after rocky ridge uplifts,
Wild hands, and hammers at the land,
Scatters in liquid dust, and drifts
To death among the dusty sand.

On the horizon's nearing line,
Where the sky rests, a visible wall,
Grey in the offing, I divine,
The sails that fly before the squall.


Поль Верлен. Серенада


 

 

Не песня мертвеца из-под земли

            Терзает нежный слух,

То восстает к тебе – красавица, внемли –

            Мой голос, дик и глух.

 

Отвори свой слух и душу открой речам

            Этой мандолины,

Для тебя, жесток и ласков, пою по ночам

            Сквозь туман долины.

 

Воспою глаза твои – золото и оникс –

            Чище ранних рос,

Как река забвения грудь твоя и как Стикс –

            Ночь твоих волос.

 

Не песня мертвеца из-под земли      

            Терзает нежный слух,

То восстает к тебе – красавица, внемли –

            Мой голос, дик и глух.

 

Буду долго петь эту благословенную плоть

            В аромате духов,

Вспомню ночь и чары те, что не побороть,

            И бессонный альков.

 

А в конце опишу поцелуй твоих алых губ,

            От жажды спасший,

Как ты зол и сладок и как мучительно люб,

            Мой ангел падший!

 

Отвори свой слух и душу открой речам

            Этой мандолины,

Для тебя, жесток и ласков, пою по ночам

            Сквозь туман долины.

 

 

 

 

Paul Verlaine. Sérénade

 

Comme la voix d’un mort qui chanterait
Du fond de sa fosse,
Maîtresse, entends monter vers ton retrait
Ma voix aigre et fausse.

Ouvre ton âme et ton oreille au son
De ma mandoline :
Pour toi j’ai fait, pour toi, cette chanson
Cruelle et câline.

Je chanterai tes yeux d’or et d’onyx
Purs de toutes ombres,
Puis le Léthé de ton sein, puis le Styx
De tes cheveux sombres.

Comme la voix d’un mort qui chanterait
Du fond de sa fosse,
Maîtresse, entends monter vers ton retrait
Ma voix aigre et fausse.

Puis je louerai beaucoup, comme il convient,
Cette chair bénie
Dont le parfum opulent me revient
Les nuits d’insomnie.

Et pour finir, je dirai le baiser
De ta lèvre rouge,
Et ta douceur à me martyriser,
- Mon Ange ! - ma Gouge !

Ouvre ton âme et ton oreille au son
De ma mandoline :
Pour toi j’ai fait, pour toi, cette chanson
Cruelle et câline.


Поль Верлен. Коломбина

Леандр простак,
Пьеро просто так –
Ввысь блошиным прыжком!
А Кассандру досадно,
Нос сизый задран
Под колпаком.
Плут Арлекин –
Трюкам каким
Рады его глазки?
Глупейший костюм,
Но светится ум
В щелочках маски.
- До, ми, соль, ми, фа –
Кружится голова,
Все хохочут, поют
И, танцуя, идут
Перед нежной, злой
И всевластной тут,
Перед юной крошкой,
Чьи глаза горят,
Чей порочен взгляд –
Глазки кошки.
В них читаться могла бы
Даже строгость – прочь лапы!
Идут, идут,
Куда же? Куда нибудь.
Предначертан путь
Звезд и строф.
Куда так спешить?
Дойти, дожить
До каких катастроф?
С розой в кудрях,
Юбченкой крутя,
Гонит по свету
Свою глупую свиту
Безжалостное дитя.

 

 

 

Paul Verlaine. Colombine

Léandre le sot,
Pierrot qui d’un saut
De puce
Franchit le buisson,
Cassandre sous son
Capuce,
Arlequin aussi,
Cet aigrefin si
Fantasque
Aux costumes fous,
Ses yeux luisants sous
Son masque,
- Do, mi, sol, mi, fa, -
Tout ce monde va,
Rit, chante
Et danse devant
Une belle enfant
Méchante
Dont les yeux pervers
Comme les yeux verts
Des chattes
Gardent ses appas
Et disent : « À bas
Les pattes ! »
- Eux ils vont toujours ! -
Fatidique cours
Des astres,
Oh ! dis-moi vers quels
Mornes ou cruels
Désastres
L’implacable enfant,
Preste et relevant
Ses jupes,
La rose au chapeau,
Conduit son troupeau
De dupes ?


Джеймс Стивенс. Капкан

Крик боли долетел ко мне  - 

В капкане заяц! Дело худо.

Опять кричит он в тишине,

Но не могу понять, откуда.

 

Не могу понять, откуда

Он о помощи кричит.

Страх туманом пни окутал,

Ужас сучьями торчит.

 

Ужас сучьями торчит,

Зайцу страшно одному,

Вот опять, опять кричит,

Но откуда – не пойму!

 

Где он плачет – не пойму,

Где ловушка держит лапку?

Где бы ни был – я к нему!

Маленький, не надо плакать!

 

 

 

 

James Stephens. The Snare


I hear a sudden cry of pain!
There is a rabbit in a snare:
Now I hear the cry again,
But I cannot tell from where.

But I cannot tell from where
He is calling out for aid!
Crying on the frightened air,
Making everything afraid!

Making everything afraid!
Wrinkling up his little face!
And he cries again for aid;
- and I cannot find the place!

And I cannot find the place
Where his paw is in the snare!
Little One! Oh, Little One!
I am searching everywhere!


Джеймс Стивенс. Одинокий Бог

Итак, Рай пуст. Темнеет. Ночь близка.

Бог ищет место, где б его тоска

Уменьшилась. Печален Божий лик.

Устало руки вдоль боков легли.

Идет сквозь сад, и видит тут и там

Цветы, что нежно пестовал Адам.

Молчат деревья. Смолк и птичий хор.

В мир вылетели птицы, и с тех пор

Их пенье не облегчит Божью боль.

Лишь ветер, сохранивший за собой

Право играть звенящею листвой,

Поет в ветвях, переходя на вой.

 

Тропа ведет к подножию холма,

Но там в траве теряется сама,

Едва обозначая путь к местам,

Где хижину себе воздвиг Адам,

Где он с супругой так уютно жил,

Очаг сложил, и крышу положил.

Теперь здесь Бог стоит, себе назло,

Вздыхая вместе с ветром тяжело.

Все знания небес не возвратят ему

Любимой пары – брошена во тьму,

Познать, что значит боль, отчаянье, ненастье,

И каково отцу – дать детям это счастье!

 

Он здесь стоит и видит, что чертог

Как улей мал. Печален грозный Бог.

Не видно жителей. Забыт во мгле,

Покинут дом на брошенной земле.

Их не вернуть, и скоро темнота

Накроет веки и замкнет уста.

Здесь весь уклад был скромен, чист и мал,

И нов притом, и глаз не привлекал,

Так полон памяти невинных дней,

Сообщество где сыщется дружней? –

Ева, Адам и Он. Здесь мог Он позабыть

Тщету небес. Все в прошлом, Богом быть

Он должен вновь. Не другом, но Отцом,

С бичем в руке, с разгневанным лицом,

Чей голос страх рождает и почет,

Кто грех и кару ставит на учет.

Те двое никогда уж, никогда,

Завидев издали, без страха и стыда,

Смеясь, танцуя, наперегонки

Не прибегут под кров его руки,

Нет, увидав его теперь, они

Скорее спрячутся, иль, голову склонив,

Читать молитвы станут по-складам,

Но не попросят: «Отче, можно нам . . .?»

 

Теперь в Эдем спешить причины нет

Прохладным вечером, когда от солнца свет

Ложится наискось на ветви и кусты,

В гирлянды вяжет их, чтоб в руки темноты

Все вместе передать; дежурная звезда

Взглянуть на подконтрольные  места

Выходит из-за туч, густеет тишь,

Мрак полнится молчанием, и лишь

Случайной птицы полусонный всхлип –

И в страхе музыкальный – кроны лип

На миг разбудит и скользнет к луне,

Взошедшей прогуляться в тишине.

 

Как было хорошо, оставив трон,

Корону бросив в ящик для корон,

По вечерам на воле, налегке,

Дела и ангелов оставив вдалеке,

Скользить в полях, вдыхая запах трав,

Лицо омыть, в ручье воды набрав,

И вдоль него от гордости Небес,

Их знатности и чванства – в райский лес

Укрыться поспешить, в благую тень

От рева звезд, от сил и скоростей.

Как хорошо в Раю под пенье вод

Войти в прохладный, неширокий грот,

Где руки, с двух сторон достав стены,

В реальности ее убеждены.

Стена шероховата и верна,

Вода чиста и предана до дна.

Реальна ль глупость ангелов Его?

Махать кадилом, петь, и больше ничего

Не надо им, Ему поют хвалу,

Но механически, как куклы на балу.

Не знают большей боли, чем когда

Им запретят кадить туда-сюда,

Петь, через меру гнев Его любить.

Как это одиноко – Богом быть!

 

Прощайте! Вдаль сквозь Время ум Его

К началу движется, к источнику Всего,

Но не находит. По песку веков

Лег Воли бег, свободной от оков

Бытийности. Свободной?  Замкнут круг.

Ничто сомкнулось, свод его упруг.

По кругу Ум идет, исчез закон, сюжет,

Нет карты звезд, и горизонта нет.

Безумна  бесконечность за спиной,

Миры вращает Хаос заводной,

И Бог не в силах различить года,

Когда Он не был тем, кем был всегда.

 

И божество не в силах заглянуть

В глазницы Вечности – и не моргнуть

Под холодящим взглядом Пустоты,

Где ум не может провести черты

Меж двух значений, где предела нет,

Конца, начала, абриса, примет

И оснований что-то утверждать.

По кругу в необъятности блуждать

Ум обречен. Бесплоден каждый год.

Смущает Вечность Бога самого,

Надменно не меняя ничего,

Как-будто вовсе не было Его.

 

И так всегда. Безликие года

Летят из ниоткуда в никуда,

Словно рука безумца в казино

Случайности бросает на сукно,

Одно желанье зная за собой –

Истратить то, что неизбывно – боль

Существования. Замедлит Время ход,

Или ускорит, плотности в обход,

Среди вещей в их замкнутой судьбе –

Оно лишь возвращается к себе.

Прилив-отлив вдоль звездных берегов,

Движенье никуда, ни для кого.

 

  – О, одиночество, какому языку

Дашь описать бессмертную тоску

Существ, лишенных тождества себе,

Простой опоры, найденной в борьбе

С рукою равного? О, жалкий трон,

К которому текут со всех сторон

Принять награду, выслушать упрек,

А как ничтожны – то им невдомек.

О, грудью встретить равного врага!

Или обняться с другом! Прилагать

К труду все силы, но не ждать плодов,

В любви не знать, как отплатить готов

Предмет любви. Любить, любовью жить,

Или все сердце в ненависть вложить!

Как день и ночь -  отраду и печаль

В простом чередовании встречать!

Я выровнял пространство, и пошел

Искать предел, что где-то положён

Ему. На север много дней,

А может, лет, на запад, и южней,

И на восток летел я – нет конца

У Бесконечности, но впереди мерцал

Всегда какого-то начала свет,

И я туда летел еще мильоны лет,

Пути ветвились, разум в них блуждал,

Тщету абсурдных истин порождал

И головокружение, и боль,

Назад я повернул, и не в ладах с собой,

В своем Небесном Царстве заперся.

Но ангелы кадили, не спрося,

И пели, и твердили мне хвалу,

И в гневе я открыл дорогу злу:

Мой голос их в бесчувствие поверг,

Я с неба сдернул молью битый верх,

Топтал его, сшиб кулаком звезду,

И солнце вспять, за Млечную Гряду

Пустил кружить. Мой голос сотрясал

Гирлянды звезд, и стон их нависал

Огромным эхом, слух терзая мне.

Я смолк, и в наступившей тишине

Искал, где мог бы вновь собою быть,

Саму идею Космоса забыть!

 

Тогда свой образ я воспроизвел

В явленьи человека. Я его увел

Подальше от Небес и ангельских чинов,

Дал жизнь ему и часть моих основ –

Ум, сердце чистое и дерзкий дух,

И пару дал ему, и был одним во двух.

Добро и зло откроются ему

В обряде испытаний, я сниму

Запреты с воли, будет выбирать,

Он сам – спасаться или умирать,

Грех или жизнь, и через много дней

Придет сюда, чтоб бросить вызов Мне.

 

Восходит он – быть Божеству подстать.

В нем сущность Бога будет прорастать.

Из глины создан, через мир зверья

Пройдя победно, он, в ком суть моя,

Из боя в бой, сквозь поражений ряд,

Сквозь кровь, и страх, и язвы все подряд,

Сквозь неудачи, медленно вперед –

Но движется, копя из рода в род

Отчаянье и боль, и новую ступень

Кладет из них. Я вижу – близок день,

Когда он будет здесь, чтоб в бой вовлечь

Меня и мой огнем горящий меч.

 

Так, в поколеньях множа красоту,

Искусность, силу, мысли высоту,

Питая болью мудрость, а грехом

Искупленным – энергию кругом

Всех дел своих, отменным мне врагом

Он станет. Или в друге дорогом –

Открытом, чистом – отклик я найду;

Мой милый враг, мой друг, так череду

Ударов и объятий нам нести,

Чтобы любви в бореньи дать расти,

Как ты дорос до равенства со мной,

Мой друг, мой враг, или мой брат земной!

 

С ним рядом взрос прекраснейший цветок.

Когда-то вместе их Эдем исторг.

От ветви той отросток я возьму

Быть украшеньем трону моему.

Там место женщине. У милых ног

Бог никогда не будет одинок.

Прекрасной расы дочь, напару мне

Сидеть на троне будет в вышине.

Моя богиня, друг, владычица, жена,

Опора сил моих, с улыбкою она

Однажды спросит, поклонение любя,

«Бог, кто молиться научил тебя?»

 

И через вечность мы пройдем вдвоем.

За шагом шаг – надежду подаем

Затерянным изгоям бытия.

Вновь молодости пыл – Она и Я –

Вселенной дарим. Музыку миров

Опять рождает эхо наших слов,

И в музыке - живое естество

Преображенья Царства Моего.

Поют планеты, замышляя плоть:

«Посей здесь разум, разума Господь!»

Тогда ты, Вечность, покорившись Мне,

Жужжи как муха на моем окне!

 

Я здесь хозяин. Я могучий Бог.

А ты лишь мастерской моей порог,

Творящего сознанья элемент,

Перешагнуть тебя в любой момент

Способного. Ты не отделена

От Божьей мысли, коей рождена,

От ясности величья Моего,

Идеи тень, и больше ничего.

Ты мне слуга. В насыщенных пространствах

Пой вечно славу Мне, иди и странствуй,

Исполни Долг, к Истоку возвратись,

Во Мне мгновеньем вечным воплотись. -

 

Так думал Бог у входа в бедный дом -  

Пустой, как улей маленький. Потом

Он наклонился и вошел, и там, в углу

Гирлянду пыльную заметил на полу.

Ее Адам на голову жены

Еще до бедствия, до страха, до вины –

Так нежно, осторожно возложил.

И Бог тогда к ним радостно спешил.

Теперь Всевышний Гость гирлянду на груди

Могучей спрятал. Где-то впереди

Он скажет той, что станет Королевой:

«Возьми венок. Его носила Ева».

 

           

 

 

 

Оригинал :

 

http//www.poemhunter.com/poem/the-lonely-god/


Артур Саймонс. Возвращение

Я уйду из города и сумею забыть
Этой женщины губы и голос, и звук шагов,
На чужих кораблях по чужим океанам плыть
Буду долго до новых неведомых берегов.

Мир огромен, над ним распахнуты небеса,
В нем должна быть страна, где бы я навсегда забыл,
Как спадают волосы, как лучатся глаза,
Этой женщины, которую я любил.

Ну а если сердце такой страны не найдет,
Мир окажется мал, чтобы сердце мое унять –
Я вернусь к любимой, она ведь этого ждет,
И как в прежние дни отважусь ее обнять.

 

 

Arthur Symons. An Ending

 

I will go my ways from the city, and then, maybe,
My heart shall forget one woman's voice, and her lips;
I will arise, and set my face to the sea,
Among stranger-folk and in the wandering ships.

The world is great, and the bounds of it who shall set?
It may be I shall find, somewhere in the world I shall find,
A land that my feet may abide in; then I shall forget
The woman I loved, and the years that are left behind.

But, if the ends of the world are not wide enough
To out-weary my heart, and to find for my heart some fold,
I will go back to the city, and her I love,
And look on her face, and remember the days of old.


Ли Хант. Дженни встретила меня (Рондо)


Дженни встретила меня
Поцелуем, спрыгнув с кресел!
С прочим краденым храня
Все, чем жил и чем я грезил,

Время, брось на сальдо дня
Старость, грусть и бедность злую,
Но… Дженни встретила меня
Поцелуем.

 

 

Leigh Hunt   (1784-1859)
    Jenny kissed me   (Rondeau)


Jenny kiss'd me when we met,
Jumping from the chair she sat in;
Time, you thief, who love to get
sweets into your list, put that in!

Say I'm weary, say I'm sad,
Say that health and wealth have miss'd me,
Say I'm growing old, but add,
Jenny kiss'd me.


Томас Харди. Но дрозд поет

Ограда парка. Близость тьмы
Уж иней предсказал.
Подносит вечер сор зимы
К слабеющим глазам.
Лианы небо оплели –
Обрывки лирных струн.
Все, кто могли, давно ушли
В тепло, в домашний круг.

Покойник-век печаль зовет
За поминальный стол,
Его гробница – небосвод,
А ветер – смертный стон.
Казалось, в этот зябкий час
В щемящей тишине
Пульс окончательно угас
В природе и во мне.

Вдруг чистый птичий голос из
Оледенелых крон
Разливом сердца хлынул вниз,
Был счастьем полон он.
Озябший тощий старый дрозд,
Нахохлясь на ветрах,
Так встретить предпочел мороз
И всемогущий мрак.

Едва ли контуры земли
И стылый небосвод
Давали повод душу лить
В экстазе чистых нот;
Я думал, мне бы как-нибудь
За ним держаться следом:
Дрозду знаком к надежде путь,
А мне пока неведом.

 

 

 Thomas Hardy.   The Darkling Thrush

I LEANT upon a coppice gate,
When Frost was spectre-gray,
And Winter's dregs made desolate
The weakening eye of day.
The tangled bine-stems scored the sky
Like strings of broken lyres,
And all mankind that haunted nigh
Had sought their household fires.

The land's sharp features seemed to me
The Century's corpse outleant,
Its crypt the cloudy canopy,
The wind its death-lament.
The ancient pulse of germ and birth
Was shrunken hard and dry,
And every spirit upon earth
Seemed fervorless as I.

At once a voice arose among
The bleak twigs overhead,
In a full-hearted evensong
Of joy illimited.
An aged thrush, frail, gaunt and small,
With blast-beruffled plume,
Had chosen thus to fling his soul
Upon the growing gloom.

So little cause for carolings
Of such ecstatic sound
Was written on terrestrial things
Afar or nigh around,
That I could think there trembled through
His happy good-night air
Some blessed Hope, whereof he knew,
And I was unaware.


Франсес Дарвин Корнфорд. Существование-до

Я прилегла на берегу,
Мечтам давая цель:
В них будет и прибоя гул,
И солнце на лице;

Рукам другой заботы нет,
Как с галькой поиграть,
А волн, несущих мне привет, –
Неисчислима рать.

Любовно камешки берет,
Ласкает их рука,
Как будто маленький народ
Выходит из песка.

Сквозь пальцы струйками влекут
Песчинки солнца сор,
И вот уже послушно ткут
Мечты моей узор:

О том, что за грядой времен
Сокрыт забытый берег;
Я, лежа, нежилась на нем,
Как нежусь я теперь,

И волны били в берега,
Как и сегодня бьют,
Ласкала древняя рука
Моя песка уют;

Я позабыла, где мой дом,
Откуда я пришла,
Названье, коим в веке том
Я море нарекла,

Я только помню солнца блеск,
Дробившийся в песке,
Все как сейчас – и моря плеск,
И камешки в руке.

Frances Darwin Cornford.  Pre-Existence

I laid me down upon the shore
And dreamed a little space;
I heard the great waves break and roar;
The sun was on my face.

My idle hands and fingers brown
Played with the pebbles grey;
The waves came up, the waves went down,
Most thundering and gay.

The pebbles, they were smooth and round
And warm upon my hands,
Like little people I had found
Sitting among the sands.

The grains of sands so shining-small
Soft through my fingers ran;
The sun shone down upon it all,
And so my dream began:

How all of this had been before;
How ages far away
I lay on some forgotten shore
As here I lie to-day.

The waves came shining up the sands,
As here to-day they shine;
And in my pre-pelasgian hands
The sand was warm and fine.

I have forgotten whence I came,
Or what my home might be,
Or by what strange and savage name
I called that thundering sea.

I only know the sun shone down
As still it shines to-day,
And in my fingers long and brown
The little pebbles lay.