евгений пальцев


Официантка Рая

А помнишь- там была пельменная?
А в ней- официантка Рая
И бесконечна, как Вселенная,
Была любовь её земная.

Извечно пряталась в косметике,
Как в панцирь прячутся моллюски,
Зато была полна конкретики
И целовалась по-французски .

По установленной традиции
К ней шли студентики и франты,
Как будто посвящаясь в рыцари,
А, может быть, в официанты.

И впопыхах казалось даже нам-
Салагам и молокососам-
Что в фартуке её отглаженном
Лежал ответ ко всем вопросам.

Ах, как она качала ножкою
И возбуждалась не для вида!
Напоминая ту, киношную,
Которая Лоллобриджида.

И нас, глаза невольно прятавших,
Касалась на ходу запястьем
И пахла « Серебристым ландышем»
И непроговорённым счастьем.

А там, за окнами раздетыми ,
В поплиновом коротком платье
Девчушка, щёлкая штиблетами,
Чечётку била на асфальте.


Звони!

Звони, мой друг, не пропадай из виду!
Ещё успеешь ты наверняка
Проклясть свою нелепую планиду,
Небесного отведать коньяка.

Пока ты здесь- в Москве или в Нью-Йорке,
Не спятил ты ещё и не обрюзг-
Не закрывай зазубренные створки,
Ночной урбанистический моллюск.

Давай, звони! И делай чей-то вечер,
Присутствие своё обозначай,
Ещё успеешь высыпаться в вечность,
Как будто сахар опустили в чай.

Давай, пиши! себя по сайтам пости,
Запомнишься кому-то парой фраз,
Неважно то, что будет с нами после,
Важнее-то, что будет после нас..

Звони, мой друг, хотя бы раз в полгода
И расскажи, как обдурил беду,
Но только помни, что твоя свобода-
Всегда свобода мамонта во льду.

Мы станем фотографией и фактом,
Обрывком смеха в снежной кутерьме,
Давай , звони! Звони по всем контактам
И убедись, что живы и в уме.

Давай, кричи с амвона и с балкона,
Мелькай в толпе, купай в стихах тетрадь,
А драхму, что готовил для Харона,
Ты на звонки последние потрать,

Откликнись хоть на ломаном французском,
К звезде лицо промокшее подняв,
А дальше- можешь снова быть моллюском
В глубинах, где не шарит батискаф.

Но даже если сыщешь Атлантиду
Ты в той нечеловеческой глуши-
Звони, мой друг, не пропадай из виду,
Из времени, пространства и души.

2018


Иона

Он крещён был водой солёной
На руках отца-китобоя,
А мальчонку звали Ионой,
А мальчонка боялся моря.

Приходило море к порогу,
Словно пёс голодный, ощерясь,
Всегда было моря помногу,
Всегда его было через.

А когда оно было местью,
А когда оно было штормом,
А когда было море смертью
И мир на клочки был порван-

Прятал сына отец под робой,
Песни пел про китовый норов,
Неразменною мечен пробой,
Номер первый из гарпунёров.

Ветром выдублен, сух и чёрен,
В море слёз не ронявший сроду,
Сам однажды сделался морем,
Распадаясь на соль и воду.

Он, должно быть, китом стал синим!
-Так Иона себе представил-
Стал таким же большим и сильным,
Ветра против и против правил!

Смерть ходила- люта, как стужа,
Пьяным шагом морского танца,
Превращая Иону в мужа,
Превращая Иону в старца.

И однажды...Иона, видишь?
Только в море такие звери!
Кит оставлен был, как подкидыш,
У твоей у рыбацкой двери.

Свою жизнь он держал китовью
Ещё долго, около часа
И вовсю светилась любовью
Эта груда морского мяса.

Пел Иона- и снова, снова
Билось море в его ладони,
Обнимал он зверя морского
И не страшно было Ионе.


Танго 1916 года

Он:
...Мы в шелесте потешной мишуры,
Сегодня гвоздь меню-бургундский трюфель,
Ты соткана из утренней хандры-
От складки рта до востроносых туфель.
Твои глаза вобрали горечь звёзд,
Впитали цвет солёного пространства,
В стихах твоих спокоен я и прост,
В стихах моих ты счастлива и страстна.

Не хочешь мне признаться ты,
Но он тебе идёт-
Наш девятьсот шестнадцатый
Невыносимый год!

Она:
К чему ты клонишь, выскочка-скворец?
Пусти меня моей дорогой стылой,
Но скачет сердце, словно жеребец
С кровоточащей отворённой жилой.
Тебя ищу я в сумраке сыром,
Бреду одна тропою незнакомой,
В стихах твоих я-спичка над костром,
В стихах моих ты-искра над соломой.

Похож на святотатца ты,
Но-что ни говори-
Нам девятьсот шестнадцатый
Готовит алтари...

Он:
Оттуда, где впадает в ночь река,
Где женщины доступней и безбожней,
Привёз я деревянного божка
И чёрный гребень кости носорожьей.
Давай сбежим от сплина и простуд,
В грядущем нашем вижу я утраты:
Меня по ста постелям разберут,
Тебя, коль разберут-то на цитаты.

Грозящий смертным выстрелом
Нам с четырёх сторон,
В обойме века выставлен
Шестнадцатый патрон.

Она:
О нет, не стану оставлять следа
Я на камнях чужих-и слава богу!
Лесная птица ведает, когда
Я выйду на последнюю дорогу.
Не нам идти четою по земле,
Крута тропа, крута и одинока,
А ты до срока пропадёшь во мгле
И обречёшь искать тебя без срока.

Давай же этим вечером
Напьёмся на беду!
Судьба назначит встречу нам
В семнадцатом году...

4.03.2016


Малый голландец


Мне бы малым быть голландцем,
Не большим,
Чуть поболе метра с пальцем
Иль в аршин.
А нужда в подобном росте-
Вот вам крест!-
Что на тамошнем погосте
Мало мест.

Да и сами Нидерланды
Целиком
У Европы- в горле гланды
Или ком.
Овцы, лошади и куры
В том краю
Тоже род миниатюры-
Зуб даю!

Не при титуле и шпаге-
При жене
Жил бы где-нибудь в Гааге,
В стороне
В доме у своей голубы
( Сукин сын!),
Где на шахматном полу бы
Клавесин.

Взял бы что-нибудь на откуп
Под заклад,
Может, чай, а лучше водку б,
Был бы рад!
Но историки сказали-
Вот те на!-
Водку , мол, в те не пивали
Времена.

В кабачке хлебая вермут
И кларет,
Написал бы некто Рембрандт
Мой портрет.
Чтобы из картинной залы
Свысока
Я глядел, голландец малый,
Сквозь века.


Исповедь набоковского мотылька

В бессмертии не вижу я резона,
Но в предыдущий жизненный мой срок
Был мотыльком я в штате Аризона,
Попавшимся Набокову в сачок.
Моя фортуна-уличная девка-
Со мною не была накоротке
И жизнь моя окончилась,трёхдневка,
На энтомологическом штыке.

Будь это просто мелкий янки,
Он был бы зол и бестолков,
Когда меня в стеклянной банке
Нёс на голгофу мотыльков.
А так -руками дворянина
Я был изысканно распят,
Был слева бражник прозерпина,
А справа- тутов шелкопряд.

Когда писатель умер по старинке,
Хлебнув от жизни славы и дерьма,
Я, мотылёк, был на блошином рынке
Наследниками продан задарма.
Был куплен я парижским антикваром,
Всегда державшим взгляд поверх небес
И потому его,совсем нестарым,
Отправил в рай вишнёвый "" Мерседес".

В своём стеклянном саркофаге
Я видел,словно сквозь очки,
Реестры,описи,бумаги,
Коробки,полки,чердаки.
"Без божества,без вдохновенья"
Во тьму кладовки сослан я,
Положен под сукно забвенья
И в долгий ящик бытия.

Но вышел срок- был снят я с пыльных полок
Хозяйкой новой с прозвищем Чин-Чин,
Красотка. Китаянка. Стоматолог.
И острый зуб на молодых мужчин .
На мраморе тушила сигарету,
Любовников хотела целиком
И отправляла их навстречу свету
При помощи коктейля с мышьяком.

От неизбежного ареста
Её внезапный спас удар,
Меня с насиженного места
Снял полицейский комиссар.
Не знал природного закона
Его сынишка лет шести,
Меня он выбросил с балкона,
Сказавши : "Бабочка,лети!"

Кто их поймёт,загадочных двуногих?!
Лететь бы рад,но не даёт земля!
"Я пережил и многое и многих
И многому изведал цену я".
Рыдай же,танго, в хрипе саксофона,
До вечности растягивая миг!
В бессмертии не вижу я резона,
Хотя резон и в жизни невелик.


Легенда о бродяге

Било солнце в глаза и висела над городом птица,
Словно кто-то её к голубому прибил полотну,
На горячих камнях развалилась, как сонная львица,
Иудеи столица в лазоревом знойном плену.

Город был толчеёй. В свисте плёток и в криках ослиных
Возле Львиных ворот, с мокрой тканью вкруг чёрных голов,
Пересыпанный солью, в огромных плетёных корзинах
Рыбари Галилеи ночной продавали улов.

Рыжей нитью в ушко сквозь ворота тянулись верблюды,
Овцы, лошади, мулы, повозки, погонщики, сброд,
Сотни винных кувшинов, маслин чернобокие груды,
В диких скалах добытый целебный тимьяновый мёд.

...Он сквозь те же ворота вошёл, огрубелый от ветра,
И незримая в спину его подтолкнула рука
Мерно двигались в гору подводы ливанского кедра,
Где-то в лавке жестянщика слышался стук молотка.

Там, где Ирода башня щетинилась каждой из граней,
Он замедлил шаги. Площадной был заполнен простор
И служители храма от жертвенной крови бараньей
Отмывали широкий, в потёках и трещинах, двор.

И он стал говорить, и слова его были чеканны,
Они весили больше, чем башни зубчатой стены...
...Пилигримы спешили омыться у мраморной ванны,
Чтобы грешному телу подобье придать белизны.

И возвысил он голос. Слова клокотали в гортани
И наружу рвались, обещая грядущую тьму...
...Седовласый прохожий в хитоне египетской ткани
Звонкий шекель серебряный под ноги бросил ему.

И звенела насмешкой толпа, как из меди посуда,
Потому что толпа не годится для узких дверей
И кричали зеваки: " Пророк, покажи-ка нам чудо!
Дай себя нам распять и воскресни, как тот назорей!"

Всё, что должен сказать был- сказал. Что же мог он ещё дать?!
Зной висел над толпою, как бык на крюке мясника,
С раскалённых небес рухнул дождь, как последняя подать
И рванула по мраморным лестницам с неба река.

Дождь летел в колоннады лихого резвей эскадрона,
Словно крохи с ладони, с карнизов сметал голубей,
Львиным рыком ревела гроза у долины Кедрона
И блудницей плясала среди погребальных полей.

В нестерпимом свету были белыми гряды и пашни,
Низвергался в проулки и улицы мутный поток,
Иудея, как зубы, замшелые скалила башни,
Разметав по холмам запылённые космы дорог.

...Он исчез, как пришёл- так в огне исчезает бумага,
Ждал товарищ его вдалеке, за Масличной горой,
"Они так и не поняли",- грустно промолвил бродяга,
"Ты хотя бы попробовал",- тихо ответил второй.

Уходила гроза в чёрном платье, как будто вдовица,
Отряхнулась столица, смахнув наважденье с виска
Било солнце в глаза и кружила нездешняя птица
И на город направлены были два хищных зрачка.

май 2020 г.


"Я памятник воздвиг себе из теста..." ( Памятник)

Я памятник воздвиг себе из теста,
Которое готовила жена,
За неименьем площадного места
Я монумент поставил у окна.
На этаже шестом, спиной к уборной,
Сквозь окна он взирает на бомжей,
Но выше он главою непокорной
Пяти нижележащих этажей.

Пейзаж родной статУями обилен:
Торчат, как мухоморы средь двора,
Стоячие властители извилин,
Сидячие кудесники пера.
Виновен кто в беде, а кто в победе-
Давно уже сбит правильный прицел,
Здесь по утрам скорбят о людоеде,
А вечером- о тех, кого он съел.

Я предлагаю-вежливо, не матом-
Сменить отныне памятный формат,
Пускай карманным будет реформатор,
Карманным -вождь, карманным-дипломат.,
Чем хороши карманные кумиры?
Они совсем не вызывают страх,
Пускай они заполонят квартиры,
Рассядутся на полках и шкафах.

Я не люблю монументальных шашней,
Я сам себе и бубен, и шаман,
Мой памятник- он маленький, домашний,
Он тоже помещается в карман.
Не будет подо мною демонстраций
И встречу не назначит резидент,
И прятаться не будет папарацци
За мой великодушный постамент.

И буду сам себе любезен тем я,
Что я собрал-пускай не без грехов!-
Во времена вранья и мелкотемья
Две-три пригоршни стоящих стихов.
Пускай у ног моих не глушат вермут,
Но я прощу( хотя и буду зол),
Когда меня случайно ниспровергнут
Внучата с подоконника на пол.





О пользе и вреде чревовещания

Чревовещатель Марк Борисович Гальперин
В существовании своём был не уверен,
А что мешало- сразу и не разберёшь.
Мешали сны. Мешали женщины. И даже
Мешало, вроде, отражение в трельяже,
С которым не был он согласен ни на грош.

Родился он в углу медвежьем, в марте талом,
Чревовещателем быть с детства не мечтал он,
Мечта подобная диагнозу сродни,
Но жизнь подкинула другие геморрои
И пролетели мимо лётчики-герои,
И космонавты пробасили: " Извини!"

И только Фредди-кукла говорящая-
Пошитая из дедовских кальсон,
Была одна такая настоящая,
Была одна такая настоящая!
Как на бесплодной грядке-патиссон.

Был зимний день. Плевалось небо снегопадом,
Висели шапки ледяные по оградам,
В бинтах январских стыли темечки церквей,
А Марк Борисыч в этот день в дурном настрое
Приехал в город на прощальные гастроли
В концертном зале у вокзала, чуть левей.

Стоял на сцене одинокий человечек,
Как будто точка в окончании словечек
И разговаривал с тряпичным двойником,
Их диалог антибиотика был горше,
Но зал вздымался, словно груди билетёрши
И хохотал- то по рядам, то целиком.

И только Фредди( чтоб его по матери!)-
Бессмыслица, пустышка, реквизит-
Смотрел в глаза отчаянно-внимательно,
Он так смотрел отчаянно-внимательно...
Вот-вот , казалось, взглядом просквозит.

И падал снег. Он был бессмысленным и свежим,
Сочилось радио своим томбе-ля-нежем,
Усталый город мрачно вышел на поклон,
Когда нет веры ни объятьям, ни прощаньям,
Кому ты нужен со своим чревовещаньем,
С дурацкой куклою из дедовских кальсон?!

Потом при помощи стамески и отвёртки
Далёко за полночь сломали дверь гримёрки,
Но, кроме куклы, не сыскали ни души,
К тому моменту был и взвешен, и измерен
Чревовещатель Марк Борисович Гальперин
 И признан годным для заоблачной тиши.

По ржавым стыкам через одного гремя,
Эпоха прёт в неведомую даль,
А жить всегда случается не вовремя,
А жить всегда случается не вовремя...
...Такая вот нехитрая мораль.




Варенье из крыжовника

1.

Вы любите варенье из крыжовника?
Таким был у неё оттенок глаз,
Она твердила про отца-полковника
И что -то там про город Арзамас.

Она любила джаз. И междометия.
Пьянела быстро- где-то в полчаса
И длинной-длинной. как тысячелетие,
Была её янтарная коса.

Тихоня. Недотрога. Королевишна.
Точь-в-точь, из пастернаковской мечты,
Она меня с ума сводила бережно,
Как сводят ленинградские мосты.

Я думал: так бывает только в повести,
Но оказалось-повести не лгут,
Перроны нам оказывали почести,
Гремел зимы разнузданный салют.

Страна пыхтела алой печью доменной,
Рекорды выдавая на-гора,
А я тонул. Тонул в реке соломенной,
Струившейся от шеи до бедра.

Мир сотрясался четырьмя основами,
Метались черепахи и слоны...
Мы печь топили шишками сосновыми
И приходили друг ко другу в сны.

В саду качались вербы неваляшками,
А по ночам-особенно в метель-
Она курила быстрыми затяжками,
А после снова падала в постель.

Земля казалась замершей и вымершей,
Мы спали, а напротив, у стола
Судьба сидела терпеливой киллершей
И пробужденья нашего ждала.

2.

...Она была как номер на трапеции:
Недолго, но захватывало дух,
Теперь она-домохозяйка в Швеции,
Её супруг- католик и главбух.

( Ещё " лопух" напрашивалось явственно,
Но то неправда- был весьма неглуп!),
Меня своими потчевал он яствами:
Салаты, фрикадельки, рыбный суп.

И мискою, вмещавшей два половника,
Был одарён я в чаепитья час...
Проклятие! Варенье из крыжовника!
Таким был у неё оттенок глаз.

Она как будто с той поры не выспалась
И, словно стужа тронула жнивьё,
С янтарной желтизной смешалась изморозь
В соломенной республике её.

Здесь тот же горизонт и та же Балтика
И ветер лезет пятернёй в лицо,
Но страсти нет- одна психосоматика
Пустая, как трамвайное кольцо.

Над пристанью поморники гундосили,
Мы попрощались быстро, не навзрыд,
Она сказала: " Прилечу по осени",
Мы оба знали, что не прилетит.

И, уходя по трапу с посторонними
И в свисте ветра слыша похвалу,
Я чувствовал озябшими ладонями
Сгоревших шишек тёплую золу...





Мрамор

Как Еву из Адамова нутра,
Его достали из горы. Гора
Стояла в паре дней пути от Рима,
Жара струилась наравне с рекой,
А он холодный был, как червь морской
И белый, как подмышки херувима.

Его прозвали мрамором. Он был
Пронизан сетью буро-красных жил,
Как здешней и положено породе,
Как пот, стекала крошка с белых плит
И оттого казался монолит
Куском замёрзшей великанской плоти.

Потом рванула дюжина быков,
Но лопались и сверху, и с боков
Верёвки, и быкам хлестали спины,
И каменной мукой взметался прах,
И оседал на угольных вихрах,
Даря юнцам поспешные седины.

И сочетанье хлада с белизной
Казалось, остужало лютый зной,
Висевший над прожаренною степью,
Каменотёсы замерли. Они
Не в силах слова молвить были, ни
Противиться его великолепью.

А ближе всех стоял один. Худой,
С нечёсаною рыжей бородой,
Похожей на кусок медвежьей шкуры,
Как перед Полифемом Одиссей,
Стоял он перед страшной глыбой сей
И видел облик будущей скульптуры.

Центуриона белые зрачки,
И очертанья жилистой руки,
Сведённой страшной судорогой в гневе,
И наготу под складками туник,
И чей-то лик, знакомый чей-то лик,
Уткнувшийся в плечо небесной деве...


Письмо влюблённой еретички



Посылаю тебе эту весточку, возлюбленный мой дорогой
С моим другом Франциском, глухонемым пилигримом.
Говорят, Жанна Д' Арк перед смертью просто была огонь!
И кто-то ударил в колокол, когда она стала дымом.

С чердака, где я прячусь, видно море и корабли,
Волны гонят баркас, как стая легавых-шавку,
Собор никак не достроят и город в белой пыли,
Словно бы артиллерия бомбила мучную лавку.

" Из праха мы происходим и обратимся в прах,
Так что, пока мы живы, давай-ка снимем усталость!",-
Шепнул мне в лавке зеленщика благочестивый монах,
У коего даже тень похожа была на фаллос.

Люди бегут из города, как с горячей сковороды,
У главного инквизитора не прочтёшь ничего на забрале,
Повсюду полно доносчиков, но не хватает воды
И это неудивительно: все её в рот набрали.

Птицы тоже готовятся драпать-это видно по их следам,
Если ведьмы и существуют- пусть меня превратят в гусыню,
Хозяин божился недавно, что я, мол, тебя им не сдам!
Но можно ли верить народу, что сдал свою героиню?!

Намедни сжигали книги у городского рва,
Но у жизни сюжеты похлеще любой интриги-
Если сжигают книги- должны остаться слова,
А если слова остаются- лягут в новые книги.

Со смертью мы точно поладим- я знаю её сестёр:
Боль, тоска, лихорадка, даже дурная погода,
Но пусть меня обнимает мужчина, а не костёр,
Хотя и костёр, конечно, тоже мужского рода.

Если земля и вправду круглее женской груди
И если небу захочется, чтобы продолжилась пьеса,
Пойдём же в разные стороны и встретимся посреди
Может, пути, может, пламени. С любовью. Твоя Агнесса.


Античный некрополь



***

Здесь погребён Октавий,
Служитель храма Цереры,
Мелкий был, словно гравий,
Скользкий, как вёсла галеры.
В Риме жену имел и в Помпеях,
Теперь нет ни его, ни обеих.

***

Перегрин, управлявший рабами,
Спит под этой оливой.
Закопал его я, никогда не
Евший мяса с подливой.
Тебе,клеймом украшавшему лбы,
Сей камень воздвигли рабы.

***

Путник, постой! Подойди! Хороша надпись эта:
Здесь Марцеллина легла, как обычно ложилась,
Хоть сверху была, как всегда, Марцеллина раздета,
А снизу снискала , к тому же, Венеры немилость,
Лучшей гетеры
Не видел Родос,
Любила без меры,
Погибла в родах.

***

Здесь ты лёг, Тит Кессоний. Здесь, где тенистый склон,
Этот камень в роли последнего подношенья
Пятый галльский поставил тебе легион,
Друзья, пока избежавшие разложенья.
Спи, ветеран! говорят, что пухом
Будет земля. Но это по слухам.

***

Здесь лежит ростовщик. Награда
Для него твоя, путник, память:
По большой нужде тут не надо,
А вот малую можешь справить.
Воздаянье тебе на восток и запад-
Посмертной твоей репутации запах.

***

Никто лежит в этой яме
Между камней и глины,
В море ушёл с кораблями,
Его отпели дельфины.
Был он забыт сто раз по сто,
Но здесь он лежит-великий Никто!

***

Замедли шаг, анонимус!
Вот надпись прочим на зависть:
У жизни нашей есть минус
И плюс у жизни всегда есть.
Минус жизни- в её закате.
И плюс в том же самом, кстати.