Владимир Корман


Фрэнсис Томпсон Холокост

Фрэнсис Томпсон Холокост

Ни один человек не достигал высшего знания, если
его сердце не было вырвано вместе с корнями.

Предвижу, что настанут времена,
когда Ты отвернёшься от меня,
поскольку дух, которому верна,
велит держаться, строгость сохраня.
Ты всё бичуешь ветхий мой кафтан
и пыльную печаль моей души,
бредущей через муки и туман...
И весь я - хоть в калики запиши.
Никто, должно быть, не услышит звон
с Горы, повелевающей идти.
Лишь злая Зависть заскрипит вдогон,
но кто-нибудь подбодрит на пути.
Господь! Порой у нас трещат сердца,
как кости сбитого телегой пса,
как мятый абрикос в руках мальца.
Куда тогда девается краса ?
В моей душе непостижимый крик,
и в памяти Масличная гора.
И кровь сочится, и дрожит язык.
Неуж с Тобой проститься мне пора ?
Клянусь, хоть дважды - пред святым порогом.
Тебе - как в Небе, Небесам - в Тебе.
Пребудь в надежде. Не торгуйся с Богом.
Тебе я верен, как своей Судьбе.
Тебе я верен, страстно возлюбя.
Моя Красавица ! Люблю одну Тебя !

Francis Thompson A Holocaust

'No man ever attained supreme knowledge, unless his heart had been
torn up by the roots.'


When I presage the time shall come--yea, now
Perchance is come, when you shall fail from me,
Because the mighty spirit, to whom you vow
Faith of kin genius unrebukably,
Scourges my sloth, and from your side dismissed
Henceforth this sad and most, most lonely soul
Must, marching fatally through pain and mist,
The God-bid levy of its powers enrol;
When I presage that none shall hear the voice
From the great Mount that clangs my ordained advance,
That sullen envy bade the churlish choice
Yourself shall say, and turn your altered glance;
O God! Thou knowest if this heart of flesh
Quivers like broken entrails, when the wheel
Rolleth some dog in middle street, or fresh
Fruit when ye tear it bleeding from the peel;
If my soul cries the uncomprehended cry
When the red agony oozed on Olivet!
Yet not for this, a caitiff, falter I,
Beloved whom I must lose, nor thence regret
The doubly-vouched and twin allegiance owed
To you in Heaven, and Heaven in you, Lady.
How could you hope, loose dealer with my God,
That I should keep for you my fealty?
For still 'tis thus:-because I am so true,
My Fair, to Heaven, I am so true to you!


Фрэнсис Томпсон   Маргаритка

Чертополох пурпурно цвёл,
гордясь самим собой.
Бубенчик трясся на ветру. -
Вдали шумел прибой. -

Холмы уставились на юг
с заветною мечтой,
чтоб бризы с моря к ним несли
невинность с чистотой.

Малина зрела. Алый сок
взманил ребят на сбор.
Я с милой девочкой завёл
там детский разговор.

Она терялась меж цветов,
в тенистости лесной
и, как изюминка, светясь,
дивила белизной.

Она сбивалась с верных троп,
не знала многих слов,
но звонко пела целый день
милее соловьёв.

Красою славен Сторрингтон -
в цвтах - во весь размах,
но лучшей Маргаритки нет
на Сассекских холмах.

Помолодел весь лик Земли.
Мне - слаще всех наград -
достались ягоды с куста,
её слова и взгляд.

Как только гляну в блеск тех глаз,
так речь её внятней,
и сердце дикое моё
слетает в руку к ней.

Вокруг неё был воздух чист.
Лес ягоды дарил.
В её глазах жила Любовь,
и мне тот взгляд был мил.

Увы ! У счастья краток век.
Пример - цветенье роз.
И память прошлого горька:
она источник слёз.

Она шла дальше бе меня,
нахмуривши свой взгляд.
Над морем свет небес померк.
Был близок листопад.

Она ушла другим путём,
а взор её не гас.
Разлука та меня гнетёт,
и не в последний раэ.

Была весёлой - я скорбел.
Не знаю, почему
печаль - сладка, в веселье - грусть ? -
И нынче не пойму.

И будто вижу вдруг опять:
посмотрит впопыхах -
и только ягодку сорвёт -
Любовь в её глазах...

За все начала и концы:
за всё есть плата - Боль !
В страдаиях даётся Жизнь.
Из них и вся Юдоль.

Francis Thompson  Daisy

Where the thistle lifts a purple crown
Six foot out of the turf,
And the harebell shakes on the windy hill-
O breath of the distant surf!-

The hills look over on the South,
And southward dreams the sea;
And with the sea-breeze hand in hand
Came innocence and she.

Where 'mid the gorse the raspberry
Red for the gatherer springs;
Two children did we stray and talk
Wise, idle, childish things.

She listened with big-lipped surprise,
Breast-deep 'mid flower and spine:
Her skin was like a grape whose veins
Run snow instead of wine.

She knew not those sweet words she spake,
Nor knew her own sweet way;
But there's never a bird, so sweet a song
Thronged in whose throat all day.

Oh, there were flowers in Storrington
On the turf and on the spray;
But the sweetest flower on Sussex hills
Was the Daisy-flower that day!

Her beauty smoothed earth's furrowed face.
She gave me tokens three:-
A look, a word of her winsome mouth,
And a wild raspberry.

A berry red, a guileless look,
A still word,-strings of sand!
And yet they made my wild, wild heart
Fly down to her little hand.

For standing artless as the air,
And candid as the skies,
She took the berries with her hand,
And the love with her sweet eyes.

The fairest things have fleetest end,
Their scent survives their close:
But the rose's scent is bitterness
To him that loved the rose.

She looked a little wistfully,
Then went her sunshine way-
The sea's eye had a mist on it,
And the leaves fell from the day.

She went her unremembering way,
She went and left in me
The pang of all he partings gone,
And partings yet to be.

She left me marvelling why my soul
Was sad that she was glad;
At all the sadness in the sweet,
The sweetness in the sad.

Still, still I seemed to see her, still
Look up with soft replies,
And take the berries with her hand,
And the love with her lovely eyes.

Nothing begins, and nothing ends,
That is not paid with moan,
For we are born in other's pain,
And perish in our own.



Томас Кэмпион Королю Якову Первому

Томас Кэмпион Королю Якову Первому
Cвященнейшему королю.

1.
О Горе - разное для всех, в любой юдоли !
И ты, Король, уйти не смог...
Молюсь, чтоб сердце ты сберёг
От лютой боли.
Гляди с усмешкою, как Рок
С людьми играет нам невпрок.
Но ждёт нас только крах -
Ни счастья, ни услад.
Взамен надежд грызёт лишь страх.
Всё гибнет враз и невпопад.

2.
О Рок ! Ты грабишь Королей, привык их счастье красть.
Привык терзать государей.
Со Смертью споришь, кто быстрей.
Неуж в том видишь сласть ?
В тебе ж, Отец, был смысл и толк.
Смотря вперёд, ты знал свой долг.
Сын рос. Ты был и горд и рад,
Не прекращал своих забот -
А Принц коварной Смертью взят.
Кто ж мог предвидеть злой исход ?


Thomas Campion
To the most Sacred King James
 
1.
O grief, how divers are thy shapes wherein men languish !
The face sometime with tears thou fill'st,
Sometime the heart thou kill'st
With unseen anguish.
Sometime thou smilest to view how Fate
Plays with our human state :
So far from surety here
Are all our earthly joys,
That what our strong hope builds, when least we fear,
A stronger power destroys.
 
2.
O Fate, why shouldst thou take from Kings their joy and treasure ?
Their image if men should deface
'Twere death, which thou dost race
Even at thy pleasure.
Wisdom of holy kings yet knows
Both what it hath, and owes.
Heaven's hostage, which you bred
And nursed with such choice care,
Is ravished now, great King, and from us fled
When we were least aware.

Томас Кэмпион
Священнейшей Королеве Анне.

1.
Мёртвая ночь и темно на Земле.
Звёзды - и те - в небесах не горят.
Скорбь по ушедшем повсюду во мгле.
Сын твой божествен и в памяти свят.
Он Радость всем нёс и дарил Благодать.
В цвете Красы он скончался в нежданный час.
Музыке нужно взыграть !
Скорбь - у Тебя и у нас.
Горе, и плач похоронный наполнили храм,
Как Трою, в день, когда погиб с детьми Приам.

2.
Улыбки стёрлись, радость не слышна.
Забавок - никаких.
Ты, королева не бывала так грустна.-
Ни разу не звучал столь скорбный стих.
Как много вспоминается всех бед,
Сплошных угроз, безжалостных тревог,
А облегченья нет как нет,
И вот увял любимейший цветок.
Удар судьбы - одна из дьявольских потех.
Один похищен, а трагедия для всех.
 
Thomas Campion
To the most Sacred Queen Anne.
 
1.
'Tis now dead night, and not a light on earth,
Or star in heaven, doth shine :
Let now a mother mourn the noblest birth
That ever was both mortal and divine.
O sweetness peerless ! more than human grace !
O flowery beauty ! O untimely death !
Now, Music, fill this place
With thy most doleful breath :
O singing wail a fate more truly funeral,
Than when with all his sons the sire of Troy did fall.

2.
Sleep, Joy ! die, Mirth ! and not a smile be seen,
Or show of heart's content !
For never sorrow nearer touched a Queen,
Nor were there ever tears more duly spent.
O dear remembrance, full of rueful woe !
O ceaseless passion ! O unhuman hour !
No pleasure now can grow,
For withered is her flower.
O anguish do thy worst and fury tragical,
Since fate in taking one hath thus disordered all.


Скупая дребедень

Бренчит скупая дребедень.

Волчица накормила Рема
и, вместе с ним вспоила Ромула.
С того и началась система,
что всю Европу с места стронула.
С того и зародилась тема:
возникла чуть ли не поэма.

Быть может, пойла было мало -
нет смысла рассуждать скептически -
держава та порой хромала,
потом вздымалась титанически.
Зато Горация читала,
и Тацита, и Ювенала.

Кичилась, силясь и взлетая,
в итоге возвратясь к ничтожеству...
А было - как сейчас в Китае -
могучее стальное множество.
И наша Родина святая -
из той же поднебесной стаи.

Мы сами, гордые державой,
не поощряли непокорности;
не раз гордились бранной славой,
леча заносчивых от вздорности.
И штык в её руках не ржавый,
и не была смешной раззявой.

В любой трагичной круговерти
идём под музыку со знаменем,
и нам не страшен голос смерти
в сраженьях с самым лютым пламенем.
Кто чтит историю, проверьте:
ни волки не страшны, ни черти.

В атаках мы грозны и пылки,
и если сменим направление,
враг палит в спины и в затылки,
а в лица палит заграждение.
Не нужно водки и горилки:
не лезем, хвастаясь в бутылки.

Живым потом дают по чарке !
А к поражённым и контуженным
ползут на помощь санитарки
со всей любовью, будто к суженым.
Сердца у нас честны и жарки
и есть герои без помарки.

Немецкий дух был беспощаден,
гремел бронёю и литаврами,
а наш был мужеством громаден,
и он не зря увенчан лаврами.
Он благороден и не жаден.
Не зарится на Баден-Баден.

Глядим на родину Эразма,
где и художество и знание
иных пьянило до оргазма:
бледнели светочи Испании.
И в нас был дух энтузиазма,
а не различне маразмы.

Успех приносят Архимеды
да Магелланы и Коперники.
В стремлении достичь победы
их пригревают все соперники.
Во всё вникали наши деды.
В Науке - Сила: наше Кредо...

И варварству потребна сила -
свои особые мыслители.
Сгоняющим людей в могилы
нужны лгуны и отравители.
У Пикрошоля и Аттилы
их злая воля не остыла.

Небесный Бог беззвучно судит
в своей таинственной безликости,
кто раньше Землю обезлюдит
в сражениях Прогресса с Дикостью.
У Смерти злости не убудет.
Злой Рок смеётся и паскудит.

Мы все, когда свергались храмы,
дрожали, вместе с Пастернаками,
смотря, как едут Мандельштамы
в загоны с лютыми собаками,
а оголтелые имамы
творят неправедные драмы.

То Сахаров, то Евтушенко,
то солженицынские повести
пронзали глухоту застенка
и доносили голос совести.
Когда в котле бушует пенка,
потребна трезвая оценка.

Мы ценим чистоту потока -
хоть в Ниагаре, хоть на Тереке.
Глоток берёзового сока
родней всего, что пил в Америке.
Пути расходятся широко -
Беда идущим одиноко.

Осока, белые кувшинки,
руины векового здания,
где б ни бывал, в любой глубинке -
щемящие воспоминания.
Меж холмиков в любом починке
к земле склоняются былинки.

Diverse trash, and that is all
I cherish at finale of my long jorney.


Томас Кэмпион Элегия

Томас Кэмпион
Элегия о безвременной смерти Принца Генри

Крепись среди потока слёз. Прочти,
Хоть мой настрой сегодня - не ахти...
Открою, упованьям вопреки,
Печальный вход в святилище тоски.
Введу тебя, как скромный духовник.
Чтоб глубину всей скорби там постиг.
Летите с Неба Благодатный Свет
И Ночь ! - Со всем запасом смрадных бед.
Скрутите жадное чудовище Судьбу,
Преступницу с клеймением на лбу.
Нет смысла защищать такую мразь !
То ею схвачен и убит наш Князь -
Народный Принц, который оправдал
Негласный титул. Жалко, что пропал
Тот Символ Совершенств, ориентир,
Что освещал подслеповатый Мир.
Природа, несмотря на мастерство,
Пред Ним сдалась, он был как Божество.
Его никто б не вздумал обойти -
Он был как экипаж звенящий на пути.
Он обладал небесным колдовством
И магией во взгляде роковом.
В гармонии ценил Он дар Богов.
Когда Он шёл, то слушал шум шагов.
Его копьё слепило всякий взор,
когда в бою Он мчал во весь опор.
И скем ни дрался, разносилась весть,
Что в битве храбро защищал Он честь.
Он музыку ценил, сидел в судах,
Не промах и в сердечных был делах.
Ценил покой, счёл ложе за Эдем,
Но в строй вставал, надев железный шлем.
А Время всё вершит свои круги,
Всё громче слышатся его шаги.
И вечный страх растёт, взметаясь ввысь,
И вспышки в небе, так что лишь держись.
И мир весь - христианский - возбуждён.
Наш юный Князь, как сын своих времён,
Пытался действовать по мере сил,
А где был слаб, там силы не губил
Обдумывал немалые дела,
Но их эпоха, может быть, прошла.
Когда-то наступал Французский Лев,
Потом притих, о павших заскорбев.
Знаток искусств, наш Генри без конца,
Взамен Империй, штурмовал сердца.
Он был любим, красив и шёл во власть,
Мог смело проявить любую страсть.
Когда был юным, восхищал - и впредь
Мог преуспеть: уже спешил созреть.
Он Индию исследовать хотел,
Как грозный Бог Морей ни свирипел.
Хоть умер Принц, но нынче парусам,
Пришлось лететь к тем дальним чудесам.
Как ветры ни грозят сгубить наш флот
Принц верно знал, куда идти в поход.
Душа так добродетелью цвела !
Как вышло, что Она от нас ушла ?
Душе Он был уютным уголком,
Ужель в Раю, Она уж не в таком ?
Позор Судьбе, укравшей Благодать.
И вот мы в Горе - Счастья не видать.
Молю, о Провиденье ! Не дремли:
Хотя бы горсть нам Радости пошли.
Чтоб Принцевым Отцом, Твоим Слугой,
Теперь, как Тот, воспитан был Другой !
Пусть тоже будет мудрым силачом,
Не хуже Брата Старшего ни в чём.
А Старший честно заслужил почёт.
И музыка пусть в честь Его течёт.
Она послужит должной чередой
За Вечной Славой и Большой Бедой.

Thomas Campion
An elegy upon the untimely
death of prince Henry

Read, you that have some tears left yet unspent,
Now weep yourselves heart-sick, and ne'er repent :
For I will open to your free access
The sanctuary of all heaviness,
Where men their fill may mourn, and never sin :
And I their humble Priest thus first begin.
Fly from the skies, ye blessed beams of light !
Rise up in horrid vapours, ugly night,
And fettered bring that ravenous monster Fate,
The felon and the traitor to our state !
Law-eloquence we need not to convince
His guilt ; all know it, 'tis he stole our Prince,
The Prince of men, the Prince of all that bore
Ever that princely name : O now no more
Shall his perfections, like the sunbeams, dare
The purblind world ! in heav'n those glories are.
What could the greatest artist, Nature, add
T' increase his graces ? divine form he had,
Striving in all his parts which should surpass ;
And like a well-tuned chime his carriage was
Full of celestial witchcraft, winning all
To admiration and love personal.
His lance appeared to the. beholders' eyes,
When his fair hand advanced it to the skies,
Larger than truth, for well could he it wield,
And make it promise honour in the field.
When Court and Music called him, off fell arms
And as he had been shaped for love's alarms,
In harmony he spake, and trod the ground
In more proportion than the measured sound.
How fit for peace was he, and rosy beds !
How fit to stand in troops of iron heads,
When time had with his circles made complete
His charmed rounds ! All things in time grow great.
This fear, even like a comet that hangs high,
And shoots his threat'ning flashes through the sky,
Held all the eyes of Christendom intent
Upon his youthful hopes, casting th' event
Of what was in his power, not in his will :
For that was close concealed, and must lie still,
As deeply hid as that design which late
With the French Lion died. O earthly state,
How doth thy greatness in a moment fall,
And feasts in highest pomp turn funeral !
But our young Henry armed with all the arts
That suit with Empire, and the gain of hearts,
Bearing before him fortune, power, and love,
Appeared first in perfection, fit to move
Fixt admiration : though his years were green
Their fruit was yet mature : his care had been
Surveying India, and implanting there
The knowledge of that God which he did fear :
And ev'n now, though he breathless lies, his sails
Are struggling with the winds, for our avails
T' explore a passage hid from human tract,
Will fame him in the enterprise or fact.
O Spirit full of hope, why art thou fled
From deeds of honour ? why's that virtue dead
Which dwelt so well in thee ? a bower more sweet,
If Paradise were found, it could not meet.
Curst then be Fate that stole our blessing so,
And had for us now nothing left but woe,
Had not th' All-seeing Providence yet kept
Another joy safe, that in silence slept :
And that same Royal workman, who could frame
A Prince so worthy of immortal fame,
Lives ; and long may he live, to form the other
His expressed image, and grace of his brother,
To whose eternal peace we offer now
Gifts which he loved, and fed ; musics that flow
Out of a sour and melancholic vein,
Which best sort with the sorrows we sustain.
 




Томас Кэмпион Kind in unkindness, when will you relent...

Томас Кэмпион Kind in unkindness, when will you relent...

Я так влюблён ! Смени недоброту
и не считай то чувство за тщету.
Я стойко жду упрямству вопреки.
Пожалуйста, коснись моей руки.

Прелестна ты, как вешние цветы.
Мою судьбу украсишь только ты.
На зависть всем - лишь только позови !
Что будет краше истинной любви ?

Красавица, рождённая в Раю,
я здесь в тебе свой жребий узнаю.
Красу нельзя утаивать, губя -
но и нельзя любить одну себя !

Люби того, кто любит; кто твой друг.
Не презирай обиженных заслуг.
Не будь слепа, пытаясь оттолкнуть
того, кто видит наш завидный путь.

Мой взор пленён твоею чистотой.
Мои надежды связаны с тобой.
Пусть эти строки, хоть они просты,
помогут мне достичь моей мечты.

Thomas Campion

Kind in unkindness, when will you relent
And cease with faint love true love to torment?
Still entertained, excluded still I stand;
Her glove still hold, but cannot touch the hand.
 
In her fair hand my hopes and comforts rest:
O might my fortunes with that hand be blest!
No envious breaths then my deserts could shake.
For they are good whom such true love doth make.
 
O let not beauty so forget her birth,
That it should fruitless home return to earth!
Love is the fruit of beauty, then love one;
Not your sweet self, for such self-love is none.
 
Love one that only lives in loving you;
Whose wronged deserts would you with pity view.
This strange distaste which your affections sways
Would relish love, and you find better days.
 
Thus till my happy sight your beauty views.
Whose sweet remembrance still my hope renews,
Let these poor lines solicit love for me.
And place my joys where my desires would be.

Томас Кэмпион What then is love but mourning ?

Любовь - огонь, чтоб нас допечь.
В страстях себя лишь можем сжечь,
Тобой я больше не любим.
Мне быть с тобой уже невмочь. -
Подружка ! Уходи-ка прочь !

Любая красота - расцвет,
но вечной молодости нет,
и время задержать нельзя.
Мне жить с тобой уже невмочь. -
Подружка ! Уходи-ка прочь !

Зима - не лето: нет тепла.
На тусклом небе - только мгла.
Цветов Венеры не вернуть.
Мне быть с тобой уже невмочь. 
Подружка, уходи-ка прочь !

Thomas Campion

What then is love but mourning?
What desire, but a self-burning?
Till she, that hates, doth love return,
Thus will I mourn, thus will I sing,
"Come away! come away, my darling!"
 
Beauty is but a blooming,
Youth in his glory entombing;
Time hath a while, which none can stay:
Then come away, while thus I sing,
"Come away! come away, my darling!"
 
Summer in winter fadeth;
Gloomy night heavenly light shadeth:
Like to the morn, are Venus' flowers;
Such are her hours: then will I sing,
"Come away! come away my darling!"

Томас Кэмпион Whether men do laugh or weep...

У нас то смех, а то грустим,
проснулись, или спим.
Мрут дети, либо старики,
морозны дни, не то жарки,
не тьма, так льётся яркий свет,
но никаких подвижек нет.

Вся наша гордость - не всерьёз.
Кто лучше всех - большой вопрос.
Надежда, страх, пускай восторг -
лишь вечный розыгрыш да торг.
Тщеславие унять пора,
хоть это всё одна игра.

Все те, что истинно сильны,
шутить над смертными вольны.
Во взглядах с неба на землян
мы не разумней обезьян.
Нам не в диковинку страдать.
Счастливчикам на то плевать.

Thomas Campion

Whether men do laugh or weep.
Whether they do wake or sleep.
Whether they die young or old.
Whether they feel heat or cold;
There is, underneath the sun.
Nothing in true earnest done.
 
All our pride is but a jest;
None are worst, and none are best;
Grief and joy, and hope and fear.
Play their pageants everywhere:
Vain opinion all doth sway.
And the world is but a play.
 
Powers above in clouds do sit.
Mocking our poor apish wit;
That so lamely, with such state.
Their high glory imitate:
No ill can be felt but pain.
And that happy men disdain.
 
 
 
 




Томас Кэмпион If I hope, I pine...

Tомас Кэмпион If I hope, I pine; if I fear, I faint and die

Надеясь, я тоскую; пугаясь, я в беде.
Меж страхом и надеждой - так сам не знаю где !
Ища свой горний Рай, лишь нА небо глядел:
Рай - глух, мечта - слепа, и сам я онемел.
И говорю, и плачу, и боль меня гнетёт -
но Радость к тем, что ропщут, вовеки не придёт.
А если будешь бодр - простятся все грехи. -
Начну по нотам петь счастливые стихи.

Thomas Campion

If I hope, I pine; if I fear, I faint and die;
So between hope and fear, I desperate lie.
Looking for joy to heaven, whence it should come:
But hope is blind; joy, deaf; and I am dumb.
Yet I speak and cry; but, alas, with words of woe:
And joy conceives not them that murmur so.
He that the ears of joy will ever pierce.
Must sing glad notes, or speak in happier verse.

Томас Кэмпион Unless there were consent 'twixt hell and heaven

Не важно мне, что скажут Рай и Ад:
сравнимы ли гостиная и трюм ?
Но ты милей подружек во сто крат.
Лицом ты - как с небес, однако страждет ум.
В глазах твоих веселье и покой,
а разум часто замутнён тоской.

Порою яркий золочёный переплёт
в себе скрывает пыльный старый вздор.
Твои ж слова и взгляд - как херувимский взлёт;
в сердцах у многих разгорается костёр.
Но меж твоим умом и сердцем есть разлад -
так нА сердце не то, о чём вещает взгляд.

Чтоб я не слушал еретических речей,
Прошу: наставь меня на лучший - верный - путь.
Я заблудился, как всеядный книгочей.
Скажи, где внешний смысл, где истинная суть.
Дай глянуть глубже в тайны сердца, без препон.
Хочу понять: я осуждён, не то прощён.

Thomas Campion

Unless there were consent 'twixt hell and heaven
That grace and wickedness should be combined,
I cannot make thee and thy beauties even:
Thy face is heaven, and torture in thy mind.
For more than worldly bliss is in thy eye
And hellish torture in thy mind doth lie.
 
A thousand Cherubins fly in her looks,
And hearts in legions melt upon their view:
But gorgeous covers wall up filthy books;
Be it sin to say, that so your eyes do you:
But sure your mind adheres not with your eyes,
For what they promise, that your heart denies.
 
But, O, lest I religion should misuse,
Inspire me thou, that ought'st thyself to know
(Since skilless readers, reading do abuse),
What inward meaning outward sense doth show:
For by thy eyes and heart, chose and contemned,
I waver, whether saved or condemned.

Томас Кэмпион If she forsake me? I must die...

Едва она уйдёт - умру !
Мне слышится в ответ,
но ни к селу, ни ко двору
лишь: "Нет !" Да "Нет !" И "Нет !"
Скажу, что стражду от тоски. -
ей будут лишь одни смешки.
А я печалюсь всё сильней.

Как сердце стерпит эту боль ?
Долой такую страсть !
Пойду по свету вширь да вдоль
и сброшу злую власть.
Увы ! Любовь идёт за мной
и будет вечно за спиной. -
(как неотвязный пёс дурной).
А сам я всё в плену надежд.

Свою Любовь я восхвалял -
теперь тому не рад.
Её дарами засыпал -
швырнула всё назад.
И я - в отчаянье своём.
Она ж за всё мне платит злом.
О Смерть ! Избавь меня от мук !

Thomas Campion

If she forsake me, I must die:
Shall I tell her so?
Alas, then straight she will reply,
"No, no, no, no, no!"
If I disclose my desperate state.
She will but make sport thereat.
And more unrelenting grow.
 
What heart can long such pains abide?
Fie upon this love!
I would venture far and wide.
If it would remove.
But Love will still my steps pursue,
I cannot his ways eschew:
Thus still helpless hopes I prove.
 
I do my love in lines commend.
But, alas, in vain;
The costly gifts, that I do send.
She returns again:
Thus still is my despair procured.
And her malice more assured:
Then come. Death, and end my pain!

Томас Кэмпион What is a day, what is a year...

Что значит день, что значит год
пустых восторгов и услад ?
Уйдут, как сон; сгорят, как жар,
и улетят навек, как пар.
И не останется плода,
чтоб стал нам дорог он, как клад.

В надежде обрести восторг
залог успеха - не раздрай,
что омрачит наверняка.
Ведь память о гульбе горька.
Так с совестью излишен торг.
Лишь добрый нрав - дорога в Рай.

Thomas Campion

What is a day, what is a year
Of vain delight and pleasure?
Like to a dream it endless dies,
And from us like a vapour flies:
And this is all the fruit that we find,
Which glory in worldly treasure.
 
He that will hope for true delight.
With virtue must be graced;
Sweet folly yields a bitter taste,
Which ever wall appear at last:
But if we still in virtue delight,
Our souls are in heaven placed.
 
 


© Copyright: Владимир Корман, 2021


Томас Кэмпион Thoogh far from joy...

Томас Кэмпион Thoogh far from joy, my sorrow are as far...

Вдали от радостей, вдали от бед,
я между тех и тех;
не низко и не высоко,
зато невидимый для всех.
Счастливчик, кто так помещён -
не вызвал зависти, вражды; никем не притеснён.

Чем выше лес, тем злей наскоки бурь.
Кустарник в миг сомнут.
Счастливчики середняки.
У них удел не столь уж крут -
как у ручья, что мчит, скользя
в цветущих берегах; и с курса сбить нельзя.

Тhomas Campion

Though far from joy, my sorrows are as far,
And I both between;
Not too low, nor yet too high
Above my reach, would I be seen.
Happy is he that so is placed.
Not to be envied nor to be disdained or disgraced.

The higher trees, the more storms they endure;
Shrubs be trodden down:
But the Mean, the Golden Mean,
Doth only all our fortunes crown:
Like to a stream that sweetly slideth
Through the flowery banks, and still in the midst his course guideth.

Томас Кемпион Shell I come, if I swim ?...

Доплыву ли к тебе, одолев пролив ?
Долечу ли, подруга, себя оперив ?
Афродита взбодрит, а Эрот окрылит.
Пусть мощные силы поддержат меня,
прибавив бессташному сердцу огня !

Насколько, Геро, в окруженье юных жриц,
была ты и страстней и лучше всех девиц !
Но разлучал тебя с любимым Геллеспонт.
Ты жгла в ночи огни высоко на мысу.
Леандр в волнах сквозь тьму искал твою красу...

Thomas Campion

Shall I come, if I swim? wide are the waves, you see:
Shall I come, if I fly, my dear Love, to thee?
Streams Venus will appease; Cupid gives me wings;
All the powers assist my desire
Save you alone, that set my woful heart on fire!
 
You are fair, so was Hero that in Sestos dwelt;
She a priest, yet the heat of love truly felt.
A greater stream than this, did her love divide;
But she was his guide with a light:
So through the streams Leander did enjoy her sight.

Томас Кэмпион Aye me ! That Love should Nature's work accuse !

Природа нас смущает суетой.
Лаура возгордилась красотой.
Ей кажется: за то, что так ярка,
она - царица целого мирка.

Ей не понять того, что неправа.
Всегда берёт в штыки мои слова.
Что Долг, что Добродетель - ей пустяк:
Любовь и Жизнь идут вперекосяк.

Thomas Campion

Aye me! that love should Nature's work accuse!
Where cruel Laura still her beauty views,
River, or cloudy jet, or crystal bright.
Are all but servants of herself, delight.
 
Yet her deformed thoughts she cannot see;
And that's the cause she is so stern to me.
Virtue and duty can no favour gain:
A grief, O death! to live and love in vain.

Томас Кэмпион Shall then a traitorous kiss or a smile...

Сумеет ли коварный шарлатан
ввести меня улыбками в обман ?
Получат ли притворщики в ответ
за лживую любовь с меня кошель монет ?

Следы достойных дел способны быстро тлеть,
но боль былых обид терзает нас и впредь.
Она нас мучит, что ни ночь кровоточа,
порой бывает всё дела забросим сгоряча.

За просто так нам счастья не сыскать.
Но есть под Солнцем Благодать.
Фортуна - проводник, да жаль - она слепа,
как и Любовь. Ногам нужна надёжная тропа.

Thomas Campion

Shall then a traitorous kiss or a smile
All my delights unhappily beguile?
Shall the vow of feigned love receive so rich regard,
When true service dies neglected, and wants his due reward?
 
Deeds meritorious soon be forgot,
But one offence no time can ever blot;
Every day it is renewed, and every night it bleeds,
And with bloody streams of sorrow drowns all our better deeds.
 
Beauty is not by Desert to be won;
Fortune hath all that is beneath the sun.
Fortune is the guide of Love, and both of them be blind:
All their ways are full of errors, which no true feet can find.
 


Томас Кэмпион Reprove not love...

Томас Кэмпион Reprove not love...

Не упрекай Любовь, хоть и терял
свои надежды вдруг
в честолюбивой любящей груди
в итоге всех разлук.
Пусть снова жарче оживится дух -
взлетит, как на ветру.
И в мыслях поклянись опять любить:
возобнови игру !

Пленённый властной силой красоты,
смущается гордец,
но даже трус не хочет лезть в кусты,
и будет щедр скупец.
Как связь Земли и Неба,
Любовь, сдружив, вращает все миры.
Земля, согретая Любовью,
цветёт и жнёт дары.

Thomas Campion

Reprove not love, though fondly thou hast lost
Greater hopes by loving:
Love calms ambitious spirits, from their breasts
Danger oft removing:
Let lofty humours mount up on high,
Down again like to the wind.
While private thoughts, vowed to love,
More peace and pleasure find.
 
Love and sweet beauty makes the stubborn mild.
And the coward fearless;
The wretched miser's care to bounty turns.
Cheering all things cheerless.
Love chains the earth and heaven,
Turns the spheres, guides the years in endless peace:
The flowery earth through his power
Receives her due increase.

Томас Кэмпион And would you fain the reason know...

Как мне забавен твой вопрос:
"Ты плачешь ? - В чём причина слёз ?"
- Не от потери, не от гроз:
Увидел лучшую из роз !

"Так от чего ж ты побледнел ?" -
Нет, не с того, что я корпел
над грудой книг и кипой дел:
ты - всё румяней, я - как мел.

"Уж не с того ль ты тих да нем ?" -
В разлуке я не пью, не ем:
то в вихрях музкальных тем,
то в излияниях поэм.

Что ж, не дивись, что  я влюблён.
Я не подсказкой завлечён.
В любой душе - свой лад и тон:
я чистым пламенем зажжён.

И вот сильнее всех причин,
как шторм среди морских пучин,
моя мечта - вот тот почин,
что на тебе сошёлся клин.

Прошу тебя - не обессудь -
опять на страсть мою  взглянуть,
хоть ласково, хоть как-нибудь,
и ты порадуйся чуть-чуть.

Терплю и жду до лучших пор,
когда ты выдашь приговор,
когда поймёшь, где суть, где вздор,
и Ум с любовью кончат спор.

Thomas Campion

And would you fain the reason know
Why my sad eyes so often flow?
My heart ebbs joy, when they do so,
And loves the moon by whom they go.
 
And will you ask why pale I look?
'Tis not with poring on my book:
My mistress' cheek my blood hath took,
For her mine own hath me forsook.
 
Do not demand why I am mute:
Love's silence doth all speech confute.
They set the note, then tune the lute;
Hearts frame their thoughts, then tongues their suit.
 
Do not admire why I admire:
My fever is no other's fire:
Each several heart hath his desire;
Else proof is false, and truth a liar.
 
If why I love you should see cause:
Love should have form like other laws,
But Fancy pleads not by the clause:
'Tis as the sea, still vext with flaws.
 
No fault upon my love espy:
For you perceive not with my eye;
My palate to your taste may lie.
Yet please itself deliciously.
 
Then let my sufferance be mine own:
Sufficeth it these reasons shown:
Reason and love are ever known
To fight till both be overthrown.

Примечание.
У этого стихотворения виртуозная сложная форма. Перевести его безупречно
доступно лишь одарённому переводчику. Здесь приведён не перевод, а экспромт,
лишь приблизительно отображающий смысл и строй английского оригинала.
(При малости таланта
в работе дилетанта -
весёлая затравка,
шутливая забавка,
игривое беспутство. -
Судите без занудства).

Томас Кэмпион When Laura smiles...

И день и ночь всегда живит Лаурин взор.
Её игра увеселяет весь простор.
Вся музыка её - врачующий бальзам
для наших тяжких ран, для всех душевных драм.

И дуновения, что так приятны нам,
играя льнут к её завитым волосам.
Едва Лаура бросит взгляд из-под ресниц,
тогда лишь свет Зари блеснёт, по мненью птиц.

Глаза Дианы - даже те - не так ярки,
как у Лауры в благодатные деньки.
А взор погасит, так в мгновенья слепоты,
Лаура - образец изящной красоты.

Из глаз Лауры силу черпает Эрот.
Власть Времени лишь в том, что пользу ей даёт.
О красоте её весь мир толкует вслух.
Я чую в ней, творя, святой небесный дух.

Thomas Campion

When Laura smiles her sight revives both night and day;
The earth and heaven views with delight her wanton play:
And her speech with ever-flowing music doth repair
The cruel wounds of sorrow and untamed despair.
 
The sprites that remain in fleeting air
Affect for pastime to untwine her tressed hair:
And the birds think sweet Aurora, Morning's Queen, doth shine
From her bright sphere, when Laura shows her looks divine,
 
Diana's eyes are not adorned with greater power
Than Laura's, when she lists awhile for sport to lower:
But when she her eyes encloseth, blindness doth appear
The chiefest grace of beauty, sweetly seated there.
 
Love hath no power but what he steals from her bright eyes;
Time hath no power but that which in her pleasure lies:
For she with her divine beauties all the world subdues.
And fills with heavenly spirits my humble Muse.

Томас Кэмпион  Long have mine eyes gazed with delight...

Долго мечтал я найти ответ.
Верил надежде своей сполна,
а подтвержденья всё нет и нет.
Верно ль, что Милая мне верна.
Горько. В глазах угасает свет.

Ветер ли скажет, мне всё объяснив ?
То ль ободрит меня бодрый мотив,
То ли в потоке зажжётся курсив ?
(То ли осмелюсь, у Милой спросив ?)
Стану ль спокоен ? Буду ли жив,
если характер её неправдив ?

Ночью не сплю. Без тревоги - ни дня.
В море родилась богиня Любви.
На море тишь - так утешит меня.
Шторм поднимается - значит, реви !
Ветер несётся, сомненья гоня.

Thomas Campion

Long have mine eyes gazed with delight,
Conveying hopes unto my soul;
In nothing happy, but in sight
Of her, that doth my sight control:
But now mine eyes must lose their light.
 
My object now must be the air;
To write in water words of fire;
And teach sad thoughts how to despair:
Desert must quarrel with Desire.
All were appeased were she not fair.
 
For all my comfort, this I prove,
That Venus on the sea was born:
If seas be calm, then doth she love;
If storms arise, I am forlorn;
My doubtful hopes like wind do move.


Томас Кзмпион No grave for woe...

Томас Кэмпион No grave for woe...

Земля глотает слёзы; мне горя скрыть невмочь.
Жалобы впустую - теряясь уходят в ночь.
Звёзды с небес мне не сулят отрады.
Земля, моря и небеса грозятся не дать мне пощады.

И всё же я ещё живой, хоть очень истомлён.
Во всём, что я пою, звучит мой горький стон.
Прилягу в ночь - с утра добра не жду.
День - будто ночь; а жизнь, как смерть, - готовит мне беду.

Тhonas Campion
No grave for woe, yet earth my watery tears devours;
Sighs want air, and burnt desires kind pity's showers:
Stars hold their fatal course, my joys preventing:
The earth, the sea, the air, the fire, the heavens vow my tormenting.
 
Yet still I live, and waste my weary days in groans,
And with woful tunes adorn despairing moans.
Night still prepares a more displeasing morrow;
My day is night, my life my death, and all but sense of sorrow.


Томас Кэмпион If I urge my kind desires...

Лишь потребую свиданья,
получу взамен отпор.
У Неё душа в пыланье,
у Неё в груди костёр...
но не пылкий страстный жар -
с Ней беда: дошло до свар.

Хоть в Любви клялась мне страстно,
я лишь раб в Её плену.
Весь огонь горит напрасно,
но Подругу не кляну -
мне не в помощь Купидон.
Я в Её глазах смешон...

Но я верю в перемену,
и Любимая поймёт
мной заслуженную цену
и к груди меня прижмёт.
Не найдёт до края дней
друга краше и верней.
 
Thomas Campion

If I urge my kind desires,
She unkind doth them reject;
Women's hearts are painted fires
To deceive them that affect.
I alone love's fires include:
She alone doth them delude.

She hath often vowed her love;
But, alas! no fruit I find.
That her fires are false I prove,
Yet in her no fault I find:
I was thus unhappy born,
And ordained to be her scorn.

Yet if human care or pain,
May the heavenly order change,
She will hate her own disdain,
And repent she was so strange:
For a truer heart than I,
Never lived or loved to die.

Томас Кэмпион What heart's content can he find...

Как жить, чтоб был покой и лад
и видеть только радостные сны ?
Когда ты в чём-то виноват,
так гадок вкус сладчайших вин.
И музыка не успокоит дум,
когда припомнишь свой позор.
И угнездится в сердце страх,
мешающий во всех делах.
И днём тебе покоя нет.
И ночью в страхе будешь ждать, что грянет свет.

В мечтах иметь Любовь и Честь
во всём покорен будь Небесной Силе -
Её смягчит такая весть, -
и, сжалясь, возвратит покой.
Возрадуется круг друзей.
Благословение Небес
поможет сбросить тяжкий пресс:
не станет больше сниться Ад.
Лад в здравом сердце - краше всех наград.

Thomas Campion

What heart's content can he find,
What happy sleeps can his eyes embrace.
That bears a guilty mind?
His taste sweet wines will abhor:
No music's sound can appease the thoughts
That wicked deeds deplore.
The passion of a present fear
Still makes his restless motion there;
And all the day he dreads the night.
And all the night, as one aghast, he fears the morning light.
 
But he that loves to be loved.
And in his deeds doth adore heaven's power.
And is with pity moved;
The night gives rest to his heart.
The cheerful beams do awake his soul.
Revived in every part.
He lives a comfort to his friends,
And heaven to him such blessing sends
That fear of hell cannot dismay
His steadfast heart that is ...

Томас Кэмпион Let him that will be free...

Любя досуги, не терпя больших забот,
живите там, где неудобтво не гнетёт.
Узнав о горе и беде, где не помочь,
тот образ или слух уже не сгонишь прочь.

Забудьте беды, что гнетут нас, будто яд.
Ту радость, что ушла, нельзя вернуть назад.
Блажнны души, что уйдут в безбрежный мир.
Виденье Рая в снах - как сладостный эфир.

Пусть духи рваной тьмы, что в мареве кишат,
пасут отчаянье идущих в страшный Ад.
Учитесь мудрому Искусству Чтить Покой
и Благодать Небес польётся к вам рекой.

(Вариант, вместо двух последних строк:

Упейтесь пением кантат. Стремитесь жить среди услад.
До чистых душ, что не грешат, дойдёт небесный добрый взгляд).


Thomas Campion Let him that will be free...

Let him that will be free and keep his heart from care,
Retired alone, remain where no discomforts are.
For when the eye doth view his grief, or hapless ear his sorrow hears,
Th' impression still in him abides, and ever in one shape appears.
 
Forget thy griefs betimes; long sorrow breeds long pain.
For joy far fled from men, will not return again;
O happy is the soul which heaven ordained to live in endless peace!
His life is a pleasing dream, and every hour his joys increase.
 
You heavy sprites, that love in severed shades to dwell,
That nurse despair and dream of unrelenting hell.
Come sing this happy song, and learn of me the Art of True Content, —
Load not your guilty souls with wrong, and heaven then will soon relent.
 


Томас Кэмпион Sweet, come again !

Томас Кэмпион Sweet, come again

Приди опять !
Сейчас, в тоске по милым взглядам,
мне горько - раз тебя нет рядом -
напрасно ждать.
Среди скорбей
живу в своём мирке,
когда ты, Радость, вдалеке.
Вернись же поскорей !

И в ночь, и днём,
любя, шепчу тебе обет.
Остуды в жарком сердце нет -
горит огнём.
Заблещет свет. -
Мы сможем отдохнуть.
Прижми ко мне скорее грудь.
Не станет больше бед.

Была ты юной,
был милой крошкой Купидон.
Тебя, подросши, сделал он
моей Фортуной.
Лишь крепнет страсть.
Теперь попробуй рассуди,
как к девичьей твоей груди
теперь скорей припасть.

Пока мы врозь,
среди заветных дум
настрой на встречу светлый ум.
Что б ни стряслось,
вернись ко мне !
Мечта моя для нас сладка,
она мила наверняка
обоим наравне.

Thomas Kampion    Sweet, come again

Sweet, come again!
Your happy sight, so much desired,
Since you from hence are now retired,
I seek in vain:
Still must I mourn
And pine in longing pain,
Till you, my life's delight, again
Vouchsafe your wished return.

If true desire,
Or faithful vow of endless love.
Thy heart inflamed may kindly move
With equal fire;
O then my joys.
So long distraught, shall rest.
Reposed soft in thy chaste breast.
Exempt from all annoys.

You had the power
My wand'ring thoughts first to restrain.
You first did hear my love speak plain!
A child before,
Now it is grown
Confirmed, do you it keep.
And let it safe in your bosom sleep.
There ever made your own!

And till we meet.
Teach absence inward art to find.
Both to disturb and please the mind.
Such thoughts are sweet:
And such remain
In hearts whose flames are true;
Then such will I retain, till you
To me return again.

Томас Кэмпион And would you see my mistress' face.

Лицо, пленившее мой взгляд, -
милее, чем цветущий сад,
где все красотки норовят
блеснуть, представив свой наряд.

Оно - как утренний рассвет,
что нежит нас, даря привет.
И каждый соберёт букет
цветов, которым счёта нет.

Во взорах блещут небеса,
в глазах - слезинки, как роса,
а в них - намёк на чудеса,
что сеет женская краса.

Прочна ли та любовь ?
Смерть дразнит вновь и вновь,
кривя смешливо бровь, -
и в жилах студит кровь.

В прекрасном лике через край
мне блещет въявь обманный Рай...
Но ободряет месяц Май
и провоцирует: "Дерзай !"

Томас Кэмпион And would you see my mistress' face ?

And would you see my mistress' face?
It is a flowery garden place,
Where knots of beauties have such grace
That all is work and nowhere space.
 
It is a sweet delicious morn,
Where day is breeding, never born;
It is a meadow, yet unshorn.
Which thousand flowers do adorn.

It is the heaven's bright reflex.
Weak eyes to dazzle and to vex:
It is th' Idea of her sex,
Envy of whom doth world perplex.

It is a face of Death that smiles,
Pleasing, though it kills the whiles:
Where Death and Love in pretty whiles
Each other mutually beguiles.

It is fair beauty's freshest youth,
It is the feigned Elizium's truth:
The spring, that wintered hearts reneweth;
And this is that my soul pursueth.


Осколки

Апломб знатока.

Стихи звучат у бардов разных
как речи из диких вывертов.
И нужно трясти их - таких несуразных -
добраться когтями до шиворотов.

Судьба автора.

Поэт от встречи с наглым критиканом -
как тот школяр, что с розгою знаком.
Он выставлен для публики болваном
и выглядит ничтожным слабаком.

Лепет

Зовут - и мы готовы...
Не знаем, что зацепит.
Нас манят в сень святого
и горлинка, и стрепет.

Нестройный звук калечит -
в нём будто примесь злого,
а мелодичный лечит
и оживляет снова.

То крикнет хищный кречет,
взглянув в глаза сурово,
а то чарует чечет,
запев среди дубровы.

А речи льстят. Под зовы
нас страсть приводит в трепет.
Но не найдётся слова
милей, чем детский лепет.

Шандал

На Землю, что Господь создал,
вулканы сыплют горы шлака.
Поверх Борей, как забияка
веками всласть озоровал.

Там плакал в горести Гудал.
Там грустен храмовый служака.
Над плитами - пыланье мака:
с Тамарой рядом Синодал.

Я, глядя в небо наблюдал,
не получу ли с Неба знака.
Всё нет и нет его, однако.
Мой бренный дух оголодал.

Суровый ветер, как вандал,
готов содрать всю дрань с барака.
Его безумная атака
всегда несносна, как скандал.

Небесный опекун устал.
Тускнеют звёзды Зодиака.
Солдат толкают в бой с бивака,
а жизнь в трущобах - не курзал.

Меня изрядно истерзал
разгул любого вурдалака,
который, опьянев от смака,
в живое челюсти вонзал.

Туман да пыль - не блеск зеркал,
не зал для шахмат и триктрака.
Лихая жизнь, где вечно драка,
не пир, не опера, не бал.

Искренье жизни я искал -
в мечте дороже, чем Итака,
куда стремился грек-рубака, -
в мечте - в надежде Пастернака.

Искал повсюду, где бывал:
от Питера и до Монако,
от Ангары до Потомака -
свой мирный светлый идеал...

И мне свечами воссиял,
сверкает из любого мрака
предмет из звонкого томпака -
священный пламенный шандал.


Колючки

Колючки.

Взметаясь ввысь,
всем встречным поклонись.
Вдруг сверзешься ! Как знать ?
Придётся свидеться опять.

Глухой дружок лупил подружку,
взбивал, как пухлую подушку,
снимал с неё всё время стружку.
Немой дружок, сдурев совсем,
давил из милой дамы джем.
А третий друг был глух и нем
и даму тряс, как погремушку.

Мужчинам нравятся кокетки:
Они на них глазеют, как пижоны.
Соперниц проклинают жёны,
зависливые привередки.

Признание в любви - как старт.
И в кавалере просыпается атлет.
Он чувствует живительный азарт:
как будто выстрелил над ухом пистолет.

Трудяга - как угодник на иконе.
Ещё почтеннее за славный труд их кони.
Те и в работе и в сражениях успешны,
к тому ж, впридачу, и безгрешны.

Людей облагородил труд.
За тысячи веков он создал человека.
Кто больше преуспел, едят и пьют.
К таким почтительны и Рим и Мекка.
Им менее приходится страдать,
но тот, кто не вошёл во знать,
частенько страждет без вина и без чурека
и к финишу плетётся, как калека.

Умеренная резвость -
полезнейшее свойство.
Укромный тихий тёплый уголок
удобен тем, кто благостно залёг.
Нужней не глупое геройство,
а умственная трезвость.

Кому окоп, кому редут.
Извечная традиция -
надёжная позиция.
Герои гибнут. Трусы мрут.

Не пей и не кури, и презирай кутёж.
Скромнее будь, беря что хочется.
Быть может в одиночестве
и в трезвости умрёшь,
зато добьёшся скромной почести.

Стяжавший власть бывает трусоват
и непомерен в подступившей недалёкости
да подозрительней становится стократ:
с потерей мужества склоняется к жестокости.

Любой, кто выбрался из гибельной пучины,
клянёт солёные объятия волны,
но всё же рад порой не без причины,
когда выкручивает мокрые штаны.

Метаясь в трюме в разные углы
и течь сыскав, в порту сбежали крысы.
Когда ж корабль пошёл и обогнул все мысы,
как лебедь по волнам, так крысы стали злы.

Учёный заяц мог стучать на барабане,
а дикий удалец скакал среди полей,
но третий, как его спекли в сметане
стал для добытчика всех краше и милей.
Охотник справил этот день как юбилей.

Неандерталец зачинал прогресс,
который может довести всё племя до небес.
Наследникам потом понравился процесс,
и тот пошёл и затянулся не на шутку.
Его и нынче любят все, как самокрутку.
Наделали шутих, что всех снесут в минутку.
Ведём игру, покуда род наш человечий не исчез.


Жалящие истины


Жалящие истины

Испил из Ипокрены
и звонко, как Петух,
пою со всякой сцены
во весь игривый дух.

И пушки и тамтамы
гремят со всех сторон,
пророки да имамы
им вторят в унисон.

Все разом и вдругорядь
берут весь Мир врасплох,
и я им начал вторить,
дуря мозги Явдох...

У чёрствого сердца -
одна мечта:
не данная с детства
ему доброта.

Над бездной стоя,
вперялся в высь
и мял пятою
земную слизь.

Стремился к Востоку,
но плыл на Закат,
и там недалёко
был Божий сад.

Дай Бог богатым
казну и кладь,
где даже атом
не исчерпать !

За круговертью
в полном забытье,
стремясь к бессмертью,
уйдут в небытие.

Живая водица
смерзается в твердь.
Мечтая излиться
все встретят смерть...



2020-й и 2021 годы

2020-й и 2021-й годы.

Тревожный високосный год,
трагическая бидвадцатка,
период мирового беспорядка, -
и люди только рады, что уйдёт.

Он нам оcтавил в качестве задатка
шквал пандемии - череду невзгод,
к тому ж ещё война то здесь, то там идёт.
Между народами - убийственная схватка.

Во всех учениях теоретический просчёт.
Не можем вникнуть в них без горького осадка.
Любая из религий - лишь облатка,
и мир меж ними всё не настаёт.

От многих лозунгов в сознании прегадко.
Иной истеблишмент - разбойничий оплот.
Как вороньё любой воздушный флот.
В любом морском - пиратская повадка.

Бандиты правят. В страхе патриот.
Правители, хотя живут пресладко,
но счастье их довольно шатко:
возможна буря, что их запросто снесёт.

Нам снятся, как кошмар, ружьё да скатка...
Пусть двадцать первый, новый год, несёт
поменьше новых бедствий и забот.
Пусть ляжет на сердце врачующая латка.

Мечтания народов - не загадка.


Кино

Кино

Властитель обожал суровое кино,
где б Мир страшился знесённого меча -
чтоб не звучало никаких Гуно
и не ласкала взор манящая свеча.

Он предпочёл бы фильм, пьянящий, как перно,
и где б никто не собирался сгоряча
сломать хотя б одно железное звено:
пусть цепи на рабах качаются бренча;

любил те ленты, где отражено,
как бренной плотью удобряется бахча,
и каждый зритель замолкает, как бревно,
следя за спорою работой палача.

А вот артистам почему-то всё смешно.
В руках у режиссёра нет бича.
Любой актёр - чудак, веретено.
Все пляшут, все смеются, регоча.

Играют, веселятся, пьют вино,
любую снедь при том по-своему перча.
Экран блестит, как освещённое окно, -
и там то краковяк, то ча-ча-ча.

И в этом есть какая-то мораль:
недобрый нрав царя смягчается чуток -
порой от прелести Франчески Галь,
не то там Марика - поёт красотка Рёкк !


1940 год и дальше


1940-й год и дальше

И Даладье и Чемберлен
задобрили задир.
Тевтон, забывший про Верден,
опять пошил мундир.

Весь Мир наполнил вой гиен
и грянул гром мортир.
Германец был не шоумен
и приглашал не в тир.

За срок дальнейших перемен
пальбой вскипел эфир.
Лишь только слабенький рефрен
смог спеть французский клир.

И, струсив, старенький Петэн
запрятался в сортир.
Но Черчилль - мудрый, как Тюренн,
спас Лондон и Чешир.

Его пленяли Суверен,
имперский вековой порфир
и каждый древний гобелен
и Мильтон и Шекспир.

В его руках дрожал безмен,
но чёток был ориентир.
Знаток трагедий и сатир,
он гордо не терпел измен.

Он храбро слушал рёв сирен.
Он, как лихой аркебузир,
готов был встать за капонир
и не клонил колен.

Он гнал строи стальных мурен,
как самый меткий бомбардир,
заткнув места опасных дыр
у всех британских стен.

Он был смешон, как Тартарен,
и грозен, будто древний Кир.
Он пил коньяк, а не кефир.
Был даже в этом рекордсмен.

Бесовской силе - не кузен,
он знал, что враг его - вампир
и, если тянет на буксир,
пусть лучше пьёт пурген.

У гладиаторов с арен
судьба - один кровавый пир,
вся слава - только звон секир,
вся жизнь - один суровый плен.

Он видел зорче, чем Рентген,
что с ним, плечо к плечу, Батыр,
чей трон - подоблачный Памир...
Но вся земная слава - тлен.

(То был особый супермен -
слыхал не только пенье лир, -
чей путь - не чёток, как пунктир,
да не сыскалось Рыцаря взамен).














1938-й год

1938-й год

Любые горести пойму.
Готов страдать за всех.
Когда у друга неуспех,
сочувствую ему.

Гляжу, подчас ведут в тюрьму
в поспешности не тех,
не злыдней, совершивших грех,
а нищего Кузьму.

А то горят в огне, в дыму,
в пылу дурных потех,
гуляки в пышном терему...
Мне жалко неумех.

Тевтон затеял кутерьму,
и ждёт подмоги чех.
Заслышавши злодейский смех,
тревогу подниму.

Покрепче свой кулак сожму
и расшибу стальной доспех,
чтоб разлетелся, как орех...
Небось, понятно почему.

Но, вместо света, вижу тьму.
Увы ! Ослепнув в тех потьмах,
сдурев, поддерживает Лях
грядущую чуму.  
.









Ветер-3

Ветер-3

Он не сбегал в укромность грота,
не ездил в шумные турне.
Прекрасным дамам и Эроту
сначала предан был вполне;

казалось, веселей фокстрота
будил заснувший звук в струне,
и ветры звонкость каждой ноты
несли с восторгом в вышине.

Он был всегда влюблён в кого-то
и не фальшивил в щебетне,
а, попадая в переплёты,
искал забвения в вине...

Участвуя в большой войне,
он не палил огнём из дота:
был в дон-кихотовской броне
среди полесского болота.

Поверив в смысл переворота,
он очутился в страшном сне,
но честно взялся за работу
для обновления в стране.

А та, в осаде и в огне,
взъярясь, забрав певца в тенёта,
не находила средств в казне,
чтоб проявить хоть чуть заботы.

Когда б те были просто жмоты !
Но нет ! На радость Сатане
его душили без гарроты
в "коммунистической" Гэбне.

Дорога

С начала жизни до итога,
как засияет свет в окне,
нас ждёт какая-то дорога,
не в нашей, так в другой стране -

днём, в ночь, при Солнце, при Луне...
И будет вечная тревога:
придётся жить в возне, в грызне,
как только мы уйдём с порога.

На поле, с верхотуры стога
проверим в смутной тишине,
не прозвучат ли звуки рога,
не позовут ли к новизне.

В тенистой мгле лесного лога
пленим медведя по весне,
когда промокшая берлога
не даст ему пыхтеть во сне.

Доверимся морской волне,
чтоб из Нептунова чертога
доставить ласковой жене
жемчужной прелести немного.

Промчимся рысью на коне,
кипя отвагой в гуще смога,
и будем на лихой войне
грозней ветров и стрел Стрибога...

Споём в спокойной тишине:
раздастся гимн, романс, эклога.
Зелёный критик, сев на пне,
расквакается зло и строго.

Гамлет

Я чётко разглядел всю подлую измену.
Кровавой мерзости предателям не скрыть.
Могу назвать их истинную цену
и должен остудить их дьявольскую прыть.

Всё что ни есть обманчиво и бренно.
Мои заклятые враги смогли разбить
всё то, что было для меня священно.
Я вскрыл их заговор и рву паучью нить.

Страну загнали в каменные стены.
Вершится то, что лживость тщится скрыть.
Я жизнь готов отдать, но непременно
и в назиданье всем отмстить и победить.

Вопрос не в том, возможно ли простить.
Нет ! Быть или не быть ? - Рассеять дым и пену.
Пусть вражий прах в земле покроет сныть
и обновится жизнь, почуяв перемену.


Март

Волнующий весенний старт -
всегда на радость нам и диво:
отмена зимней стужи - Март.
Он - наш маяк на перспективу.

Он весел, как славянский жарт.
Он нам несёт бодрящие мотивы.
Он нам сулит надёжный фарт
и непременую поживу.

Мы жжём костры под гром петард;
пируя, празднуем ретиво.
В сердцах - живительный азарт,
а в кружках бархатное пиво.

Декада отдыха без парт.
Всю молодь ждут заснеженные нивы.
Простите, Ньютон и Декарт -
мы не одной наукой живы.

Садимся в санки типа нарт
и стать на лыжи не ленивы.
Любой пригорок - Сен-Готард,
и мы стремглав летим с обрыва.

Снега блестят, как чистый лярд.
Вокруг стеной лесные гривы.
Но лес для снега - не ломбард.
Нас ждут широкие разливы.

Природа - хлеще, чем поп-арт;
пьяней, чем все аперитивы.
На ёлке рысь - как леопард.
Уже набухли почки ивы.

Земля - как сборник пёстрых карт.
Пейзажи Марта так красивы,
что каждый стоит миллиард...
Снег стает - в рост пойдёт крапива.



Ветер-4 и др.

Ветер-4

Отец - профессор из Варшавы,
а сын в России был рождён
и стал певцом родной державы:
обычно здесь искал Мадонн.

Он к нам не ветром занесён
и здесь искал любви и славы,
был духом Родины пленён,
ценил её цветы и травы.

Хоть был с годами вовлечён
в пиры да светские забывы,
но стал изрядно просвещён
и под конец стал мыслить здраво.

Столицы были величавы,
в них учеждён был давний трон,
и храмы были многоглавы.
Там ощущалась глубь времён.

А скрепы жизни стали ржавы.
Народ был гнётом утомлён.
Роптали нищие заставы,
а власть глушила всякий стон.

Терпя от долгих войн урон,
в чахотке харкая кроваво,
народ под колокольный звон
усовещал гнетущую ораву.

Сановные безмозглые раззявы
не раз бессовестно устроили разгон.
Казалось бы, что Бог - за тех, что правы,
но Иисус был Государю не резон.

Так был ли  Бог  вождём всех мстительных колонн ? -
И те охочи были на расправы.
В "Двенадцати" - насмешлив бодрый тон.
В поэме - едкость, злая, как отрава.






















Землеройка





Землеройка

Молочный душ дневного света
пролился на туманный лес.
Всё снежной простынью одето,
вверху игольчатый навес.

А жизнь не спит. Её приметы
везде - у ног и до небес.
По насту, будто по паркету,
пушной зверёк в сугроб полез:

искал уюта и привета,
юркнул и в рытвинке исчез;
а пташкой веточка задета,
у гаички нетяжкий вес,

и снег, не удержавшись где-то,
мне сел за ворот, как компресс.
Царит восторг серебряного цвета.
Искрит морозная краса ! Зима - не лето.

Мадонны

Был неказист и сир любой вигвам,
хотя зелёная природная капелла
звучала гимном славы всем цветам,
но Муз в своей среде убогость не узрела.

Безлик был иудейский храм.
Хоть юность жаркой страстностью кипела,
но Ягве навсегда внушил своим жрецам,
что грех изображать живое тело.

Благого образа не смог создать ислам.
Пророк Аллаху предан был всецело.
Его лишь славил искренний имам,
и преданности не было предела.

Античность вывела нас к лучшим берегам:
небесную красу среди людей узрела,
земных красавиц уподобила богам,
дала Амурам крылья их и стрелы.

Глядим в историю: сплошной трагичный сон.
Народы мечутся в бушующем фарватере,
но с христианских ободряющих времён
нас утешают в храмах Богоматери.

Непримиримый спор

Прибрежье и всхолмление
вели с давнейих пор
за веком век - не менее -
непримиримый спор.

Взаимоистребление:
то сабли, то топор -
страшней землетрясения
среди долин и гор.

Земле, где рай в цветении
и зимы тешат взор,
от ужасов сражения -
позорнейший разор.

Сгоревшие селения
и лай собачьих свор,
сплошное задымление
и взорванный простор.

И дрогнут в устрашении
жильцы прорытых нор,
и волки - в упоении
устраивают жор.

Соседские стремления
под шум кровавых ссор
крепчают в нетерпении
прибрать чужой фарфор...

Трава и камни

Весь век твердили мне о том,
что совесть Мира - пролетарий,
кто дышит смогом душных хмарей,
столуясь рядом со скотом.

Так в детстве скудном и крутом
я сам дружился с парой тварей.
Тогда в мой первый бестиарий
входили шавочка с котом.

Любой из нас охочим ртом,
как пчёлы, что влетят в розарий,
хватали всё из рук и ларей,
не долго думав, всем гуртом.

При храме, малом и простом,
был дворик - будто оссуарий.
Туда ходили кто поджарей,
кто жил молитвой да постом.

Там всем, как сказочный фантом,
попы Захарий и Макарий,
смотря в небесный планетарий,
сулили райский стол потом.

Взамен премудрый Марксов том
звал люд обоих полушарий
прогнать всех бар и государей -
зажить в сиянье золотом.

Прочтя, бестрепетным путём
стал рваться к счастью каждый парий
любых Мадьярий и Джунгарий -
зажглись искрящимся трутом.

Земля вертелась гибнущим плотом.
Лихой юрист озвучивал сценарий.
Он отличался наглой злобной харей:
куда кого девать указывал перстом.

И вскоре с каторжным бортом,
отдав в музеи реликварий,
уплыл Макарий, с ним Захарий,
копать руду отбойным долотом.

В краю, где те легли пластом,
я смог собрать с таёжных гарей -
им в память - маленький гербарий...
И там их Рай под каменным хребтом.


Ветер

Судьба карает беспощадно и жестоко.
Не каждый проживает долгий срок.
Не всякий путь был весел и далёк,
и многие скончались одиноко.

Красавец менделевский зятёк
не стал певцом беспутного порока.
В его душе, распахнутой широко,
светился романтичный огонёк.

В нём чтили вдохновенного пророка.
Он чистотою искренности влёк.
Он превзойти хоть сотню бардов смог.
Сквозь внешний блеск сияла подоплёка...

Но людям надоел томивший всех острог.
Подули злобный Норд и жаркое Сирокко.
Страна попала в ад кровавого потока. -
Поэт решил, что чернь ведёт чистейший Бог.

Почти все барды побежали наутёк
и проклинали обманувшегося Блока,
а он остался без шампанского и мокко;
попавши в бурю, вскоре изнемог.

Он, как Христос, был поцелован в щёку
и Смерть его взяла - так умер и молчок !
Но был бунтовщикам приятен как сверчок.
Его стихов не жгли. Нашли в них уйму проку.

2
Велением нового века
с громами невиданных гроз,
повсюду пошла лесосека:
рутину пустили под снос.

Эсерство с подмогой эсдека
встряхнуло весь местный навоз.
Петух прокричал кукареку:
разбрёлся имперский обоз.

Не слушая тыка и стека,
воспрянул балтийский матрос,
и временный вождь, как калека,
всё бросил и душу унёс.

Гори хоть дворец, хоть аптека,
пожар не стихает от слёз:
сожжённая библиотека,
весь быт полетел под откос.

Взорливший, как горец с Казбека,
презревший свой прежний силос,
поэт исхудал без чурека -
и Бог его в Небо вознёс.



Поль Верлен Весеннее впечатление


Поль Верлен Весеннее впечатление
(С французского).

Бывают дни всех ярче и милей:
мы кажемся себе вольнее птах,
юней ребёнка; даже веселей,
чем бодрый загулявший вертопрах.

Дурное улетучится, как дым.
Мерещатся мечты - а ну ! - Лови !
Все, кажется, плывём, не то летим.
И хочется любить, хоть нет Любви.

Легко на сердце. Чисты небеса.
Ни в ком не виден никакой изъян. -
Хотя б на деле эти чудеса
скрывали непорядок и обман.

Жизнь столь мила, что ляг да помирай:
мечты на том и завершат свой век.
Нет страхов, и уже достигнут Рай:
всё то, к чему стремится человек...

Увы ! Должна ль иссякнуть Благодать ? -
Нет больше жизни, полной горемык !
О Боги ! Я прошу меня понять;
как бросить Свет в такой счастливый миг ?


Рaul Verlaine Impression de printemps
1-er mai 1893

Il est des jours - avez-vous remarque? -
Ou l'on se sent plus leger qu'un oiseau,
Plus jeune qu'un enfant, et, vrai ! plus gai
Que la meme gaiete d'un damoiseau.

L'on se souvient sans bien se rappeler...
Evidemment l'on reve, et non, pourtant.
L'on semble nager et l'on croirait voler.
L'on aime ardemment sans amour cependant.

Tant est leger le coeur sous le ciel clair
Et tant l'on va, sur de soi, plein de foi
Dans les autres, que l'on trompe avec l'air
D'etre plutot trompe gentiment, soi.

La vie est bonne et l'on voudrait mourir,
Bien que n'ayant pas peur du lendemain,
Un desir indecis s'en vient fleurir,
Dirait-on, au coeur plus et moins qu'humain.

Helas ! faut-il que meure ce bonheur ?
Meurent plutot la vie et son tourment !
O dieux clements, gardez-moi du malheur
D'a jamais perdre un moment si charmant.


Мерехлюндия

Мерехлюндия

Небо огромное, даль без границы.
Ходит там странницей сфера шершавая -
топка, что брызжется лавой и пеплом.
Души взметаются в ясность прозрачную.
Плоть растекается чёрными реками,
либо расплавом течёт из Эребуса...
Перед горнилом за душу цепляется -
выпустив душу, закорчится в пламени.
В вечном союзе духовность не может -
так заповедано - сжиться с реальностью. -
Видно, что в вещности скрыта греховность.
Видно, в духовности есть легкомыслие...


Манифест

Жизнь - будто сутолока в вечной пробке.
Жизнь - будто выколотка тонкой жести.
Не баловень судьбы, не мастер лести,
я, спотыкаясь, шёл по узкой тропке.

Друзья утеху находили в стопке.
Я на вершины гор глядел в Мацесте
и про себя мечтал об Эвересте,
но вставлен был всегда в тугие скобки,

так не бывал ни в Ницце, ни в Триесте...
Я видел смысл в марксистском Манифесте. -
Тот пик, сжимаясь, стал не выше сопки.

Щекочут небо мощные коробки.
Нью-Йорк, Китай, Россия - в каждом тресте
сидят хозяева вселенской топки... -

Так приглашают нас туда всех вместе,
(пусть пандемия, пусть война - не робки),
когда пинками, а когда честь честью.

А то и сами в ужасе ждут трёпки.
В балу надежд, бесовской лжи и мести
дудит сам Дьявол, Ангел - при челесте...


Монументы

В восторге пьяный наркотический притон.
Насквозь фальшивые наследники Лумумбы
свергают нагло монументы, будто тумбы. -
Глаза громилам намозолил Джефферсон.

Дай волю им, - и будет свергнут Вашингтон.
Уже давно возненавидели Колумба.
Смеясь, заплёвывают площади и клумбы,
громят наследие восславленных времён.

А кто-то подлый вдохновляет их опрометь.
Кому-то лень усовеститься и подумать:
какой кошмар потом смутит спокойный сон,

какая будет кровь, какой взметнётся стон,
где оскорбляется священнейшая память.
Великую страну толкают под уклон. -

И не боятся злую глотку оскоромить,
когда истошно понесли со всех сторон,
что в чёрных ДУШАХ - правота и свой резон.


Надоеда

Любой из светлых дней для нас - презент.
Нам в радость, если небосвод хрустальный
и в каждом миге сногсшибательный момент:
сперва прощальный, а потом - начальный,

но раздражает вредный мнительный агент,
обозреватель перспективы эпохальной,
где множится миллиардерский контингент,
но несменяем заводила бальный...

Какой-то блогер - злостный элемент
суёт свой нос в наш распорядок спальный...
Опасный несуразный прецедент:
"Что то за дознаватель завиральный ?
И отчего он столь настырный и нахальный ?
С чего клевещет на оплот наш идеальный ?

О чём мечтают поэты.

Поэт, интересуясь сутью
и смысл поэзии ища,
в ней рёбра щупает, как прутья,
то рвёт с неё листву плюща.
Другой, сорвав с неё лоскутья,
с призывом сладостным свища,
ловить клиентов на распутье
выводит Музу без плаща.
Так Мир, пленившись баламутью,
хоть и бездумна и тоща,
то сластью полнится, то жутью,
стишки по строчкам растаща.
Певец, пленивший Свет строками,
мечтает славиться веками.

Увы, не вечен человек...

Увы ! Не вечен человек.
Он сроком жизни ограничен.
Но человечий голос зычен -
ему бывает тесен век.
И, если он не закавычен,
так дан ему большой разбег -
тысячелетия, парсек -
и резонанс его космичен.
Бессмертный гимн - ценнейший чек,
от всех дешёвых слов отличен.
И от хулы и зуботычин
не смолкнет мудрый древний грек.
Он не пойдёт спросить - в Союз, -
во что одеть Богинь и Муз.

Евангелие без чудес

Палаты претора. Вошёл центурион.
Хозяин нездоров. Измученный мигренью,
страдая в кресле, полный возмущенья,
он спором с наглым фарисеем утомлён.
У претора немалый властный трон,
и вдруг церковник, представитель населенья,
оспорил принятое претором решенье -
щадит разбойника, поправшего закон !
Жрец хочет, как велит синедрион,
явить народу в целях усмиренья
не казнь злодея за кровавые свершенья,
а смерть безумного, чей жалкий бред смешон.
Позорнно сдавшись, претор вымыл руки:
его терзают нравственные муки.

"Скажи мне, воин, - претор говорит, -
готовы ли мы к грозному отмщенью ?
Не посрамится ли твоё подразделенье ?
Не выйдет ли не зрелище, а стыд ?" -
"Наш легион не заслужил обид.
Он вымуштрован всем на удивленье.
Он беспощаден в деле истребленья,
и наказания никто не избежит.
Клянусь, хотя мне хвастаться претит:
пройдут века, придут другие поколенья, -
про ужас этой казни, без сомненья,
хоть с чем сравни ! - Он будет не забыт...
Доверь нам это действо без боязни.
Нам не в новинку ни бои, ни казни".

"А как ты, воин, смотришь на жрецов ?
Своих и здешних ? - Отвечай мне смело.
Творят ли то что Небо им велело ?
Не лжёт ли нам та свора наглецов ?" -
"По мне и для подвластных храбрецов
святая власть - не олимпийская капелла,
а Император, покоряющий пределы,
строитель храмов, колизеев и дворцов.
Я - воин, чтущий подвиги отцов,
не волк без разума, живущий очумело;
я доблестно служу порученному делу
и твёрдо помню, из каких вспоён сосцов.
Смету любую вредоносную паршу
и что ты мне скомандуешь свершу."

"Меж осуждённых - нищий сумасброд,
опасный Риму в самой малой мере.
К чему казнить такого ? Мы - не звери.
Я думаю: пусть лучше он уйдёт.
Клевещут, что смутил он нищий сброд.
Престижу всех святош грозят потери.
С того и взбеленились те тетери.
Пора их злости сделать укорот.
Не дать ли парню самый пьяный мёд,
и пусть он спит в какой-нибудь пещере.
Не будем потакать угрюмой здешней вере.
Без пользы Риму, если он умрёт !"
"Нет, претор, мы должны внушать здесь страх.
Не будем действовать спроста и впопыхах.

Я вижу выход, и ему ты будешь рад.
Мы задержали подлого кретина.
Тот бравый представительный детина
забрался ночью в Гефсиманский сад.
Он, оказавшись деньгами богат,
там отыскал скрипучую осину
и сам себе назначил жалкую кончину,
заслушавшись, о чём те шекели звенят.
За тем пророком он бродил везде как брат,
с ним вместе шёл сквозь горы и равнины.
Вожак, в ком видели Господня Сына,
был предан им за мзду и стражниками взят.
Легионеры не делили тех монет:
жрецам подбросили смердящий их кисет"...

Теперь нам есть кого распять -
трепещущая жертва есть в замену.
Позорный грех имеет цену:
отделан так, что не узнает мать...
.....................................

Земля вздымалась. Реки мчались вспять.
Волна морская обращалась в пену.
Глубокий океан исторг скорпену,
готовую Вселенную пожрать.
В кипящей бездне стлалась непроглядь.
Весь мир, как обращённый в сцену
горел стогом иссушенного сена.
Разгромленного было не собрать...
Две женщины вошли в укромный грот.
К убитому пришли. И видят: он живёт !

Cвершилась роковая месть.
Наполнился собачьим лаем
Подавленный Ерушалаим.
Теперь легенд о том не счесть.
Весь Мир накрыла злая весть.
Всех перипетий мы не знаем.
Веками спорим и гадаем.
Всех странных бредней не прочесть.
В чужие души трудно влезть.
Одних клеймим и проклинаем.
А тот, в ком мы души не чаем,
иным из них воздал бы честь.
И та земля, отнюдь не дальний край,
во всех умах - то Ад, то Рай.

Ученики явились поутру.
Какие были охи ! Что за ахи !
Он их напутствовал. Они бежали в страхе.
Пророк махнул им, ставши на юру.
Пожар оставил жгучую жару.
Босые ноги запылились в прахе.
Он был в одной изодранной рубахе.
И стая коршунов вела над ним игру.
Он тихо брёл на диком том смотру.
Глядел с тревогою на их прыжки и взмахи.
Товар был явно не для  свахи.
Как суслик, был бы рад сыскать нору.
Он шёл, дивясь своей неслыханной судьбе.
Гадал и задавал вопросы сам себе.

Ему лепёшку протянул седой старик,
бродяга, что слонялся по базарам
и о судьбе вещал там всем почти задаром.
Но видывать таких, как Этот, не привык.
Жалея парня, развязал язык:
"Ты внешне будто замутнён угаром,
не то побит и устрашён кошмаром.
Ты - как сошёл с креста... Откуда ж ты возник ?
Я буду долго помнить этот миг.
Меня как будто обварило варом.
Ты будто бы обучен тайным чарам
и всех к себе притягиваешь вмиг". -
"Увы ! Старик, твои слова - не бредь.
Я был приговорён прилюдно умереть !"

"Не ты ли пламенный воинственный пророк,
наследник славного святого Иоанна,
крещённый им в стремнине Иордана.
Ты, видно, к нам сюда пришёл в недобрый срок.
Не ты ли косность ложных взглядов превозмог,
суть истины вещал народу неустанно,
вскрывая вред тлетворного обмана,
и людям обещал спасенье от тревог.
Ты Мир от злой вражды и войн предостерёг.
Твой голос полетел за океаны.
Врагами принят ты за вредного смутьяна...
В итоге ты теперь Спаситель наш и Бог.
Стараньем тех, кем был ты осуждён,
ты сказочной судьбою одарён.

Идёт боренье гроз и роковых чудес,
и мы не ведаем, где дальше будем.
Тебе не нужно возвращаться к людям,
держись достигнутых в своих мечтах Небес.
Премудрость бытия - дремучий тайный лес.
Мы сотни крепостей и вязь теорий грудим.
Мы то ошибочно, то здраво судим
какой сплетается космический процесс.
Нас радует прогресс, потом идёт регресс.
Мы ждём бессмертия, но зря надежды студим.
Взываем к гениям, но злобных духов будим.
Взыскуем блага не поняв, в чём должный интерес.
Земная карусель - планета едких гроз.
В минуты грёз нисходит к нам Христос...


Поэты и ангелочки.

Упражнялись ангелочки
в сладкозвучном пении.
Феты пачкали листочки
вплоть до почернения.

Красовались ангелочки
в белом облачении.
Сладкопевцы возле бочки
млели в упоении.

Собирались ангелочки
на благие бдения.
Все Петрарки дни и ночки
были в умилении.

Славя Небо, ангелочки -
все в одном стремлении,
а Земля мутит все строчки
скепсисом сомнения.

Восславляют ангелочки
мирные решения.
Рифмачи трясут звоночки
в самом разном рвении.

Умилялись ангелочки:
звали к единению,
а иной писака с кочки
гонит всех в сражения...

У кого-то заморочка -
целовать любого в щёчку.
У другого цель - замочка:
Карабах - Арцах - и точка !















Суинбёрн-28 Песня времён порядка

Суинбёрн Песня времён порядка.1852
(С английского).

Мы рвёмся сквозь мели
с тягчайшим трудом
к намеченной цели,
пока не умрём.

И ветер навстречу -
он зол и ретив, -
наш парус калеча,
к нам гонит прилив.

Пригнулись все травы
меж грядами скал.
У облачной лавы -
кровавый оскал.

Дождались погодки,
где нас не догнать.
Нас трое на лодке -
дерзнувших бежать.

Всё лгут нам отвратно
про милость враля... -
Кровавые пятна
в когтях короля.

Везде чинодралы,
что держат бразды;
князья-объедалы,
что всем нам чужды.

Всех держит за глотки
бесстыжая знать.
Нас трое на лодке -
дерзнувших бежать.

Все ветры - как в сходке -
нас стали трепать.
Нас трое на лодке -
дерзнувших бежать.

Решили за благо
повесить свой флаг.
Вид алого стяга
для нас - не пустяк.

Мне выдали карты
решенья судьбы:
на столб Бонапарта,
а Папу - в рабы.

Тот предал всё стадо
а наглый бастард
не стоит пощады -
совсем не Баярд.

И флаг наш - в чечётке.
И некуда вспять.
Нас трое на лодке -
дерзнувших бежать.

Повсюду то бремя:
Кайенна да хлыст;
то ливни нам в темя,
то муторный свист.

Пусть рухнут решётки !
В нас гордая стать.
Нас трое на лодке -
дерзнувших бежать.

Algernon Charles Swinburne А Song in Time of Order. 1852

Push hard across the sand,
      For the salt wind gathers breath;
Shoulder and wrist and hand,
      Push hard as the push of death.
 
The wind is as iron that rings,
      The foam-heads loosen and flee;
It swells and welters and swings,
      The pulse of the tide of the sea.

And up on the yellow cliff
      The long corn flickers and shakes;
Push, for the wind holds stiff,
      And the gunwale dips and rakes.

Good hap to the fresh fierce weather,
      The quiver and beat of the sea!
While three men hold together,
      The kingdoms are less by three.

Out to the sea with her there,
      Out with her over the sand;
Let the kings keep the earth for their share!
      We have done with the sharers of land.

They have tied the world in a tether,
      They have bought over God with a fee;
While three men hold together,
      The kingdoms are less by three.

We have done with the kisses that sting,
      The thief's mouth red from the feast,
The blood on the hands of the king
      And the lie at the lips of the priest.

Will they tie the winds in a tether,
      Put a bit in the jaws of the sea?
While three men hold together,
      The kingdoms are less by three.

Let our flag run out straight in the wind!
      The old red shall be floated again
When the ranks that are thin shall be thinned,
      When the names that were twenty are ten;

When the devil's riddle is mastered
      And the galley-bench creaks with a Pope,
We shall see Buonaparte the bastard
      Kick heels with his throat in a rope.

While the shepherd sets wolves on his sheep
      And the emperor halters his kine,
While Shame is a watchman asleep
      And Faith is a keeper of swine,

Let the wind shake our flag like a feather,
      Like the plumes of the foam of the sea!
While three men hold together,
      The kingdoms are less by three.

All the world has its burdens to bear,
      From Cayenne to the Austrian whips;
Forth, with the rain in our hair
      And the salt sweet foam in our lips;

In the teeth of the hard glad weather,
      In the blown wet face of the sea;
While three men hold together,
      The kingdoms are less by three.

Примечания.
Стихотворение "Песня времён порядка" проникнуто сочувствием к ряду либеральных движений в Европе в середине XIX века, после революционных событий 1848-49 гг. 
Стихотворение привлекло внимание нескольких русских переводчиков.
Иван Александрович Кашкин (1899-1963) опубликовал свой перевод в 1937 г.  Георгий Евсеевич Бен (1934-2008) перевёл в 2003 г. Эдуард Юрьевич Ермаков - в 2008 г. Все эти переводы подробно прокомментированы в Интернете. Особо нужно отметить перевод Александра Владимировича Флори, помеченный датами 1985 г. и 2014 г.  Он эмоционален, энергичен
по своему ритму и более близок по содержанию к английскому оригиналу,
чем публикуемый перевод.


Суинбёрн-27 Песня революционного времени

Суинбёрн Песня революционного времени. 1860.
(С английского).

Сердца правителей болят, надел тиару главный жрец,
но гимн, поднявший всех подряд, способен слышать и мертвец.

Хромой, слепой, батрак, бедняк, - любой, прозрев, бодрее стал, -
и всюду слышен грозный шаг, как будто грянул сильный шквал.

Издёвка слышится в ветрах. Порывы - как победный крик.
Жрецы сметаются, как прах; князей ломают, как тростник.

Первосвященника тошнит, одежда кровью залита,
он - вор и лжец, забывший стыд; как в клеймах, - совесть нечиста.

Вражда и злость и тут и там - ведь не для голи обрели
жрецы - роскошный пышный храм, да власть с дворцами - короли.

Но, хоть и злы, их всех снесёт, как полноводная река,
восставший яростный народ, и победит наверняка.

Одевши золотой наряд, ты чтил фасоны давних лет
да редкий тонкий аромат - гордился тем, как разодет.

Но вот корона прочь, - снята - и ты стоишь в толпе бродяг,
взамен атласа - нагота, и нет уже всех сладких благ.

Король ! Суди народ опять ! Недаром мудрым ты слывёшь ! -
Начнёщь теперь, как прежде, лгать ? В тебе ж всегда одна лишь ложь.

Должно быть, веришь в договор, что Бог - всегда, как лучший друг,
тебя помилует до пор, как сунет под ребро свой крюк ?

Молись Творцу, попав на мель, авось настанут чудеса:
"То дождь, то сушь, потом капель, а после - нежная роса".*

Но Идол, что расшиб кулак и вдрызг разбит, напрасно ждёт:
ему не будет явлен знак - никто на помощь не придёт.

Уздечки спутаны. Ругня. То жмут тугие пояса,
то цепи рушатся, звеня. И в лицах гаснет их краса.

От криков гибнущих людей у всех сжимаются сердца.
Поди с рассудком совладей в преддверье близкого конца !

Кругом в куски дробится кость, никто не остаётся цел.
Безумна дьявольская злость. И не известно, где предел.

Бушует ветер. Не молчит. Он рад, что сбиты все рули.
Как человек трясёт свой щит, он теребит края Земли.

И меч войной одушевлён, железо раскрывает пасть -
и даже хлеб со всех сторон валиться должен и пропасть.

Взлетели в небо все слова, и ветер влился в круговерть,
когорта душ уже мертва и всех их поглотила смерть.

Исчез на небе серп Луны, маршрутный лист созвездий сник,
погасли все ночные сны, и Солнце показало Лик.

Где волны бились о корму, то тише, то усилив мах,
взял Бог да всех вогнал во тьму и тем умножил дикий страх.

Он cпрятал там святой предмет - тот меч, что коркой обрастал,
и приказал беречь Завет, что людям наш Страдалец дал:

пусть будут лезвия меча не скрыты, а обнажены,
и, как и кровь, что горяча, кровь гибнущих в бою,- красны.

Algernon Charles Swinburne A Song in Time of Revolution. 1860

The heart of the rulers is sick, and the high-priest covers his head:
For this is the song of the quick that is heard in the ears of the dead.
 
The poor and the halt and the blind are keen and mighty and fleet:
Like the noise of the blowing of wind is the sound of the noise of their feet.

The wind has the sound of a laugh in the clamour of days and of deeds:
The priests are scattered like chaff, and the rulers broken like reeds.

The high-priest sick from qualms, with his raiment bloodily dashed;
The thief with branded palms, and the liar with cheeks abashed.

They are smitten, they tremble greatly, they are pained for their pleasant things:
For the house of the priests made stately, and the might in the mouth of the kings.

They are grieved and greatly afraid; they are taken, they shall not flee:
For the heart of the nations is made as the strength of the springs of the sea.

They were fair in the grace of gold, they walked with delicate feet:
They were clothed with the cunning of old, and the smell of their garments was sweet.

For the breaking of gold in their hair they halt as a man made lame:
They are utterly naked and bare; their mouths are bitter with shame.

Wilt thou judge thy people now, O king that wast found most wise?
Wilt thou lie any more, O thou whose mouth is emptied of lies?

Shall God make a pact with thee, till his hook be found in thy sides?
Wilt thou put back the time of the sea, or the place of the season of tides?

Set a word in thy lips, to stand before God with a word in thy mouth;
That "the rain shall return in the land, and the tender dew after drouth."*

But the arm of the elders is broken, their strength is unbound and undone:
They wait for a sign of a token; they cry, and there cometh none.

Their moan is in every place, the cry of them filleth the land:
There is shame in the sight of their face, there is fear in the thews of their hand.

They are girdled about the reins with a curse for the girdle thereon:
For the noise of the rending of chains the face of their colour is gone.

For the sound of the shouting of men they are grievously stricken at heart:
They are smitten asunder with pain, their bones are smitten apart.

There is none of them all that is whole; their lips gape open for breath;
They are clothed with sickness of soul, and the shape of the shadow of death.

The wind is thwart in their feet; it is full of the shouting of mirth;
As one shaketh the sides of a sheet, so it shaketh the ends of the earth.

The sword, the sword is made keen; the iron has opened its mouth;
The corn is red that was green; it is bound for the sheaves of the south.

The sound of a word was shed, the sound of the wind as a breath,
In the ears of the souls that were dead, in the dust of the deepness of death;

Where the face of the moon is taken, the ways of the stars undone,
The light of the whole sky shaken, the light of the face of the sun:

Where the waters are emptied and broken, the waves of the waters are stayed;
Where God has bound for a token the darkness that maketh afraid;

Where the sword was covered and hidden, and dust had grown in its side,
A word came forth which was bidden, the crying of one that cried:

The sides of the two-edged sword shall be bare, and its mouth shall be red,
For the breath of the face of the Lord that is felt in the bones of the dead.

Примечания.
*Строка "the rain shall return in the land, and the tender dew after drouth" -
это отсылка, которая относится к пятой книге Библии, к пятой Моисеевой книге
(Второзаконие 32:2).
Любопытно, что к той же строке можно найти отсылки в стихах Мережковского,
Н.М.Карамзина, у Сергея Есенина...

Приводимое стихотворение известно в переводе Эдуарда Юрьевича Ермакова.


Суинбёрн-24.3 Фелина-3

Суинбёрн  Фелина.3 (Завершение).
(С английского).

41.Так много культов в сотне стран.
И мы с песочными часами
следим за струйками семян
всей жизни. Крутим склянки сами,
водя глазами.

42.Кто слышит нас ? Как видят нас,
смотря вверху себе под ноги ?
Что чувствуют они сейчас:
смеются ли, как мы убоги ?
Кто эти Боги ?

43.Чутки ль при звёздах, по ночам ?
Иль днём дают нам утешенье ?
Куда и по каким путям
советуют идти к спасенью
в ответ моленью ?

44.Влажнит ли небо плач людей -
да так, что дождь нам полнит вёдра ?
Творит ли некий чудодей,
когда живём легко да бодро,
благое вёдро ?

45.Земля дивна, да пыль гнетёт.
Душе легко, как нет заботы.
Молись, пока не отобьёт
презрение всей Божьей роты
твою охоту.

46.Молилась ? Не ждала беды ?
Увы ! Надежд не оценили.
Где уповала на плоды,
твои мольбы напрасны были -
зазря уплыли.

47.Но где ж искать Богов-друзей,
чтоб милоседным был хоть кто-то ?
Глупец стоит, как ротозей
у затворённого заплота,
стучит в ворота...

48.Глупцам, слепцам и дела нет,
что это случай небывалый,
чтоб кто-то, взяв зелёный цвет,
сменил его на яркий алый.
Кто ж тот удалый ?

49.Глупцы - как пасынки судьбы -
считают, что всесильны Боги,
но тем не обратить в хлебы
камней, подобранных с дороги, -
слабы в итоге.
 
50.К чему нам страх и ложный свет
под нашим муторным светилом
и злой железный лязг всех лет,
что всем нам стал теперь немилым
и не по силам ?

51.Потом ты сможешь наяву,
когда тебя светило спалит,
залечь под пыль да под траву,
туда, где слово уж не жалит
и не печалит.

52.Не станет чувств, лихой борьбы,-
одна беспамятная сфера
без всяких трений для судьбы,
без неспокойной атмосферы,
без жаркой веры.

53.Что было то потом уйдёт.
Добро и Зло придут к финалу.
Не мыслится иной исход,
и будут рваться к идеалу,
служа Ваалу.

54.Как обуздать молитвой шквал ?
Подвинуть холм ? Велеть графину,
чтоб в воздух взмыл и птицей стал ?
А то прильнуть щекой к камину,
не скорчив мину ?

55.Ах, милая ! Удастся ль нам
вернуть улыбку или слово ?
Спасёт ли Бог увечный хлам ?
А чем заставить неживого
проснуться снова ?

56.Но свыше нам дары даны:
хоть радость мрёт, а боли масса.
Ведь снег лежит лишь до весны. -
Так память чистит час до часу
свои запасы.

57.От смерти мы добра не ждём,
а жизнь от нас уйдёт навеки,
но будет тот же окоём
для тех, что нам закроют веки:
леса, моря и реки...

58.Дадим самим себе отчёт:
в любви меняются раскраски...
Мы плохо помним прошлый год;
всё дело движется к развязке,
и всё пройдёт...

59.Живи сама, дай жить и мне.
Хочу найти другие очи, -
прожить до смерти в стороне,
всей нашей связи не пороча.
Спокойной ночи !

Algernon Charles Swinburne Felise.3

41.By many a name of many a creed
    We have called upon them, since the sands
Fell through time's hour-glass first, a seed
    Of life; and out of many lands
    Have we stretched hands

42.When have they heard us? who hath known
    Their faces, climbed unto their feet,
Felt them and found them? Laugh or groan,
    Doth heaven remurmur and repeat
    Sad sounds or sweet?

43.Do the stars answer? in the night
    Have ye found comfort? or by day
Have ye seen gods? What hope, what light,
    Falls from the farthest starriest way
    On you that pray?

44.Are the skies wet because we weep,
    Or fair because of any mirth?
Cry out; they are gods; perchance they sleep;
    Cry; thou shalt know what prayers are worth,
    Thou dust and earth.

45.O earth, thou art fair; O dust, thou art great;
    O laughing lips and lips that mourn,
Pray, till ye feel the exceeding weight
    Of God’s intolerable scorn,
    Not to be borne.

46.Behold, there is no grief like this;
    The barren blossom of thy prayer,
Thou shalt find out how sweet it is.
    O fools and blind, what seek ye there,
    High up in the air?

47.Ye must have gods, the friends of men,
    Merciful gods, compassionate,
And these shall answer you again.
    Will ye beat always at the gate,
    Ye fools of fate ?

48.Ye fools and blind; for this is sure,
    That all ye shall not live, but die.
Lo, what thing have ye found endure?
    Or what thing have ye found on high
    Past the blind sky?

49.The ghosts of words and dusty dreams,
    Old memories, faiths infirm and dead.
Ye fools; for which among you deems
    His prayer can alter green to red
    Or stones to bread?

50.Why should ye bear with hopes and fears
    Till all these things be drawn in one,
The sound of iron-footed years,
    And all the oppression that is done
    Under the sun?

51.Ye might end surely, surely pass
    Out of the multitude of things,
Under the dust, beneath the grass,
    Deep in dim death, where no thought stings,
    No record clings.

52.No memory more of love or hate,
    No trouble, nothing that aspires,
No sleepless labour thwarting fate,
    And thwarted; where no travail tires,
    Where no faith fires.

53.All passes, nought that has been is,
    Things good and evil have one end.
Can anything be otherwise
    Though all men swear all things would mend
    With God to friend?

54.Can ye beat off one wave with prayer,
    Can ye move mountains? bid the flower
Take flight and turn to a bird in the air?
    Can ye hold fast for shine or shower
    One wingless hour?

55.Ah sweet, and we too, can we bring

    One sigh back, bid one smile revive?
Can God restore one ruined thing,
    Or he who slays our souls alive
    Make dead things thrive?

56.Two gifts perforce he has given us yet,
    Though sad things stay and glad things fly;
Two gifts he has given us, to forget
    All glad and sad things that go by,
    And then to die.

57.We know not whether death be good,
    But life at least it will not be:
Men will stand saddening as we stood,
    Watch the same fields and skies as we
    And the same sea.

58.Let this be said between us here,
    One love grows green when one turns grey;
This year knows nothing of last year;
    To-morrow has no more to say
    To yesterday.

59.Live and let live, as I will do,
    Love and let love, and so will I.
But, sweet, for me no more with you:
    Not while I live, not though I die.
    Goodnight, goodbye.


Суинбёрн-24.2 Фелина-2



Суинбёрн-24.2  Фелина.2  (Felise.2)
Суинбёрн Фелина.2 (Продолжение).
(С английского).

21.Cчитал: ты быстрой быть должна,
горячей, в меру развращённой,
как сладкий пряный плод вкусна,
к змеиной страсти приобщённой,
не томной бонной.

22.Я спел тебе свой мадригал
на ласковом зелёном лоне.
Лужок к полудню просыхал.
А мы шутили на газоне
в игривом тоне.

23.Лужок к полудню просыхал.
Роса не блещет, всё в покое.
Он нас из памяти изгнал -
уже не помнит, что за двое.
Ушло былое.

24.Но не насытились уста.
Апрель спешит навстречу маю.
В глазах влекущие цвета -
мечта зелёно-голубая,
ещё немая.

25.Была б ты мной, а я тобой,
как восхищался б я тобою ?
Смотрел, как роза на левкой ?
как ночь, пленялся бы зарёю
с её росою ?

26.Кто был из нас сильней влюблён ?
Копаться в этом нет причины.
Размерный ряд не утверждён.
и вряд ли применим был он
для нас, Фелина.

27.Дождаться, пусть придёт сезон:
весёлое благое лето -
вполне достаточный резон.
Блаженствуй и держись за это.
Вот суть ответа.

28.Целуй покрепче, жги огнём,
и губы пусть горят от счастья !
Но всё кончается потом -
и нет уж той манящей сласти,
и нет той страсти...

29.Не рад былым канцонам слух,
когда от них душе не мило.
Невольно будешь тугоух,
услышав голос из могилы
о том, что сплыло.

30.Стоим на разных берегах.
Дружны, всё тешимся смешками
да шлём приветствия в стихах,
но там то буря, то цунами -
моря меж нами.

31.Год минул, и у нас разрыв,
хоть это для тебя не мило.
Но слишком уж глубок пролив,
и мост наладить - так, как было,
мне не под силу.

32.Любовь ты шуткой называла -
всего лишь год назад сказала.
Любовь в итоге умерла.
Чтоб оживить, потом рыдала,
да толку мало.

33.Любовь как зрелище дивна,
в ней есть и блуд и греховодство.
Моя - честна и не тошна,
но в виршах мне подчас придётся
клеймить уродства.

34.Поём про всё, что на глазах.
О том, что можем,- знаем сами,
как Боги: те, что в небесах,
и правят всякими делами
вверху, над нами.

35.Любовь - всё та же, как всегда,
бывает, что полна обмана:
склоняется туда-сюда;
как зелень глаз твоих туманна,
непостоянна.

36.Глаза - как лилии в воде.
Они - как глубь морей опасны,
и верить им нельзя нигде.
Да, мы клялись друг дружке страстно -
увы ! Напрасно.

37.Была ли та Любовь грешна ?
Где мы споткнулись на дороге ?
Как стала наша связь сложна !
Кто рад, как всё прошло в итоге ?
То знают Боги.

38.Они сильнее. Времена
им служат с ними заедино.
И рать людская склонена
в моленьях, как нажмёт кручина.
Вся-вся, Фелина.

39.Бессмертные, хоть нет врагов,
но, по привычке, грозно дышат.
Властители тщеты веков
сильны, ничто их не колышет:
молитв не слышат.

40.Всевышних некому достичь.
То беспощадная дружина.
У каждого ужасный бич,
чем зло исхлещут беспричинно
хоть даже Сына...

Аlgernon Charles Swinburne Felise.2
 
21.I said "she must be swift and white,
    And subtly warm, and half perverse,
And sweet like sharp soft fruit to bite,
    And like a snake's love lithe and fierce."
    Men have guessed worse.
 
22.What was the song I made of you
    Here where the grass forgets our feet
As afternoon forgets the dew?
    Ah that such sweet things should be fleet,
    Such fleet things sweet!

23.As afternoon forgets the dew,
    As time in time forgets all men,
As our old place forgets us two,
    Who might have turned to one thing then,
  But not again.

24.O lips that mine have grown into
    Like April's kissing May,
O fervent eyelids letting through
    Those eyes the greenest of things blue,
    The bluest of things grey,

25.If you were I and I were you,
    How could I love you, say?
How could the roseleaf love the rue,
    The day love nightfall and her dew,
    Though night may love the day?

26.You loved it may be more than I;
    We know not; love is hard to seize,
And all things are not good to try;
    And lifelong loves the worst of these
    For us, Felise.

27.Ah, take the season and have done,
    Love well the hour and let it go:
Two souls may sleep and wake up one,
    Or dream they wake and find it so,
    And then—you know.


28.Kiss me once hard as though a flame
    Lay on my lips and made them fire;
The same lips now, and not the same;
    What breath shall fill and re-inspire
    A dead desire?

29.The old song sounds hollower in mine ear
    Than thin keen sounds of dead men's speech—
A noise one hears and would not hear;
    Too strong to die, too weak to reach
    From wave to beach.

30.We stand on either side the sea,
    Stretch hands, blow kisses, laugh and lean
I toward you, you toward me;
    But what hears either save the keen
    Grey sea between?

31.A year divides us, love from love,
    Though you love now, though I loved then.
The gulf is strait, but deep enough;
    Who shall recross, who among men
    Shall cross again?

32.Love was a jest last year, you said,
    And what lives surely, surely dies.
Even so; but now that love is dead,
    Shall love rekindle from wet eyes,
    From subtle sighs?

33.For many loves are good to see;
    Mutable loves, and loves perverse;
But there is nothing, nor shall be,
    So sweet, so wicked, but my verse
    Can dream of worse.

34.For we that sing and you that love
    Know that which man may, only we.
The rest live under us; above,
    Live the great gods in heaven, and see
    What things shall be.

35.So this thing is and must be so;
    For man dies, and love also dies.
Though yet love's ghost moves to and fro
    The sea-green mirrors of your eyes,
    And laughs, and lies.

36.Eyes coloured like a water-flower,
    And deeper than the green sea's glass;
Eyes that remember one sweet hour —
    In vain we swore it should not pass;
    In vain, alas!

37.Ah my Felise, if love or sin,
    If shame or fear could hold it fast,
Should we not hold it? Love wears thin,
    And they laugh well who laugh the last.
    Is it not past?

38.The gods, the gods are stronger; time
    Falls down before them, all men's knees
Bow, all men's prayers and sorrows climb
    Like incense towards them; yea, for these
    Are gods, Felise.

39.Immortal are they, clothed with powers,
    Not to be comforted at all;
Lords over all the fruitless hours;
    Too great to appease, too high to appal,
    Too far to call.

40.For none shall move the most high gods,
    Who are most sad, being cruel; none
Shall break or take away the rods
    Wherewith they scourge us, not as one
    That smites a son.

   

   
   

   


Суинбёрн-26.5 Святая Доротея.5

Суинбёрн Святая Доротея.5 - Завершение.
(С английского).

Лишь красный камень там со всех сторон,
а позади есть меньший бастион.
400
В нём лижут раскалившиеся щели
зелёные побеги повители".
Как будто там случился летний пал,
и Теофил, ожжённый вдруг, сказал:
"Попасть в тот мир ! - какое было б чудо.
Пришли-ка мне, пожалуйста, оттуда
чуть-чуть древесной молодой листвы.
У нас здесь стужа. Все сады мертвы.
Нигде вокруг ни зелени, ни цвета".
"Конечно, воин, я исполню это !"
410
И тут как разразился гром:
палач её ударил топором.
Просыпал золото с девичьей шеи,
и головы лишилась Доротея.
Из горла вышла красная струя,
и стали обмерзать её края,
да волосы от крови заалели.
кровавый сев всех вёл к какой-то цели.
Народ стал разбегаться по домам.
От зрелища был в каждом сердце шрам.
420
У Теофила очи помутнели.
Он всё привык испытывать на деле.
Терпел невзгоды, грозы, дождь и град,
а нынче еле брёл куда-то наугад.
Все чаще спотыкался на дороге.
Казалось, что его подводят ноги.
Не мог унять свои любовь и гнев.
Особо стыд замучил, одолев.
Прошёл полмили. Был без сил.
Да слышал смех и окрик: "Теофил !"
430
"Она мертва. Я мучусь неспроста.
Чем был Он мил ? - И я молю Христа !
Он - мученик. Я вижу этот лик. -
Распятый. Прикусивший свой язык.
В руках у палачей, лишённых чести"...
И тут он видит на мощёном месте,
дивясь, с неверием в своих глазах,
посыльного с корзинкою в руках:
юнца - на вид всех ангелов святее, -
принёсшего подарок Доротеи.
440
Отдавши все дары, гонец пропал.
Никто ему подобных не видал:
был свеж и прям, и с ясными глазами,
красавец с золотыми волосами -
как хлебный колос... Речь полна огня,
а имя - будто Богу он родня.
На нём одежда золотом сияла...
В корзинку, скромную сначала,
(в ней белых лилий он принёс),
набрал потом кроваво-красных роз.
450
Стыдясь, сердца их будто замирали,
и ноготки слезились от печали...
Из них Венера волосы ткала.
Под солнцем всех к лобзаниям звала.
И ярким цветом яблоки блестели,
жара прошла - так персики созрели.
Убитый воздух начинал свежеть,
а маки, скорые да ломкие, - пьянеть.
460
То было Божьим делом - Он творил.
И, если вкратце, воин Теофил
стал полон веры, как живой свидетель,
постигший, что такое добродетель.
За то Габал решил его казнить -
на виселицу воина втащить.
Её устроили из прочного бревна,
и Теофила успокоила она.
Повис, затих. Переломилось горло.
Габала спесь ещё сильней распёрла.
470
Душа убитого умчалась в даль,
где больше не грызёт её печаль.
И в теле больше нет лихой тревоги,
пусть даже схватит кто-нибудь за ноги.
А пассия ему доднесь мила,
и без лобзаний нет ему тепла.
Но в основном моя забота ныне
о Доротее - главной героине.
Всё думаю теперь: дождусь ли дня,
чтоб Богу помолилась за меня...
480

Algernon Charles Swinburne  St.Dorothy.5

Made of red stone and cool with heavy leaves
Grown out against it, and green blossom cleaves
400
To the green chinks, and lesser wall-weed sweet,
Kissing the crannies that are split with heat,
And branches where the summer draws to head.
And Theophile burnt in the cheek, and said:
Yea, could one see it, this were marvellous.
I pray you, at your coming to this house,
Give me some leaf of all those tree-branches;
Seeing how so sharp and white our weather is,
There is no green nor gracious red to see.
Yea, sir, she said, that shall I certainly.
410
And from her long sweet throat without a fleck
Undid the gold, and through her stretched-out neck
The cold axe clove, and smote away her head:
Out of her throat the tender blood full red
Fell suddenly through all her long soft hair.
And with good speed for hardness of the air
Each man departed to his house again.
Lo, as fair colour in the face of men
At seed-time of their blood, or in such wise
As a thing seen increaseth in men's eyes,
420
Caught first far off by sickly fits of sight,
So a word said, if one shall hear aright,
Abides against the season of its growth.
This Theophile went slowly, as one doth
That is not sure for sickness of his feet;
And counting the white stonework of the street,
Tears fell out of his eyes for wrath and love,
Making him weep more for the shame thereof
Than for true pain: so went he half a mile.
And women mocked him, saying: Theophile,
430
Lo, she is dead; what shall a woman have
That loveth such an one? so Christ me save,
I were as lief to love a man new-hung.
Surely this man has bitten on his tongue,
This makes him sad and writhled in his face.
And when they came upon the paven place
That was called sometime the place amorous
There came a child before Theophilus
Bearing a basket, and said suddenly:
Fair sir, this is my mistress Dorothy
440
That sends you gifts; and with this he was gone.
In all this earth there is not such an one
For colour and straight stature made so fair.
The tender growing gold of his pure hair
Was as wheat growing, and his mouth as flame.
God called him Holy after his own name;
With gold cloth like fire burning he was clad.
But for the fair green basket that he had,
It was filled up with heavy white and red;
Great roses stained still where the first rose bled,
450
Burning at heart for shame their heart withholds:
And the sad colour of strong marigolds
That have the sun to kiss their lips for love;
The flower that Venus' hair is woven of,
The colour of fair apples in the sun,
Late peaches gathered when the heat was done
And the slain air got breath; and after these
The fair faint-headed poppies drunk with ease,
And heaviness of hollow lilies red.
Then cried they all that saw these things, and said
460
It was God's doing, and was marvellous.
And in brief while this knight Theophilus
Is waxen full of faith, and witnesseth
Before the king of God and love and death,
For which the king bade hang him presently.
A gallows of a goodly piece of tree
This Gabalus hath made to hang him on.
Forth of this world lo Theophile is gone
With a wried neck, God give us better fare
Than his that hath a twisted throat to wear;
470
But truly for his love God hath him brought
There where his heavy body grieves him nought
Nor all the people plucking at his feet;
But in his face his lady's face is sweet,
And through his lips her kissing lips are gone:
God send him peace, and joy of such an one.
This is the story of St. Dorothy.
I will you of your mercy pray for me
Because I wrote these sayings for your grace,
That I may one day see her in the face.
480


Суинбёрн-26.4 Святая Доротея.4

Суинбёрн Святая Доротея.4
(С английского).

Услышишь пару шуточек в ответ.
Вся речь его грозила кучей бед:
300
"Ослушавшись, убита будешь вскоре !"
Она - в ответ: "По мне, и смерть - не горе...
За грех покаюсь, раз пришла пора".
"Да,- вымолвил Габал. - Пошла игра !
Безгрешным не прожить большого века.
Ты даже не глядишь на человека.
Другим беда да горечь от обид,
когда Любовь считаешь ты за стыд.
Ты будто кукиш всем нам показала.
Так выслушай теперь меня, Габала.
310
Два прежних года шли и так, и так.
Я веселил болящих бедолаг.
И вот вопрос, хоть смейся на здоровье.
А ты о чём заботилась с любовью ?
Служанкой стала шире во сто крат ?"
"Швеёй была. Хитон был простоват".
Сказала, вспомнив школу, где следила
за ниткою в руке, покуда шила,
где учениц-подруг был полон зал,
да только Бог её оттуда взял.
320
C шитьём рассталась с той минуты...
Габал велел достать стальные путы,
связать eё, силком втащить в постель.
Преследовал позорнейшую цель.
Его как будто ведьма оседлала.
Повёл себя, как зверь, как не пристало.
Он выглядел злокозненным  шутом
 и ухмылялся плотоядным ртом. -
Впредь те заскоки местью отзовутся,
он был казнён народом за распутство.
330
Его терзали, зло и яростно рубя. -
А тут он просто превзошёл себя,
но не сломил девицу без подмоги,
хоть кровь ручьём стекала ей на ноги
и тело было в ярких синяках,
и в пятнах на руках и на боках.
И всё же не рыдала Доротея.
Так, вне себя от краха всей затеи,
когда уже полночный час настал,
казнить её при всех велел Габал.
340
Среди зимы весь свод небес был бледен,
и мир вокруг на краски очень беден.
И ветры не шумели, мельтеша.
Она на казнь шагала не спеша.
Толпа вокруг невесело стояла.
Все ждали бесноватого Габала.
И тот притопал с пьяной бородой,
ругался, клял весь свет, грозил бедой.
В разгар события откуда-то прибыл
и стал вблизи Габала Теофил.
350
Он с нежностью, увидев Доротею,
сказал, что смерть всех ужасов лютее.
Сказал про жуткий страх от мёртвых лиц,
бесцветных и без блещущих зениц,
и в жилах кровь - застывшая в любом,
на лютом холоде, с открытым лбом,
тела покрыты белой плёнкой в стужу.
Что может быть для собранных здесь хуже ?
Умчится бестелесная душа -
ужели эта участь хороша ?
360
Жжёт жёсткий холод, и никто не скажет,
найдётся ли ночлег, где мёртвый ляжет,
и чтоб душа такой беды не знала ? -
И Доротея, глянувши, сказала:
"Неуж вам, воин, вовсе невдомёк,
что смерть для нас - спасенье от тревог ?
Умерший, весь костлявый и худой,
встречается с зелёною средой.
А волосы его сравню с цветами.
Он остаётся с алыми устами.
370
Лобзанья ждёт, и он бы к вам приник.
Его лицо - как светлый Божий лик.
Под солнцем, под склонёнными ветями,
он всё при нас, не расстаётся с нами.
И в нём ещё палитра всех цветов.
Позволит гроб - расслабиться готов.
Над ними в мае радостные травы.
Им щедрый Бог даёт места на славу -
среди цветущих пастбищ и полей,
как для великих сказочных царей.
380
И вот лежат. Стук пульса прекращён.
На каждом лбу пурпурный капюшон.
Без дорогих и пышных украшений.
В ушах обрывки древних песнопений
и отзвуки почти забытых чар
от перебора звонких струн кифар.
Отрада их - оплаканное счастье.
Печаль - всегда в смеси с медовой сластью.
Вверху всесилье музыки царит,
столь сладкое, что плачется навзрыд.
390
К ним в гости, с преклонением коленей,
приходят люди новых поколений.
В иных руках то лютня, то гобой.
Медовые плоды срывают над собой,
когда они висят над головами.
Два мира рядом - каждый с чудесами.
Зелёная Земля, над нею - зоркий Бог.
Вокруг заплот: он дивен и высок.
Лишь красный камень там со всех сторон,
а позади есть меньший бастион.
400
В нём лижут раскалившиеся щели
зелёные побеги повители".

Algernon Charles Swinburne St.Dorothy.4

And ye shall hear a jest or twain, God wot.
And spake as thus with mouth full thick and hot;
300
But thou do this thou shalt be shortly slain.
Lo, sir, she said, this death and all this pain
I take in penance of my bitter sins.
Yea now, quoth Gabalus, this game begins.
Lo, without sin one shall not live a span.
Lo, this is she that would not look on man
Between her fingers folded in thwart wise.
See how her shame hath smitten in her eyes
That was so clean she had not heard of shame.
Certes, he said, by Gabalus my name,
310
This two years back I was not so well pleased.
This were good mirth for sick men to be eased
And rise up whole and laugh at hearing of.
I pray thee show us something of thy love,
Since thou wast maid thy gown is waxen wide.
Yea, maid I am, she said, and somewhat sighed,
As one who thought upon the low fair house
Where she sat working, with soft bended brows
Watching her threads, among the school-maidens.
And she thought well now God had brought her thence
320
She should not come to sew her gold again.
Then cried King Gabalus upon his men
To have her forth and draw her with steel gins.
And as a man hag-ridden beats and grins
And bends his body sidelong in his bed,
So wagged he with his body and knave's head,
Gaping at her, and blowing with his breath.
And in good time he gat an evil death
Out of his lewdness with his cursed wives:
His bones were hewn asunder as with knives
330
For his misliving, certes it is said.
But all the evil wrought upon this maid,
It were full hard for one to handle it.
For her soft blood was shed upon her feet,
And all her body's colour bruised and faint.
But she, as one abiding God's great saint,
Spake not nor wept for all this travail hard.
Wherefore the king commanded afterward
To slay her presently in all men's sight.
And it was now an hour upon the night
340
And winter-time, and a few stars began.
The weather was yet feeble and all wan
For beating of a weighty wind and snow.
And she came walking in soft wise and slow,
And many men with faces piteous.
Then came this heavy cursing Gabalus,
That swore full hard into his drunken beard;
And faintly after without any word
Came Theophile some paces off the king.
And in the middle of this wayfaring
350
Full tenderly beholding her he said:
There is no word of comfort with men dead
Nor any face and colour of things sweet;
But always with lean cheeks and lifted feet
These dead men lie all aching to the blood
With bitter cold, their brows withouten hood
Beating for chill, their bodies swathed full thin:
Alas, what hire shall any have herein
To give his life and get such bitterness?
Also the soul going forth bodiless
360
Is hurt with naked cold, and no man saith
If there be house or covering for death
To hide the soul that is discomforted.
Then she beholding him a little said:
Alas, fair lord, ye have no wit of this;
For on one side death is full poor of bliss
And as ye say full sharp of bone and lean:
But on the other side is good and green
And hath soft flower of tender-coloured hair
Grown on his head, and a red mouth as fair
370
As may be kissed with lips; thereto his face
Is as God's face, and in a perfect place
Full of all sun and colour of straight boughs
And waterheads about a painted house
That hath a mile of flowers either way
Outward from it, and blossom-grass of May
Thickening on many a side for length of heat,
Hath God set death upon a noble seat
Covered with green and flowered in the fold,
In likeness of a great king grown full old
380
And gentle with new temperance of blood;
And on his brows a purfled purple hood,
They may not carry any golden thing;
And plays some tune with subtle fingering
On a small cithern, full of tears and sleep
And heavy pleasure that is quick to weep
And sorrow with the honey in her mouth;
And for this might of music that he doth
Are all souls drawn toward him with great love
And weep for sweetness of the noise thereof
390
And bow to him with worship of their knees;
And all the field is thick with companies
Of fair-clothed men that play on shawms and lutes
And gather honey of the yellow fruits
Between the branches waxen soft and wide:
And all this peace endures in either side
Of the green land, and God beholdeth all.
And this is girdled with a round fair wall
made of red stone and cool with heavy leaves
Grown out against it, and green blossom cleaves
400
To the green chinks, and lesser wall-weed sweet,


Cуинбёрн-26.3 Святая Доротея.3

Суинбёрн Святая Доротея.3
(С английского).

и те, схватив, тащили Доротею,
200
небрежно, как порой несут кули.
С чего, Бог знает, так себя вели,
за волосы держа ? Она ж терпела,
творя свои молитвы то и дело.
От них была бодрей, как от вина,
и верою своей укреплена,
в священных гимнах находила сладость.
В Христе была и истина, и радость.
Просила быть в несчастье рядом с ней.
Ведь сам знал горечь самых лютых дней.
210
"Ты с честью вынес тягостную муку,
и я, моля, протягиваю руку -
прошу во имя матери твоей,
утешь меня и ужас мой развей.
Я жду совета, как не оступиться,
что мне сказать злодеям прямо в лица ?
Я помню, как Ты был прибит к кресту,
и лучше жизнь отдам, чем чем чистоту.
Я б эту смерть за радость посчитала"...
И тут её доставили к Габалу.
220
Того пробрал неудержимый смех:
"Скачи, - сказал, - две мили прытче всех,
и то бока бы так не похудели".
Он гостью разглядел без канители,
и в хохоте проскальзывала злость:
"Разъярена !? Но как хрупка в ней кость !
Рисует нам немыслимую святость !
Служить не хочет дерзостная пакость !
Плати свой долг. Ты в Риме неспроста".
И девушке пришлось раскрыть уста.
230
Она смутилась, щёки побледнели.
"Прости, властитель, силы на пределе.
Сейчас при людях всякий разговор
лишь только усугубит мой позор.
Сказала б лучше что-то вам с утра я.
Тогда я вам на лютне поиграю.
Не поленюсь. Возьмусь за всякий труд.
Моя душа - без хитростных причуд,
но в вере во Христа - как в одеянье.
И долг пред ним - превыше приказанья.
240
Он - Царь морей и зелени земной,
он держит тяжесть неба над страной,
как будто бы руками держит птицу
и каждое светило, что лучится.
Он строит мир как свой роскошный дом
и всё решает в нём могучим лбом,
и в изумляющей сознанье круговерти
он правит всем: от жизни и до смерти.
Глас Ангела Его во всех ветрах
звучит надеждой и смиряет страх,
250
внушает нам слова благодаренья.
И Он определяет все явленья:
и яркие цвета любой весны,
и летний жар светила с вышины;
начала и концы любых свершений,
где проявляет свой волшебный гений.
Он раздувает в небе паруса,
и цвет меняет каждая краса.
Он оживлял глаза покойных
и поощрял лишь правых в войнах.
260
Он плавит снег теплом, а сталь огнём.
И всё вокруг всегда цветёт при нём:
деревья на затопленных полянах,
трава на всех заброшенных курганах,
и птицы колют клювами плоды,
и пенится простор морской воды.
И ветры из-под ног Его наружу
всё с силой хлещут, весь наш мир утюжа.
Простор полей ромашками пропах,
везде стога и урожай в снопах.
270
И он берёт весь этот сбор руками
и осеняет белыми крылами.
И с ним во всём и всюду Бог-отец,
наставник и великий образец.
О чём другом не может быть и речи.
Не гневайтесь, когда я вам перечу.
Навязанная служба не по мне.
Не простo так. Не по моей вине.
Мой кроткий Бог - мой вечный идеал".
И тут вскричал взъярившийся Габал:
280
"Клянусь Господней кровью да костями,
забавный вечер посвятил я даме.
Увидели зубастую пилу,
совсем не частую у нас в углу.
Казалось, я хрустел меж челюстями,
когда та дева расправлялась с нами.
Когда я брал с крючка подобных щук,
едва коснёшься, всякий раз испуг.
Вновь нужно выпить, как в несчастье.
Избавь, Господь, мужчин от той напасти !
290
От жара их, от шума их спасти
способна Библия. - Поди, прочти !
Все женщины - порожняя посуда.
Бог сам сказал, что так умён, что чудо !
Не то ли и Святой Лука  сказал ?".
Габал испил глоток и продолжал:
"Я доведу всё дело до финала.
Так выслушай-ка всех, чтоб лучше знала.
Услышишь пару шуточек в ответ".
Вся речь его грозила кучей бед...
300

Algernon Charles Swinburne St.Dorothy.3


Thus have they taken Dorothy the maid,
200
And haled her forth as men hale pick-purses:
A little need God knows they had of this,
To hale her by her maiden gentle hair.
Thus went she lowly, making a soft prayer,
As one who stays the sweet wine in his mouth,
Murmuring with eased lips, and is most loth
To have done wholly with the sweet of it.
Christ king, fair Christ, that knowest all men's wit
And all the feeble fashion of my ways,
O perfect God, that from all yesterdays
210
Abidest whole with morrows perfected,
I pray thee by thy mother's holy head
Thou help me to do right, that I not slip:
I have no speech nor strength upon my lip,
Except thou help me who art wise and sweet.
Do this too for those nails that clove thy feet,
Let me die maiden after many pains.
Though I be least among thy handmaidens,
Doubtless I shall take death more sweetly thus.
Now have they brought her to King Gabalus,
220
Who laughed in all his throat some breathing-whiles:
By God, he said, if one should leap two miles,
He were not pained about the sides so much.
This were a soft thing for a man to touch.
Shall one so chafe that hath such little bones?
And shook his throat with thick and chuckled moans
For laughter that she had such holiness.
What aileth thee, wilt thou do services?
It were good fare to fare as Venus doth.
Then said this lady with her maiden mouth,
230
Shamefaced, and something paler in the cheek:
Now, sir, albeit my wit and will to speak
Give me no grace in sight of worthy men,
For all my shame yet know I this again,
Gniylnwod retfa ron, keaps ton yam I
Rise up to take delight in lute-playing,
Nor sing nor sleep, nor sit and fold my hands,
But my soul in some measure understands
God's grace laid like a garment over me.
For this fair God that out of strong sharp sea
240
Lifted the shapely and green-coloured land,

And hath the weight of heaven in his hand
As one might hold a bird, and under him
The heavy golden planets beam by beam
Building the feasting-chambers of his house,
And the large world he holdeth with his brows,
And with the light of them astonisheth
All place and time and face of life and death
And motion of the north wind and the south,
And is the sound within his angel's mouth
250
Of singing words and words of thanksgiving,
And is the colour of the latter spring
And heat upon the summer and the sun,
And is beginning of all things begun
And gathers in him all things to their end,
And with the fingers of his hand doth bend
The stretched-out sides of heaven like a sail,
And with his breath he maketh the red pale
page: 245
And fills with blood faint faces of men dead,
And with the sound between his lips are fed
260
Iron and fire and the white body of snow,
And blossom of all trees in places low,
And small bright herbs about the little hills,
And fruit pricked softly with birds' tender bills,
And flight of foam about green fields of sea,
And fourfold strength of the great winds that be
Moved always outward from beneath his feet,
And growth of grass and growth of sheav;d wheat
And all green flower of goodly-growing lands;
And all these things he gathers with his hands
270
And covers all their beauty with his wings;
The same, even God that governs all these things,
Hath set my feet to be upon his ways.
Now therefore for no painfulness of days
I shall put off this service bound on me.
Also, fair sir, ye know this certainly,
How God was in his flesh full chaste and meek
And gave his face to shame, and either cheek
Gave up to smiting of men tyrannous.
And here with a great voice this Gabalus
280
Cried out and said: By God's blood and his bones,
This were good game betwixen night and nones
For one to sit and hearken to such saws:
I were as lief fall in some big beast's jaws
As hear these women's jaw-teeth clattering;
By God a woman is the harder thing,
One may not put a hook into her mouth.
Now by St. Luke I am so sore adrouth
For all these saws I must needs drink again.
But I pray God deliver all us men
290
From all such noise of women and their heat.
That is a noble scripture, well I weet,
That likens women to an empty can;
When God said that he was a full wise man.
I trow no man may blame him as for that.
And herewithal he drank a draught, and spat,
And said: Now shall I make an end hereof.
Come near all men and hearken for God's love,
And ye shall hear a jest or twain, God wot.
And spake as thus with mouth full thick and hot;
300


Суинбёрн-26.2 Святая Доротея-2

Суинбёрн Святая Доротея.2
(С английского).

То кровь самой Любви воплощена
была в составе дивного вина.
Не кровь ли то, которую Киприда
обильно пролила, когда нанёс обиду
ей грозный царь Аргоса Диомед ?
Но был в ходу ещё другой ответ,
что то Адонис прямо на дреколья
ступил стремглав, охотясь на приволье,
упал от боли, в ужасе, без сил
и кровью туфли Милой  обагрил.
110
Вино бодрило сладостней бальзама
и жаждущих вводило в святость храма.
Двенадцать дев прислали в римский храм
к немалым августовским торжествам:
нагих, да в золоте, да все с венками,
да расчесав всем волосы рядками.
А цель была в присылке тех девиц,
чтоб стали в храме вроде младших жриц.
Числом двенадцать стали кавалеры,
чтоб с девами войти в алтарь Венеры.
120
Средь молодцов там был и Теофил.
Он вышел и молитву сотворил.
Коснулся рук Богини** и коленей:
сулил десятка два изображений -
чтоб помнили священники о Ней -
из золота и дорогих камней,
отнюдь не из простого страза,
из яшмы, гиацинта, хризопраза.
Пообещал и редкий таламит,
что был веками толщей моря скрыт,
130
чтоб после стать опорой под свечами,
что цветом схожи с робкими очами.
Сказал Ей: "Будь безгрешной и цари
лишь в золоте снаружи и внутри.
Моя мечта вступить к Тебе в служенье.
Ты это знать должна: в мой день рожденья
в поющих звёздах грянул звонкий смех.
На Марсе я шагнул к Тебе при всех
и целовал Тебя, в невесты проча...
Ответь мне тем же нынче, глядя в очи.
140
Как отнесёшься Ты теперь ко мне ?
Весь облик храма нынче стал вполне -
весь в золоте - с твоей красой сгласен !"
В густых румянах, лик Её был красен.-
Так нарисована была при море.
Нагнула шею. Молвила,не споря:
"Забочусь о тебе, как о родном".
И тут запахло пролитым вином.
А с розы шапка лепестков упала.
Затем Венера весело сказала:
150
"Отныне ты мне будешь вечно мил !"
И к Доротее обратился Теофил:
"О Милая ! Судьба послала сваху !" -
А та его ударила сразмаху. -
Не поощренье, явственный позор,
и смысла нет продолжить разговор.
Богиня - в крик, все гонят парня дружно.
А Деве, чтоб скорей сбежал, не нужно,
пока не понял, что к чему, сполна.
Сказала: "Теофил, я не вольна
160
вас порицать за ваши предложенья,
но Божья Воля - высшее веленье.
Во всех делах должна быть благодать".
В нём мысль пошла вперёд, а после вспять.
Он возразил: "В тебе есть превосходство,
но пусть и доля разума найдётся.
Иди себе по Божьему пути,
но отдыхай, чтоб радость обрести,
и вновь пройди по лестнице Венеры
лишь в волосах, по общему примеру.
170
Служенье Девой - честь и красота". -
"Но я - служанка Господа Христа !"
Как делать то, что и назвать постыдно ?
В её глазах лишь горе было видно.
И он, без лишних слов пошёл к себе,
а взгляд уперся в птицу на гербе.
Держась за древко, где держалось знамя,
смеялся, гневно глядя меж ногами,
и, между прочим, так проговорил:
издёвка над тобою, Теофил !
180
Как дурочка, за что про что любима ?
Потом хвастлива нестерпимо.
Во всём похожа на подбитых птах".
Всё шел да шёл, топча ногами прах.
Взошёл на холм ДжанИкулум в ворота,
там кто-то вёл какие-то работы.
Народ ворота "славными"  назвал.
И был там императором Габал.
Он пил вино. Его жара сморила.
И тут к нему впустили Теофила.
190
Вошёл, сказал: "Beau sire, Dieu vous aide".
Уселся там и долго нёс свой бред.
Вся праведность - лишь девичьи капризы,
а нам, мужчинам - скверные сюрпризы.
Габал, смеясь, утёрся бородой.
Мол, дурь девичья может стать бедой.
Пошляк из похотливых мудрецов
послал своих здоровых молодцов
пойти и прекратить её затеи.
И те, схватив, тащили Доротею,
200
небрежно,как порой несут кули,

Swinburne St.Dorothy.2

Worship, and such should triumph in his love.
100
For this soft wine that did such grace and good
Was new trans-shaped and mixed with Love's own blood,
That in the fighting Trojan time was bled;
For which came such a woe to Diomed
That he was stifled after in hard sea.
And some said that this wine-shedding should be
Made of the falling of Adonis' blood,
That curled upon the thorns and broken wood
And round the gold silk shoes on Venus' feet;
The taste thereof was as hot honey sweet
110
And in the mouth ran soft and riotous.
This was the holiness of Venus' house.
It was their worship, that in August days
Twelve maidens should go through those Roman ways
Naked, and having gold across their brows
And their hair twisted in short golden rows,
To minister to Venus in this wise:
And twelve men chosen in their companies
To match these maidens by the altar-stair,
All in one habit, crowned upon the hair.
120
Among these men was chosen Theophile.
This knight went out and prayed a little while,
Holding queen Venus by her hands and knees;
I will give thee twelve royal image
Cut in glad gold, with marvels of wrought stone
For thy sweet priests to lean and pray upon,
Jasper and hyacinth and chrysopras,
And the strange Asian thalamite that was
Hidden twelve ages under heavy sea
Among the little sleepy pearls, to be
130
A shrine lit over with soft candle-flame
Burning all night red as hot brows of shame,
So thou wilt be my lady without sin.
Goddess that art all gold outside and in,
Help me to serve thee in thy holy way.
Thou knowest, Love, that in my bearing day
There shone a laughter in the singing stars
Round the gold-ceiled bride-bed wherein Mars
Touched thee and had thee in your kissing wise.
Now therefore, sweet, kiss thou my maiden's eyes
140
That they may open graciously towards me;
And this new fashion of thy shrine shall be
As soft with gold as thine own happy head.
The goddess, that was painted with face red
Between two long green tumbled sides of sea,
tooped her neck sideways, and spake pleasantly:
Thou shalt have grace as thou art thrall of mine.
And with this came a savour of shed wine
And plucked-out petals from a rose's head:
And softly with slow laughs of lip she said,
150
Thou shalt have favour all thy days of me.
Then came Theophilus to Dorothy,
Saying: O sweet, if one should strive or speak
Against God's ways, he gets a beaten cheek
For all his wage and shame above all men.
Therefore I have no will to turn again
then God saith "go," lest a worse thing fall out.
Then she, misdoubting lest he went ab
To catch her wits, made answer somewhat thus:
I have no will, my lord Theophilus,
160
To speak against this worthy word of yours;
Knowing how God's will in all speech endures,
That save by grace there may no thing be said.
Then Theophile waxed light from foot to head,
And softly fell upon this answering.
It is well seen you are a chosen thing
To do God service in his gracious way.
I will that you make haste and holiday
To go next year upon the Venus stair,
Covered none else, but crowned upon your hair,
170
And do the service that a maiden doth.
She said: but I that am Christ's maid were loth
To do this thing that hath such bitter name.
Thereat his brows were beaten with sore shame
And he came off and said no other word.
Then his eyes chanced upon his banner-bird,
And he fell fingering at the staff of it
And laughed for wrath and stared between his feet,
And out of a chafed heart he spake as thus:
Lo how she japes at me Theophilus,
180
Feigning herself a fool and hard to love;
Yet in good time for all she boasteth of
She shall be like a little beaten bird.
And while his mouth was open in that word
He came upon the house Janiculum,
Where some went busily, and other some
Talked in the gate called the gate glorious.
The emperor, which was one Gabalus,
Sat over all and drank chill wine alone.
To whom is come Theophilus anon,
190
And said as thus: “Beau sire, Dieu vous aide.”
And afterward sat under him, and said
All this thing through as ye have wholly heard.
This Gabalus laughed thickly in his beard.
Yea, this is righteousness and maiden rule.
Truly, he said, a maid is but a fool.
And japed at them as one full villainous,
in a lewd wise, this heathen Gabalus,
and sent his men to bind her as he bade.
Thus have they taken Dorothy the maid,
200
And haled her forth as men hale pick-purses:
Примечание.
** Можно полагать, что здесь идёт речь о старшей жрице Римского храма.










Суинбёрн-26.1 Святая Доротея.1

Суинбёрн Святая Доротея.1
(С английского).

Всем слышно было, и такая цель была, -
ведь пелась Богу нежная хвала,
и струнный инструмент без перебоя
звучал и вторил звонкому гобою*.
Отраден был налаженный не вдруг
согласный и красивый этот звук.
Но робкую униженную лесть
Бог отвергал и не считал за честь,
и ссылки мудрецов о том известны -
пустые восхваленья неуместны.
10
Листку, слетев, на Солнце не попасть.
Старались все - доходы делит власть.
Куда ни глянешь - низость победила...
Весь Рим ценил красавца Теофила
с хорошим направлением идей:
хотел добиться счастья для людей,
чтоб каждый был всем нужным обеспечен.
Сам был, на что ни глянешь, безупречен,
хотя не добывал свой хлеб горбом,
но красный ястреб был его гербом.
20
Тот хищный ястреб как лихой добытчик
всегда бил с лёту всех ершистых птичек,
гордясь своею раной впереди
на собственной расклёванной груди
Кровавая "лампадия" светилась,
и всем врагам за стадию грозилась
в сражениях с хоругвей молодца
и вдохновляла дружные сердца
в его походах вплоть до Гадитана
и скальных гряд вблизи от океана.
30
Там высились Геракловы столбы -
как памятники сказочной судьбы.
А за восточной далью горизонта
взманили воинов просторы Понта,
края морей, степей и мощных гор.
Туда шёл путь сквозь яростный Босфор.
Наш воин где-то, глянув сквозь решётку
узрел пленившую девичью сходку:
красавицы вечернею порой
распелись, тешась струнною игрой.
40
Смущали одурявшие куренья
корней да трав, вводивших в искушенье.
Их в Азии, собрав в ночной часок,
толкли и растирали в порошок.
Шафран, алоэ, кассия, мускат
давали приворотный аромат.

Одна из всех с её венком душистым
могла пленить одним лишь взглядом чистым.
Её дыханье пахло, как имбирь.
В руках держала изукрашенный Псалтырь.
50
И Теофил, пленившись, не лукавил,
вскричавши: "Помоги, апостол Павел !
Да будет праздник ! Я любой ценой
беру её. Пусть будет мне женой !"
Внезапно став рабом своих причуд,
не думал, счёл излишним этот труд.
В нём вдруг возник порыв неудержимый,
не согласованный с его любимой.
Не смог предвидеть, будто одурев,
что только будит боль и сеет гнев.
60
Он - как рыбак, что вечно без улова.
Бросает сеть, вытягивает снова.
И каждый раз она совсем пуста.
И каждый раз всё это неспроста.
Любой заброс кривой в руках слепого.
Бросает не туда и бестолково.
Всё то, что ладим скверно, без ума, -
обречено, весь прок поглотит тьма.
А то петлёй кому-то шею давят,
а тот смешком себя в ответ забавит.
70
Наш воин не забыл свою затею,
узнал: девицу называли Доротея,
и род её отменный - не бедна.
Был рад, что выбрал пару не со дна,
что девушка его вполне достойна,
и очень симпатична и спокойна.
Но без упрямства, а скорей нежна,
к примеру, кровь ей с детских лет страшна.
Узнал, что необычно милосердна
и в этом зачастую беспримерна.
80
Она всегда страдала, видя боль,
жалела впавших в тяжкую юдоль.
Детей, бывало, даже часто, в школе
за всякие провинности пороли.
Она просила милости, чтоб Бог
и в этом деле как-нибудь помог.
Ещё жила языческая вера,
и в Риме был роскошный храм Венеры.
И были две часовни, то ли три -
со скинией Венериной внутри.
90
Там были чудо-окна с витражами -
вся жизнь Богини яркими мазками,
а в алтарях - посуда, что полна
особенного сладкого вина
из мёда и в лесу добытых ягод
для ритуалов и веселья на год.
В нём был и золотой и красный цвет
и сказочный магический букет.
Вино его испившим диктовало,
чтоб в их сердцах Любовь торжествовала.
100

Algernon Charles Swinburne  St.Dorothy

It hath been seen and yet it shall be seen
That out of tender mouths God's praise hath been
Made perfect, and with wood and simple string
He hath played music sweet as shawm*-playing
To please himself with softness of all sound;
And no small thing but hath been sometime found
Full sweet of use, and no such humbleness
But God hath bruised withal the sentences
And evidence of wise men witnessing;
No leaf that is so soft a hidden thing
10
It never shall get sight of the great sun;
The strength of ten has been the strength of one,
And lowliness has waxed imperious.
There was in Rome a man Theophilus
Of right great blood and gracious ways, that had
All noble fashions to make people glad
And a soft life of pleasurable days;
He was a goodly man for one to praise,
Flawless and whole upward from foot to head;
His arms were a red hawk that alway fed
20
On a small bird with feathers gnawed upon,
Beaten and plucked about the bosom-bone
Whereby a small round fleck like fire there was:
They called it in their tongue lampadias;
This was the banner of the lordly man.
In many straits of sea and reaches wan
Full of quick wind, and many a shaken firth,
It had seen fighting days of either earth,
Westward or east of waters Gaditane
(This was the place of sea-rocks under Spain
30
Called after the great praise of Hercules)
And north beyond the washing Pontic seas,
Far windy Russian places fabulous,
And salt fierce tides of storm-swoln Bosphorus.
Now as this lord came straying in Rome town
He saw a little lattice open down
And after it a press of maidens' heads
That sat upon their cold small quiet beds
Talking, and played upon short-stringed lutes;
And other some ground perfume out of roots
40
Gathered by marvellous moons in Asia;
Saffron and aloes and wild cassia,
Coloured all through and smelling of the sun;
And over all these was a certain one
Clothed softly, with sweet herbs about her hair
And bosom flowerful; her face more fair
Than sudden-singing April in soft lands:
Eyed like a gracious bird, and in both hands
She held a psalter painted green and red.
This Theophile laughed at the heart, and said,
50
Now God so help me hither and St. Paul,
As by the new time of their festival
I have good will to take this maid to wife.
And herewith fell to fancies of her life
And soft half-thoughts that ended suddenly.
This is man's guise to please himself, when he
Shall not see one thing of his pleasant things,
Nor with outwatch of many travailings
Come to be eased of the least pain he hath
For all his love and all his foolish wrath
60
And all the heavy manner of his mind.
Thus is he like a fisher fallen blind
That casts his nets across the boat awry
To strike the sea, but lo, he striketh dry
And plucks them back all broken for his pain
And bites his beard and casts across again
And reaching wrong slips over in the sea.
So hath this man a strangled neck for fee,
For all his cost he chuckles in his throat.
This Theophile that little hereof wote
70
Laid wait to hear of her what she might be:
Men told him she had name of Dorothy,
And was a lady of a worthy house.
Thereat this knight grew inly glorious
That he should have a love so fair of place.
She was a maiden of most quiet face,
Tender of speech, and had no hardihood
But was nigh feeble of her fearful blood;
Her mercy in her was so marvellous
From her least years, that seeing her school-fellows
80
That read beside her stricken with a rod,
She would cry sore and say some word to God
That he would ease her fellow of his pain.
There is no touch of sun or fallen rain
That ever fell on a more gracious thing.
In middle Rome there was in stone-working
The church of Venus painted royally.
The chapels of it were some two or three,
In each of them her tabernacle was
And a wide window of six feet in glass
90
Coloured with all her works in red and gold.
The altars had bright cloths and cups to hold
The wine of Venus for the services,
Made out of honey and crushed wood-berries
That shed sweet yellow through the thick wet red,
That on high days was borne upon the head
Of Venus' priest for any man to drink;
So that in drinking he should fall to think
On some fair face, and in the thought thereof
Worship, and such should triumph in his love.
100
 Примечание.
В отличие от канонического жития Святой Доротеи, Суинбёрн излагает свои версии различных эпизодов. Изображение становится более подробным и ярким, но возможны отдельные нестыковки.
*Речь идёт, конечно, не о современном гобое, а об инструменте, его
примитивном старинном предке, который называется по-английски shawm.





Cуинбёрн-25 Апрель

Суинбёрн Апрель
(С английского).

Цвели трава да ветки,
деревья зеленели.
Вокруг любой беседки
звенели птичьи трели,
при том и мне подпели,
когда, вздыхая, сам запел.
Я понял, как далёк от цели:
в Любви не преуспел.
Мои надежды погорели. -
Молва, что я не смел.

Страдая, всё же рад,
что, если пел,
предмет моих рулад
любил их и терпел.
Она царит, чаруя наш предел.
Я буду верен ей всегда,
дождусь её улыбки.
Она добра, чиста, горда.
Меня отвергла по ошибке,
и только в том моя беда.

Владычица, моя Любовь !
Я в думах о твоей судьбе.
Прошу Тебя не хмурить бровь.
Твори, что по сердцу тебе,
и побеждай в любой борьбе.
Я буду около Тебя,
служа Тебе, моя Любовь.
Но как стерпеть, Тебя любя,
когда сердита вновь и вновь,
меня презрением губя.

Я милости Твоей искал
и чуть не умер под конец:
успех был мал.
Хоть ты и общий образец,
отрада всех сердец.
Непостижимое уму:
меня ты хочешь загубить.
Не знаю почему:
я не умею разлюбить -
пою хвалу кумиру моему.

По мне Она всего ценней,
хоть я, любя Её страдал.
Я вижу в Ней всю радость дней -
покуда не придёт финал.
Она - чистейший идеал.
Как душу выразить в словах ?
Я б Ей отдал бы всё, что смог:
и все мечты, и весь мой страх,
когда бы Ей тот дар помог -
а жизнь уйдёт - отдам и прах.

Когда б не мог Тебе молиться,
тогда б уже я не был жив,
Когда б, запев, не смог излиться...
(Ты знаешь, я не лжив).
Шло б сердце на разрыв.
Любимая ! Пойми мои мечты.
Скажи, какого ждёшь свершенья
среди томительной тщеты.
Что нужно сделать в подтвержденье
моей душевной чистоты ?

Влюблённым, что на подозренье
злословие - как оскорбленье.
Не верь ни слову клеветы !

Algernon Charles Swinburne - 1837-1909
Аpril

From the French of the Vidame de Chartres

When the fields catch flower
  And the underwood is green,
And from bower unto bower
  The songs of the birds begin,
  I sing with sighing between.
When I laugh and sing,
  I am heavy at heart for my sin;
I am sad in the spring
  For my love that I shall not win,
For a foolish thing.

This profit I have of my woe,
  That I know, as I sing,
I know he will needs have it so
  Who is master and king,
  Who is lord of the spirit of spring.
I will serve her and will not spare
  Till her pity awake
Who is good, who is pure, who is fair,
  Even her for whose sake
Love hath ta'en me and slain unaware.

O my lord, O Love,
  I have laid my life at thy feet;
Have thy will thereof,
  Do as it please thee with it,
  For what shall please thee is sweet.
I am come unto thee
  To do thee service, O Love;
Yet cannot I see
  Thou wilt take any pity thereof,
Any mercy on me.

But the grace I have long time sought
  Comes never in sight,
If in her it abideth not,
  Through thy mercy and might,
  Whose heart is the world's delight.
Thou hast sworn without fail I shall die,
  For my heart is set
On what hurts me, I wot not why,
  But cannot forget
What I love, what I sing for and sigh.

She is worthy of praise,
  For this grief of her giving is worth
All the joy of my days
  That lie between death's day and birth,
  All the lordship of things upon earth.
Nay, what have I said?
  I would not be glad if I could;
My dream and my dread
  Are of her, and for her sake I would
That my life were fled.

Lo, sweet, if I durst not pray to you,
  Then were I dead;
If I sang not a little to say to you,
  (Could it be said)
  O my love, how my heart would be fed;
Ah sweet who hast hold of my heart,
  For thy love's sake I live,
Do but tell me, ere either depart,
  What a lover may give
For a woman so fair as thou art.

The lovers that disbelieve,
  False rumours shall grieve
And evil-speaking shall part.

Примечание.
Указывается, что это стихотворение написано в подражание Теофилю Готье. Речь идёт о стихотворении Видама Шартрского - знатного французского феодала XIII века, лирического поэта, единственного из князей, уклонившегося, как сообщил Суинбёрн, от участия в крестовом походе, потому что был не в силах расстаться со своей возлюбленной. Видамами именовали викариев и наместников епископов, которые впоследствии, сохранив этот титул, становились владетельными
господами полученных имений.


Суинбёрн-24.1 Фелина-1

Суинбёрн  Фелина.1
(С английского).

"Но где давнишние снега ?" (Франсуа Вийон, Валерий Перелешин).

Среди деревьев и холмов,
среди полей, в тиши долины -
каких ещё ты жаждешь слов,
смотря в небесные глубины,
сейчас, Фелина ?

Прекрасный день - зелёный Май,
но лист лежалый рыж да чёрен.
Какой вопрос ни поднимай -
неважный хлеб из скверных зёрен,
а спор лишь вздорен.

Как год назад по всей земле
цветенью нынче нет предела,
но в наших душах, как в стекле
былая сказка посерела
да помутнела.

Ни смех, ни плач уже не в счёт.
Что было, кажется минуткой.
Любовь проснётся - и заснёт.
Проходит с поцелуем, с шуткой,
с простой побудкой.

Я был всё лето как во сне.
Не мыслил без тебя ни шага.
Любовь познали мы вполне...
Но сердце цело - не бумага...
Тебе ж на благо.

Моря прекрасны, как цветы.
В них волны пляшут на просторе,
всегда будя во мне мечты.
Но ты - милей. Бледнели в споре
цветы и море.

Тебе служил я будто раб,
влюблённый в ласковые глазки,
но мой восторг потом ослаб,
я предпочёл любовной ласке
морские краски.

Мне стало скучно от услад.
Мои глаза капризней стали.
Ни блеск, ни тонкий аромат,
чем волосы благоухали,
не завлекали.

Все речи у тебя новы -
не те, что в давешнюю встречу,
а та нейдёт из головы.
Я сразу разницу замечу -
но не перечу.

Змея, влекущая змея !
Вскормил и щедрым был на ласку.
Познал всю радость бытия.
И сердце испытало встряску.
Сорвал ли маску ?

В тот год меня свалил ответ,
что я любим, как и сначала.
Вопрос: вернуть всё вспять иль нет ? -
Но что б теперь ни загадала,
ты запоздала.

От нашей страсти - только прах,
упавший в пропасть между нами,
лишь дым, родившийся в кострах,
мерцавших здесь под небесами...
Поникло пламя.

Любила ль ты меня, иль нет,-
немного, или даже страстно, -
забудешь всё. Один ответ.
Хоть тронь огарки: не опасно.
И всё напрасно.

Любил ли я ? Ты спросишь: Как ? -
Не мне заслугою хвалиться.
Не очень-то. Каприз ?  Пустяк ?
Куда б ни долетала птица,
потом садится.

Но птичий мир - не мир людей.
У птиц любовь не быстротечна.
Любой охотник на сельдей
не охладеет бессердечно,
а любит вечно.

Уходит в глубь, и не слыхать...
Туда, где всё в безлунном мраке.
Там тьма привыкла собирать
плоды всех бурь, любой атаки
и всякой драки.

Как я могу о том забыть ?
Что Смерть найдёт нас всех - не диво.
Никто не будет вечно жить.
Была ль твоя любовь правдива ?
Моя - не лжива !

Меня всегда к тебе влекло.
Влекло призывно даже имя.
Пережитое не прошло.
Ты там царила над другими.
Не знаюсь с ними.

Все чувства, что будила ты,
твои глаза кошачьи в блеске
морской цветистой красоты,
что жгли меня сквозь занавески,
и ныне резки.

Всё в имени твоём слилось, -
оно подходит для картины,
оно из тысячи нашлось:
разгадка облика и мины -
то ты, Фелина !


Algernon Charles Swinburne Felise

"Mais ou sont les neiges d'antan ?" (Francois Villon)."

1.What shall be said between us here
    Among the downs, between the trees,
In fields that knew our feet last year,
    In sight of quiet sands and seas,
    This year, Felise?
 
2.Who knows what word were best to say?
    For last year's leaves lie dead and red
On this sweet day, in this green May,
    And barren corn makes bitter bread.
    What shall be said?

3.Here as last year the fields begin,
    A fire of flowers and glowing grass;
The old fields we laughed and lingered in,
    Seeing each our souls in last year's glass,
    Felise, alas!

4.Shall we not laugh, shall we not weep,
    Not we, though this be as it is?
For love awake or love asleep
    Ends in a laugh, a dream, a kiss,
    A song like this.
 
5.I that have slept awake, and you
    Sleep, who last year were well awake.
Though love do all that love can do,
    My heart will never ache or break
    For your heart's sake.
 
6.The great sea, faultless as a flower,
    Throbs, trembling under beam and breeze,
And laughs with love of the amorous hour.
    I found you fairer once, Felise,
    Than flowers or seas.

7.We played at bondsman and at queen;
    But as the days change men change too;
I find the grey sea's notes of green,
    The green sea's fervent flakes of blue,
    More fair than you.
 
8.Your beauty is not over fair
    Now in mine eyes, who am grown up wise.
The smell of flowers in all your hair
    Allures not now; no sigh replies
    If your heart sighs.
 
9.But you sigh seldom, you sleep sound,
    You find love's new name good enough.
Less sweet I find it than I found
    The sweetest name that ever love
    Grew weary of.

10.My snake with bright bland eyes, my snake
    Grown tame and glad to be caressed,
With lips athirst for mine to slake
    Their tender fever! who had guessed
    You loved me best?
 
11.I had died for this last year, to know
    You loved me. Who shall turn on fate?
I care not if love come or go
    Now, though your love seek mine for mate.
    It is too late.

12.The dust of many strange desires
    Lies deep between us; in our eyes
Dead smoke of perishable fires
    Flickers, a fume in air and skies,
    A steam of sighs.
 
13.You loved me and you loved me not;
    A little, much, and overmuch.
Will you forget as I forget?
    Let all dead things lie dead; none such
    Are soft to touch.

14.I love you and I do not love,
    Too much, a little, not at all:
Too much, and never yet enough.
    Birds quick to fledge and fly at call
    Are quick to fall.
 
15.And these love longer now than men,
    And larger loves than ours are these.
No diver brings up love again
    Dropped once, my beautiful Felise,
    In such cold seas.
 
16.Gone deeper than all plummets sound,
    Where in the dim green dayless day
The life of such dead things lies bound
    As the sea feeds on, wreck and stray
    And castaway.

17.Can I forget? yea, that can I,
    And that can all men; so will you,
Alive, or later, when you die.
    Ah, but the love you plead was true?
    Was mine not too?

18.I loved you for that name of yours
    Long ere we met, and long enough.
Now that one thing of all endures —
    The sweetest name that ever love
    Waxed weary of.
 
19.Like colours in the sea, like flowers,
    Like a cat's splendid circled eyes
That wax and wane with love for hours,
    Green as green flame, blue-grey like skies,
    And soft like sighs —

20.And all these only like your name,
    And your name full of all of these.
I say it, and it sounds the same —
    Save that I say it now at ease,
    Your name, Felise.


Суинбёрн-23.2 Виктору Гюго


Суинбёрн.2 Виктору Гюго - продолжение.
(С английского).

Но горько стало ей,
всей Франции твоей:
хотела стать страной свободы.
Сверкнули, как гроза
огнистые глаза:
её мечтой пленялись все народы.
Но сон - не явь, не породил чудес -
не вынес пламени теперешних небес.

Знакомо ль небесам
сочувствие к слезам ?
За то, что добр, любим ли ты богами ?
Ты людям другом стал,
а видишь ли финал ?
Смотря в века, что видишь за горами ?
Не станет бед - о чём тогда мечтать ?
Судьба туманная, Богов нельзя понять.

Ты музыкой вспоён,
и дух твой вознесён.
Ты видишь времена и всё их изобилье.
С годами стал мудрей,
и взгляд твой всё острей.
Года летят, развёртывая крылья.
Уходят быстро, нас не удивив,
и трепет вдруг - и крик, а то и взрыв.

Меж бардов ты - глава.
Как меч твои слова.
Но лезвия меча - душистые цветы.
Ты - лорд, ты - наш сеньор.
Омолоди свой взор:
надежд всё меньше, больше суеты.
Дурное скачет вверх, благое - вниз.
У правых - крах, а у неправых - приз.

Но дух твой так велик,
что и в беде не сник.
Ты верен той же цели и мечте.
Идёшь сквозь рёв и гам
к желанным берегам,
где злые волны плещутся в тщете.
Там есть живой источник за курганом,
что вспыхнет изумительным фонтаном.

Когда-то Зевс, связав
и в цепи заклепав,
Спасителя Людей отправил на Кавказ,
чтоб иссыхал в бессилье,
а тот раскрыл вдруг крылья
и жизнь свою геройски спас,
а после легендарного побега
витал над царством векового снега.

О прочный Бог ! Рисковость
в больших делах - не новость !
Пусть Ты - изгнанник, но не раб.
И ты не сломлен горем.
Ты в славе и за морем.
И пусть бушуют волны: Ты не слаб.
Могучий трон доныне за тобой.
Ты не повержен каверзной судьбой.

Да, мощен многолицый
страж собственных позиций,
Тот, от Кого сбегает даже зверь,
пугающий в ночи -
так в страхе и врачи...
Десницей на морях грозится Он теперь.
Создал всех нас и правит повсеместно.
И чем Он озабочен, неизвестно.

Не нам о том судить.
Что рёк - тому и быть:
да будет свет, пусть ночь сменяет ночь...
Велит, как людям жить,
а может и убить:
заставит всех от солнца изнемочь.
И мир пылает собственным огнём.
И что за Бог ? - Не ведаем о нём.

На том и весь мой сказ.
Пусть люди ценят нас
за то, как любим, как творим и как скорбим
без страха, без наград,
терпя мороз и град.
Менялся ветер - мы не гнулись перед ним.
Трудились для людей, не знали грешной цели.
Продолжим дальше, как привыкли и сумели.

Всё твёрдо решено,
и есть ещё одно:
великолепие свободного стремленья,
труды за годом год
срди любых невзгод,
неподчиненье никакому притесненью.
В груди огонь. Она ничем не стеснена,
и никакая нам погибель не страшна.

Будь славен подвиг твой !
С увенчанной главой
Ты создан не для ночи - для зари.
Великие творенья
запомнят поколенья.
Так пусть не гаснет дух, твори !
Ты несгибаем, как никто. Могуч. Упрям.
И на Земле Ты, как никто, высок и прям.

Algernon Charles Swinburne To Victor Hugo - continuation.

13.She, killed with noisome air,
  Even she! and still so fair,
Who said "Let there be freedom," and there was
  Freedom; and as a lance
  The fiery eyes of France
Touched the world's sleep and as a sleep made pass
  Forth of men's heavier ears and eyes
Smitten with fire and thunder from new skies.

14.Are they men's friends indeed
  Who watch them weep and bleed?
Because thou hast loved us, shall the gods love thee?
  Thou, first of men and friend,
  Seest thou, even thou, the end?
Thou knowest what hath been, knowest thou what shall be?
  Evils may pass and hopes endure;
But fate is dim, and all the gods obscure.

15.O nursed in airs apart,
  O poet highest of heart,
Hast thou seen time, who hast seen so many things?
  Are not the years more wise,
  More sad than keenest eyes,
The years with soundless feet and sounding wings?
  Passing we hear them not, but past
The clamour of them thrills us, and their blast.

16.Thou art chief of us, and lord;
  Thy song is as a sword
Keen-edged and scented in the blade from flowers;
  Thou art lord and king; but we
  Lift younger eyes, and see
Less of high hope, less light on wandering hours;
  Hours that have borne men down so long,
Seen the right fail, and watched uplift the wrong.

17.But thine imperial soul,
  As years and ruins roll
To the same end, and all things and all dreams
  With the same wreck and roar
  Drift on the dim same shore,
Still in the bitter foam and brackish streams
  Tracks the fresh water-spring to be
And sudden sweeter fountains in the sea.

18.As once the high God bound
  With many a rivet round
Man's saviour, and with iron nailed him through,
  At the wild end of things,
  Where even his own bird's wings
Flagged, whence the sea shone like a drop of dew,
  From Caucasus beheld below
Past fathoms of unfathomable snow;

19.So the strong God, the chance
  Central of circumstance,
Still shows him exile who will not be slave;
  All thy great fame and thee
  Girt by the dim strait sea
With multitudinous walls of wandering wave;
  Shows us our greatest from his throne
Fate-stricken, and rejected of his own.

20.Yea, he is strong, thou say'st,
  A mystery many-faced,
The wild beasts know him and the wild birds flee;
  The blind night sees him, death
  Shrinks beaten at his breath,
And his right hand is heavy on the sea:
  We know he hath made us, and is king;
We know not if he care for anything.

21.Thus much, no more, we know;
  He bade what is be so,
Bade light be and bade night be, one by one;
  Bade hope and fear, bade ill
  And good redeem and kill,
Till all men be aweary of the sun
  And his world burn in its own flame
And bear no witness longer of his name.

22.Yet though all this be thus,
  Be those men praised of us
Who have loved and wrought and sorrowed and not sinned
  For fame or fear or gold,
  Nor waxed for winter cold,
Nor changed for changes of the worldly wind;
  Praised above men of men be these,
Till this one world and work we know shall cease.

23.Yea, one thing more than this,
  We know that one thing is,
The splendour of a spirit without blame,
  That not the labouring years
  Blind-born, nor any fears,
Nor men nor any gods can tire or tame;
  But purer power with fiery breath
Fills, and exalts above the gulfs of death.

24.Рraised above men be thou,
  Whose laurel-laden brow,
Made for the morning, droops not in the night;
  Praised and beloved, that none
  Of all thy great things done
Flies higher than thy most equal spirit's flight;
  Praised, that nor doubt nor hope could bend
Earth's loftiest head, found upright to the end.


Суинбёрн-23.1 Виктору Гюго

Суинбёрн-1 Виктору Гюго
(С английского).

Уставши от оков,
Народ отверг богов.
Как греки, он достиг свободы
и молнии отнял...
А ты, хотя сиял -
весь в лаврах, не избег невзгоды.
Но, как и Боги, равный им во всем,
и ныне мечешь молнии и гром.

Но вечен ли парад
карьеры и наград ?
И ты теперь у новых берегов
за волнами пролива.
И Аполлон ревниво
глядит, как гаснут молнии богов,
хоть королей, что где-то всё царят,
те молнии пока ещё страшат.

Ты рос в года войны,
не зная тишины.
И ветры раздували дым и пламя.
И Бонапарт пришёл
брать Счастье за хохол.
Республика с горящими ногами
вещала, пробиваясь, как таран,
что даст свободу сотням стран.

Ты видишь явь и суть,
ища надёжный путь.
И дар тебе такой особый дан,
что лавры и грома
для твоего ума
внятны, как свет, как море и туман,
и для тебя эфир не мутен:
звучит концертом лир и лютен.

Лишь только плоть и кровь
рождают в нас любовь.
Ты видишь cмысл таинственных часов.
К твоей руке стремится
застуженная птица.
И ты творишь добро, не тратя слов.
Согрей и накорми - и защебечет,
да и тоску в тебе излечит.

Но более чудесен
иной мир песен.
В нём жар и пламя, дивная краса.
Твои стихи давно
поят нас, как вино.
В них - ночь, гле снег и нежная роса.
В них - сила волн в затопленной пещере,
взбешённых в тесной сфере.

Всегда и без конца
к тебе рвались сердца -
ведь в них твои гнездятся гимны.
В мольбах нет прока.
С коварством рока
знакомы мы с Тобой взаимно.
Не ждём и передышки никакой.
Добьёмся воли. Будет ли покой ?

Надеешься, стремясь
найти святую ясь:
врата Господни или шанс,
чтоб взгляду в небеса
открылась вся краса
и чёткий мировой баланс,
где ныне лишь светила в круговерти
и скрыты тайны бытия и смерти.

Порою мы вольны
и не удручены,
когда вдали жестокая Богиня,
вперяющая взгляд
и прямо и назад,
что ужасала нас доныне.
Хоть нет надежд, не мучат страх
и память о растраченных годах.

Хоть я издалека
и вроде чужака,
бывать в гостях во Франции не прочь.
Мне кажется меня
встречает здесь родня,
она и выручить готова, и помочь.
Здесь беженцев встречают, не хуля.
Здесь добрая и мягкая земля.

Я в мыслях о тебе
изгнанник... - О судьбе...
Мой род был тоже некогда гоним.
Спешу к теплу и свету,
к Великому Поэту.
Стань добрым пестуном моим.
Избавь мои глаза от порчи,
чтоб стали пламенней и зорче.

Любовь моя тверда
и память - навсегда.
Теперь мне Франция - как мать,
с её полями и ручьями
да небом, что над нами.
Отрадно будет вечно вспоминать
Тебя - в той жизни, где гроба
лишь смех шутов да рабская стыдоба.

Algernon Charles Swinburne To Victor Hugo (1866)

1. In the fair days when God
  By man as godlike trod,
And each alike was Greek, alike was free,
  God's lightning spared, they said,
  Alone the happier head
Whose laurels screened it; fruitless grace for thee,
  To whom the high gods gave of right
Their thunders and their laurels and their light.

2. Sunbeams and bays before
  Our master's servants wore,
For these Apollo left in all men's lands;
  But far from these ere now
  And watched with jealous brow
Lay the blind lightnings shut between God's hands,
  And only loosed on slaves and kings
The terror of the tempest of their wings.

3. Born in those younger years
  That shone with storms of spears
And shook in the wind blown from a dead world's pyre,
  When by her back-blown hair
  Napoleon caught the fair
And fierce Republic with her feet of fire,
  And stayed with iron words and hands
Her flight, and freedom in a thousand lands:

4. Thou sawest the tides of things
  Close over heads of kings,
And thine hand felt the thunder, and to thee
  Laurels and lightnings were
  As sunbeams and soft air
Mixed each in other, or as mist with sea
  Mixed, or as memory with desire,
Or the lute's pulses with the louder lyre.

5. For thee man's spirit stood
  Disrobed of flesh and blood,
And bare the heart of the most secret hours;
  And to thine hand more tame
  Than birds in winter came
High hopes and unknown flying forms of powers,
  And from thy table fed, and sang
Till with the tune men's ears took fire and rang.
  Even all men's eyes and ears

6. With fiery sound and tears
Waxed hot, and cheeks caught flame and eyelid light,
  At those high songs of thine
  That stung the sense like wine,
Or fell more soft than dew or snow by night,
  Or wailed as in some flooded cave
Sobs the strong broken spirit of a wave.

7.But we, our master, we
  Whose hearts, uplift to thee,
Ache with the pulse of thy remembered song,
  We ask not nor await
  From the clenched hands of fate,
As thou, remission of the world's old wrong;
  Respite we ask not, nor release;
Freedom a man may have, he shall not peace.

8.Though thy most fiery hope
  Storm heaven, to set wide ope
The all-sought-for gate whence God or Chance debars
  All feet of men, all eyes—
  The old night resumes her skies,
Her hollow hiding-place of clouds and stars,
  Where nought save these is sure in sight;
And, paven with death, our days are roofed with night.

9.One thing we can; to be
  Awhile, as men may, free;
But not by hope or pleasure the most stern
  Goddess, most awful-eyed,
  Sits, but on either side
Sit sorrow and the wrath of hearts that burn,
  Sad faith that cannot hope or fear,
And memory grey with many a flowerless year.

10.Not that in stranger's wise
  I lift not loving eyes
To the fair foster-mother France, that gave
  Beyond the pale fleet foam
  Help to my sires and home,
Whose great sweet breast could shelter those and save
  Whom from her nursing breasts and hands
Their land cast forth of old on gentler lands.

11.Not without thoughts that ache
  For theirs and for thy sake,
I, born of exiles, hail thy banished head;
  I whose young song took flight
  Toward the great heat and light
On me a child from thy far splendour shed,
  From thine high place of soul and song,
Which, fallen on eyes yet feeble, made them strong.

12.Ah, not with lessening love
  For memories born hereof,
I look to that sweet mother-land, and see
  The old fields and fair full streams,
  And skies, but fled like dreams
The feet of freedom and the thought of thee;
  And all between the skies and graves
The mirth of mockers and the shame of slaves.

Примечание.
Публикуемое обращение Суинбёрна к известному во всём мире общественному деятелю, поэту, драматургу и прозаику Виктору Гюго - это панегирик верного и преданного своему наставнику ученика. Суинбёрн и в реальности с обожением относился к великому французу. Но многие современники не смотрели на него как на ученика Гюго. И.С.Тургенев, Н.Г.Чернышевский, Ги де Мопассан считали, что страстный поэтический гений Суинберга намного выше, чем чувства, только декларируемые Гюго -поэтом. В свое время многие были готовы назвать Суинбёрна в числе самых лучших поэтов, писавших на английском языке, где-то рядом с Эдгаром По, с Уолтом Уитменом. Многое роднило Суинбёрна с Китсом, с Теннисоном, с Блейком. В письме Виктора Гюго к Суинбёрну француз называет этого англичанина продолжетелем Байрона и Шелли; и считает не учеником, а своим соратником. Среди русских поэтов на Суинбёрна больше других, как иногда считают, был похож Константин Бальмонт.


Cуинбёрн-22 Рождественская песнь

Суинбёрн Рождественская песнь
(С английского).

Три дамы возле королевы -
пришли взбивать ей кок.
Она ж поёт в честь Приснодевы,,
чаруя весь кружок:
"Мария ! Вопль един:
пусть нас узрит Твой Сын !"

Все гребни вмиг без канители
сбежали от волос.
И общим хором дамы спели,
не утирая слёз:
"Услышь, Мария, глас:
пусть Сын узнает нас !

Ты, сев к Иосифу, взглянула:
а пояс с места сбит,
Ты вмиг его перетянула -
и вновь отличный вид.
А Сын в Тебя растёт...
и пусть всех нас блюдёт !

Служанки смотрят за постелью -
красивы, как цветы.
Им нравится веселье.
Румяны и чисты.
Внемли, Мария, нам:
дай пасть к его ногам ! 

Три дамы смотрят за причёской.
У двух обычай строг:
в перчатках и в обувке броской.
У третьей вид убог.
Мечта ж у всех едина:
пусти нас к ручке Сына !

С тобою всюду две Марии -
при них во всём успех,
а Магдалина в дни лихие
была надёжней всех.
Твой славный Сын нас спас.
Целуй Его за нас !

Иосиф всем хозяйством правил.
Был славный старикан.
Ему служили Пётр и Павел.
Ещё был Иоанн.
Любой из Вас нам друг.
Введи нас в этот круг !

"А кто ж отец его ? Не знаю.
Не я ли ? - Будь добра.
Кроватка будет золотая,
весь низ - из серебра".
О Божья Благодать -
счастливейшая Мать !

"Когда ж обязаны другому,
так будь, малыш, здоров.
Я в ясли положу солому
в хлеву, между коров".
Славнейшая судьбина -
родить такого Сына !

Христос родился в тишине
под взорами планет,
не пели цитры в вышине,
лишь Ты зажгла нам свет.
Ты всех, с того почина,
ввела нас в царство Сына !

C Востока хлынул свет Зари.
Он был на радость миру.
Дары везли Тебе цари:
вино, и снедь, и мирру.
Мария ! Есть причина:
позволь поздравить Сына.

При нём стояли три служанки.
Две светлых - поскромней,
а третья - рыжая селянка -
милей и всех  юней.
О Матерь Божья ! Добрый час !
И пусть Христос узнает нас !
Аминь.

Algernon Charles Swinburne   A Christmas Carol

1.Three damsels in the queen’s chamber,
    The queen’s mouth was most fair;
She spake a word of God’s mother
    As the combs went in her hair.
        Mary that is of might,
        Bring us to thy Son’s sight.
 
2.They held the gold combs out from her,
    A span’s length off her head;
She sang this song of God’s mother
    And of her bearing-bed.
        Mary most full of grace,
        Bring us to thy Son’s face. 

3.When she sat at Joseph’s hand,
    She looked against her side;
And either way from the short silk band
    Her girdle was all wried.
        Mary that all good may,
        Bring us to thy Son’s way. 

4.Mary had three women for her bed,
    The twain were maidens clean;
The first of them had white and red,
    The third had riven green.
        Mary that is so sweet,
        Bring us to thy Son’s feet.
 
5.She had three women for her hair,
    Two were gloved soft and shod;
The third had feet and fingers bare,
    She was the likest God.
        Mary that wieldeth land,
        Bring us to thy Son’s hand. 

6.She had three women for her ease,
    The twain were good women:
The first two were the two Maries,
    The third was Magdalen.
        Mary that perfect is,
        Bring us to thy Son’s kiss. 

7.Joseph had three workmen in his stall,
    To serve him wel
l upon;
The first of them were Peter and Paul,
    The third of them was John.
        Mary, God’s handmaiden,
        Bring us to thy Son’s ken. 

8.“If your child be none other man’s,
    But if it be very mine,
The bedstead shall be gold two spans,
    The bedfoot silver fine.”
        Mary that made God mirth,
        Bring us to thy Son’s birth. 

9.“If the child be some other man’s,
    And if it be none of mine,
The manger shall be straw two spans,
    Betwixen kine and kine.”
        Mary that made sin cease,
        Bring us to thy Son’s peace. 

10.Christ was born upon this wise,
    It fell on such a night,
Neither with sounds of psalteries,
    Nor with fire for light.
        Mary that is God’s spouse,
        Bring us to thy Son’s house. 

11.The star came out upon the east
    With a great sound and sweet:
Kings gave gold to make him feast
    And myrrh for him to eat.
        Mary, of thy sweet mood,
        Bring us to thy Son’s good. 

12.He had two handmaids at his head,
    One handmaid at his feet;
The twain of them were fair and red,
    The third one was right sweet.
        Mary that is most wise,
        Bring us to thy Son’s eyes.
Amen. 

Примечание.
Перевод этого стихотворения технически труден.
Поэтому какой-либо буквальности в нём нет.
Возможно что существуют и другие переводы этого стихотворения на русский язык.


Cуинбёрн-21 Оголива

Суинбёрн Оголива
(С английского).

Сперва Господь создал умело
тебя, пленяющую взгляд,
как деревцо, - такое тело,
что ветродуи холодят,
пока не обретёт наряд.

Ты стала Божьей жрицей новой.
И вот украсили чело
тебе повязкою лиловой.
Так несказанно повезло -
любым завистникам назло.

Ходила в царском одеянье,
носила шёлк, не полотно, -
в подвесках, в золотом сиянье.
В застольях было и вино,
и мяса лучшего полно.

Ей рыбу в море добывали
и приносили рыбаки.
Чешуйки жемчугом блистали
и ярко рдели плавники...
На пользу шли и тростники.

Чтоб кубок твой хранил прохладу,
в него впаяли страшных змей.
Глянь в морду золотому гаду -
сдержать дыхание сумей,
и пей смелее, не чумей.

И флейты с лютнями играли,
был сладкий отдых и уют.
Там жгли сандал под пасторали.
Зефиры дули там и тут,
и свет в палатах был не лют.

Тебя назвали Оголивой.
Ты Божьей скинией была -
цветком Аравии счастливой.
Шатёр свой мудро создала.
За что - лишь слава, не хула.

Есть мастера и мастерицы.
Кого у Бога только нет ? -
Швеи, ткачихи, кружевницы.
Один подчас смешит весь свет,
другой создаст любой портрет.

Красотку наряжали броско.
На швы пошла цветная нить.
Создали дивную причёску:
взглянуть - вовеки не забыть,
а туфли - вновь таких не сшить.

Господь учил людей:  проворно
пускать в работу жернова,
молоть в муку, провеяв зёрна,
ценить щедроты естества:
где людям - хлеб, скоту - трава.

Вино всегда тебя поило,
в итоге чист и свеж твой рот,
и масло всё чело свежило.
Оно, как летний дождь течёт.
С тем легче вход в любой оплот.

Сатрапы и князья узнали,
как ярко стала ты сиять,
покои в голубой эмали,
твою способность обаять,
твою роскошную кровать.

Они входили в жёстких латах
с изображеньями зверей:
всех тварей, пеших и крылатых,
больших чешуйчатых червей:
кто похотливей, кто резвей.

Входили странные артисты,
гонцы за лёгкою судьбой:
волынщики и цимбалисты.
Кто с цитрой шёл, кто нёс гобой.
Терпели шутки над собой.

Как масса прочих дам стремится,
ты вздумала прельщать мужчин.
В тебе проснулся дух блудницы.
Соблазн возник не без причин:
пример брала ты из картин.

В её домашней галерее
глаза гостей дивил запас
ковров, один других щедрее
на полный всяческих прикрас
любовный пламень и экстаз.

Скакали всадники из Тира
на стенах редкой синевы -
бойцы, несущие секиры:
и все могучи, будто львы,
а кони гладки и резвы...

Но жизнь тебя так истощила,
что боль из сердца не прогнать.
И яблоню Любви - без силы -
напрасно б стала обнимать.
Плода губами не достать.

И ты сказала: "Стало тяжко.
И тень здесь снизу так мала,
что скроет всю пустая чашка.
Я б лучше сверху прилегла
и бурю в сердце уняла".

К стене притронулась устами,
и подбородок рядом лёг.
Лицо покрылось волосами.
И в горле вдруг застрял глоток,
в нём участился кровоток.

Нет, не напрасно, Оголива,
не рад из-за тебя наш Бог.
Всё, чем славна, угасло живо.
И всё твоё пошло не впрок,
как всякий грош, попав в поток.

Твой голый труп на землю кинут.
Растащат всё - кто сколько смог.
Венец с чела и кольца снимут.
Не станет золотых серёг
и всех браслетов с рук и ног.

Любой, кто был с тобою связан,
носил дарёный поясок,
тот будет, как и ты, наказан
за свой замеченный грешок,
за всё, что не прощает Бог. -

- За то, что въявь, без покаянья
старался прелесть рассмотреть
и сам не свой от обаянья
ходил за нею вслед и впредь. -
Кто б эту блажь сумел стерпеть ?

Блюститель - тощей щепки суше -
блуднице - хоть ты плачь при нём -
велит отрезать нос и уши,
убить увесистым бревном
и все останки сжечь огнём.

Толпа язычников спесиво,
любя безжалостно язвить,
воскликнет: "Это ж Оголива,
что вечно проявляла прыть,
до смерти вздумала блудить...

В её окне светились стёкла.
Впускала всех в свою кровать,
покуда тело не поблёкло,
не прекратило завлекать, -
и похоть стала иссякать...

Любила лоск, елей и ладан
и все пахучие масла.
Весь облик был - не ждан, не гадан.
Подарки царские брала.
Всегда, как алый мак цвела...

Любила яркие портреты
лихих вояк - один в один.
Все были красочно одеты.
И, видя торсы тех мужчин,
не отрывалась от картин"...

Подобной скверной грешной хвори
Господь не смог простить в сердцах.
От Оголивы возле моря
найдутся где-нибудь в кустах
лишь только косточки да прах.

Algernon Charles Swinburne  Aholibah

In the beginning God made thee
      A woman well to look upon,
Thy tender body as a tree
      Whereon cool wind hath always blown
      Till the clean branches be well grown. 5
 
There was none like thee in the land;
      The girls that were thy bondwomen
Did bind thee with a purple band
      Upon thy forehead, that all men
      Should know thee for God's handmaiden. 10

Strange raiment clad thee like a bride,
      With silk to wear on hands and feet
And plates of gold on either side:
      Wine made thee glad, and thou didst eat
      Honey, and choice of pleasant meat.   15

And fishers in the middle sea
      Did get thee sea-fish and sea-weeds
In colour like the robes on thee;
      And curious work of plaited reeds,
      And wools wherein live purple bleeds.   20

And round the edges of thy cup
      Men wrought thee marvels out of gold,
Strong snakes with lean throats lifted up,
      Large eyes whereon the brows had hold,
      And scaly things their slime kept cold. 25

For thee they blew soft wind in flutes
      And ground sweet roots for cunning scent;
Made slow because of many lutes,
      The wind among thy chambers went
      Wherein no light was violent.        30

God called thy name Aholibah,
      His tabernacle being in thee,
A witness through waste Asia;
      Thou wert a tent sewn cunningly
      With gold and colours of the sea.     35

God gave thee gracious ministers
      And all their work who plait and weave:
The cunning of embroiderers
      That sew the pillow to the sleeve,
      And likeness of all things that live.   40

Thy garments upon thee were fair
      With scarlet and with yellow thread;
Also the weaving of thine hair
      Was as fine gold upon thy head,
      And thy silk shoes were sewn with red.   45

All sweet things he bade sift, and ground
      As a man grindeth wheat in mills
With strong wheels alway going round;
      He gave thee corn, and grass that fills
      The cattle on a thousand hills.        50

The wine of many seasons fed
      Thy mouth, and made it fair and clean;
Sweet oil was poured out on thy head
      And ran down like cool rain between    
      The strait close locks it melted in.     55

The strong men and the captains knew
      Thy chambers wrought and fashioned
With gold and covering of blue,
      And the blue raiment of thine head
      Who satest on a stately bed.           60

All these had on their garments wrought
      The shape of beasts and creeping things,
The body that availeth not,
      Flat backs of worms and veined wings,
      And the lewd bulk that sleeps and stings.  65

Also the chosen of the years,
      The multitude being at ease,
With sackbuts and with dulcimers
      And noise of shawms and psalteries
      Made mirth within the ears of these.     70

But as a common woman doth,
      Thou didst think evil and devise;
The sweet smell of thy breast and mouth
      Thou madest as the harlot’s wise,
      And there was painting on thine eyes.     75

Yea, in the woven guest-chamber
      And by the painted passages
Where the strange gracious paintings were,
      State upon state of companies,
      There came on thee the lust of these.     80

Because of shapes on either wall
      Sea-coloured from some rare blue shell
At many a Tyrian interval,
      Horsemen on horses, girdled well,
      Delicate and desirable,               85

Thou saidest: I am sick of love:
      Stay me with flagons, comfort me
With apples for my pain thereof
      Till my hands gather in his tree
      That fruit wherein my lips would be.       90

Yea, saidest thou, I will go up
      When there is no more shade than one
May cover with a hollow cup,
      And make my bed against the sun
      Till my blood's violence be done.         95

Thy mouth was leant upon the wall
      Against the painted mouth, thy chin
Touched the hair's painted curve and fall;
      Thy deep throat, fallen lax and thin,
      Worked as the blood's beat worked therein.   100

Therefore, O thou Aholibah,
      God is not glad because of thee;
And thy fine gold shall pass away
      Like those fair coins of ore that be
      Washed over by the middle sea.            105

Then will one make thy body bare
      To strip it of all gracious things,
And pluck the cover from thine hair,
      And break the gift of many kings,
      Thy wrist-rings and thine ankle-rings.       110

Likewise the man whose body joins
      To thy smooth body, as was said,
Who hath a girdle on his loins
      And dyed attire upon his head —
      The same who, seeing, worshipped,          115

Because thy face was like the face
      Of a clean maiden that smells sweet,
Because thy gait was as the pace
      Of one that opens not her feet
      And is not heard within the street —        120

Even he, O thou Aholibah,
      Made separate from thy desire,
Shall cut thy nose and ears away
      And bruise thee for thy body's hire
      And burn the residue with fire.           125

Then shall the heathen people say.                
      The multitude being at ease;
Lo, this is that Aholibah
      Whose name was blown among strange seas,
      Grown old with soft adulteries.           130

Also her bed was made of green,
      Her windows beautiful for glass
That she had made her bed between:
      Yea, for pure lust her body was
      Made like white summer-coloured grass.       135

Her raiment was a strong man’s spoil;
      Upon a table by a bed
She set mine incense and mine oil
      To be the beauty of her head
      In chambers walled about with red.         140

Also between the walls she had
      Fair faces of strong men portrayed;
All girded round the loins, and clad
      With several cloths of woven braid
      And garments marvellously made.           145

Therefore the wrath of God shall be
      Set as a watch upon her way;
And whoso findeth by the sea
      Blown dust of bones will hardly say
      If this were that Aholibah.              150

Примечания.
Эти стихи являются своеобразным переложением притчи из библейской книги пророка
Иезекииля, главы 16 и 23.
Других переводов этих стихов на русский язык найти не удалось.


Cуинбёрн-20 Любовь на море

Суинбёрн Любовь на море
(С английского).
Вдохновлено Теофилем Готье.

Любовью плещущий Рай !
И мы - в пути.
Подружка ! Загадай,
куда грести.
Эй ветер ! Парус надувай !
Блистательный месяц Май.
Любовью плещущий Рай.
И мы - в пути.

И ветер несёт нас в даль.
До смерти целует печаль.
В радости - не в беде.
Роза - чтоб бросить в поток.
Маршрут укажет Бог:
Любовь - везде.
Любовью плещущий Рай !

Моряк-любовник - не плебей,
( верней, чем всякий чичисбей !)
 Нежней влюблённых голубей...
Всю лодку золотом оббил.
Канаты - из девичьих кос.
 Гостинцев в лавках накупил -
на всякий спрос.
Любовью плещущий Рай !

Где выйдешь ты, красотка ? -
Где тешит нас чечётка ?
Где гуще тени ?
Где жар от алых роз ?
Где множество стрекоз
и аромат сирени ?
Любовью плещущий Рай !

"Ссади туда, где одинок
один лишь голубок,
без голубицы.
Вези, мой дорогой,
куда не зарится другой,
и нет другой девицы".

Swinburne Love at Sea
Imitated from Theophile Gautier.

We are in love’s land to-day;
    Where shall we go?
Love, shall we start or stay,
    Or sail or row?
There ’s many a wind and way,     5
And never a May but May;
We are in love’s hand to-day;
    Where shall we go?
 
Our landwind is the breath
Of sorrows kiss’d to death      10
    And joys that were;
Our ballast is a rose;
Our way lies where God knows
    And love knows where.
    We are in love’s hand to-day—  15

Our seamen are fledged Loves,
Our masts are bills of doves,
    Our decks fine gold;
Our ropes are dead maids’ hair,
Our stores are love-shafts fair    20
    And manifold.
    We are in love’s land to-day—

Where shall we land you, sweet?
On fields of strange men’s feet,
    Or fields near home?         25
Or where the fire-flowers blow,
Or where the flowers of snow
    Or flowers of foam?
    We are in love’s hand to-day—

Land me, she says, where love      30
Shows but one shaft, one dove,
    One heart, one hand,—
A shore like that, my dear,
Lies where no man will steer,  
    No maiden land.             35

Примечание.
Перевод не буквален. Сложная для перевода форма не позволила добиться большей точности. Других переводов этого стихотворения на русский язык найти не удалось.


Cуинбёрн-19 Гесперия

Суинбёрн Гесперия
(С английского).

Весь Запад - будто золотой. Уходит в даль морской предел.
В избытке радости - грустишь, что не нашёл пути для бегства.
Осенний ветер к нам летит из дивной области новелл,
приносит песни юных лет - напоминает нам о детстве;
летит от мысов прошлых эр до бойких бухт текущих дней;
наполнен пульсом скрытых ног - живая поступь их упруга;
несёт нас к будущим векам, путём - то легче, то трудней.
Не мчатся ль крылья ветра к нам ? О милая моя подруга !
То ветер скачет за волной ! Спешит - (И не один !) - с тобой.
Ты с Запада пришла сюда на радость здешним зорям.
Ты - вроде птицы: чудо-дочь с твоей особенной судьбой.
Тебя Венера родила, тогда весь мир был тихим морем.
Ты к нам пришла сюда из грёз, во тьме. Видением из сна
оторвалась от стаи дочь, когда Луна уж убывала.
Там в высоте небес, в тиши, без звёзд, мутнела глубина:
те все затухли, вроде ламп, когда зажёгших их не стало...
Вернись ко мне и будь со мной, баюкай, приласкай и нежь.
В меня вселяет бодрый жар вся прелесть твоего аллюра.
Я рад смотреть в твоё лицо. Прошу: утешь меня, потешь.
Мне нужен звук твоих шагов и ветерок от шевелюры.
А грудь твоя так горяча ! - Цветок рождающий экстаз.
В твоих речах горит сандал, в молчанье музыка родится.
В мечтах - твой страстный поцелуй. Когда наступит щедрый час,
при чём тут "грех", когда Любовь - не стыд, а радость без границы.
Ты глянешь, руки обоймут, прильнут твои уста,
взбодришь, а после охладишь, как росы в лунном мленье.
И сердце вечно, без конца, к тебе влечётся  неспроста,
как травы тянутся в морях, куда их понесёт теченье.
Красуясь, как розан в саду, как роза, что гнетут, презло томя,
в подводной тягостной тюрьме, где пульс морской в лихом биенье,
где та без Солнца, но жива - как призрак высится стоймя,
так и моя Любовь всегда, ожить готова - будто привиденье.
От Запада, что вечно щедр, до памятных счастливых мест,
где величав и горд покой людей, схороненных когда-то,
на всех блаженных островах, свет всем нам памятный окрест.
Там в море нет шальных ветров, там радуют нас красные закаты.
Вернись, спаси от той Любви, что злей, чем даже вражья власть
и плоть сжигает, как огонь, пока не утолит змеиной жажды;
что обольщает по ночам, лаская в трансе, как напасть;
стремится юности лишить, покуда в плен не заберёт однажды.
Нет смеха и в глазах нет слёз, ты - вроде бледного цветка;
чуть-чуть нежнее лепестков, что окружают завязь.
Ты сострадательна порой и можешь пожалеть слегка,
но жалость - это не Любовь, чем страстно дышат, не забавясь.
Монахини хранят кресты, пока не ранят их груди.
Так может ранить нас Любовь, она нас жжёт, как пламя.
Я очень много раз любил, когда всё было впереди.
Остались слёзы и зола с постыдным грузом за плечами.
Как рвётся сердце от тоски, так рвётся пополам бутон,
а кровь самоубийц подчас - как ливни листопада,
все ароматы - это яд, вино для мозга, колдовской бурбон...
Шипы - что мука для юнца, для взрослых мелкая досада.
Я устрашился тех шипов, хоть это не к моей чести.
Цветы отрады и репьи меня тогда венчали, ссорясь...
Как ты могла подчас бледнеть, то притягательно цвести ?
Твоя гирлянда - мирт и мак, моя прекрасная Долорес.
Желанья - подступы к любви; их топливо - не сердце - наша плоть.
Она благоволила мне, но тяжко было жить в неволе.
Страшил пример дугих дружков, и я, себя не в силах побороть,
скорей сбежал от пившей кровь возлюбленной Царицы Боли.
Вокруг неё полно шипов, намного больше, чем листвы,
в кустах свеченье чьих-то глаз, шипят и злят меня поныне
десятки длинных змей её - над ней их пасти, выше головы.
И пена на её губах; они влажны, как от росы пустыни.
Ей не житьё без плотских ласк, и губы горькие манят.
Холодной мерзкой пеной змей они омыты и смеются.
Жадней стал плотоядный рот. Глаза - враспах,  в них яд.
Смеётся, крови напилась, в лице - коварство и беспутство.
Cмеясь, всё льнёт ко мне опять, и волосы летят потоком струй
ко мне - и вьются на ветру, пока не вспрыгнут кверху, как волна.
Пусть больше не навяжет мне её небезопасный поцелуй:
чтоб душу вновь забрать в свой плен. Так норовит Царица Сна...
О Дочь Заката с Забытьём ! Когда ты вновь вернёшь меня в тюрьму,
так кто ж меня освободит ? Захочешь - вновь начнём полёты:
увидим близкую Луну, умчимся в небо, в кутерьму.
Пусть кони страха и Любви летят и не кончают с жизнью счёты.
Быстрей мечты, сильней чем Смерть, они несут отважных седоков,
и им не нужно скучных троп. Помчим отчаянным галопом:
высокогорьями надежд, лугами памяти - до скрытых берегов,
туда, где жизнь в громах сметает всё сплошным потопом.
Пройдём сквозь грустные пески, сквозь мертвенность солончаков,
вдоль грозных скальных гряд в морях, по разным тропам всей эпохи.
Пусть кони подомнут всю ночь с победным цокотом подков.
Не сдержишь прыти жеребцов: с их жарким пылом шутки плохи.
Звук топота рассёк всю тьму; летел стрелой, разбил в куски.
Он - реже у песчаных дюн и чаще у подножья, в луговине.
Копыта музыкой звучат, прибиты прочно и крепки -
вовсю слышны у нас в ушах в час резвой скачки по равнине.
Визжащий крик нас бьёт в лицо, но воздух по-девичьи нем.
И в нашей буре скоростей нас не замучали тревоги.
В обеих душах был огонь, в твоей - святой. Мой выгорел совсем.
Любовь моя ! Летим - горим. Как торжествуется в итоге ?

Swinburne Hesperia

Out of the golden remote wild west where the sea without shore is,
Full of the sunset, and sad, if at all, with the fulness of joy,
As a wind sets in with the autumn that blows from the region of stories,
Blows with a perfume of songs and of memories beloved from a boy,
Blows from the capes of the past oversea to the bays of the present,
Filled as with shadow of sound with the pulse of invisible feet,
Far out to the shallows and straits of the future, by rough ways or pleasant,
Is it thither the wind’s wings beat? is it hither to me, O my sweet?
For thee, in the stream of the deep tide-wind blowing in with the water,
Thee I behold as a bird borne in with the wind from the west,
Straight from the sunset, across white waves whence rose as a daughter
Venus thy mother, in years when the world was a water at rest.
Out of the distance of dreams, as a dream that abides after slumber,
Strayed from the fugitive flock of the night, when the moon overhead
Wanes in the wan waste heights of the heaven, and stars without number
Die without sound, and are spent like lamps that are burnt by the dead,
Comes back to me, stays by me, lulls me with touch оf forgotten caresses,
One warm dream clad about with a fire as of life that endures;
The delight of thy face, and the sound of thy feet, and the wind of thy tresses,
And all of a man that regrets, and all of a maid that allures.
But thy bosom is warm for my face and profound as a manifold flower,
Thy silence as music, thy voice as an odour that fades in a flame;
Not a dream, not a dream is the kiss of thy mouth, and the bountiful hour
That makes me forget what was sin, and would make me forget were it shame.
Thine eyes that are quiet, thine hands that are tender, thy lips that are loving,
Comfort and cool me as dew in the dawn of a moon like a dream;
And my heart yearns baffled and blind, moved vainly toward thee, and moving
As the refluent seaweed moves in the languid exuberant stream,
Fair as a rose is on earth, as a rose under water in prison,
That stretches and swings to the slow passionate pulse of the sea,
Closed up from the air and the sun, but alive, as a ghost rearisen,
Pale as the love that revives as a ghost rearisen in me.
From the bountiful infinite west, from the happy memorial places
Full of the stately repose and the lordly delight of the dead,
Where the fortunate islands are lit with the light of ineffable faces,
And the sound of a sea without wind is about them, and sunset is red,
Come back to redeem and release me from love that recalls and represses,
That cleaves to my flesh as a flame, till the serpent has eaten his fill;
From the bitter delights of the dark, and the feverish, the furtive caresses
That murder the youth in a man or ever his heart have its will.
Thy lips cannot laugh and thine eyes cannot weep; thou art pale as a rose is,
Paler and sweeter than leaves that cover the blush of the bud;
And the heart of the flower is compassion, and pity the core it encloses,
Pity, not love, that is born of the breath and decays with the blood.
As the cross that a wild nun clasps till the edge of it bruises her bosom,
So love wounds as we grasp it, and blackens and burns as a flame;
I have loved overmuch in my life; when the live bud bursts with the blossom,
Bitter as ashes or tears is the fruit, and the wine thereof shame.
As a heart that its anguish divides is the green bud cloven asunder;
As the blood of a man self-slain is the flush of the leaves that allure;
And the perfume as poison and wine to the brain, a delight and a wonder;
And the thorns are too sharp for a boy, too slight for a man, to endure.
Too soon did I love it, and lost love’s rose; and I cared not for glory’s;
Only the blossoms of sleep and of pleasure were mixed in my hair.
Was it myrtle or poppy thy garland was woven with, O my Dolores?
Was it pallor of slumber, or blush as of blood, that I found in thee fair?
For desire is a respite from love, and the flesh not the heart is her fuel;
She was sweet to me once, who am fled and escaped from the rage of her reign;
Who behold as of old time at hand as I turn, with her mouth growing cruel,
And flushed as with wine with the blood of her lovers, Our Lady of Pain.
Low down where the thicket is thicker with thorns than with leaves in the summer,
In the brake is a gleaming of eyes and a hissing of tongues that I knew;
And the lithe long throats of her snakes reach round her, their mouths overcome her,
And her lips grow cool with their foam, made moist as a desert with dew.
With the thirst and the hunger of lust though her beautiful lips be so bitter,
With the cold foul foam of the snakes they soften and redden and smile;
And her fierce mouth sweetens, her eyes wax wide and her eyelashes glitter,
And she laughs with a savour of blood in her face, and a savour of guile.
She laughs, and her hands reach hither, her hair blows hither and hisses,
As a low-lit flame in a wind, back-blown till it shudder and leap;
Let her lips not again lay hold on my soul, nor her poisonous kisses,
To consume it alive and divide from thy bosom, Our Lady of Sleep.
Ah daughter of sunset and slumber, if now it return into prison,
Who shall redeem it anew? but we, if thou wilt, let us fly;
Let us take to us, now that the white skies thrill with a moon unarisen,
Swift horses of fear or of love, take flight and depart and not die.
They are swifter than dreams, they are stronger than death; there is none that hath ridden,
None that shall ride in the dim strange ways of his life as we ride;
By the meadows of memory, the highlands of hope, and the shore that is hidden,
Where life breaks loud and unseen, a sonorous invisible tide;
By the sands where sorrow has trodden, the salt pools bitter and sterile,
By the thundering reef and the low sea-wall and the channel of years,
Our wild steeds press on the night, strain hard through pleasure and peril,
Labour and listen and pant not or pause for the peril that nears;
And the sound of them trampling the way cleaves night as an arrow asunder,
And slow by the sand-hill and swift by the down with its glimpses of grass,
Sudden and steady the music, as eight hoofs trample and thunder,
Rings in the ear of the low blind wind of the night as we pass;
Shrill shrieks in our faces the blind bland air that was mute as a maiden,
Stung into storm by the speed of our passage, and deaf where we past;
And our spirits too burn as we bound, thine holy but mine heavy-laden,
As we burn with the fire of our flight; ah love, shall we win at the last? 

Примечание.
Других переводов этого опуса на русский язык отыскать не удалось.


Суинбёрн-18 Стенания


Суинбёрн Стенания
(С английского).
1.
Кто б ведал все пути времён
и все прошёл сквозь уйму бед,
возможно, стал бы знаменит,
но меж людей не сыскан он:
герой наказан был бы вслед -
всё сладкое потом горчит.
Cплошное горе и злословье
рождают половодье слёз.
Мои глаза полны любовью,
а кто-то острый меч занёс.
Вокруг лишь ужас да сверканье
в ответ на пылкие мечтанья.
Где ж взять мне выдержку слоновью,
(Где ж взять железное здоровье),
чтоб я не умер от угроз ?
Кто встретил злобу на пути -
лихую гневность - корешок,
и цвет, и завязь адской воли -
тот понял, что такое Бог.
Тот может мудрость обрести,
хоть всюду зычный говорок
лжецов пророчит без контроля.
Мы не смогли найти дорог,
и было некому вести.
Судьба - кровавый артишок
и всенародная недоля.
Но тем, кто правит, это впрок.
Взяв копья, бились без пощады
былые Боги и вожди...
Нам летом хочется прохлады,
а осенью гнетут дожди,
любой не хочет знать препон,
замучит, если проливной,
ростки цветов - и час дневной
всю радость перемелет в стон.
И мне уж не дышать в тиши,
страшит совсем не чепуха:
секиры, копья, бердыши -
звенит оружие греха.
Все слёзы льются испокон. -
В заветах дедов и отцов
был дан - живым один закон -
другой - закон для мертвецов.
Но те законы не гнетут.
Неважно: старость или младость -
живи без горя и причуд.
Уход твой никому не в радость.

2.
Кто знал тоску земных невзгод,
кто плыл морями сквозь тревоги
по ста путям в разливах вод,
в трудах без пользы и щедрот ?
Кто ж это был ? Скажите, Боги !
Никто из нас не образец.
Никто не плыл в морях меж скал...
И вдруг предстал один как жнец,
что вёл посев и пожинал.
"Мне помнится отрада:
меня сжигал любовный пыл -
лобзанья, вздохи, взгяды…
А после я отплыл.
Прошёл на гибельных путях
сквозь сверхопасные преграды.
И ветры там на диких языках
твердили странные тирады.
Рубил могучую сосну.
Там кони стремили свой бег.
Я видел каждую десну:
там пена белела, как снег.
Я победил - и неспроста,
ладья до берега дошла:
упёршись - не жалел шеста,
не выпускал из рук весла.
Как стрелы, в ноги угодив
и пОножи разбить спроворя,
вошёл я в стиснутый пролив
и судно вывел в сердце моря.
Там воздух был растрёпан в клочья.
Я, будто став на пост,
смог углядеть на небе ночью
пути громов и звёзд.
И расцвели цветы для нас.
У Тьмы раскрылись веки.
Один цветок - всего на час,
другой - навеки".
Вот что он видел, знал и нёс
со всех дорог, где б то ни было, -
случайный, некий, будто бы матрос, -
с младенчества и до могилы...
Возникли звёзды и небесный свод,
беда и Ночь - без никого родного;
да свет: то льёт с небес, то мрёт.
И каждый день не узнаёт другого.
А Ночь - одна, что прежде, что опять...
Богини Преисподней молчаливы.
Их поступь не слышна и скрыты лица.
А крылья Ночи с шумом взмыли,
но нет ни слова, ни намёка, ни мотива,
и, вместо сит, таких, как для пшеницы,
людские души провеваются от пыли...

3.
Не меньше горя, чем у нас,
творили Боги уж давно,
губя людей по одному...
И непрестанно, каждый час
всё было мрачно и черно.
Под Солнцем - вопреки тому -
цветы рождались что ни раз,
росли, глядели к нам в окно,
а дальше канули во тьму.
И люди спят, как спали.
Исчезли герои-гоплиты.
У нас без грёз, и Ночь, и зори.
Глаза невольно зарыдали,
увидевши тех, кто убиты,
увидевши Фетиду в горе:
и кудри космами стали,
и руки - как плохо пришиты,
и слабы, будто от хвори.
Казалось, вновь не проживет
такого дня Она вовек.
Дойти ли Ей хромой ходьбой,
с холодной урной, что несёт, -
не с пеплом ли Геракла ? -
туда, куда бредёт из нас любой,
стремясь до Золотых Ворот. -
Туда не внидет просто человек.
Те - меж Богами и Судьбой.

A Lamentation
Algernon Charles Swinburne А Lamentation

I.
Who hath known the ways of time
    Or trodden behind his feet?
      There is no such man among men.
For chance overcomes him, or crime
    Changes; for all things sweet
      In time wax bitter again.
Who shall give sorrow enough,
    Or who the abundanceof tears?
Mine eyes are heavy with love
    And a sword gone thorough
 mine ears,
      A sound like a sword and fire,
      For pity, for great desire;
Who shall ensure me thereof,
    Lest I die, being full of my fears?
Who hath known the ways and the wrath,
    The sleepless spirit, the root
      And blossom of evil will,
         The divine device of a god?
Who shall behold it or hath?
    The twice-tongued prophets are mute,
      The many speakers are still;
         No foot has travelled or trod,
No hand has meted, his path.
    Man’s fate is a blood-red fruit,
      And the mighty gods have their fill
         And relax not the rein, or the rod.
Ye were mighty in heart from of old,
    Ye slew with the spear, and are slain.
Keen after heat is the cold,
    Sore after summer is rain,
And melteth man to the bone.
    As water he weareth away,
    As a flower, as an hour in a day,
Fallen from laughter to moan.
But my spirit is shaken with fear
    Lest an evil thing begin,
New-born, a spear for a spear,
    And one for another sin.
Or ever our tears began,
    It was known from of old and said;
One law for a living man,
    And another law for the dead.
For these are fearful and sad,
    Vain, and things without breath;
      While he lives let a man be glad,
         For none hath joy of his death.

II.
Who hath known the pain, the old pain of earth,
    Or all the travail of the sea,
The many ways and waves, the birth
Fruitless, the labour nothing worth?
    Who hath known, who knoweth, O gods? not we.
There is none shall say he hath seen,
    There is none he hath known.
Though he saith, Lo, a lord have I been,
    I have reaped and sown;
I have seen the desire of mine eyes,
    The beginning of love,
The season of kisses and sighs
    And the end thereof.
I have known the ways of the sea,
    All the perilous ways,
Strange winds have spoken with me,
    And the tongues of strange days.
I have hewn the pine for ships;
    Where steeds run arow,
I have seen from their bridled lips
    Foam blown as the snow.
With snapping of chariot-poles
    And with straining of oars
I have grazed in the race the goals,
    In the storm the shores;
As a greave is cleft with an arrow
    At the joint of the knee,
I have cleft through the sea-straits narrow
    To the heart of the sea.
When air was smitten in sunder
    I have watched on high
The ways of the stars and the thunder
    In the night of the sky;
Where the dark brings forth light as a flower,
    As from lips that dissever;
One abideth the space of an hour,
    One endureth for ever.
Lo, what hath he seen or known,
    Of the way and the wave
Unbeholden, unsailed-on, unsown,
    From the breast to the grave?
Or ever the stars were made, or skies,
    Grief was born, and the kinless night,
      Mother of gods without form or name.
And light is born out of heaven and dies,
    And one day knows not another’s light,
      But night is one, and her shape the same.
But dumb the goddesses underground
    Wait, and we hear not on earth if their feet
      Rise, and the night wax loud with their wings;
Dumb, without word or shadow of sound;
    And sift in scales and winnow as wheat
      Men’s souls, and sorrow of manifold things.

III.
Nor less of grief than ours
    The gods wrought long ago
      To bruise men one by one;
But with the incessant hours
    Fresh grief and greener woe
      Spring, as the sudden sun
Year after year makes flowers;
    And these die down and grow,
      And the next year lacks none.
As these men sleep, have slept

    The old heroes in time fled,
      No dream-divided sleep;
And holier eyes have wept
    Than ours, when on her dead
      Gods have seen Thetis weep,
With heavenly hair far-swept
    Back, heavenly hands outspread
      Round what she could not keep,
Could not one day withhold,
    One night; and like as these
      White ashes of no weight,
Held not his urn the cold
    Ashes of Heracles?
      For all things born one gate
Opens, no gate of gold;
    Opens; and no man sees
      Beyond the gods and fate.


Суинбёрн-10 Илицет

Суинбёрн Ilicet*
(С английского).

1.Исчезнут радости и горе
и станет тихо на просторе:
молчание со всех сторон.
Не будет плачей или смеха,
затихнет всякая потеха,
конец всему - смертельный сон.

2.Не будут слышаться напевы:
ни страхов, ни надежд, ни гнева,
ни слёз, ни криков изо рта.
Не будет радостей и боли,
когда в неведомой юдоли
вся память о былом пуста.

3.Тогда, вне всех пространств и сроков,
глупцы заменят нам пророков,
оправдан будет лютый тать.
Забывши трезвые начала,
взведут ворюг на пьедесталы,
а честных станут презирать.

4.Они совсем не схожи статью,
но Зло зовёт Добро в собратья,
поклявшись схожестью сердец,
хоть Злу вовек не измениться. -
Лишь блещут адские зеницы...
Придёт ли этому конец ?

5.Никто из тех, кто лёг, не встанет,
хоть рой ветров буженьем занят,
вихря над морем в высоте.
В тени незыблемые скалы,
их всех ничто б не раскачало,
а звёзды тонут в темноте.

6.И вот Морфей накрыл все лица
и сразу в них успел влюбиться...
Прощайте ! Люди крепко спят.
Могильный зёв готов к приёму -
с усмешкой видит эту дрёму.
Восторжен Рай, печален Ад.

7.Едва ли кто займётся счётом
заснувших и расскажет, кто там.
Не выстроят мемориал.
Не разберутся с именами,
с заслугами и с племенами...
Всему конец. Таков финал.

8.Пусть сладко спят, кто нас оставят.
Их с добрым утром не поздравят.
Лишь были б Боги к ним добры !
Будь живы нынче, стали б рады ?
Дождутся ли в Раю награды ? -
Ведь все живут лишь до поры.

9.Вот урна с пеплом накренилась.
В неё по край его набилось.
Видать, старуха Смерть сыта.
Не помечтать ли над щепотью,
чтоб обернулся пепел плотью ? -
Увы ! Напрасная мечта...

10. Она пуста и несусветна.
Иллюзии и слёзы тщетны:
не стоит ожидать чудес.
И лучше, не сдержавшись, плача,
признать несбыточность задачи:
не ждать, чтоб кто-нибудь воскрес.

11.Горит сандал, клокочут вина.
Волнующие дух картины,
и запах ладана вокруг.
Печально пламенеют маки.
Их стужа ждёт в подземном мраке,
где люди обретут досуг.

12.Для них, по случаю кончины,
несём мы полные корзины
сластей, плодов и свежих роз,
и всё, что - нашу гордость множа -
для нас ценнее и дороже
даров всех виноградных лоз.

13.Рука жреца свой нож простёрла -
из молодой груди и горла
пролился кровяной поток
в костёр над свежим погребеньем.
Он ослепит своим гореньем,
как страшный пекельный цветок.

14.Цветы, чья яркость побледнела
смотрите в это пламя смело,
и пусть зардеют лепестки,
испив кровавого бальзама,
сияйте рьяно и упрямо.
Не спите, Смерти вопреки !

15.К чему рыдать до исступленья.
Зовите спящих к пробужденью.
Будите мёртвые пески.
Верните прежнее веселье,
Огонь в крови, вино и зелья. -
Но это всё - лишь стон тоски.

16-1. Дарить любовь из снисхожденья ?
Вымаливать её в смиренье ? -
И скорбью станет доброта.
Вся гамма чувств - в одном конверте -
и нам недалеко до смерти,
как взор завесит слепота.

Вариант:
16-2. Вопрос: гореть ли ярым пылом,
не то поддаться взорам милым ?
Как важен каждый вздох и звук,
где ласка с ненавистью радом,
где милые слепят нас взглядом ?
Не смерть ли ждёт в тисках их рук ?

17.Нет молний и не слышно грома.
Рвём траур - выбросим из дома.
Кто подберёт, небось, ретив:
починит - сдаст тряпьё за плату.
Сорвёт ли связки и заплаты ?...
Смирится ль хищник, не убив ?

18.У нас то радость, то потеря.
Судьба дарит по равной мере;
ведёт учёт удач и бед.
Мы рождены под стон и муки,
до смерти слышим те же звуки.
Всю жизнь всё тот же паритет.

19.Ты рад за ближних лечь на плаху,
отдать последнюю рубаху,
хоть те лишь черви да труха.
Лелея подлое отребье,
не помышляй о райском жребье:
не чтут там пестунов греха.

20.Сады орошены ручьями.
Они нас радуют плодами,
когда помех для роста нет.
Но вдруг огнём зажжётся лето -
сгорают напрочь все приметы,
вся память прошлых добрых лет.

21.Тревог - по самую макушку.
Молись за пойманных в ловушку.
Стирай обильный пот со лба.
Но пышет гнев, твой дух калеча.
Любовь лишилась дара речи...
Куда ж дойдёт твоя мольба ?

22.Немало стран давно в упадке:
броженье, свары, беспорядки
и дух там всюду бестолков.
То там потопы, то морозы,
а люд размазывает слёзы
под смех незыблемых богов.

23.Превыше стран с их населеньем
все Боги с их с большим терпеньем
пришли к согласию сторон:
готовясь к грандиозной тризне,
решив стереть людские жизни,
торопят дату похорон.

24.Не роль Любви исток недоли,
и приговор вне нашей воли.
Попытки скрыться - ни к чему.
cпастись нельзя - не та задача !
Мы гибнем: и смеясь, и плача.
Смертельный сон - конец всему.

Algernon Charles Swinburne Ilicet*

1.There is an end of joy and sorrow;
Peace all day long, all night, all morrow,
    But never a time to laugh or weep.
The end is come of pleasant places,
The end of tender words and faces,
    The end of all, the poppied sleep.

2.No place for sound within their hearing,
No room to hope, no time for fearing,
    No lips to laugh, no lids for tears.
The old years have run out all their measure;
No chance of pain, no chance of pleasure,
    No fragment of the broken years.

3.Outside of all the worlds and ages,
There where the fool is as the sage is,
    There where the slayer is clean of blood,
No end, no passage, no beginning,
There where the sinner leaves off sinning,
    There where the good man is not good.

4.There is not one thing with another,
But Evil saith to Good: My brother,
    My brother, I am one with thee:
They shall not strive nor cry for ever:
No man shall choose between them: never
    Shall this thing end and that thing be.

5.Wind wherein seas and stars are shaken
Shall shake them, and they shall not waken;
    None that has lain down shall arise;
The stones are sealed across their places;
One shadow is shed on all their faces,
    One blindness cast on all their eyes.

6.Sleep, is it sleep perchance that covers
Each face, as each face were his lover’s?
    Farewell; as men that sleep fare well.
The grave’s mouth laughs unto derision
Desire and dread and dream and vision,
    Delight of heaven and sorrow of hell.

7.No soul shall tell nor lip shall number
The names and tribes of you that slumber;
    No memory, no memorial.
“Thou knowest”—who shall say thou knowest?
There is none highest and none lowest:
    An end, an end, an end of all.

8.Good night, good sleep, good rest from sorrow
To these that shall not have good morrow;
    The gods be gentle to all these.
Nay, if death be not, how shall they be?
Nay, is there help in heaven? it may be
    All things and lords of things shall cease.

9.The stooped urn, filling, dips and flashes;
The bronzed brims are deep in ashes;
    The pale old lips of death are fed.
Shall this dust gather flesh hereafter?
Shall one shed tears or fall to laughter,
    At sight of all these poor old dead?

10.Nay, as thou wilt; these know not of it;
Thine eyes’ strong weeping shall not profit,
    Thy laughter shall not give thee ease;
Cry aloud, spare not, cease not crying,
Sigh, till thou cleave thy sides with sighing,
    Thou shalt not raise up one of these.

11.Burnt spices flash, and burnt wine hisses,
    The breathing flame’s mouth curls and kisses
The small dried rows of frankincense;
All round the sad red blossoms smoulder,
Flowers coloured like the fire, but colder,
    In sign of sweet things taken hence;

12.Yea, for their sake and in death’s favour
Things of sweet shape and of sweet savour
    We yield them, spice and flower and wine;
Yea, costlier things than wine or spices,
Whereof none knoweth how great the price is,
    And fruit that comes not of the vine.

13.From boy’s pierced throat and girl’s pierced bosom
Drips, reddening round the blood-red blossom,
    The slow delicious bright soft blood,
Bathing the spices and the pyre,
Bathing the flowers and fallen fire,
    Bathing the blossom by the bud.

14.Roses whose lips the flame has deadened
Drink till the lapping leaves are reddened
    And warm wet inner petals weep;
The flower whereof sick sleep gets leisure,
Barren of balm and purple pleasure,
    Fumes with no native steam of sleep.

15.Why will ye weep? what do ye weeping?
For waking folk and people sleeping,
    And sands that fill and sands that fall,
The days rose-red, the poppied hours,
Blood, wine, and spice and fire and flowers,
    There is one end of one and all.

16.Shall such an one lend love or borrow?
Shall these be sorry for thy sorrow?
    Shall these give thanks for words or breath?
Their hate is as their loving-kindness;
The frontlet of their brows is blindness,
    The armlet of their arms is death.

17.Lo, for no noise or light of thunder
Shall these grave-clothes be rent in sunder;
    He that hath taken, shall he give?
He hath rent them: shall he bind together?
He hath bound them: shall he break the tether?
    He hath slain them: shall he bid them live?

18.A little sorrow, a little pleasure,
Fate metes us from the dusty measure
    That holds the date of all of us;
We are born with travail and strong crying,
And from the birth-day to the dying
    The likeness of our life is thus.

19.One girds himself to serve another,
Whose father was the dust, whose mother
    The little dead red worm therein;
They find no fruit of things they cherish;
The goodness of a man shall perish,
    It shall be one thing with his sin.

20.In deep wet ways by grey old gardens
Fed with sharp spring the sweet fruit hardens;
    They know not what fruits wane or grow;
Red summer burns to the utmost ember;
They know not, neither can remember,
    The old years and flowers they used to know.

21.Ah, for their sakes, so trapped and taken,
For theirs, forgotten and forsaken,
    Watch, sleep not, gird thyself with prayer.
Nay, where the heart of wrath is broken,
Where long love ends as a thing spoken,
    How shall thy crying enter there?

22.Though the iron sides of the old world falter,
The likeness of them shall not alter
    For all the rumour of periods,
The stars and seasons that come after,
The tears of latter men, the laughter
    Of the old unalterable gods.

23.Far up above the years and nations,
The high gods, clothed and crowned with patience,
    Endure through days of deathlike date;
They bear the witness of things hidden;
Before their eyes all life stands chidden,
    As they before the eyes of Fate.

24.Not for their love shall Fate retire,
Nor they relent for our desire,
    Nor the graves open for their call.
The end is more than joy and anguish,
Than lives that laugh and lives that languish,
    The poppied sleep, the end of all.

Примечания.
ИлИцет - с латыни - внезапный неотвратимый конец. Ilicet - It's all over, let us
go. Immediately. В словарях это слово помечается как наречие.
При первом знакомстве с этим произведением оно пугает своим трагическим апокалипсическим содержанием и настроением. Но в условиях вспыхнувшей внезапно
пандемии оно неожиданно становится злободневным и предупреждающим..
Других переводов этого произведeния на русский язык найти не удалось.


Суинбёрн-16 Перед Зарёй

Суинберн Перед Зарёй
(С английского).

1.Без многих скверных лет
и горестных примет
милее был бы свет.
И не скрывала б тень
уютные беседки,
сиреневые ветки
и радости, что редки
в Любви, чей срок - лишь день.

2.Весеннею порой
украшен наш настрой
любовною игрой.
В Любви легко сомлеть:
лобзанья без сознанья
и сладкие касанья,
мгновенья без дыханья -
как в жажде умереть.

3.В Любви для нас вся суть,
волнующая грудь,
дающая сомкнуть
блаженные сердца.
Не так тяжка в ней грешность.
Мы ищем в ней успешность,
что красит нашу внешность
до смертного конца.

4.Любовь - не волчья сыть.
Не грех. Как нам не чтить
спасительную нить ?
Она дана, чтоб прясть, -
пусть даже стиснув зубы,-
шелка, что сердцу любы, -
лобзать живые губы.
И пусть не стынет страсть !

5.Что в прок, а что не в прок ?
Не грудь, так локоток.
Не завязь, так цветок.
Увы ! Не всё равно.
Так что ж для нас опасно ?
Что в радость, что ужасно ?
Расцеловаться страстно -
нисколько не грешно.

6.Когда душа больна,
поддержка ей нужна,
и возрождается она
в союзе с естеством:
с сомкнутыми телами,
руками и губами
мы жарки, будто пламя...
Любовь дарит подъём.

7.Неволя ей тесна:
гуляя до темна,
бывает неверна,
и ей неведом страх.
Когда мы в ссоре,
чужому нет в том горя,
а той - хоть шквал на море -
цела в любых штормах.

8.Случалось: до утра, -
снаружи ни костра...
Ночь шепчет: "Не пора !"
Так жаворонок пел
в рассветную минутку
весёлую побудку...
И я расслышал чутко:
у счастья есть предел.

9.День смотрит свысока,
светя сквозь облака,
а нам одна тоска,
и мир суров и пуст.
Мы просто мрём от скуки,
разъяв сердца и руки
в часы дневной разлуки,
без встречных жарких уст.

10.Так будет вновь и вновь.
Не спорь, не прекословь.
Всего важней Любовь.
В ней наше торжество.
По самой высшей мере
она подобна Вере.
Страшна её потеря.
Она святей всего.

Algernon Charles Swinburne Before Dawn
 
(From Poems and Ballads, 1866)

1
Sweet life, if life were stronger,
Earth clear of years that wrong her,
Then two things might live longer,
  Two sweeter things than they;
Delight, the rootless flower,       5
And love, the bloomless bower;
Delight that lives an hour,
  And love that lives a day.
2
From evensong to daytime,
When April melts in Maytime,       10
Love lengthens out his playtime,
  Love lessens breath by breath,
And kiss by kiss grows older
On listless throat or shoulder
Turned sideways now, turned colder    15
  Than life that dreams of death.
3
This one thing once worth giving
Life gave, and seemed worth living;
Sin sweet beyond forgiving
  And brief beyond regret:       20
To laugh and love together
And weave with foam and feather
And wind and words the tether
  Our memories play with yet.
4
Ah, one thing worth beginning,       25
One thread in life worth spinning,
Ah sweet, one sin worth sinning
  With all the whole soul’s will;
To lull you till one stilled you,
To kiss you till one killed you,     30
To feed you till one filled you,
  Sweet lips, if love could fill;
5
To hunt sweet Love and lose him
Between white arms and bosom,
Between the bud and blossom,       35
  Between your throat and chin;
To say of shame—what is it?
Of virtue—we can miss it,
Of sin—we can but kiss it,
  And it’s no longer sin:       40
6
To feel the strong soul, stricken
Through fleshly pulses, quicken
Beneath swift sighs that thicken,
  Soft hands and lips that smite;
Lips that no love can tire,       45
With hands that sting like fire,
Weaving the web Desire
  To snare the bird Delight.
7
But love so lightly plighted,
Our love with torch unlighted,       50
Paused near us unaffrighted,
  Who found and left him free;
None, seeing us cloven in sunder,
Will weep or laugh or wonder;
Light love stands clear of thunder, 55
  And safe from winds at sea.
8
As, when late larks give warning
Of dying lights and dawning,
Night murmurs to the morning,
  “Lie still, O love, lie still;” 60  
And half her dark limbs cover
The white limbs of her lover,
With amorous plumes that hover
  And fervent lips that chill;
9
As scornful day represses        65
Night’s void and vain caresses,
And from her cloudier tresses
  Unwinds the gold of his,
With limbs from limbs dividing
And breath by breath subsiding;        70
For love has no abiding,
  But dies before the kiss;
10
So hath it been, so be it;
For who shall live and flee it?
But look that no man see it        75
  Or hear it unaware;
Lest all who love and choose him
See Love, and so refuse him;
For all who find him lose him,
  But all have found him fair.        80


Суинбёрн-17 Молебствие.

Суинбёрн Молебствие
(С английского).

Эпиграф. На небесах я спрячу сияющие огни, у вас будут семь ночей, вместо одной.
Anthologia Sacra.


ПЕРВЫЙ РЕФРЕН.
"Все яркие огни небес
Я помрачу во тьме семи ночей.
Тебя накроет их навес.
Мой меч сильнее всех мечей.
А строй твоих вояк убог.
Мне их не трудно побороть.
Ты должен знать, что Я - твой Бог".
Сказал Господь.

ВТОРОЙ РЕФРЕН.
"Ты помрачил огни небес,
устроил тьму семи ночей.
Ты нас загнал под их навес.
Твой меч грознее всех мечей.
Сумел нас в битве побороть,
разбить булавы наши смог.
Мы признаём, что Ты - Господь,
что Ты - наш Бог".

ТРЕТИЙ РЕФРЕН.
"Армаду ветров всей страны
я разметал и там и сям,
и всем, что предо мной грешны,
пощады никакой не дам.
Не дам им сеять семена.
Я размечу всю свору в миг,
как сокрушают весь сполна,
ломают и крошат тростник".

ЧЕТВЁРТЫЙ РЕФРЕН.
"Как космы ветров всей страны
ты разметал своей рукой,
так всем, что пред тобой грешны,
не дашь пощады никакой.
Ты разметаешь всех нас в миг,
не дашь нам сеять семена;
и сокрушишь нас, как тростник,
и раскрошишь нас всех сполна".

ПЯТЫЙ РЕФРЕН.
"Звать ближних больше ни к чему -
расстанешься со всей гурьбой.
Я над тобой устрою тьму,
и тьму устрою под тобой.
Весь свет - во мне. И меч держу.
Ничем меня не побороть.
Я лишь достойных пощажу.
Я - твой Господь !"

ШЕСТОЙ РЕФРЕН
Звать близких больше ни к чему.
Ты разлучил нас с их гурьбой.
Над нами Ты устроил тьму,
и тьму мы чуем под собой.
Ты взял весь свет. Грозишь мечом.
Ничем Тебя не побороть...
Но мы Твоей пощады ждём.
Мы молимся Тебе, Господь !"

СЕДЬМОЙ РЕФРЕН
"Какой оплатите казной
бесстыдный блеск одежд,
любой ваш грех предо мной
и наглость ваших вежд;
раскраску похотливых лиц,
нечестие своих затей,
хвастливость замков и столиц,
разнузданность страстей.

Я накажу вас за разврат.
И, вместо песен, будут плачи.
Я - ваш Господь, силён и свят.
И подлым не видать удачи.
Потянетесь ко мне, да втуне.
Попав под пресс тревог,
распустите в моленьях слюни" -
Так молвил Бог.

ВОСЬМОЙ РЕФРЕН
"Увы ! Без золотой казны,
мы слёзы льём из вежд,
в сознании вины,
в рванье былых одежд;
в позоре обожжённых лиц,
и пепел сыпля из горстей, -
за грех роскошества столиц
и за безудержность страстей.

Ты нас унизил за разврат
и за чрезмерную гордыню...
Ты - наш Господь, велик и свят;
сильнее всех, всегда и ныне.
Все руки тянутся к тебе.
Когда нас жмут тиски тревог,
Ты, вопреки лихой судьбе,
Спаситель наш и Бог !"

ДЕВЯТЫЙ РЕФРЕН
"Бесчинствуя, просил ты ночь
тебе устроить схрон.
Она одна могла помочь,
укрыв со всех сторон.
Кров ночи был надёжней скал,
стал гаванью благой,
когда подругу ты проклял,
начав роман с другой.

Так утром спишь ты непробудно,
а ночью лечь охоты нет,
и что к чему понять не трудно:
мешает тьма, и нужен свет.
Лишь он в очах огни их возродит,
и вас они ожгут.
Их свет все души оградит
от прежних злых причуд.

Вы ласкам мира были рады,
и золоту, и серебру.
Теперь вас ждёт горнило Ада.
Его угрозы - не к добру.
Взамен казны, у вас - жетоны.
от булавы - кривой ломоть.
И без меня не будет обороны". -
Так объявил Господь.

ДЕСЯТЫЙ РЕФРЕН
"В скорбях страдали мы подчас,
как ночь не поспешит
стать нам щитом от злобных глаз
и скрыть наш грешный быт.
Сменив невесту на другую,
не слушали, что скажет мать.
Любили роскошь дорогую,
да не ценили благодать.

Мы утром не могли подняться,
а ночью не хотели лечь,
но всех нас просветили святцы
и направлял твой Божий меч.
Твой свет для нас - утеха из утех.
В очах зажёг огни Твой гений.
Нас устрашает грех
всех прежних вожделений.

Мы ласкам мира были рады,
и золоту, и серебру.
Теперь нас ждёт горнило Ада.
Его угрозы - не к добру.
Взамен казны, в руках жетоны,
от булавы - кривой ломоть.
Мы ждём в несчастье обороны. -
Ты - наш Господь !"

Swinburne A Litany

Greek: En ourano phaennas krispo par' hymin augas, mias pro nyctos hepta nyctas hexete, k.t.l. Anthologia Sacra.

English: In heaven I shall hide the shining lights, you shall have seven nights
in place of one. Anthologia Sacra.

FIRST ANTIPHONE
All the bright lights of heaven
I will make dark over thee;
One night shall be as seven
That its skirts may cover thee;
I will send on thy strong men a sword,
On thy remnant a rod;
Ye shall know that I am the Lord,
Saith the Lord God.

SECOND ANTIPHONE
All the bright lights of heaven
Thou hast made dark over us;
One night has been as seven
That its skirt might cover us;
Thou hast sent on our strong men a sword,
On our remnant a rod;
We know that thou art the Lord,
O Lord our God.

THIRD ANTIPHONE
As the tresses and wings of the wind
Are scattered and shaken,
I will scatter all them that have sinned,
There shall none be taken;
As a sower that scattereth seed,
So will I scatter them;
As one breaketh and shattereth a reed,
I will break and shatter them.

FOURTH ANTIPHONE
As the wings and the locks of the wind
Are scattered and shaken,
Thou hast scattered all them that have sinned,
There was no man taken;
As a sower that scattereth seed,
So hast thou scattered us;
As one breaketh and shattereth a reed,
Thou hast broken and shattered us.

FIFTH ANTIPHONE
From all thy lovers that love thee
I God will sunder thee;
I will make darkness above thee,
And thick darkness under thee;
Before me goeth a light,
Behind me a sword;
Shall a remnant find grace in my sight?
I am the Lord.

SIXTH ANTIPHONE
From all our lovers that love us
Thou God didst sunder us;
Thou madest darkness above us,
And thick darkness under us;
Thou hast kindled thy wrath for a light,
And made ready thy sword;
Let a remnant find grace in thy sight,
We beseech thee, O Lord.

SEVENTH ANTIPHONE
Wilt thou bring fine gold for a payment
For sins on this wise?
For the glittering of raiment
And the shining of eyes,
For the painting of faces
And the sundering of trust,
For the sins of thine high places
And delight of thy lust?
For your high things ye shall have lowly,
Lamentation for song;
For, behold, I God am holy,
I the Lord am strong;
Ye shall seek me and shall not reach me
Till the wine-press be trod;
In that hour ye shall turn and beseech me,
Saith the Lord God.

EIGHTH ANTIPHONE
Not with fine gold for a payment,
But with coin of sighs,
But with rending of raiment
And with weeping of eyes,
But with shame of stricken faces
And with strewing of dust,
For the sin of stately places
And lordship of lust;
With voices of men made lowly,
Made empty of song,
O Lord God most holy,
O God most strong,
We reach out hands to reach thee
Ere the wine-press be trod;
We beseech thee, O Lord, we beseech thee,
O Lord our God.

NINTH ANTIPHONE
In that hour thou shalt say to the night,
Come down and cover us;
To the cloud on thy left and thy right,
Be thou spread over us;
A snare shall be as thy mother,
And a curse thy bride;
Thou shalt put her away, and another
Shall lie by thy side.
Thou shalt neither rise up by day
Nor lie down by night;
Would God it were dark! thou shalt say;
Would God it were light!
And the sight of thine eyes shall be made
As the burning of fire;
And thy soul shall be sorely afraid
For thy soul's desire.
Ye whom your lords loved well,
Putting silver and gold on you,
The inevitable hell
Shall surely take hold on you;
Your gold shall be for a token,
Your staff for a rod;
With the breaking of bands ye are broken,
Saith the Lord God.

TENTH ANTIPHONE
In our sorrow we said to the night,
Fall down and cover us;
To the darkness at left and at right,
Be thou shed over us;
We had breaking of spirit to mother
And cursing to bride;
And one was slain, and another
Stood up at our side.
We could not arise by day,
Nor lie down by night;
Thy sword was sharp in our way,
Thy word in our sight;
The delight of our eyelids was made
As the burning of fire;
And our souls became sorely afraid
For our soul's desire.
We whom the world loved well,
Laying silver and gold on us,
The kingdom of death and of hell
Riseth up to take hold on us;
Our gold is turned to a token,
Our staff to a rod;
Yet shalt thou bind them up that were broken,
O Lord our God.


Cуинберн-15 Дочь Короля

Cуинбёрн-15 Дочь Короля
(С английского).


Десяток девушек - не мало.
Листочки в волнах быстрины.
Девиц милее - не бывало.
И яблочко в руках Княжны.

Гуляли вместе там у створа,
как пташки, возле быстрины.
Таких невест найдёшь не скоро.
Колечко на руке Княжны.

Одна поёт, Вторая - в танце.
Полова в волнах быстрины.
Начало Мая; все в румянце.
И булка с маком у Княжны.

Играют бойко Третья с Пятой.
Трава в прозрачной быстрине.
Погода - в дружбе с майской датой.
И поднесли вина Княжне.

К Седьмой с Восьмой приходят сваты.
Тростник поднялся в быстрине.
Девятая на вид богата.
Свежайший мёд дают Княжне.

Венок Девятой ярко вышит.
Плывут серёжки в быстрине.
В начале Мая Солнце пышет.
Перчатки - диво - на Княжне.

Десяток девушек - не мало.
Цветы поплыли в быстрине
Невест нежнее не бывало.
Наряд - весь в блёстках - на Княжне.

При встрече с Королевским Принцем
он, поглядев на быстрину,
всех дев порадовал гостинцем -
и золотым венцом к Княжну.

Он глух был к мнению чужому,
внимал лишь только быстрине.
Для Девяти постлал солому,
и царскую постель - Княжне.

Он выбирал не из простушек.
Был скор, подобно быстрине.
Всем дал по гребню из ракушек,
а золотой вручил Княжне.

Гнездо он свил - на зависть птицам...
Хоть град лупил по быстрине,
Принц дал по кушаку девицам,
гербовый поясок - Княжне.

В кружок собрались все голубки.
Снежок валился в быстрину.
Жених расцеловал всех в губки
и сотню раз свою Княжну.

Пикник решили справить где-то...
Две лодки гибнут в быстрине:
Обломки, вёсла, туалеты...
И скорбь по молодой Княжне...

"Рой яму, дождь, у переката.
Вскопай поглубже быстрину.
Похорони со мною брата..."
Все муки Ада ждут Княжну !

Algernon Charles Swinburne The King's Daughter
1
We were ten maidens in the green corn,
    Small red leaves in the mill-water:
Fairer maidens never were born,
    Apples of gold for the king’s daughter.
2
We were ten maidens by a well-head,
    Small white birds in the mill-water:
Sweeter maidens never were wed,
   Rings of red for the king’s daughter.
3
The first to spin, the second to sing,
    Seeds of wheat in the mill-water;
The third may was a goodly thing,
    White bread and brown for the king’s daughter.
4
The fourth to sew and the fifth to play,
    Fair green weed in the mill-water;
The sixth may was a goodly may,
    White wine and red for the king’s daughter.
5
The seventh to woo, the eighth to wed,
    Fair thin reeds in the mill-water;
The ninth had gold work on her head,
    Honey in the comb for the king’s daughter.
6
The ninth had gold work round her hair,
    Fallen flowers in the mill-water;
The tenth may was goodly and fair,
    Golden gloves for the king’s daughter.
7
We were ten maidens in a field green,
    Fallen fruit in the mill-water;
Fairer maidens never have been,
    Golden sleeves for the king’s daughter.
8
By there comes the king’s young son,
    A little wind in the mill-water;
“Out of ten maidens ye’ll grant me one,”
    A crown of red for the king’s daughter.
9
“Out of ten mays ye’ll give me the best,”
    A little rain in the mill-water;
A bed of yellow straw for all the rest,
    A bed of gold for the king’s daughter.
10
He’s ta’en out the goodliest,
    Rain that rains in the mill-water;
A comb of yellow shell for all the rest,
    A comb of gold for the king’s daughter.
11
He’s made her bed to the goodliest,
    Wind and hail in the mill-water;
A grass girdle for all the rest,
    A girdle of arms for the king’s daughter.
12
He’s set his heart to the goodliest,
    Snow that snows in the mill-water;
Nine little kisses for all the rest,
    An hundredfold for the king’s daughter.
13
He’s ta’en his leave at the goodliest,
    Broken boats in the mill-water;
Golden gifts for all the rest,
    Sorrow of heart for the king’s daughter.
14
“Ye’ll make a grave for my fair body,”
    Running rain in the mill-water;
“And ye’ll streek my brother at the side of me,”
    The pains of hell for the king’s daughter.


Суинбёрн-14 После смерти.


Суинбёрн  После Смерти
(С английского).

Четвёрке досок крышки гроба
слышна была его утроба.
Покойник клял свой короб вслух:
мол, тьма там, плесень, и не сух.
И голова его кляла
подряд все боговы дела.
И кляли стиснутые руки
невольное безделье в скуке.
И кляли всё на свете ноги:
там было тесно, как в берлоге.
Покойник бредил: вхож был в свет,
теперь остался без монет.
Ходил в зелёном с красным.
Был к ценностям пристрастным.
И вот, без всех привычных благ,
не сыт; улёгся, как червяк:
без всяческих прикрас -
слепец с билетом в третий класс.
"Я был силён. Я был умён,
теперь, как кукла, навощён.
Жил страстно, распуская крылья.
Теперь покрыт дурною пылью.
Одна доска пустилась в лясы:
"Что взял бы: хлеба или мяса ?"
Вторая молвит в свой черёд:
"Что слаще ? - Вина или мёд ?".
И третьей хочется включиться:
"На выбор: ДЕНЬГИ и ДЕВИЦА !?"
Четвёртая решила спор:
"Бери всё сразу - весь набор !"
Покойный увидал в кошмаре,
что вся Земля горит в пожаре,
что и жена и сын убиты.
Их звери жрут, и всё не сыты.
Служанка сварена в котле.
Слуга закончил жизнь в петле.-
Мертвец увидел уйму бед,
но доски опровергли бред:
"Жена - на золочёном ложе.
Бельё - на царское похоже.
Твой сын - в тепле, в пуху, в шелках.
Пальтишко - с мехом в рукавах.
Твоя служанка - в новой юбке,
и вдоволь лент  на той покупке.
Слуга - жених, на нём перчатки.
Хорош на вид. Костюм в порядке".
Мертвец поверил в Благодать.
Спросил: "Чего ж мне дальше ждать ?"
И доски молвят: "Будь трезвей !
Поступишь в Ад кормить червей".

Примечание.
Это стихотворение известно также в переводе Эдуарда Юрьевича Ермакова.


Algernon Charles Swinburne  After Death

The four boards of the coffin lid
Heard all the dead man did.
The first curse was in his mouth,
Made of grave’s mould and deadly drouth.
The next curse was in his head,
Made of God’s work discomfited.
The next curse was in his hands,
Made out of two grave-bands.
The next curse was in his feet,
Made out of a grave-sheet.     10
“I had fair coins red and white,
And my name was as great light;
I had fair clothes green and red,
And strong gold bound round my head.
But no meat comes in my mouth,
Now I fare as the worm doth;
And no gold binds in my hair,
Now I fare as the blind fare.
My live thews were of great strength,
Now am I waxen a span’s length;     20
My live sides were full of lust,
Now are they dried with dust.”
The first board spake and said:
“Is it best eating flesh or bread?”
The second answered it:
“Is wine or honey the more sweet?”
The third board spake and said:
“Is red gold worth a girl’s gold head?”
The fourth made answer thus:      
“All these things are as one with us.” 30
The dead man asked of them:
“Is the green land stained brown with flame?
Have they hewn my son for beasts to eat,
And my wife’s body for beasts’ meat?
Have they boiled my maid in a brass pan,
And built a gallows to hang my man?”
The boards said to him:
“This is a lewd thing that ye deem.
Your wife has gotten a golden bed,  
All the sheets are sewn with red.    40
Your son has gotten a coat of silk,
The sleeves are soft as curded milk.
Your maid has gotten a kirtle new,
All the skirt has braids of blue.
Your man has gotten both ring and glove,
Wrought well for eyes to love.”
The dead man answered thus:
“What good gift shall God give us?”
The boards answered him anon:        
“Flesh to feed hell’s worm upon.”     50




Суинбёрн-13 Проклятый Сын

Суинбёрн  Проклятый Сын  (Из финского фольклора).
(С английского).

"Зачем с утра ходил куда-то ?
Весёлый сын, мне нужно знать.
Ты должен мне сказать про брата.
Я не глупа. Хочу понять".
"У шлюза был, у переката.
У створа, мать".

"А правда ль, брат там был с тобою ?
Весёлый сын, мне нужно знать.
И что ты сделал там такое ?
Я не глупа. Хочу понять".
"Коней поил на водопое.
У створа, мать".

"С чего ж одежда будто в тине ?
И где ж твой брат ? Мне нужно знать.
С чего твоя одежда в тине ?
Я не глупа. Хочу понять".
"Там стадо шло по мокрой глине.
У створа, мать".

"С чего ж все пятна так кровавы ?
И где ж твой брат ? Твержу опять.
С чего же пятна так кровавы ?
Я не глупа. Хочу понять".
"Там, в споре, я свершил расправу
с тем братом, мать"...

"А чем искупишь преступленье,
весёлый сын ? Мне нужно знать.
Чем ты загладишь то свершенье ?
Я не глупа. Могла б понять".
"Теперь мне больше нет прощенья,
вовеки, мать".

"Тогда простись с отцом сердечно,
весёлый сын ! Не избежать.
Ты расстаёшься с ним навечно.
Я не глупа. Не мне ли знать ?"
"Ну что ж ! Пусть валит лес беспечно.
А жизнь проходит быстротечно.
Спасибо, мать".

"Что ж мне оставишь при прощанье ?
Весёлый сын, могу ль узнать ?
Что ж мне подаришь при прощанье ?
Я не глупа. Могу принять.
"Побольше шерсти для вязанья.
Ведь долгим будет расставанье.
Не сетуй, мать".

"Чему жена была бы рада ?
Весёлый сын, желаю знать,
чему жена была бы рада.
Я не глупа. Могла бы внять".
"Скажи жене - пусть шьёт наряды.
Меня ж, однако, ждать не надо.
Скажи ей, мать".

"Скажи, а что подаришь сыну ?
Мой весельчак, хотела знать.
Скажи, а что предложишь сыну.
Я не глупа. Могла б понять".
"Я б розог дал, чем чешут спину,
чтоб соблюдал он дисциплину.
Вот так-то мать".

"Что скажешь дочери-девице,
веселый сын ? Хочу узнать,
что скажешь дочери-девице,
чтоб ей в разлуке не страдать".
"Пусть ест побольше шелковицы.
Такой совет всегда сгодится.
Не правда ль, мать ?"

"Надолго ль ты уйдёшь за фьорды ?
Весёлый сын, хочу узнать:
надолго ль ты уйдёшь за фьорды.
Я не глупа. Могу понять".
"Пока Восход не станет с Норда.
Понятно ль, мать ?

"Какой Восток, с какого Норда ?
Весёлый сын ! Не нужно лгать.
Какой Восток, с какого Норда ?
Такому просто не бывать !" -
"Тогда пловчихи в море гордо
сумеют в камешки играть.
Увидишь, мать".

"Нет, ты скажи, как тот пловец
сумеет в камушки играть ?
Ты всё плетёшь, как ловкий лжец.
Не убеждай и слов не трать !" -
"У птиц не перья будут, а свинец.
Представь-ка, мать".

"Но как не перья, а свинец ?
Весёлый сын ! Хотела б знать.
Ну, как не перья, а свинец ?
Я не глупа, да не понять".
Тогда сам Бог, живых и мёртвых, наконец,
рассудит, мать".

Algernon Charles Swinburne  The Bloody Son (Finnish)

"O where have ye been the morn sae late,
My merry son, come tell me hither?
O where have ye been the morn sae late?
And I wot I hae not anither."
"By the water-gate, by the water-gate,
O dear mither."

"And whatten kin' o' wark had ye there to make,
My merry son, come tell me hither?
And whatten kin' o' wark had ye there to make?
Аnd I wot I hae not anither." 10
I watered my steeds with water frae the lake,
O dear mither."

"Why is your coat sae fouled the day,
My merry son, come tell me hither?
Why is your coat sae fouled the day?
And I wot I hae not anither."
"The steeds were stamping sair by the weary banks of clay,
O dear mither."
 
"And where gat ye thae sleeves of red,
My merry son, come tell me hither? 20
And where gat ye thae sleeves of red?
And I wot I hae not anither."
"I have slain my ae brither by the weary water-head,
O dear mither."

"And where will ye gang to mak your mend,
My merry son, come tell me hither?
And where will ye gang to mak your mend?
And I wot I hae not anither."
"The warldis way, to the warldis end,
O dear mither." 30

"Аnd what will ye leave your father dear,
My merry son, come tell me hither?
And what will ye leave your father dear?
And I wot I hae not anither."
"The wood to fell and the logs to bear,
For he'll never see my body mair,
O dear mither."

"And what will ye leave your mither dear,
My merry son, come tell me hither?
And what will ye leave your mither dear? 40
And I wot I hae not anither."
"The wool to card and the wool to wear,
For ye'll never see my body mair,
O dear mither."

"And what will ye leave for your wife to take,
My merry son, come tell me hither?
And what will ye leave for your wife to take?
And I wot I hae not anither."
"A goodly gown and a fair new make,
For she'll do nae mair for my body's sake, 50
O dear mither."

"And what will ye leave your young son fair,
My merry son, come tell me hither?
And what will ye leave your young son fair?
And I wot ye hae not anither."
"A twiggen school-rod for his body to bear,
Though it garred him greet he'll get nae mair,
O dear mither."

"And what will ye leave your little daughter sweet,
My merry son, come tell me hither? 60
And what will ye leave your little daughter sweet?
And I wot ye hae not anither."
"Wild mulberries for her mouth to eat,
She'll get nae mair though it garred her greet,
O dear mither."

"And when will ye come back frae roamin',
My merry son, come tell me hither?
And when will ye come back frae roamin'?
And I wot I hae not anither."
"When the sunrise out of the north is comen, 70
O dear mither."

"When shall the sunrise on the north side be,
My merry son, come tell me hither?
When shall the sunrise on the north side be?
And I wot I hae not anither."
"When chuckie-stanes shall swim in the sea,
O dear mither."

"When shall stanes in the sea swim,
My merry son, come tell me hither?
When shall stanes in the sea swim? 80
And I wot I hae not anither."
"When birdies' feathers are as lead therein,
O dear mither."

"When shall feathers be as lead,
My merry son, come tell me hither?
When shall feathers be as lead?
And I wot I hae not anither."
"When God shall judge between the quick and dead,
O dear mither."













Cуинберг-12-1 Стихи в память Уолтера Сэвиджа Лэндора

Стихи в память об Уолтере Сэвидже Лэндоре
(с английского).

Туда, где славны мраморы Каррары
пришла в начале года
новорождённая святая пара:
Весна - и с ней Свобода.

В том Городе Цветенья что угодно
смеётся с доброй миной.
Теперь всем Душам дышится свободно !
Беда - с одной единой...

Гляжу: опять под солнцем засияла
куртина, что была мертва.
Но не найду уже нигде - пропала -
одна мне дорогая Голова.

У моря, в дальней северной стране,
к несчастью, я теперь не жду:
тот Лик не поворотится ко мне,
как в нынешнем году.

Не улыбнусь, не усмехнусь слегка,
уже не ждёт фавор:
меня не поощрит его рука,
пригладив мой вихор.

Я ехал за советом к Мудрецу,
запутавшись тогда,
как новичок к Старейшему Певцу,
кем Англия горда. -

Он поучал словесно и показом...
Он спас мой мозг от жутких мук.
Он прожил Век. Имел огромный Разум.
Помог мне как Отец и Друг.

И я его зову, храня надежду,
что светлый Дух остался жив,
ум цел, не гаснет слух, не слепнут вежды,
Он - волен, честен и не лжив.

Прямей взгляни на Землю, без прищура,
как на тревожащий предмет.
Пусть на тебе темнеет шевелюра,
вернувши свой имперский цвет.

Вернись сюда, к нам в жизнь, хотя бы в снах.
Приди в дни новых Требий.
Тебе подобных нет, и мы в боях
одни бросаем жребий.

Но лучше, с постоянным сердобольным
сознанием и слухом,
стань нашим высшим чутким добровольным
Хранящим Духом.

Флоренция, цветущая в веках,
прославленная испокон !
Храни ж теперь его бесценный прах,
его священный сон.

Паломники к гробнице чередой
придут не для забавы.
Так светлячки при встрече со Звездой
поют ей Славу.

Swinburne In Memory of Walter Savage Lendor

1.Back to the flower-town, side by side,
The bright months bring,
New-born, the bridegroom and the bride,
Freedom and spring.

2.The sweet land laughs from sea to sea,
Filled full of sun;
All things come back to her, being free;
All things but one.

3.In many a tender wheaten plot
Flowers that were dead
Live, and old suns revive; but not
That holier head.

4.By this white wandering waste of sea,
Far north, I hear
One face shall never turn to me
As once this year:

5.Shall never smile and turn and rest
On mine as there,
Nor one most sacred hand be prest
Upon my hair.

6.I came as one whose thoughts half linger,
Half run before;
The youngest to the oldest singer
That England bore.

7.I found him whom I shall not find
Till all grief end,
In holiest age our mightiest mind,
Father and friend.

8.But thou, if anything endure
If hope there be,
O spirit that man's life left pure,
Man's death set free,

9.Not with disdain of days that were
Look earthward now;
Let dreams revive the reverend hair,
The imperial brow;

10.Come back in sleep, for in the life
Where thou art not
We find none like thee. Time and strife
And the world's lot

11.Move thee no more; but love at least
And reverent heart
May move thee, royal and released,
Soul, as thou art.

12.And thou, his Florence, to thy trust
Receive and keep,
Keep safe his dedicated dust,
His sacred sleep.

13.So shall thy lovers, come from far,
Mix with thy name
As morning-star with evening-star
His faultless fame.

Примечание.
Это стихотворение, как и предыдущее "Моя Мадонна", пересказаны не авторскими, а
другими размерами. Мастерства для более точного переложения этих стихов на русский язык толмачу не хватило. Оба стихотворения ждут более искусного переводчика.



Cуинбёрн-12 Моя Мадонна

Суинбёрн Моя Мадонна
(С английского).

Всегда горжусь моей Мадонной,
чей дом - под яблоней зелёной,
где ветры спорят с пышной кроной.
Там две беседки меж кустов.
В них розы мокнут под дождём,
зато чудесно пахнут днём.
Там для друзей, что входят в дом
полно цветов.

Служанки не плетут ей кос,
и кудерьки её волос
бегут из-под кольца вразброс
тяжёлым комом шевелюры.
Она мила красой исконной.
При ней нет пышности салонной
и нет во всей стране зелёной
изящнее фигуры.

К лицу ей шапочка из белки,
род геральдической поделки:
нашила кубики да стрелки
да ярких блёстков привнесла.
Для шапки взят был образец -
Коронный царственный венец;
да платье красное сшил швец -
для вящего тепла.

Как веки милая смежит,
её Любовь как будто спит.
Но нет, проснуться поспешит
да засмеётся вдруг при этом.
А перси - будто куропатки.
И все словечки - сладки-сладки,
как для отары корм в посадке
палящим летом.

Растить цветы - её услада.
Проснётся - чистым росам рада,
и всем дождям - они для сада
как будто музыка лились.
Ей по душе еловый лес,
что устремлён под свод небес, -
и жить ей просто скучно без
стремленья ввысь.

Она сама растёт с листвой
и как плоды над головой.
Забудет - вспомнит. Не впервой.
И нет печали.
И вся Земля, и весь Простор
ей ослепляют светом взор,
ища в ней мудрость или вздор;
гадая: Что сыскали ?

Вопрос о Ней ко всей науке:
каким цветам подобны руки ?
Искать вблизи - пустые муки.
Земля ответа не даёт.
Где снег под цвет тех белых ног ?
Любой бы вскоре изнемог:
цветов, что явит мой Цветок,
вовеки не найдёт.

Не стоит знаться с суетой.
По воле Силы Пресвятой,
есть Белый, Красный, Золотой -
три цвета, три святых предмета:
Насущный Хлеб, Вино, Елей.
На свете нет вещей славней.
Господне Слово всех сильней.
Мы помним Это.

Пою хвалу моей Мадонне !
Господь обдумал всесторонне
и приложил свои ладони,
чтоб плод трудов достался мне,-
весь век мне сердце веселя,
чтоб расцветала вся земля
и все сады, и все поля
в зелёной стороне.

Среди раскидистых ветвей
стал дом Возлюбленной моей.
На высоте её бровей -
сплошное белое цветенье.
Во всей окрестной круговерти -
хоть сомневайтесь и не верьте -
она - сильнее всякой смерти.
Любовь - спасенье.

Swinburne Madonna Mia

Under green apple-boughs
That never a storm will rouse,
My lady hath her house
    Between two bowers;
In either of the twain
Red roses full of rain;
She hath for bondwomen
    All kind of flowers.
 
She hath no handmaid fair
To draw her curled gold hair
Through rings of gold that bear
    Her whole hair’s weight;
She hath no maids to stand
Gold-clothed on either hand;
In all the great green land
    None is so great.

She hath no more to wear
But one white hood of vair
Drawn over eyes and hair,
    Wrought with strange gold,
Made for some great queen’s head,
Some fair great queen since dead;
And one strait gown of red
    Against the cold.

Beneath her eyelids deep
Love lying seems asleep,
Love, swift to wake, to weep,
    To laugh, to gaze;
Her breasts are like white birds,
And all her gracious words
As water-grass to herds
    In the June-days.

To her all dews that fall
And rains are musical;
Her flowers are fed from all,
    Her joy from these;
In the deep-feathered firs
Their gift of joy is hers,
In the least breath that stirs
    Across the trees.

She grows with greenest leaves,
Ripens with reddest sheaves,
Forgets, remembers, grieves,
    And is not sad;
The quiet lands and skies
Leave light upon her eyes;
None knows her, weak or wise,
    Or tired or glad.

None knows, none understands,
What flowers are like her hands;
Though you should search all lands
    Wherein time grows,
What snows are like her feet,
Though his eyes burn with heat
Through gazing on my sweet,
    Yet no man knows.

Only this thing is said;
That white and gold and red,
God’s three chief words, man’s bread
    And oil and wine,
Were given her for dowers,
And kingdom of all hours,
And grace of goodly flowers
    And various vine.

This is my lady’s praise:
God after many days
Wrought her in unknown ways,
    In sunset lands;
This was my lady’s birth;
God gave her might and mirth
And laid his whole sweet earth
    Between her hands.

Under deep apple-boughs
My lady hath her house;
She wears upon her brows
    The flower thereof;
All saying but what God saith
To her is as vain breath;
She is more strong than death,
    Being strong as love.


Реве та стогне...


Реве та стогне...

Шумел камыш, висела хмара,
и ночка тёмная была.
Одна возлюбленная пара
всю ночь гуляла до утра.

Ревёт и стонет Днепр широкий,
волну вздымая, ветер взвыл:
весенней ивы ствол высокий
к земле безжалостно склонил.

Сычи в гаю угомонились,
туман над речкою поплыл,
и Патриарх взошёл на клирос,
когда Лимонов опочил.

Огромный спрос возник на маски
по разным странам всей Земли.
Затихли песенки и пляски.
Людей тревоги потрясли.

В реке севрюги нерестились,
а нам уже не до севрюг.
В поход пошёл коронавирус
и устрашил весь Мир вокруг.

По всем углам таятся плаксы
без свежей пищи, без потех.
Иссякли склады пипифакса.
Притих весёлый детский смех.

На Ниле лотос и папирус
обильной зеленью взошли,
но людоед-коронавирус
всю радость душит на мели.

Приток больных повсюду вырос.
В привычной жизни перекос.
Какой Солон, какой Озирис
умерят вспыхнувший хаос ?

Прильнёмте к фотогалереям -
к иконам всех творцов судьбы*,
и к главам стран и архииереям
направим пылкие мольбы.

Меж тем пандемия, всё ширясь,
страшит людей лютее гроз.
Откуда ж ты, коронавирус ?
Чей ты подарок, чей ты вброс ?

Коронавирус - бич людей,
но есть, возможно, автор бучи.
Когда отыщется злодей,
повиснуть должен, вроде Дуче.

Учёный бес, отнюдь не  скорбник,
задумал новый чумный пир.
Большой Дракон надел намордник
на  сразу устрашённый мир.

В мою тревогу раз от разу
вторгается былая песнь:
безумный враг наслал заразу:
боеприпас, а не болезнь.

Задумался: в какие бить литавры ?
Быть может,  выручат врачи ?
Не мы ль очередные динозавры,
и выживут одни сычи ?

Вокруг всё множатся кадавры.
Пророки дискутируют насчёт,
кто крепче: итальянцы или мавры ?
Кого на что Фортуна обречёт ?

Примечание.
*Кандидатов на "иконостас" - много. Легион спасателей. Запись открыта.


Поп-культура

Ведётся спор о поп-культуре,
но важно выяснить, кто поп:
возможно, людоед Циклоп,
возможно, проповедник хмури.

Вот жаворонок взмыл в лазури.
Не то погромный Агитпроп
строптивых загоняет в гроб,
открывши светлый путь халтуре.

Был благостный мыслитель Мень.
Был Галич, крепкий, как кремень.
Подобных им держали в страхе.

Кого-то усмирял ремень,
другой спешил подальше в тень...
А кто-то не боялся плахи.


Cуинберн - 11 Морские ласточки



Суинбёрн  Морские ласточки
(С английского).

1.Всё было после Рождества -
хоть зимняя пора неурожайна -
но после Пасхи зацвела трава...
Пришёл болящий служка с Тилла к Тайну.
The ways are sair fra' the Till to the Tyne.

2.Нашлось местечко для двоих.
Рябинка пела о печальном,
да стаи ласточек морских
там с ветром спорили над Тайном.

3.Ракитник - не овёс, не рожь.
Не всякое угодье урожайно.
Она взглянула, как хорош
цветущий берег возле Тайна...

4.А что за свёрток ты несёшь ?
Что, дочь, добыла ты случайно !" -
"То сын мой. На тебя похож.
Его нашла я возле Тайна...

5.Но чем накормлен будет внук ?
Не всякая природа урожайна". -
"Водой из луж, мясцом гадюк".
Пришёл болящий служка с Тилла к Тайну.
The ways are sair fra' the Till to the Tyne".

6."Что дашь мне на сына надеть ?
К чему насупился печально ?" -
"Сплету из злой крапивы сеть.
Пришёл болящий служка с Тилла к Тайну.
The ways are sair fra' the Till to the Tyne".

7."Что дашь мне для ложа его ?
К чему насупился печально ?" -
"Два камня, больше ничего !
Пришёл болящий служка с Тилла к Тайну.
The ways are sair fra' the Till to the Tyne".

8."Какую землю дашь сынку ?
Не всякое угодье урожайно". -
"Три шага ступишь по песку.
Пришёл болящий служка с Тилла к Тайну.
The ways are sair fra' the Till to the Tyne".

9."Что щедро дашь ему спроста ? -
К чему насупился печально ?"
"Могу расцеловать в уста".
Пришёл болящий служка с Тилла к Тайну.
Тhe ways are sair fra' the Till to the Tyne.

10.Что скажешь о Святых Дарах,
была ль твоя вода кристальна ?
И что стелила ты в кустах,
чтоб сын родился возле Тайна ?"

11."Тот хлеб и мягок был, и свят.
Вино процежено нормально.
Казалось, - рядом Райский Сад.
Я нежилась в траве у Тайна.

12.Казалось, это колыбель.
Вода сверкала идеально.
Была мягка моя постель:
не сыщешь лучшей возле Тайна".

13."О,Дочь ! Пойми, как изначально
пошла неправедным путём:
обзавелась вблизи от Тайна
греховно зачатым дитём.

14.Морские ласточки летят
над нами бодро: врозь и стайно.
Пришла кончина. Рад - не рад.
Несите, чтобы лёг у Тайна.

15.В укладку - несколько камней.
- О, как душа моя печальна ! -
На верх годны, что почерней.
Пришёл болящий служка с Тилла к Тайну.
The way are sair fra' the Till to the Tyne.

16.Три дюжины шагов отмерьте !
Зимой пора была неурожайна.
Я вырыл яму сам, - до смерти.
Пришёл болящий служка с Тилла к Тайну.
The way are sair fra' the Till to the Tyne.

Алджернон Чарлз Суинбёрн Морские ласточки.
(С английского).
Второй - исправленный - вариант пересказа.

1.Всё было после Рождества. -
Из зелени роз не сготовить вина !-
но после Пасхи зацвела трава...
 От Тилла до Тайна дорога скверна.

2.Нашлось местечко для двоих.
Рябинка пела о печальном,
да стаи ласточек морских
там с ветром спорили над Тайном.

3.Ракитник - не овёс, не рожь.
Из зелени роз не сготовить вина,
но берег Тайна был хорош,
хоть ходка от Тилла до Тайна трудна.

4.А что за свёрток ты несёшь ?
Что, дочь, добыла ты случайно !" -
"То сын мой - на тебя похож.
Его нашла я возле Тайна.

5.Но чем накормлен будет внук ?
- Из зелени роз не сготовить вина !"
"Водой из луж, мясцом гадюк.
 От Тилла дорога до Тайна скверна".

6."Что дашь мне на сына надеть ?
-Из зелени роз не сготовить вина." -
"Сплету из злой крапивы сеть.
 От Тилла дорога до Тайна скверна".

7."Что дашь мне для ложа его ?
Из зелени роз не сготовить вина".-
"Два камня, больше ничего !
От Тилля дорога до Тайна скверна".

8."Какую землю дашь сынку ?
-Из зелени роз не сготовить вина". -
"Три шага ступишь по песку.
 От Тилля дорога до Тайна скверна".

9."Что щедро дашь ему спроста ? -
-Из зелени роз не сготовишь вина". -
"Могу расцеловать в уста.
 От Тилля дорога до Тайна скверна.

10.Что скажешь о Святых Дарах,
была ль твоя вода кристальна ?
И что стелила ты в кустах,
чтоб сын родился возле Тайна ?"

11."Тот хлеб и мягок был, и свят.
Вино процежено нормально.
Казалось, - рядом Райский Сад.
Я нежилась в траве у Тайна.

12.Казалось, это колыбель.
Вода сверкала идеально.
Была мягка моя постель:
не сыщешь лучшей возле Тайна".

13."О,Дочь ! Пойми, как изначально
пошла неправедным путём:
обзавелась вблизи от Тайна
греховно зачатым дитём.

14.Морские ласточки летят
над нами бодро: врозь и стайно.
Пришла кончина. Рад - не рад.
Несите, чтобы лёг у Тайна.

15.В укладку - несколько камней.-
- О, как душа моя печальна ? -
На верх годны, что почерней.
 От Тилла дурная дорога до Тайна".

16.Три дюжины шагов отмерьте !-
Из зелени роз не сготовить вина. -
Я вырыл яму сам, - до смерти...
От Тилля дорога до Тайна скверна.

Algernon Charles Swinburne  The Sea-Swallows

1.This fell when Christmas lights were done,
    Red rose leaves will never make wine;
But before the Easter lights begun;
    The ways are sair fra’ the Till to the Tyne.
 
2.Two lovers sat where the rowan blows
    And all the grass is heavy and fine,
By the gathering-place of the sea-swallows
    When the wind brings them over Tyne.

3.Blossom of broom will never make bread,
    Red rose leaves will never make wine;
Between her brows she is grown red,
    That was full white in the fields by Tyne.

4.“O what is this thing ye have on,
    Show me now, sweet daughter of mine?”
“O father, this is my little son
    That I found hid in the sides of Tyne.

5.“O what will ye give my son to eat,
    Red rose leaves will never make wine?”
“Fen-water and adder’s meat,
    The ways are sair fra’ the Till to the Tyne.”

6.“Or what will ye get my son to wear,
    Red rose leaves will never make wine?”
“A weed and a web of nettle’s hair,
    The ways are sair fra’ the Till to the Tyne.”

7.“Or what will ye take to line his bed,
    Red rose leaves will never make wine?”
“Two black stones at the kirkwall’s head,
    The ways are sair fra’ the Till to the Tyne.”

8.“Or what will ye give my son for land,
    Red rose leaves will never make wine?”
“Three girl’s paces of red sand,
    The ways are sair fra’ the Till to the Tyne.” 9

9.“Or what will ye give me for my son,
    Red rose leaves will never make wine?”
“Six times to kiss his young mouth on,
    The ways are sair fra’ the Till to the Tyne.”

10.“But what have ye done with the bearing-bread,
    And what have ye made of the washing-wine?
Or where have ye made your bearing-bed,
    To bear a son in the sides of Tyne?”

11.“The bearing-bread is soft and new,
    There is no soil in the straining wine:
The bed was made between green and blue,
    It stands full soft by the sides of Tyne

12.“The fair grass was my bearing-bread,
    The well-water my washing-wine;
The low leaves were my bearing-bed,
    And that was best in the sides of Tyne.”

13.“O daughter, if ye have done this thing,
    I wot the greater grief is mine;
This was a bitter child-bearing,
    When ye were got by the sides of Tyne.

14.“About the time of sea-swallows
    That fly full thick by six and nine,
Ye’ll have my body out of the house,
    To bury me by the sides of Tyne.

15.“Set nine stones by the wall for twain,
    Red rose leaves will never make wine;
For the bed I take will measure ten,
    The ways are sair fra’ the Till to the Tyne.

16.“Tread twelve girl’s paces out for three,
    Red rose leaves will never make wine;
For the pit I made has taken me,
    The ways are sair fra’ the Till to the Tyne.”

Примечание.
Публикуется свободный пересказ - заготовка.
Стихотворение строится на многократном повторении двух строк:
Первая: Red rose leaves will never make wine.
Красные листья роз никогда не произведут вина.
Эта строка в пересказе несколько раз перетолкована.
Вторая ключевая строка: The ways are sair fra' the Till to the Tyne.
Эта строка переведена неверно. Всё это учитывается во втором варианте
пересказа.



Cуинберн - 9 Гимн Прозерпине

Cуинбёрн   Гимн Прозерпине
(С английского).
После провозглашения в Риме Христианской Веры.

Vicisti ! Ты победил, Галилеянин !
О, лучшая из всех Цариц ! Любовь погибла без причины.
Прошу Тебя, склоняясь ниц: дружи со мною, Прозерпина !
Ты для меня всех дней дороже, в любой настигнувший сезон:
то радость в них, то страх до дрожи, а Ты даришь спокойный сон.
 Мне мил созревший виноград, отрадно лакомиться дичью,
Твои ж дары - милей наград и чем объятия девичьи.
Пусть Аполлон - как Бог прекрасный - за струны звонкие ценим
и восхищает силой страстной, но горько следовать за ним.
Петь тяжко, лавры - тесный жгут. Переживая, поневоле
я рад бы бросить вредный труд; сбежать от славы, жить без боли. 10
Иные из Богов, как слизни, и лишь мешали нам дышать -
вредили и Любви, и Жизни. Тебе такие не под стать.
Когда низвергли тех Богов в один из дней во всём их сонме
народ стал счастлив без оков и без бичей, их тяжесть помня.
Теперь в чести другие Боги, без палок, плёток и булав.
Все сострадательны, не строги - их отличает добрый нрав.
Но новая святая рать во всех свершениях бесплодна.
Так люди стали забывать, что было в прошлом неугодно.
Где Боги с Временем в раздоре, и для людей добра не жди -
вся жизнь безрадостна, и горе в бесплодно сохнущей груди. 20
А выход отыскать легко: дать по рукам до драки падким,
чтоб не скисало молоко в груди Любви, а стало сладким.
Но как ты сдружишь всех кентавров, о, Новый Бог,что взял бразды -
среди всех гимнов, пальм и лавров и нимф в лесах и у воды ?
Гляди: в их персях нынче дрожь, любая мягче голубиной,
и пульс дыхания похож на замиранье пред кончиной.
Так стрелки звякают нередко - в часах, как струны при игре.
Вот так порою вспыхнет ветка - в каком-нибудь лихом костре.
Решишь, чтоб всё цвело кругом - пойдут ли впрок твои усилья ? -
Нет ! Жизнь в развитии своём раскроет собственные крылья. 30
Мы все потом умрём однажды, и не дождёмся долгих дней.
Никто ещё не прожил дважды, чтоб процвести ещё сильней.
Жизнь нас покинет,изнуря: нас ждут печали да невзгоды...
Зачем же нам трудиться зря, лишь омрачая наши годы ?
Галилеянин ! В мненье света, Ты - Бог. Но Мир сегодня сир.
Мы напились воды из Леты, и справили посмертный пир.
Весна берёт все лавры в плен. Они свежи лишь вплоть до Мая.
Любовь страдает от измен, трагично их воспринимая.
Так не заснуть ли нам устало ? - На нас наш мир наводит сплин.
Былая Вера обветшала. И век наш - скопище руин. 40
Судьба - безбрежный океан. Душа встаёт скалою крепкой.
В ушах - немолчный ураган, а волны хлещут с хваткой цепкой.
О, кровью залитые губы святых, что мрут от рук врагов !
О, Правда, попранная грубо. О мощи распятых Богов !
Как ужасались все сердца, и люди горько причитали.
И я всё видел до конца. Окаменел и был в печали.
И вот - сменились мрачной жутью, ушли благие времена.
Весь мир в тоске на перепутье, и пена новых дней мутна.
Мир сложен - с вод и до небес, и все моря его - как крылья.
И в нём диковин и чудес, красот и страхов изобилье. 50
Вдали, в отчаянных пучинах, за стенами морских ворот,
в ещё не мерянных глубинах трагично тонет гордый флот.
Приливы катятся, шумят. Зверьё и рыбы белоглазы,
пускают в дело жгучий яд, а то глотают жертву сразу.
Когда волна бежит от шквала, порой взрывает в море дно,
и шквалу там порой бывало попасться в яму суждено.
Морской поток содержит соль, в нём сразу все людские слёзы;
в нём вся накопленная боль, в нём есть открытые угрозы,
в нём мука тягостной работы и стон мучительной тоски,
что горше и кровИ и пота - острей, чем хищные клыки. 60
В потоках брызжет белый пар. Вскипает злоба драк звериных.
Шумы похожи на кошмар. Они - как родились в глубинах.
Могучий, грозный, многоглавый, - движение ввысь устремлено -
поток бежит упрямой лавой, и Время им обнажено.
Стихию не могли доныне смирять при помощи оков.
Ничем нельзя сковать Богиню, что превосходит всех Богов.
Другие Боги ! Налетев, Вас ветры сдуют с потрохами.
И не поможет весь Ваш гнев, волна Времён покончит с Вами.
Вас, не считая за достойных, забудут как былых Царей
и как не важных и покойных, похерят из календарей. 70
Для нас, для римлян, культ богов и важен был, и постоянен.
Ты с наших берегов их смёл, смельчак Галилеянин.
Убит. Забыта Киферея. Казнённый, Богом Ты слывёшь.
Тебя возносят иереи, но никого ты не спасёшь.
Пусть Мать Твоя взошла на трон и славится, как Преблагая,
но им, по праву, без препон, должна владеть совсем Другая.
Другая - выше по рожденью, Она - своя среди царей.
Она была - как украшенье - цветком ликующих морей.
Была в сиянии одежд - как в самой чистой пене;
вела к свершенью всех надежд - в очарованье Вечной Тени; 80
Как Лилия в речном просторе, сверкала блеском серебра,
с благоволением во взоре, как образ вечного добра,
быстра, как скачущий огонь, и всеми доблестными чтима.
Не походила не тихонь; слыла защитницею Рима.
Ты ж к нам привёл Сестру Печали - была невзрачна и бледна,
Другую розы украшали. Она пленяла, как весна.
Соперница пришла грустя: в слезах, рабынею несчастной,
а Нашей был неведом "страх"- слыла настойчивой и властной.
И воды дружили с нею, и знал её каждый предел.
И мак расцветал краснее, и каждый залив голубел. 90
О чтимые когда-то боги! Какой у Вас ужасный неуспех.
Вы не хозяева в итоге - и даже Та, что краше всех !
И я - без лучшей из Цариц ! А для разлуки нет причины.
Прошу тебя, склоняясь ниц ! - Дружи со мною, Прозерпина !
Ты - дочь Земли, я - сын, твой брат ! И я родством с тобой горжусь.
И я ему без меры рад. Рождён Землёй - в неё вернусь.
В ночи, вверху, как две Луны, всегда горят Твои зеницы,
там, в небе, звуки тишины... - Такая музыка струится.
Вверху, на небе - слаще маки, там белые розы, больше птах,
там ветер, пошумев в атаке, смиряется в пышных цветах. 100
У Духов тихий шепоток, они таятся в их чертоге.
Небесный звёздный блеск поблёк. Вблизи, в тени заснули Боги.
Смотрю в твой лик, о Прозерпина, что светит в небе без светил.
Богам видны дела и вины: и что свершил, и что сгубил.
Другим потребен был мой труд, а Ты назначила кончину.
Не говорю, что суд твой крут, а потому и не премину
побыть подольше и в печали, у ног твоих, в твоей тени.
Умру, как предки умирали, и буду спать, как спят они.
Остаток жизни - в пузырьке. Пытаюсь взвесить тот остаток.
Большой ли груз в моей руке ? - Лишь тело, с темени до пяток.
Мне тяжко. Время - всё черней. И не смеюсь. Смиряю стон.
Могучи боги. Смерть - сильней ! В чём суть Её ? - Она - лишь Сон. 112

Algernon Charles Swinburne Hymn to Proserpine
(After the Proclamation in Rome of the Christian Faith)

Vicisti, Galilaee
I have lived long enough, having seen one thing, that love hath an end;
Goddess and maiden and queen, be near me now and befriend.
Thou art more than the day or the morrow, the seasons that laugh or that weep;
For these give joy and sorrow; but thou, Proserpina, sleep.
Sweet is the treading of wine, and sweet the feet of the dove;
But a goodlier gift is thine than foam of the grapes or love.
Yea, is not even Apollo, with hair and harpstring of gold,
A bitter God to follow, a beautiful God to behold?
I am sick of singing; the bays burn deep and chafe: I am fain
To rest a little from praise and grievous pleasure and pain.
For the Gods we know not of, who give us our daily breath,
We know they are cruel as love or life, and lovely as death.
O Gods dethroned and deceased, cast forth, wiped out in a day!
From your wrath is the world released, redeemed from your chains, men say.
New Gods are crowned in the city; their flowers have broken your rods;
They are merciful, clothed with pity, the young compassionate Gods.
But for me their new device is barren, the days are bare;
Things long past over suffice, and men forgotten that were.
Time and the Gods are at strife; ye dwell in the midst thereof,
Draining a little life from the barren breasts of love.
I say to you, cease, take rest; yea, I say to you all, be at peace,
Till the bitter milk of her breast and the barren bosom shall cease.
Wilt thou yet take all, Galilean? but these thou shalt not take,
The laurel, the palms and the paean, the breasts of the nymphs in the brake;
Breasts more soft than a dove's, that tremble with tenderer breath;
And all the wings of the Loves, and all the joy before death;
All the feet of the hours that sound as a single lyre,
Dropped and deep in the flowers, with strings that flicker like fire.
More than these wilt thou give, things fairer than all these things?
Nay, for a little we live, and life hath mutable wings.
A little while and we die; shall life not thrive as it may?
For no man under the sky lives twice, outliving his day.
And grief is a grievous thing, and a man hath enough of his tears:
Why should he labour, and bring fresh grief to blacken his years?
Thou hast conquered, O pale Galilean; the world has grown grey from thy breath;
We have drunken of things Lethean, and fed on the fullness of death.
Laurel is green for a season, and love is sweet for a day;
But love grows bitter with treason, and laurel outlives not May.
Sleep, shall we sleep after all? for the world is not sweet in the end;
For the old faiths loosen and fall, the new years ruin and rend.
Fate is a sea without shore, and the soul is a rock that abides;
But her ears are vexed with the roar and her face with the foam of the tides.
O lips that the live blood faints in, the leavings of racks and rods!
O ghastly glories of saints, dead limbs of gibbeted Gods!
Though all men abase them before you in spirit, and all knees bend,
I kneel not neither adore you, but standing, look to the end.
All delicate days and pleasant, all spirits and sorrows are cast
Far out with the foam of the present that sweeps to the surf of the past:
Where beyond the extreme sea-wall, and between the remote sea-gates,
Waste water washes, and tall ships founder, and deep death waits:
Where, mighty with deepening sides, clad about with the seas as with wings,
And impelled of invisible tides, and fulfilled of unspeakable things,
White-eyed and poisonous-finned, shark-toothed and serpentine-curled,
Rolls, under the whitening wind of the future, the wave of the world.
The depths stand naked in sunder behind it, the storms flee away;
In the hollow before it the thunder is taken and snared as a prey;
In its sides is the north-wind bound; and its salt is of all men's tears;
With light of ruin, and sound of changes, and pulse of years:
With travail of day after day, and with trouble of hour upon hour;
And bitter as blood is the spray; and the crests are as fangs that devour:
And its vapour and storm of its steam as the sighing of spirits to be;
And its noise as the noise in a dream; and its depth as the roots of the sea:
And the height of its heads as the height of the utmost stars of the air:
And the ends of the earth at the might thereof tremble, and time is made bare.
Will ye bridle the deep sea with reins, will ye chasten the high sea with rods?
Will ye take her to chain her with chains, who is older than all ye Gods?
All ye as a wind shall go by, as a fire shall ye pass and be past;
Ye are Gods, and behold, ye shall die, and the waves be upon you at last.
In the darkness of time, in the deeps of the years, in the changes of things,
Ye shall sleep as a slain man sleeps, and the world shall forget you for kings.
Though the feet of thine high priests tread where thy lords and our forefathers trod,
Though these that were Gods are dead, and thou being dead art a God,
Though before thee the throned Cytherean be fallen, and hidden her head,
Yet thy kingdom shall pass, Galilean, thy dead shall go down to thee dead.
Of the maiden thy mother men sing as a goddess with grace clad around;
Thou art throned where another was king; where another was queen she is crowned.
Yea, once we had sight of another: but now she is queen, say these.
Not as thine, not as thine was our mother, a blossom of flowering seas,
Clothed round with the world's desire as with raiment, and fair as the foam,
And fleeter than kindled fire, and a goddess, and mother of Rome.
For thine came pale and a maiden, and sister to sorrow; but ours,
Her deep hair heavily laden with odour and colour of flowers,
White rose of the rose-white water, a silver splendour, a flame,
Bent down unto us that besought her, and earth grew sweet with her name.
For thine came weeping, a slave among slaves, and rejected; but she
Came flushed from the full-flushed wave, and imperial, her foot on the sea.
And the wonderful waters knew her, the winds and the viewless ways,
And the roses grew rosier, and bluer the sea-blue stream of the bays.
Ye are fallen, our lords, by what token? we wise that ye should not fall.
Ye were all so fair that are broken; and one more fair than ye all.
But I turn to her still, having seen she shall surely abide in the end;
Goddess and maiden and queen, be near me now and befriend.
O daughter of earth, of my mother, her crown and blossom of birth,
I am also, I also, thy brother; I go as I came unto earth.
In the night where thine eyes are as moons are in heaven, the night where thou art,
Where the silence is more than all tunes, where sleep overflows from the heart,
Where the poppies are sweet as the rose in our world, and the red rose is white,
And the wind falls faint as it blows with the fume of the flowers of the night,
And the murmur of spirits that sleep in the shadow of Gods from afar
Grows dim in thine ears and deep as the deep dim soul of a star,
In the sweet low light of thy face, under heavens untrod by the sun,
Let my soul with their souls find place, and forget what is done and undone.
Thou art more than the Gods who number the days of our temporal breath;
Let these give labour and slumber; but thou, Proserpina, death.
Therefore now at thy feet I abide for a season in silence. I know
I shall die as my fathers died, and sleep as they sleep; even so.
For the glass of the years is brittle wherein we gaze for a span;
A little soul for a little bears up this corpse which is man.
So long I endure, no longer; and laugh not again, neither weep.
For there is no God found stronger than death; and death is a sleep.

Примечания.
1.Это стихотворние известно также в переводах Эдуарда Юрьевича Ермакова, Джеймса Лентина, Алексея Раю, Якова Фельдмана...
2. Прозерпина - в древнеримской мифологии это богиня подземного царства, соответствующая древнегреческой Персефоне. Её родители: отец Юпитер, мать Церера.
Она племянница и супруга Плутона.
Vicisti (на латыни) - Ты победил, ты одолел, ты на высоте...


Cуинбёрн-8 Федра

Суинбёрн Федра
(С английского)
Персонажи: Ипполит, Федра, Хор женщин из города Трезен.

Ипполит.
Не прикасайся; отпусти меня
и не рассматривай бесстыдным взглядом.
Всё множишь отвращенье, чтоб убил ?
Федра.
Нет, я не отпущу; дышать не стану,
пока, Богоподобный, не убьёшь.
Светловолосый ! Бог во всех движеньях !
Достань свой меч и порази меня.
Убить готовы и другие боги.
Чего ж ты ждёшь ?
Хор.
Царица ! Слушай нас.
К чему ведёшь ты пагубные речи ?
Чело повязкой благости накрой,
Вуалью мудрости укрась свой разум.
Федра.
Есть повод у него меня убить -
хоть нынче: обнажит мне грудь и горло,
так брошусь я на меч с безмолвным ртом,
с открытым сердцем... Значит, будь смелее.
От голода скончаться не позволь
между смертями от меча и страсти.
Пусть радуются влажные уста.
В моих ладонях, где синеют вены,
смерть сохранит отрадное питьё
для пересохших губ. Как у оленей -
чем глубже ранил шип, тем легче боль.
Я упилась бы собственною кровью.
Над поясом под грудь воткни свой меч.
Оставшись жить, я б стала ядовитой.
Дышу, как будто дали белены.
И щёки зелены, и тело побледнело.
Какое бы ты имя ни носил,
о Бог ! - тебя я строго заклинаю:
убей меня: вонзи на всю длину
свой меч - до золочёной рукояти.
Коли смелей. Пронзи меня насквозь.
Сама я по рождению критянка.
Семья и знаменита и знатна.
Моя родительница Пасифая.
А я жена Тесея. Но ни родства,
ни всех письмён, что составляют имя,
не бойся. Не щади. Бери свой меч.
Все пишут это имя чёрной краской.
Мне ненавистно Солнце, тошен свет.
Ипполит.
Пусть бесноватая на мне не виснет.
Не гневаются боги не неё.
Так оторвите прочь, но не поранив.
Хор.
Царица ! Не позорь свой гордый сан.
Спроси богов, о чём и как сказать.
Ипполит.
Теряя стыд, все люди - будто звери.
Федра.
Мужчина ! Что за толки о стыде ?
Есть разница меж мною и богами.
Во мне бунтует смешанная кровь.
Что ты, что боги... - Я ведь не такая.
Все вены спутаны - и я безумна.
С того во мне и горячится плоть.
Я - полуженщина-полубогиня...
Ты пил, родившись, талый снег.
Ты иссечён был из железной матки.
Твоею нянькой меч был, Ипполит.
Отец - с копьём, а шафер нёс топорик.
С водой из благородного ключа
смешалась кровь людей, убитых к свадьбе.
Мать в мыслях о мече носила плод.
Лишь по ошибке ты рождён не богом.
Подай мне руки, раз тебя люблю.
Нет, я не отпущу тебя, желанный.
Ты - сын мой, если я - жена отца.
Тебя всем сердцем жажду, как невеста.
В сосудах всё сильнее бьётся кровь.
Лицо дрожит. Но я тобой наемся.
Так накормлюсь, что досыта дойду.
Я до костей обожжена любовью.
Боль в сердце. Веки давят на глаза.
Не спи, не ешь, не говори ни слова,
покуда не убьёшь ! Мне тяжко жить.
Хор.
Тут зло с неисчислимыми зубами:
любовь сбегает из оков любви.
Ипполит.
Нет ненависти столь же ненавистной !
Федра.
Так ненависть свою нацель в меня.
Тебе же я плохого не желаю.
Девицы ! Как горит его чело.
Ремень меча он отстегнул зачем-то.
Не стал ли хуже смерти ? Что потом ?
Будь столь же сладок, как и самый горький,
как самый скверный, злейший из богов.
Порадуешь ! Чего ещё мне жаждать ?
Пойми. Не милосердия прошу.
Будь тем, что есть. Мне жалости не нужно.
Тебе удобней счесть меня за дичь,
которую в лесу на влажных тропах
твои собаки ринулись загнать.
Сочти меня охотничьей добычей.
Чем хуже я, чем злой мохнатый зверь,
хотя б сравнил с пятнистою пантерой ?
Коль впрямь ты праведен, то я умру.
Ведь ты носил зелёную корону,
что Артемида для тебя сплела.
Но нет ! Ты не убьёшь. Ведь ты не Гадес ?
Для всех людей он - худший из богов.
Не как они - он на дары не падок.
Не любит ни кострищ, ни алтарей...
Поступишь ли теперь ему в угоду ?
Убьёшь без алтаря, не запоют !
Один лишь он из всех владык на небе,
бывает, внемлет пламенным мольбам.
Ты ж - хуже. От моих молитв ты глохнешь,
и всякий раз выходит рикошет.
И кажется как будто я немая.
Нет слов, чтоб приказать тебе могли
меня убить: свершить благое дело.
Предупреждаю: под ноги смотри !
Поберегись, чтоб не попасть в ловушку.
Ипполит.
Чем меньше страха, тем сильнее стыд.
Чего не сделал, было ли из страха.
Не сделаю, чего стыжусь. Живи !
Пусть поскользнусь, лишь не сгубить бы душу.
Федра.
Ты произнёс прекрасные слова,
но опровергнет их моё проклятье.
Хор.
Свои уста он прячет под плащом,
но присмотрись: он явно болен.
Федра.
Действительно, он болен и несчастен.
Глаза его ослеплены огнём.
Хор.
Не говори, что родич твой в несчастье.
Федра.
От сердца сказано. Сужу сама.
Хор.
Не следуй за судьбой, тревожа сердце.
Федра.
Девицы ! Милые мне земляки !
Весь добрый город и твои дороги !
Леса, луга, большие родники;
холмы, где ночью виден свет сквозь кроны;
и ветры, что звучат, а то молчат;
земля и воды - всё, что там бессмертно !
Я всех беру в свидетели мои:
при мне, со мной, есть Бог. Он - будто пламя.
Не ведаю, откуда взялся. Кто б сказал ?
Ему охотничьих успехов мало.
Не увлечён ни мёдом, ни вином;
и ни зерном, ни шерстью, ни плетеньем.
Не превозносит мудрость стариков.
А я, как мать моя, теперь страдаю.
И пена на губах, как у неё,
от острой той еды из Аматуса,
что нас приводит к смерти от любви.
(И мать забыла милость, помня участь
помогших брату двух её сестёр).
Подхлёстнутая страхом, была стыдлива.
Боялась всех нахмуренных бровей.
Казалось, из-под них несутся стрелы,
как из лука, вселяя в душу страсть.
Казалось ей, что эта страсть взывает,
и жжёт, и всё вокруг горит огнём.
Она в наш дом чуму и боль вселила.
А у неравных пар их связь слаба.
Сперва был бурный брак, потом стал нудным -
обнюханным скотиной фуражом,-
приманчивым, быть может, лишь для тёлки.-
Придёт в косматых жгутиках волос,
начнёт жевать шершавыми губами,
глотать, облизывая мерзкий рот.
Так запахи затоптанной мякины
и поздних ягод гнивших под ногами,
да пенистность на море, да горечь волн
на всех его дорогах невесёлых
царю мешали мыслить о любви.
Но нет ! О ней он думал до финала !
На пылких вёслах шел сквозь лес преград.
Натягивались хлипкие верёвки,
когда во всю вздувались паруса;
но ветер гнал не так, чтоб в хвост и гриву.
Потоки не несли обломков кораблей.
В открытом море не было воронок,
чтоб в них могло втащить и засосать.
Ни мели посреди рычащих рифов.
И волны не крутили там костей...
Тесей там плыл со смертью и за смертью.
Убил, ввязался, взял, что он хотел:
за смерть, за брак и за рожденье сына.
Ему проклятье шлю, взамен меча.
Отдам потом Питфею половину -
отрубленную часть (раз не убил
его, когда тот был и мал и нежен).
В пелёнках был, и стал моей судьбой.
На смерть его взглянуть хотела б первой:
между копыт, от мстительных рогов,
да от зубов задиры Минотавра.
С собой покончу гибельным путём:
Метнусь любви под ноги
с колен самоубийства.

Algernon Charles Swinburne Phaedra

Hippolytus; Phaedra; Chorus of Troezenian women

HIPPOLYTUS.
Lay not thine hand upon me; let me go;
Take off thine eyes that put the gods to shame;
What, wilt thou turn my loathing to thy death?
PHAEDRA.
Nay, I will never loosen hold nor breathe
Till thou have slain me; godlike for great brows
Thou art, and thewed as gods are, with clear hair:
Draw now thy sword and smite me as thou art god,
For verily I am smitten of other gods,
Why not of thee?
CHORUS.
O queen, take heed of words;
Why wilt thou eat the husk of evil speech?
Wear wisdom for that veil about thy head
And goodness for the binding of thy brows.
PHAEDRA.
Nay, but this god hath cause enow to smite;
If he will slay me, baring breast and throat,
I lean toward the stroke with silent mouth
And a great heart. Come, take thy sword and slay;
Let me not starve between desire and death,
But send me on my way with glad wet lips;
For in the vein-drawn ashen-coloured palm
Death's hollow hand holds water of sweet draught
To dip and slake dried mouths at, as a deer
Specked red from thorns laps deep and loses pain.
Yea, if mine own blood ran upon my mouth,
I would drink that. Nay, but be swift with me;
Set thy sword here between the girdle and breast,
For I shall grow a poison if I live.
Are not my cheeks as grass, my body pale,
And my breath like a dying poisoned man's?
O whatsoever of godlike names thou be,
By thy chief name I charge thee, thou strong god,
And bid thee slay me. Strike, up to the gold,
Up to the hand-grip of the hilt; strike here;
For I am Cretan of my birth; strike now;
For I am Theseus' wife; stab up to the rims,
I am born daughter to Pasiphae.
See thou spare not for greatness of my blood,
Nor for the shining letters of my name:
Make thy sword sure inside thine hand and smite,
For the bright writing of my name is black,
And I am sick with hating the sweet sun.
HIPPOLYTUS.
Let not this woman wail and cleave to me,
That am no part of the gods' wrath with her;
Loose ye her hands from me lest she take hurt.
CHORUS.
Lady, this speech and majesty are twain;
Pure shame is of one counsel with the gods.
HIPPOLYTUS.
Man is as beast when shame stands off from him.
PHAEDRA.
Man, what have I to do with shame or thee?
I am not of one counsel with the gods.
I am their kin, I have strange blood in me,
I am not of their likeness nor of thine:
My veins are mixed, and therefore am I mad,
Yea therefore chafe and turn on mine own flesh,
Half of a woman made with half a god.
But thou wast hewn out of an iron womb
And fed with molten mother-snow for milk.
A sword was nurse of thine; Hippolyta,
That had the spear to father, and the axe
To bridesman, and wet blood of sword-slain men
For wedding-water out of a noble well,
Even she did bear thee, thinking of a sword,
And thou wast made a man mistakingly.
Nay, for I love thee, I will have thy hands,
Nay, for I will not loose thee, thou art sweet,
Thou art my son, I am thy father's wife,
I ache toward thee with a bridal blood,
The pulse is heavy in all my married veins,
My whole face beats, I will feed full of thee,
My body is empty of ease, I will be fed,
I am burnt to the bone with love, thou shalt not go,
I am heartsick, and mine eyelids prick mine eyes,
Thou shalt not sleep nor eat nor say a word
Till thou hast slain me. I am not good to live.
CHORUS.
This is an evil born with all its teeth,
When love is cast out of the bound of love.
HIPPOLYTUS.
There is no hate that is so hateworthy.
PHAEDRA.
I pray thee turn that hate of thine my way,
I hate not it nor anything of thine.
Lo, maidens, how he burns about the brow,
And draws the chafing sword-strap down his hand.
What wilt thou do? wilt thou be worse than death?
Be but as sweet as is the bitterest,
The most dispiteous out of all the gods,
I am well pleased. Lo, do I crave so much?
I do but bid thee be unmerciful,
Even the one thing thou art. Pity me not:
Thou wert not quick to pity. Think of me
As of a thing thy hounds are keen upon
In the wet woods between the windy ways,
And slay me for a spoil. This body of mine
Is worth a wild beast's fell or hide of hair,
And spotted deeper than a panther's grain.
I were but dead if thou wert pure indeed;
I pray thee by thy cold green holy crown
And by the fillet-leaves of Artemis.
Nay, but thou wilt not. Death is not like thee.
Albeit men hold him worst of all the gods.
For of all gods Death only loves not gifts,[1]
Nor with burnt-offering nor blood-sacrifice
Shalt thou do aught to get thee grace of him;
He will have nought of altar and altar-song,
And from him only of all the lords in heaven
Persuasion turns a sweet averted mouth.
But thou art worse: from thee with baffled breath
Back on my lips my prayer falls like a blow,
And beats upon them, dumb. What shall I say?
There is no word I can compel thee with
To do me good and slay me. But take heed;
I say, be wary; look between thy feet,
Lest a snare take them though the ground be good.
HIPPOLYTUS.
Shame may do most where fear is found most weak;
That which for shame's sake yet I have not done,
Shall it be done for fear's? Take thine own way;
Better the foot slip than the whole soul swerve.
PHAEDRA.
The man is choice and exquisite of mouth;
Yet in the end a curse shall curdle it.
CHORUS.
He goes with cloak upgathered to the lip,
Holding his eye as with some ill in sight.
PHAEDRA.
A bitter ill he hath i' the way thereof,
And it shall burn the sight out as with fire.
CHORUS.
Speak no such word whereto mischance is kin.
PHAEDRA.
Out of my heart and by fate's leave I speak.
CHORUS.
Set not thy heart to follow after fate.
PHAEDRA.
O women, O sweet people of this land,
O goodly city and pleasant ways thereof,
And woods with pasturing grass and great well-heads,
And hills with light and night between your leaves,
And winds with sound and silence in your lips,
And earth and water and all immortal things,
I take you to my witness what I am.
There is a god about me like as fire,
Sprung whence, who knoweth, or who hath heart to say?
A god more strong than whom slain beasts can soothe,
Or honey, or any spilth of blood-like wine,
Nor shall one please him with a whitened brow
Nor wheat nor wool nor aught of plaited leaf.
For like my mother am I stung and slain,
And round my cheeks have such red malady
And on my lips such fire and foam as hers.
This is that Ate out of Amathus
That breeds up death and gives it one for love.
She hath slain mercy, and for dead mercy's sake
(Being frighted with this sister that was slain)
Flees from before her fearful-footed shame,
And will not bear the bending of her brows
And long soft arrows flown from under them
As from bows bent. Desire flows out of her
As out of lips doth speech: and over her
Shines fire, and round her and beneath her fire.
She hath sown pain and plague in all our house,
Love loathed of love, and mates unmatchable,
Wild wedlock, and the lusts that bleat or low,
And marriage-fodder snuffed about of kine.
Lo how the heifer runs with leaping flank
Sleek under shaggy and speckled lies of hair,
And chews a horrible lip, and with harsh tongue
Laps alien froth and licks a loathlier mouth.
Alas, a foul first steam of trodden tares,
And fouler of these late grapes underfoot.
A bitter way of waves and clean-cut foam
Over the sad road of sonorous sea
The high gods gave king Theseus for no love,
Nay, but for love, yet to no loving end.
Alas the long thwarts and the fervent oars,
And blown hard sails that straightened the scant rope!
There were no strong pools in the hollow sea
To drag at them and suck down side and beak,
No wind to catch them in the teeth and hair,
No shoal, no shallow among the roaring reefs,
No gulf whereout the straining tides throw spars,
No surf where white bones twist like whirled white fire.
But like to death he came with death, and sought
And slew and spoiled and gat him that he would.
For death, for marriage, and for child-getting,
I set my curse against him as a sword;
Yea, and the severed half thereof I leave
Pittheus, because he slew not (when that face
Was tender, and the life still soft in it)
The small swathed child, but bred him for my fate.
I would I had been the first that took her death
Out from between wet hoofs and reddened teeth,
Splashed horns, fierce fetlocks of the brother bull?
For now shall I take death a deadlier way,
Gathering it up between the feet of love
Or off the knees of murder reaching it.


Cуинберн - 7 В Элевсине

Cуинбёрн  В Элевсине
(С английского).

Те старцы, что при посохах обычно,
о том, о сём толкуют на торгу.
Сладки их речи, будто это вина,
куда намешан мёд, а сыновья
тех элевсинцев все всегда в движенье,
ловя удачу или веселясь.
Здесь у красавиц в косах перлы,
на пальцах кольца. Лучшими из них
я б назвала дочурок царских.
А у царя тут не один кувшин,
чем черпает он воду из колодца.
10
Как жадно льнут к латуни той уста,
ловя прохладу булькающей влаги !
И мне, хромой старухе, дали пить -
нашли меня, больную, под маслиной.
И будто песней прозвучал глоток.
Так слёзы пролились в худые руки.
Не удержалась, начала рыдать.
Себя жалела. Видя, как кувшины
обмыты были налитой водой,
я с глаз отмыла корку едкой соли.
20
Мне губы подсластила та вода
с добавкой сока бурых горных ягод.
Ко мне вернулась речь. Смогла привстать.
Я в том же месяце вблизи базара
нашла себе пригодное жильё.
И вот: открыла всем, что я - Деметра:
и Мать, и Спутница всего, что есть.
Но людям, опоённым и молящим
закрыла дверь в иссохшее нутро
замком и прочной цепью из железа.
30
Заткнула тело и влекущий вход,
все пастбища и бархатную почву -
и семя никакое не войдёт.
Хоть густо сей, но ни ростка не будет.
Пусть пахарь сталью рассечёт комки,
но не откроет сомкнутые губы.
Среди людей не ведает никто
о муках борозды, где нет полива.
Не сыщется зелёного пятна,
и никакой травы не встретит ветер.
40
Не обнадёжит ни один бутон.
Не будет осенью в полях ни стога.
От солнца не предвидится щита.
Деревья сбросят все свои покровы...
Но помощь людям в их беде нужна,
причём оказана должна быть Богом.
Ведь Бог всегда мудрей, чем человек.
Трава взойдёт, как успокою раны,
лишь как добьюсь, чтоб был исправлен вред,
от неразумного и злого Зевса.
50
Среди богов нет никого, чтоб мог
кроить весь год, как я, своею волей.
То я велю траве расти весной,
бесстрашною стопой земли коснувшись.
И я, как позолотчик, мастерски
им придаю все их нюансы цвета.
И я, как скульптор контур создаю,
рисую облик трав - ежи, полыни,
раскрашиваю иглы и листву
и тонко золотом пишу на красном.
60
Найдётся ли скорняк, чтобы постиг,
как с белого руна совсем очистить
любого цвета пятна без следа ?
Седая, я, три месяца потратив,
в страданьях, с Крита добралась сюда.
Гекату, что была там при могилах,
вид ран моих ужалил злее вил.
Моё лицо казалось смятой тряпкой.
С густою сеткою морщин; в слезах,
что из-под век струились беспрерывно.
70
Виновны Гадес, попуститель Зевс,
ещё хромой и кривоногий умник,
хитрец, рождённый на одре стыда.
Ко мне все трое выказали злобу.
По их решенью и в удобный час
тот Гадес летом на прибрежном поле
подкрался к Персефоне, не шумя,
был не замечен ею, скрытый тенью.
Увидел девушку во всей её красе;
среди жары, в сиянье светлой кожи.
80
Вода чуть охладила ей ступни.
Спокойней становился пульс; и птицы
клевали волосы. Сев у локтей,
вытягивали шеи, чтоб наглядеться...
Но я теперь про страшное скажу. -
Тут Гадес сжал в руке её запястья,
снял пояс свой и, узел за узлом,
стал девушку привязывать к сиденью,
между колёс... Сокровище моё,
святое для обоих породивших.
90
Её колени были меж цветов.
Те сразу стали падать ей под ноги -
десятками и сотнями легли -
все беспризорные красавцы с луга.
Теперь их мяла всякая ходьба.
А я изнемогла, и вольный воздух
стал неприятен, омрачился день.
Почуялся дымок из Преисподней.
Я начала отчаянно страдать
от безобразного поступка Зевса. -
100
Он Гадесу в злодействе пособил.
Вся снедь богов мне стала ненавистна.
Не ем, не пью, не сплю на небесах,
и от богов не жажду их приветов,
и больше не хожу за ними вслед.
И пусть меня не слышат и не видят.
Пусть нас пожар разделит, как пролив
меж двух различных побережий моря,
пускай на пляжах выгорит трава.
Пусть ветер вдаль разносит это пламя. -
110
Так всюду жарко запылал мой дух.
Пришли чума да голод с разореньем.
Царило зло, и зря пыталась ночь,
хоть как-то притушить мои зеницы.
Я Солнцу жар умерить не дала.
Я пламенем пожгла траву и камни.
Вскипело море, выделяло соль.
В сезонах нарушался распорядок.
Растягивались светлые часы.
Но польза от работы стала скудной.
120
Пустое небо. В нём богам беда.
Нет жирного священного куренья:
у всех во рту шершавость; нет дымка,
чтоб нежно кольцами обвил их губы.
Вокруг скотины копится навоз.
Она болеет, запах нездоровый,
а на алтарь - как жертву - не ведут.
Водой залиты вереск и пшеница.
В ней ходят стаи многоцветных рыб,
и мухи ищут корм на водной глади.
130
Почти не стало ни людей, ни птиц.
(За исключеньем только зимородков,
но и они страдали от потерь).
Однако скверность общей обстановки
смягчалась скромными цветами лоз
и нежной ароматностью гвоздики.
Восторг для обоняния и глаз  ! -
От пекла с солью пострадали злаки.
Был собран очень малый урожай.
Я сдюжила, и руки не ослабли.
140
Хоть я - на вид - как смертная сейчас,
с совсем изношенным лицом старуха,
со мною весь мой гнев и вся моя любовь,
и долга своего не забываю:
день холожу и согреваю ночь.
Среди забот я сделала свой выбор:
стал мил мне сын царя Неоптолем -
хоть годовалое дитя, красавчик,
пусть с молоком он нынче на губах,
но крепок и похож на полубога.
150
Не для него простой людской удел,
он был рождён для большего размаха.
Он скудной атмосферой не стеснён.
Я выведу его за стены мира
и помещу над пламенем всех звёзд.
Он будет жить в бессмертных ароматах.
Я приобщу его к своей груди,
и в ярких венах станет больше жара.
И мозг не будет замкнут костяком,
и плоть освободится от обмотки. -
160
Так обдирают ядра миндаля.
Так убирают пастбища почище...
Раскутала конечности мальца.
Расправив тельце, в пепел положила,
а пепел подгребла со всех сторон.
Вся плоть была нежней и мягче воска.
Вокруг младенца я зажгла огонь -
и пламя разбежалось червячками,
искрило даже возле головы
и вплоть до негустых волос достало.
170
Шипели искры в нежных завитках.
И, будто то плавник проворной рыбки,
трясли младенца вплоть до самых пят.
Вся плоть его впитала это пламя.
Сжав губы, как в ответ на поцелуй,
он стал моргать, а я в него ночами
вливала жар, чтоб сделать Божеством.
Так плохо ли, когда в нас страх, что жаждет
тяжёлой пищи, но давится, когда её дают ?
Не нужно прятаться от света Солнца.
180
В иных глазах и белое черно.
Такой была царица Метанейра.
Она вдруг с гневом в сердце и крича,
со страхом, как с больною селезёнкой,
задумала весь узел размотать,
но чтоб челнок при том остался целым.
Она подкралась, чтобы подсмотреть.
Увидев, пошатнулась, побледнела.
Огонь ей сразу ослепил глаза.
Когда вскричала, детский смех прервался.
190
Угасло пламя - будто под дождём.
Противилось, потом во тьме затихло.
И я роняла слёзы в глаза мальца. -
Он был лишён великого подарка:
остался смертным, умер - и конец.
На голове лишь бледно-серый венчик.
Стал мёртвой веткой царственной лозы.
На ней вдруг перепутались все листья,
и в ней теперь не винный сок, а кровь.
И та беда затянется на годы.
200
Но всё уже свершилось, потому
я благосклонна к тем, кто ныне стали
закутанные в шерстяную ткань,
готовые произносить молитвы.
Пускай приносят жертвы на алтарь.
Пускай свершают должные обряды.
Сама почту любой священный храм
и маковые кудри Персефоны
в сплетенье, спущенном к её бровям,
и губы её в горести, как в смерти.
210
Её тупой и мрачный господин !
Упрёк мой чуть смягчён, раз ты так грозен,
а сверх того учла и твой зарок,
к тому ж: - где Триптолем, с тех пор, как умер, -
малыш, лиловый, бледный, - погребён.
Так я готова быть к твоим услугам
при дележе земли и всяких благ -
в полях, где завершают всё на свете
во все сезоны и подряд весь год -
и где всегда закапывают семя. -
220
Где резко прянувши к любой меже,
зверьё на перемеренной площадке,
все шеи гнёт. - Они хранят баланс.

Algernon Charles Swinburne At Eleusis
 
Men of Eleusis, ye that with long staves
Sit in the market-houses, and speak words
Made sweet with wisdom as the rare wine,
Thickened with honey; and ye sons of these
Who in the glad thick streets go up and down
For pastime or grave traffic or mere chance;
And all fair women having rings of gold
On hands or hair; and chiefest over thse
I name you, daughters of this man the king,
Who dipping deep smooth pitchers of pure brass
10
Under the bubbled wells, till each round lip
Stooped with loose gurgle of waters incoming,
Found me an old sick woman, lamed and lean,
Beside a growth of builded olive-boughs
Whence multiplied thick song of thick-plumed throats —
Also wet tears filled up my hollow hands
By reason of my crying into them —
And pitied me; for as cold water ran
And washed the pitchers full from lip to lip,
So washed both eyes full the strong salt of tears.
20
And ye put water to my mouth, made sweet
With brown hill-berries; so in time I spoke
And gathered my loose knees from under me.
Moreover in the broad fair halls this month
Have I found space and bountiful abode
To please me. I Demeter speak of this,
Who am the mother and the mate of things:
For as ill men by drugs or singing words
Shut the doors inward of the narrowed womb
Like a lock bolted with round iron through,
30
Thus I shut up the body and sweet mouth
Of all soft pasture and the tender land,
So that no seed can enter in by it
Though one sow thickly, nor some grain get out
Past the hard clods men cleave and bite with steel
To widen the sealed lips of them for use.
None of you is there in the peopled street
But knows how all the dry-drawn furrows ache
With no green spot made count of in the black:
How the wind finds no comfortable grass
40
Nor is assuaged with bud nor breath of herbs;
And in hot autumn when ye house the stacks,
All fields are helpless in the sun, all trees
Stand as a man stripped out of all but skin.
Nevertheless ye sick have help to get
By means and stablished ordinance of God;
For God is wiser than a good man is.
But never shall new grass be sweet in earth
Till I get righted of my wound and wrong
By changing counsel of ill-minded Zeus.
50
For of all other gods is none save me
Clothed with like power to build and break the year.
I make the lesser green begin, when spring
Touches not earth but with one fearful foot;
And as a careful gilder with grave art
Soberly colours and completes the face,
Mouth, chin and all, of some sweet work in stone,
I carve the shapes of grass and tender corn
And colour the ripe edges and long spikes
With the red increase and the grace of gold.
60
No tradesman in soft wools is cunninger
To kill the secret of the fat white fleece
With stains of blue and purple wrought in it.
Three moons were made and three moons burnt away
While I held journey hither out of Crete
Comfortless, tended by grave Hecate
Whom my wound stung with double iron point;
For all my face was like a cloth wrung out
With close and weeping wrinkles, and both lids
Sodden with salt continuance of tears.
70
For Hades and the sidelong will of Zeus
And that lame wisdom that has writhen feet,
Cunning, begotten in the bed of Shame,
These three took evil will at me, and made
Such counsel that when time got wing to fly
This Hades out of summer and low fields
Forced the bright body of Persephone:
Out of pure grass, where she lying down, red flowers
Made their sharp little shadows on her sides,
Pale heat, pale colour on pale maiden flesh —
80
And chill water slid over her reddening feet,
Killing the throbs in their soft blood; and birds,
Perched next her elbow and pecking at her hair,
Stretched their necks more to see her than even to sing.
A sharp thing is it I have need to say;
For Hades holding both white wrists of hers
Unloosed the girdle and with knot by knot
Bound her between his wheels upon the seat,
Bound her pure body, holiest yet and dear
To me and God as always, clothed about
90
With blossoms loosened as her knees went down,
Let fall as she let go of this and this
By tens and twenties, tumbled to her feet,
White waifs or purple of the pasturage.
Therefore with only going up and down
My feet were wasted, and the gracious air,
To me discomfortable and dun, became
As weak smoke blowing in the under world.
And finding in the process of ill days
What part had Zeus herein, and how as mate
100
He coped with Hades, yokefellow in sin,
I set my lips against the meat of gods
And drank not neither ate or slept in heaven.
Nor in the golden greeting of their mouths
Did ear take note of me, nor eye at all
Track my feet going in the ways of them.
Like a great fire on some strait slip of land
Between two washing inlets of wet sea
That burns the grass up to each lip of beach
And strengthens, waxing in the growth of wind,
110
So burnt my soul in me at heaven and earth,
Each way a ruin and a hungry plague,
Visible evil; nor could any night
Put cool between mine eyelids, nor the sun
With competence of gold fill out my want.
Yea so my flame burnt up the grass and stones,
Shone to the salt-white edges of thin sea,
Distempered all the gracious work, and made
Sick change, unseasonable increase of days
And scant avail of seasons; for by this
120
The fair gods faint in hollow heaven: there comes
No taste of burnings of the twofold fat
To leave their palates smooth, nor in their lips
Soft rings of smoke and weak scent wandering;
All cattle waste and rot, and their ill smell
Grows alway from the lank unsavoury flesh
That no man slays for offering; the sea
And waters moved beneath the heath and corn
Preserve the people of fin-twinkling fish,
And river-flies feed thick upon the smooth;
130
But all earth over is no man or bird
(Except the sweet race of the kingfisher)
That lacks not and is wearied with much loss.
Meantime the purple inward of the house
Was softened with all grace of scent and sound
In ear and nostril perfecting my praise;
Faint grape-flowers and cloven honey-cake
And the just grain with dues of the shed salt
Made me content: yet my hand loosened not
Its gripe upon your harvest all year long.
140
While I, thus woman-muffled in wan flesh
And waste externals of a perished face,
Preserved the levels of my wrath and love
Patiently ruled; and with soft offices
Cooled the sharp noons and busied the warm nights
In care of this my choice, this child my choice,
Triptolemus, the king's selected son:
That this fair yearlong body, which hath grown
Strong with strange milk upon the mortal lip
And nerved with half a god, might so increase
150
Outside the bulk and the bare scope of man:
And waxen over large to hold within
Base breath of yours and this impoverished air,
I might exalt him past the flame of stars,
The limit and walled reach of the great world.
Therefore my breast made common to his mouth
Immortal savours, and the taste whereat
Twice their hard life strains out the coloured veins
And twice its brain confirms the narrow shell.
Also at night, unwinding cloth from cloth
160
As who unhusks an almond to the white
And pastures curiously the purer taste,
I bared the gracious limbs and the soft feet,
Unswaddled the weak hands, and in mid ash
Laid the sweet flesh of either feeble side,
More tender for impressure of some touch
Than wax to any pen; and lit around
Fire, and made crawl the white worm-shapen flame,
And leap in little angers spark by spark
At head at once and feet; and the faint hair
170
Hissed with rare sprinkles in the closer curl,
And like scaled oarage of a keen thin fish
In sea-water, so in pure fire his feet
Struck out, and the flame bit not in his flesh,
But like a kiss it curled his lip, and heat
Fluttered his eyelids; so each night I blew
The hot ash red to purge him to full god.
Ill is it when fear hungers in the soul
For painful food, and chokes thereon, being fed;
And ill slant eyes interpret the straight sun,
180
But in their scope its white is wried to black:
By the queen Metaneira mean I this;
For with sick wrath upon her lips, and heart
Narrowing with fear the spleenful passages,
She thought to thread this web's fine ravel out,
Nor leave her shuttle split in combing it;
Therefore she stole on us, and with hard sight
Peered, and stooped close; then with pale open mouth
As the fire smote her in the eyes between
Cried, and the child's laugh, sharply shortening
190
As fire doth under rain, fell off; the flame
Writhed once all through and died, and in thick dark
Tears fell from mine on the child's weeping eyes,
Eyes dispossessed of strong inheritance
And mortal fallen anew. Who not the less
From bud of beard to pale-grey flower of hair
Shall wax vinewise to a lordly vine, whose grapes
Bleed the red heavy blood of swoln soft wine,
Subtle with sharp leaves' intricacy, until
Full of white years and blossom of hoary days
200
I take him perfected; for whose one sake
I am thus gracious to the least who stands
Filleted with white wool and girt upon
As he whose prayer endures upon the lip
And falls not waste: wherefore let sacrifice
Burn and run red in all the wider ways;
Seeing I have sworn by the pale temples' band
And poppied hair of gold Persephone
Sad-tressed and pleached low down about her brows,
And by the sorrow in her lips, and death
210
Her dumb and mournful-mouthed minister,
My word for you is eased of its harsh weight
And doubled with soft promise; and your king
Triptolemus, this Celeus dead and swathed
Purple and pale for golden burial,
Shall be your helper in my services,
Dividing earth and reaping fruits thereof
In fields where wait, well-girt, well-wreathen, all
The heavy-handed seasons all year through;
Saving the choice of warm spear-headed grain,
220
And stooping sharp to the slant-sided share
All beasts that furrow the remeasured land
With their bowed necks of burden equable.

Примечание.
Элевсин (ныне Элевсис) - древний город в Аттике, в 20 км от Афин, бывший культовый центр языческих богинь Деметры и Персефоны.


Cуинберн - 5 Посвящение (3-й и 4-й вариант перевода)

Суинбёрн Посвящение (Третий вариант перевода)

Cвоих ракушек нанесло
в подарок чистым пляжам море.
Мои ж дары творит моё стило,
Они взметаются в просторе:
не листья лавров, роз и лоз -
нет: плод трудов и вдохновенья,
что ветры рвут с моих волос
и в даль несут без промедленья.

Они - как шумные полки.
Рассвет их гонит как виденья.
Попав, как снег, в струю реки
они несутся по теченью.
Стихи - плоды ушедших лет,
итог попыток многократных.
В них винный след, кровавый след,-
всё в слёзных и чернильных пятнах.

Я сочинял стихи семь лет.
Жил мальчиком среди природы.
Стихи не сразу вышли в свет,
Уже поздней пришли к народу -
в морях у северных широт,
где вьюги властвуют свободно,
и в землях, в тех, где всё цветёт,
но мирты и любовь бесплодны.

Красавицы, леди и мисс :
Фраголетта, Долорес, Жюльетта,
Фаустина, Йоланда, Фелис -
по мне вы - сокровище света.
Ужели не встречу я вас ?
Вы - в грёзах, в глубинах сознанья.
Я б жарко вас обнял сейчас,
не въявь, но хотя бы в мечтанье !

Вы - будто преходящий сон:
проворнее волны текучей
да теней на стекле окон;
быстрее и милей созвучий.
Вот скрылись с волнами в отлив,
меж них сумевши затаиться:
В ушах - мотив... - Другой мотив...
Куда же мчатся песни-птицы ?

Они летят на крыльях слов -
не молкнут в мертвенных сезонах.
Листва ложится у стволов,
но птицы есть и в редких кронах.
Я в школе слышал их распев
и стал писать ещё в мальчишках,
и то же делал, повзрослев,
уже найдя кумиров в книжках.

Как быть, когда уже не юн, -
и петь не в мочь, хотя б хотели ?
Рука должна коснуться струн.
Устам доступна трель свирели.
Кто в мире рад всему вполне ? -
Не все ль до радостей охочи ? -
Но все ль стремятся к новизне ?
Вообразим ли день без ночи ?

Плюмаж поэзии красив.
Её нельзя лишать простора
среди лесов, полей и нив,
где всё пленительно для взора,
где в гордых башнях - высота,
в селеньях не живёт унылость,
и где любовь всегда чиста,
и всюду торжествует милость.

Там все истории ярки.
Там всё в блаженном затененье.
Там бились славные клинки.
Там благозвучное цветенье.
Там в ночь пришедшим на родник
отрады ищущим влюблённым
весна румяный нежный лик
являет с тактом благосклонным.

Певуний горести весна
бодрит, теплей вздувая пламя,
а буревестников она
зовёт помериться с ветрами.
Те песни-птицы, вопреки
всем шквалам, бьются в лютой брани,
а после, будто лепестки,
из глаз теряются в тумане.

Да будет справедливей мир
без очернительных нападок.
И да не рознят птиц ранжир
и анархичный беспорядок.
Пусть птицы-песни всех широт
без всякой ревности трескучей
в Дворце Искусств устроят слёт -
всеобщий звонкий пир созвучий.

Вся наша жизнь полна потерь,
а в юности вдвойне опасна.
Лишь только чистой правде верь,
чтоб не погибнуть понапрасну.
Надежды в испытаньях мрут,
и радость расстаётся с нами.
Защита от душевных смут -
доверие между друзьями.

Всегда, когда скудеет свет,
а Небо без своей короны,
беда ль Земле, что Солнца нет ? -
Луна нам светит с небосклона.
А Ночь - на Небе, полном звёзд, -
со свитой, в свадебном уборе,
даря нам сон, стаёт не пост ,
пока потом не сникнет в море.

Суинбёрн Посвящение. (Четвёртый вариант перевода).

На пляжах ракушки блестят -
как дань, что приносит им море.
Я ж - автор стихов и баллад,
даров, что летят на просторе -
листков, но не лавров и роз...-
плодов размышлений и бденья.
Ветра, оторвав их с волос,
разносят повсюду для чтенья.

Мне мнится: идёт легион
в другие края, как виденье,
и тает в потоках времён,
как льдинки в речном теченье.
То плод всех стараний - вослед
раздумий и мук многократных.
В листочках не мало помет,
все в алых и в слёзных пятнах.

То весь мой багаж за семь лет.
Мальчишкой влюбился в природу -
не вышел до времени в свет -
теперь обращаюсь к народу:
в морях у студёных широт,
где вьюги лютуют свободно;
и в землях, где радость цветёт,
но мирты и страсти бесплодны.

Красавицы, леди и мисс :
Фраголетта, Долорес, Жюльетта,
Фаустина, Йоланда, Фелис -
по мне вы - сокровище света.
Ужели не встречу я вас ?
Вы - в грёзах, в глубинах сознанья.
Я б жарко вас обнял сейчас,
не въявь, но хотя бы в мечтанье !

Вы - будто волнующий сон;
проворней, чем ветер летучий,
чем тени на стёклах окон;
нежнее ритмичных созвучий.
Вот скрылись вслед волнам в отлив,
в провалах сумев затаиться...
И мчит за мотивом мотив.
Куда ж вы летите, как птицы ?

Несётесь на крылышках слов,
не молкнете в мёртвых сезонах.
Листва улеглась у стволов,
и птицам не спрятаться в кронах...
Я в школе, вникая в распев,
ещё юнцом стал стихоплётом.
Строчил и потом, повзрослев,
в замену всем прочим заботам.

Где скрыться, когда ты не юн ?
Что слушать, где всё уж пропели ?
Ведь пальцам не просто без струн,
устам тяжело без свирели.
Чья жизнь только счастьем полна ?
Но все ль до подвижек охочи,
и всем ли нужна новизна
и дни, где не стало бы ночи ?

Здесь крылья пернатых везде -
трепещут под ветром плюмажи...
Да будут укрыты в беде !
Для них тут и рощи и пляжи.
Любовь их верна и чиста.
А в городе, в близости башен,
повсюду кругом красота
и дождь с высоты не страшен.

Так где же легенды ярки ?
Где ж всюду обилие теней ?
Где ж полнятся славой деньки ?
Где ж шелест цветущих растений -
чтоб ночью журчал там родник
и севшим с ним рядом влюблённым
Весна свой смеющийся лик
являла в зерцале сонном ?

Печальным певуньям весна
даёт отогреться в лазури,
а буревестникам слышна
надменная дерзость из хмури.
И те, не страшась, вопреки
всем штормам, в крылатом убранстве,
взлетают, будто лепестки,
и тают в далёком пространстве.

Да будет добрее наш мир
и мягче ко всем стихотворцам.
Не важно, кто крепок, кто сир.
Будь лириком ! Будь ратоборцем !
Пусть певчие с разных широт
летят без разборки трескучей
в Чертоги Искусства на слёт,
на пиршества звонких созвучий.

Вся жизнь состоит из потерь,
а в юности - всюду, всечасно,
так лучше без спешки проверь,
где правда ! Не гибни напрасно.
Надежды в трагедиях мрут,
и радость не вечно с нами.
Защита от нравственных смут -
лишь верный союз меж друзьями.

Всегда, как убавится свет
и Небо лишится Короны,
беда ли, что Солнца уж нет ? -
Луна поглядит с небосклона.
Вокруг - хороводы всех звёзд.
И Ночь - как Невеста в уборе -
торжественно станет на пост,
покамест не сгинет средь моря...

Algernon Charles Swinburne Dedication
1865

The sea gives her shells to the shingle,
    The earth gives her streams to the sea;
They are many, but my gift is single,
    My verses, the firstfruits of me.
Let the wind take the green and the grey leaf,
    Cast forth without fruit upon air;
Take rose-leaf and vine-leaf and bay-leaf
    Blown loose from the hair.

The night shakes them round me in legions,
    Dawn drives them before her like dreams;
Time sheds them like snows on strange regions,
    Swept shoreward on infinite streams;
Leaves pallid and sombre and ruddy,
    Dead fruits of the fugitive years;
Some stained as with wine and made bloody,
    And some as with tears.

Some scattered in seven years’ traces,
    As they fell from the boy that was then;
Long left among idle green places,
    Or gathered but now among men;
On seas full of wonder and peril,
    Blown white round the capes of the north;
Or in islands where myrtles are sterile
    And loves bring not forth.

O daughters of dreams and of stories
    That life is not wearied of yet,
Faustine, Fragoletta, Dolores,
    Felise and Yolande and Juliette,
Shall I find you not still, shall I miss you,
    When sleep, that is true or that seems,
Comes back to me hopeless to kiss you,
    O daughters of dreams?

They are past as a slumber that passes,
    As the dew of a dawn of old time;
More frail than the shadows on glasses,
    More fleet than a wave or a rhyme.
As the waves after ebb drawing seaward,
    When their hollows are full of the night,
So the birds that flew singing to me-ward
    Recede out of sight.

The songs of dead seasons, that wander
    On wings of articulate words;
Lost leaves that the shore-wind may squander,
    Light flocks of untameable birds;
Some sang to me dreaming in class-time
    And truant in hand as in tongue;
For the youngest were born of boy’s pastime,
    The eldest are young.

Is there shelter while life in them lingers,
    Is there hearing for songs that recede,
Tunes touched from a harp with man’s fingers
    Or blown with boy’s mouth in a reed?
Is there place in the land of your labour,
    Is there room in your world of delight,
Where change has not sorrow for neighbour
    And day has not night?

In their wings though the sea-wind yet quivers,
    Will you spare not a space for them there
Made green with the running of rivers
    And gracious with temperate air;
In the fields and the turreted cities,
    That cover from sunshine and rain
Fair passions and bountiful pities
    And loves without stain?

In a land of clear colours and stories,
    In a region of shadowless hours,
Where earth has a garment of glories
    And a murmur of musical flowers;
In woods where the spring half uncovers
    The flush of her amorous face,
By the waters that listen for lovers,
    For these is there place?

For the song-birds of sorrow, that muffle
    Their music as clouds do their fire:
For the storm-birds of passion, that ruffle
    Wild wings in a wind of desire;
In the stream of the storm as it settles
    Blown seaward, borne far from the sun,
Shaken loose on the darkness like petals
    Dropt one after one?

Though the world of your hands be more gracious
    And lovelier in lordship of things
Clothed round by sweet art with the spacious
    Warm heaven of her imminent wings,
Let them enter, unfledged and nigh fainting,
    For the love of old loves and lost times;
And receive in your palace of painting
    This revel of rhymes.

Though the seasons of man full of losses
    Make empty the years full of youth,
If but one thing be constant in crosses,
    Change lays not her hand upon truth;
Hopes die, and their tombs are for token
    That the grief as the joy of them ends
Ere time that breaks all men has broken
    The faith between friends.

Though the many lights dwindle to one light,
    There is help if the heaven has one;
Though the skies be discrowned of the sunlight
    And the earth dispossessed of the sun,
They have moonlight and sleep for repayment,
    When, refreshed as a bride and set free,
With stars and sea-winds in her raiment,
    Night sinks on the sea.





Cуинберн - 6 Баллада о тяготах

Суинберн Баллада о тяготах
(С английского).

Есть бремя дам, что блещут совершенством,
но вслед страстям возможны и позор,
и долгое прощание с блаженством.
К нам старость подбирается, как вор, -
восторги утомляют с неких пор.
В нас гаснет пыл и жажда воздыханий,
а лица портит нажитый узор.
Таков конец любых людских желаний.

Есть бремя  купленных постыдных связей.
Напрасно ожидать от них детей.
Мы не дождёмся дорогих оказий:
под шестьдесят - ни от кого вестей;
дрожат уста, и узок круг гостей;
в усталых веках - отблески мерцаний.
Любовь предстанет жальче всех затей.
Таков конец любых людских желаний.

Есть бремя сладких пошлых излияний.
Прикрой глаза ! Стыдись, что торгаши
готовы заплатить за сласть  лобзаний
и поделить с тобою барыши -
пока в  очах сияет глубь души. -
Но сгубит эту блажь  очарований -
затон, где муть и дремлют камыши.
Таков конец любых людских желаний. 

Есть бремя cтарческих страданий.
Мы будем в вечных страхах на одре
и, что ни ночь, мечтать о зорьке ранней
а днём - опять  - о ночи во дворе.
При скудной пище, в нищенской дыре,
стыдиться будем жалких одеяний,
в болезнях, будто корчась на костре.
Таков конец любых людских желаний.

Есть бремя перемены всех раскрасок
тускнеет жемчуг, сад под снегом сед.
Но нет нужды в примерке всяких масок,
хоть жизнь в страстях не красит наш портрет.
Надёжней сохранять природный цвет.
Судьбе смешно от пустоты мечтаний,
и прока в измененьях часто нет.
Таков конец любых людских желаний.

Есть бремя обязательных признаний:
расскажешь о своих часах и днях,
о всех словах любви - без умолчаний. -
Как одного лишь видела ты в снах,
к чему стремилась; где познала крах...
Но не вернёшь былых очарований.
Душа стремится в Ад как впопыхах.
Таков конец любых людских желаний. 

Есть бремя четырёх сезонов года.
Весною грозы и дожди редки,
и летом чаще славная погода,
но осень и зима - не пустяки.
Бывает трудно глянуть без тоски,
на холмики, где плачут в дни прощаний,
и на костры, где гаснут угольки...
Таков конец любых людских желаний. 

Есть бремя мёртвых лиц. Они далёко...
Они вне досягаемости рук.
Их не вернуть, как это  ни  жестоко.
К ним не дойдёт ни свет, ни звук.
Там сева нет, не жнут, не косят луг.
Там нет разлук и никаких свиданий.
Немой и нескончаемый досуг.
Таков конец любых людских желаний.

Есть бремя pадостей и жгучей страсти,
где ты себя в восторгах изведёшь.
И что ни час - все сыплют прах из пасти,
Любая молния - не бич, так нож.
Румянец гибнет - только бледность сплошь.
Где день сверкал, - вдруг темень без сияний,
и, вместо правды, торжествует ложь.
Таков конец любых людских желаний.

Посылка.
О Принц и бодрые друзья !  Проверьте !
Здесь истина - причём без назиданий:
от всякой радости лишь  шаг до смерти !
Таков конец любых людских желаний.

(Варианты.
Лишь в том урок любых людских исканий.
Хоть это горше всяких ожиданий.
Таков итог любых переживаний.
Всё это хлеще наших упований.
Таков финал любых людских желаний).
 

Algernon Charles Swinburne A Ballad of Burdens
 
The burden of fair women. Vain delight,
     And love self-slain in some sweet shameful way,
And sorrowful old age that comes by night
     As a thief comes that has no heart by day,
     And change that finds fair cheeks and leaves them grey,
And weariness that keeps awake for hire,
     And grief that says what pleasure used to say;
This is the end of every man's desire.

The burden of bought kisses. This is sore,
     A burden without fruit in childbearing;
Between the nightfall and the dawn threescore,
     Threescore between the dawn and evening.
     The shuddering in thy lips, the shuddering
In thy sad eyelids tremulous like fire,
     Makes love seem shameful and a wretched thing.
This is the end of every man's desire.

The burden of sweet speeches. Nay, kneel down,
     Cover thy head, and weep; for verily
These market-men that buy thy white and brown
     In the last days shall take no thought for thee.
     In the last days like earth thy face shall be,
Yea, like sea-marsh made thick with brine and mire,
     Sad with sick leavings of the sterile sea.
This is the end of every man's desire.

The burden of long living. Thou shalt fear
     Waking, and sleeping mourn upon thy bed;
And say at night "Would God the day were here,"
     And say at dawn "Would God the day were dead."
     With weary days thou shalt be clothed and fed,
Аnd wear remorse of heart for thine attire,
     Pain for thy girdle and sorrow upon thine head;
This is the end of every man's desire.

The burden of bright colours. Thou shalt see
     Gold tarnished, and the grey above the green;
And as the thing thou seest thy face shall be,
     And no more as the thing beforetime seen.
     And thou shalt say of mercy "It hath been,"
And living, watch the old lips and loves expire,
     And talking, tears shall take thy breath between;
This is the end of every man's desire.

The burden of sad sayings. In that day
     Thou shalt tell all thy days and hours, and tell
Thy times and ways and words of love, and say
     How one was dear and one desirable,
     And sweet was life to hear and sweet to smell,
But now with lights reverse the old hours retire
     And the last hour is shod with fire from hell;
This is the end of every man's desire.

The burden of four seasons. Rain in spring,
     White rain and wind among the tender trees;
A summer of green sorrows gathering,
     Rank autumn in a mist of miseries,
     With sad face set towards the year, that sees
The charred ash drop out of the dropping pyre,
     And winter wan with many maladies;
This is the end of every man's desire.

The burden of dead faces. Out of sight
     And out of love, beyond the reach of hands,
Changed in the changing of the dark and light,
      They walk and weep about the barren lands
     Where no seed is nor any garner stands,
Where in short breaths the doubtful days respire,
     And time's turned glass lets through the sighing sands;
This is the end of every man's desire.

The burden of much gladness. Life and lust
     Forsake thee, and the face of thy delight;
And underfoot the heavy hour strews dust,
     And overhead strange weathers burn and bite;
     And where the red was, lo the bloodless white,
And where the truth was, the likeness of a liar,
And where the day was, the likeness of the night;
     This is the end of every man's desire.

L'ENVOY
Princes, and ye whom pleasure quickeneth,
     Heed well this rhyme before your pleasure tire;
For life is sweet, but after life is death.
     This is the end of every man's desire.  


Cуинберн - 5 Посвящение 1-й и 2-й варианты перевода.

Суинбёрн Посвящение (Первый вариант)
(С английского).

Cвоих ракушек нанесло
в подарок чистым пляжам море,
 я ж славлю, в руку взяв стило,
Творца всего, что есть в просторе.
Меж тем листва летит вразброс,
и ветер рвёт её, как волос,
сбивает с лавров, с щедрых лоз,
и грозно повышает голос.

В ночи разгулье страшных вьюг,
к утру - кошмарные картины,
как будто всё в снегу вокруг,
а в реках буйные лавины.
Опав, листва совсем бледна,
бледней моих страниц приватных:
на некоторых кровь видна,
другие - в явных слёзных пятнах.

Иные стёрлись за семь лет...
Сперва считал, что очень зелен
и не созрел для входа в свет,
куда был сызмала нацелен.
Теперь - среди чудес и гроз,
где риск и разные невзгоды,
где мало миртов или роз,
а от любви не ждём приплода.

Дочурки снов и антреприз:
Долорес, Фаустина, Фраголетта,
Жюльетта, Иоланда и Фелис -
по мне вы - украшенье света.
Ужели не сыщу я вас ?
Вот сплю: вы где-то в подсознанье.
И рад расцеловать подчас -
не въявь, а лишь в мечтанье !

Они - как вспышки в лёгком сне,
как радужки в росе сыпучей,
как тени облаков в окне, -
подвижны, будто бег созвучий.
Они с отливною волной
уходят в море, как наяды,
и, будто птицы в час ночной,
сбегают вон от взгляда.

Порою вспомню невзначай
напевы умерших сезонов,
свист ветра, крики птичьих стай -
смешенье удальства и стонов.
Я слышал, даже задремав,
звучанье плача или марша.
Вне классов, посреди забав,
я не хотел казаться старше.

В селеньях редок уголок,
где не рождались бы поэты,
и где б руке был чужд смычок,
а ищущим устам кларнеты.
И есть ли место на Земле,
где все до радостей охочи,
но свет не уступал бы мгле
и были б дни без ночи ?

Вот крылья птиц трепещут на лугу.
Их выбор места мне понятен.
Там зелень у реки на берегу
и воздух чист и благодатен.
На башнях рядом да в полях
спасались от дождя и пекла.
Семейных пар не мучил страх,
любовь у них не блекла.

Страна со славой вековой,
где ярки краски и преданья,
где прочно царствует покой, -
вся как цветник без увяданья.
Всегда, едва придёт весна,
румянцем солнечным играя,
влюблённым парам та страна
во всём замена Рая.

Во всех печальных птиц весна
вселяет певческое пламя,
а грозных боевых она
зовёт к сражению с ветрами.
Так те, без страха в вихрях бурь,
победы ищут в дикой драме,
над морем и, уйдя в лазурь,
мелькают лепестками... ...

О Боже ! Правя Естеством.
Добрее будь в реальном мире,
явив в могуществе своём
крылатый облик в звёздной шири.
Пусть ныне каждый, кто убог,
но одарён умом и чувством,
придёт украсить Ваш чертог
и радовать искусством.

Шли времена людских потерь,
и юных сил осталось мало -
хотя крестов полно теперь,
но истина не умирала.
Надежда мрёт, а в памяти жива.
Беде и радости есть мера.
И пусть всё смелют жернова -
не пропадает Вера.

Исчезнет Солнце ?! Что ж тогда ?
Для многих звёзд не станет места ?
Но мы не сгинем без следа:
спасёт нас Дивная Невеста.
Останется прекрасная Луна:
за нас даст этот выкуп вскоре.
Жизнь будет вновь освещена -
и Ночь утонет в море.

Algernon Charles Swinburne Dedication
1865

The sea gives her shells to the shingle,
    The earth gives her streams to the sea;
They are many, but my gift is single,
    My verses, the firstfruits of me.
Let the wind take the green and the grey leaf,
    Cast forth without fruit upon air;
Take rose-leaf and vine-leaf and bay-leaf
    Blown loose from the hair.

The night shakes them round me in legions,
    Dawn drives them before her like dreams;
Time sheds them like snows on strange regions,
    Swept shoreward on infinite streams;
Leaves pallid and sombre and ruddy,
    Dead fruits of the fugitive years;
Some stained as with wine and made bloody,
    And some as with tears.

Some scattered in seven years’ traces,
    As they fell from the boy that was then;
Long left among idle green places,
    Or gathered but now among men;
On seas full of wonder and peril,
    Blown white round the capes of the north;
Or in islands where myrtles are sterile
    And loves bring not forth.

O daughters of dreams and of stories
    That life is not wearied of yet,
Faustine, Fragoletta, Dolores,
    Felise and Yolande and Juliette,
Shall I find you not still, shall I miss you,
    When sleep, that is true or that seems,
Comes back to me hopeless to kiss you,
    O daughters of dreams?

They are past as a slumber that passes,
    As the dew of a dawn of old time;
More frail than the shadows on glasses,
    More fleet than a wave or a rhyme.
As the waves after ebb drawing seaward,
    When their hollows are full of the night,
So the birds that flew singing to me-ward
    Recede out of sight.

The songs of dead seasons, that wander
    On wings of articulate words;
Lost leaves that the shore-wind may squander,
    Light flocks of untameable birds;
Some sang to me dreaming in class-time
    And truant in hand as in tongue;
For the youngest were born of boy’s pastime,
    The eldest are young.

Is there shelter while life in them lingers,
    Is there hearing for songs that recede,
Tunes touched from a harp with man’s fingers
    Or blown with boy’s mouth in a reed?
Is there place in the land of your labour,
    Is there room in your world of delight,
Where change has not sorrow for neighbour
    And day has not night?

In their wings though the sea-wind yet quivers,
    Will you spare not a space for them there
Made green with the running of rivers
    And gracious with temperate air;
In the fields and the turreted cities,
    That cover from sunshine and rain
Fair passions and bountiful pities
    And loves without stain?

In a land of clear colours and stories,
    In a region of shadowless hours,
Where earth has a garment of glories
    And a murmur of musical flowers;
In woods where the spring half uncovers
    The flush of her amorous face,
By the waters that listen for lovers,
    For these is there place?

For the song-birds of sorrow, that muffle
    Their music as clouds do their fire:
For the storm-birds of passion, that ruffle
    Wild wings in a wind of desire;
In the stream of the storm as it settles
    Blown seaward, borne far from the sun,
Shaken loose on the darkness like petals
    Dropt one after one?

Though the world of your hands be more gracious
    And lovelier in lordship of things
Clothed round by sweet art with the spacious
    Warm heaven of her imminent wings,
Let them enter, unfledged and nigh fainting,
    For the love of old loves and lost times;
And receive in your palace of painting
    This revel of rhymes.

Though the seasons of man full of losses
    Make empty the years full of youth,
If but one thing be constant in crosses,
    Change lays not her hand upon truth;
Hopes die, and their tombs are for token
    That the grief as the joy of them ends
Ere time that breaks all men has broken
    The faith between friends.

Though the many lights dwindle to one light,
    There is help if the heaven has one;
Though the skies be discrowned of the sunlight
    And the earth dispossessed of the sun,
They have moonlight and sleep for repayment,
    When, refreshed as a bride and set free,
With stars and sea-winds in her raiment,
    Night sinks on the sea.

Суинбёрн   Посвящение (Второй вариант)

На пляжах ракушки блестят -
как дань, что приносит им море.
Я ж - автор стихов и баллад,
в честь Божью, звенящих в просторе,
где ветер, вслед песням, понёс,
срывая с кустов шевелюру -
листву увядающих лоз
и лавров, заснувших понуро.

И кружатся листья вокруг.
Мне снится: идут легионы,
и снег нескончаемых вьюг
усеял прибрежные склоны.
Листва под ногами бледна -
в сырых и багровых отливах.
И та же подкраска видна
в набросках моих сиротливых.

Я всё их мытарил семь лет.
Был юношей вовсе не зрелым,
без всякого выхода в свет;
лишь позже стал более смелым
в житье меж чудес и угроз
и всяческого вероломства,
где мало чарующих роз,
где даже любовь без потомства.

Красавицы, леди и мисс :
Фраголетта, Долорес, Жюльетта,
Фаустина, Йоланда, Фелис -
по мне вы - сокровище света.
Ужели не встречу я вас ?
Вы - в грёзах, в глубинах сознанья.
Я б жарко вас обнял сейчас,
не въявь, но хотя бы в мечтанье !

Вы - краше чудес в миражах,
в вас чары волшебных созвучий.
Вы - вроде зарничек в глазах
в блистанье дождинки бегучей.
То с птицами вам по пути,
то рвётесь с отливом в пучину -
и вечно спешите уйти...
А ну-ка ! Поймайте ундину !

В ушах мельтешенье и грай:
звучания давних сезонов,
свист ветра и выкрики стай -
смешенье восторга и стонов.
Я в классах, бывало дремал,
мне чудились песни и марши.
Забавясь, хоть был уж не мал,
не тщился казаться постарше.

Нас радует звонкая трель.
Не сыщешь селенья, где б юным
была бы противна свирель;
где пальцы не льнули бы к струнам.
Всем хочется выйти на свет.
Все двигаться к счастью охочи,
но будет ли весел сосед,
увидев пропажу ночи ?

Вот крылья пернатых везде -
трепещут под резким норд-остом,
но птицы не будут в беде.
Здесь город им служит форпостом.
Зелёный прибрежный лужок -
под солнцем в заботе и ласке,
и в тенях от башен тот прок,
что можно любить без опаски.

У нас есть легенды отцов,
в них наша бессмертная слава.
Есть россыпи нежных цветов,
и наши леса величавы.
Когда наступает весна,
в общенье не надобны речи.
Влюблённые ночью без сна
Проводят безмолвные встречи.

Печальных пичужек весна
бодрит, разжигая в них пламя,
а птиц, что покрепче, она
зовёт побороться с ветрами.
Те, гордо, в объятиях бурь,
дерутся в отчаянной брани -
где тучи скрывают лазурь,
а птицы - в дали, в тумане.

О Боже ! Стань правым во всём,
и в чистой слепящей порфире
будь добр и всеведущ при том,
всё видя из сказочной шири.
Пусть каждый - и тот, кто убог,
но блещет талантом и чувством,
приходит в небесный чертог -
как гость, осенённый искусством.

Шли годы обид и утрат.
Кипучих стремлений не стало.
Не счесть схороненных ребят.
Лишь истина не умирала.
Надежду несчастье не гнёт.
Никто не упомнит примера.
Какая беда ни придёт,
не гибнет упрямая Вера.

Вот станет беззвёздною Ночь,
а Солнце укатится с места,
так Небо должно нам помочь:
спасёт нас планета-Невеста.
Неспешно зажжётся Луна
и звёзды все выкупит вскоре,
какой ни была бы цена !
Что ж Ночь ? - Ей хоть в воду от горя.



Cуинберн - 4 Август и Утопленные

Суинбёрн Август
(С английского).

Четыре яблока созрели:
два золотых, а два - алели.
Внутри бродил в них свежий сок,
и каждый яблочный листок
уже коробился кургузо,
как в поле стебли кукурузы.

Приятным запахом сполна
вокруг почти упоена
вся роща - с чуткими губами:
ветвями, травами и мхами.
Отраден чудный окоём,
хоть в светлый день, хоть под дождём.

Висят плоды с их духом пряным.
Любуюсь золотым и рдяным.
В укромности в разгаре дня
сыскалось место для меня.
А Солнце с неба жжёт немило
и вот всю зелень усыпило.

И листья золотом зажглись,
и осенилась даль и близь.
И песня рвётся с губ упрямо.
Я чую поступь милой Дамы.
Пришла б скорей ! Во мне мечта -
она вселилась и в уста.

Как в серебристой атмосфере,
когда светло, по крайней мере,
в безмолвных августовских днях,
звучало всё в полутонах,
и кукуруза при Луне
казалась золотою мне.

Душа в восторге трепетала,
ища в симметрии садов
путей к гармонии миров.
Когда Луна цвета меняла,
так слаще всех земных хоров
был звук небесного хорала.

Но до Луны была пора,
что всё упрямилась жара.
Я подошёл, чтоб опереться,
к стволу, что больше был по сердцу:
Его цвета манили красотой -
зелёный, красный, золотой…

Я лёг. Сгустились ароматы.
Роса блистала желтовато.
Стекалась пятнами воды
и на листву, и на плоды.
И ветерок летал игриво.
Он не сменил свои мотивы.

Листва влажна. Плоды - под ней,
а подо мною - крепь корней.
И тёплый мох, на чём лежу я, -
почти как золотые струи
воды в немом потоке дней.
А зов Любви был всё сильней...

Четыре яблока висят.
Цвета их манят каждый взгляд.
В них спелый буйный сок искрится
c оттенком кос моей Царицы.
В них яркость золотых стеблей,
что в жатву полнят ширь полей.

Суинберн Август (исправленный вариант).

Четыре яблока созрели:
два золотых, а два - алели.
Внутри бродил в них свежий сок,
и каждый яблочный листок
по цвету выглядел не деле,
как кукурузный стебелёк.

Приятным запахом сполна
вокруг почти упоена
вся роща - с чуткими губами:
ветвями, травами и мхами.
Как чудно выглядит она
порою даже под дождями !

Висят плоды с их духом пряным.
Любуюсь золотым и рдяным.
В укромности в разгаре дня
сыскалось место для меня.
Как мне не стать немножко пьяным,
где яблоки висят, маня ?

И листья золотом зажглись,
и осенилась даль и близь.
И песня рвётся с губ упрямо.
Я чую поступь милой Дамы.
Приди ж скорей, не задержись !
Зову и жду тебя упрямо.

Всё шло в умеренной манере -
как в серебристой атмосфере.
В безмолвных августовских днях,
звучало всё в полутонах,
но ночью, под луной, в пленэре
горело золото в снопах.

Душа в восторге трепетала,
когда Луна цвета меняла.
Кругом в симметрии садов
был след гармонии миров.
С самих небес неслись хоралы
стройнее всех земных хоров.

Но до Луны была пора,
что всё упрямилась жара...
Я подошёл, чтоб отдышатья
под крону, где была прохладца
да шелест - славный, до утра,
при том и листья золотятся.

Я лёг. Сгустились ароматы.
Роса блистала желтовато.
Стекалась пятнами воды
и на листву, и на плоды.
И ветерок всё дул завзято,
но не менял свои лады.

Плоды нежны. Листва влажна.
А корню мягкость мха важна,-
тем бытие его согрето, -
как для воды потоки света,
идущие с небес до дна;
как век его Любви Поэту.

Четыре яблока висят.
Цвета их манят каждый взгляд.
В них спелый буйный сок искрится
с оттенком кос моей Царицы.
То золото - великий клад -
амбары собранной пшеницы...

Cуинбёрн Август (второй исправленный вариант).

Четыре яблока созрели:
два золотых, а два - алели.
Внутри бродил в них свежий сок,
и каждый яблочный листок
по цвету выглядел не деле,
как жёлтый хлебный стебелёк.

Приятным запахом сполна
вокруг почти упоена
вся роща - с чуткими губами:
ветвями, травами и мхами.
Как чудно выглядит она
порою даже под дождями !

Висят плоды с их духом пряным.
Любуюсь золотым и рдяным.
В укромности в разгаре дня
сыскалось место для меня.
Как мне не стать немножко пьяным,
где яблоки висят, маня ?

И листья золотом зажглись,
и осенилась даль и близь.
И песня рвётся с губ упрямо.
Я чую поступь милой Дамы.
Приди ж скорей, не задержись !
Зову и жду тебя упрямо.

А в полдень мне была видна
серебряная пелена.
В безмолвных августовских днях,
звучало всё в полутонах,
но ночью, как взошла Луна,
горело золото в снопах.

Душа в восторге трепетала,
когда Луна цвета меняла.
Кругом в симметрии садов
был след гармонии миров.
С самих небес неслись хоралы
стройнее всех земных хоров.

Но до Луны была пора,
что всё упрямилась жара...
Пришлось, чтоб отдышалось тело
внимать всю ночь, как шелестела
густая крона до утра,
пока та вся не заалела.

И вот совсем смирился зной
Роса блистала желтизной.
Стекала струйками воды -
и на листву, и на плоды.
Резвился ветер озорной,
но не менял свои лады.

Плоды нежны. Листва влажна.
А корню мягкость мха важна,-
тем бытие его согрето, -
как для воды потоки света,
идущие с небес до дна;
как век его Любви Поэту.

Четыре яблока висят.
Цвета их манят каждый взгляд.
В них спелый буйный сок искрится
с оттенком кос моей Царицы.
То золото - великий клад -
амбары собранной пшеницы...

Swinburne August

There were four apples on the bough,
Half gold half red, that one might know
The blood was ripe inside the core;
The colour of the leaves was more
Like stems of yellow corn that grow
Through all the gold June meadow’s floor.
 
The warm smell of the fruit was good
To feed on, and the split green wood,
With all its bearded lips and stains
Of mosses in the cloven veins,
Most pleasant, if one lay or stood
In sunshine or in happy rains.
 
There were four apples on the tree,
Red stained through gold, that all might see
The sun went warm from core to rind;
The green leaves made the summer blind
In that soft place they kept for me
With golden apples shut behind.
 
The leaves caught gold across the sun,
And where the bluest air begun,
Thirsted for song to help the heat;
As I to feel my lady’s feet
Draw close before the day were done;
Both lips grew dry with dreams of it.

In the mute August afternoon
They trembled to some undertune
Of music in the silver air;
Great pleasure was it to be there
Till green turned duskier and the moon
Coloured the corn-sheaves like gold hair.
 
That August time it was delight
To watch the red moons wane to white
’Twixt grey seamed stems of apple-trees;
A sense of heavy harmonies
Grew on the growth of patient night,
More sweet than shapen music is.
 
But some three hours before the moon
The air, still eager from the noon,
Flagged after heat, not wholly dead;
Against the stem I leant my head;
The colour soothed me like a tune,
Green leaves all round the gold and red.
 
I lay there till the warm smell grew
More sharp, when flecks of yellow dew
Between the round ripe leaves had blurred
The rind with stain and wet; I heard
A wind that blew and breathed and blew,
Too weak to alter its one word.

The wet leaves next the gentle fruit
Felt smoother, and the brown tree-root
Felt the mould warmer: I too felt
(As water feels the slow gold melt
Right through it when the day burns mute)
The peace of time wherein love dwelt.

There were four apples on the tree,
Gold stained on red that all might see
The sweet blood filled them to the core:
The colour of her hair is more
Like stems of fair faint gold, that be
Mown from the harvest’s middle floor.

Cуинбёрн Утопленные
(С английского).

Нам, людям, не даёт пропасть,
дарит нас вечной благодатью
верховная святая власть
со всей своей небесной ратью.

Из Франции уж пятый год
хлестала кровь сквозь все границы:
король взошёл на эшафот,
но кровь не прекращала литься.

К Луаре поспешил Харон
и, сделав адскою рекою,
топил в ней всех нещадно он:
кого хотел, связав по двое.

Там суд держали над бойцом,
умевшим, не страшась, бороться,
и над красавицей с лицом,
сиявшим юным благородством.

Была лишь гибель впереди,
но у него горели взоры.
Хоть их связали грудь к груди,
остались искорки задора.

Блондинка сделалась серей -
он вспыхнул ярко, будто пламя,
грозовой молнии бодрей:
не дрогнул перед палачами.

Тряхнул упрямой головой:
"Я б сам вас всех связал верёвкой.
Терпите: я ведь неживой !"
А те ответили с издёвкой.

"Судья ! Как только обвинят,
в защиту стану перед Богом:
""Ни я, ни друг не виноват.
Суди дела по их итогам.

Когда бы я Тебе служил,
так и с врагами Сына бился,
и никого бы не щадил,
и ни на пядь не отстранился.

Скажи, что не винишь ни в чём,
прости, не злись на упущенья.
Хоть гнев твой я сравню с мечом,
но нам положено прощенье.

Всеведущий ! Ты знаешь, как
он был силён и стоек в споре.
Сочтёшь ли это за пустяк ?
В величии он шире моря.

"Ту даму я весь век любил...
По зову страсти окаянной
признаньем только б оскорбил.
Но скоро станет бездыханной !

Не любит ли теперь, спрошу.
Хоть да, хоть нет ! - И вновь разлука.
Хваленье Господу вершу:
взманил мечтой - в итоге мука.

Героем не был. С мелюзгой
и с целым миром вместе с нами,
погибнем где-то под водой,
смеясь, сомкнувшись с ней губами.

И да воздаст за то ей Бог,
что мне на сердце наступила,
свершивши то, что он не мог:
любовной страстью заразила.

Любовь - вершина всех услад
и утоленье вечной жажды !
Куда сбежит - не сыщет взгляд,
а боги не пришлют нам дважды.

Мне тяжко - слёз не утереть,
и всё же рад любой щедроте.
Живым, собравшись умереть,
твержу: я горд, что вы живёте.

Луара мчала нас, гоня,
а в море плыли с мели к мели.
Держал её, она - меня.
Душа и плоть - к последней цели.

Пока я около тебя,
пока дышу, пока не сгину,
обнимешь ли меня, любя,
чтоб подсластить мою кончину ?

Блаженный плеск мятежных струй,
и больше ничего не надо:
за наш последний поцелуй
готов гореть в горниле Ада.

Cуинбёрн Утопленные (Исправленный второй вариант).

Какая людям ни грозит напасть,
пусть сердцем свято верят в провиденье,
в небесную божественную власть,
что нам дарит любовь и попеченье.

Уж пятый год в крови была земля.
И злой богиней во фригийском колпаке
вся Франция, казнивши короля,
страшила сонный мир оружием в руке.

Людей водой возили для расправ.
Глумясь, девиц с парнями, сразу в паре,
топили в речке, накрепко связав, -
так волны стали алыми в Луаре.

В тот день шёл суд над бравым молодцом,
ещё разгорячённым после боя,
и девушкой с испуганным лицом,
прекрасною и гордою собою.

Судья велел сковать их грудь к груди.
Она совсем ослепла от смущенья,
а друг, хоть знал, что ждёт их впереди,
но очи лишь пылали в восхищенье.

Блондинка становилась всё слабей,
а в парне яро разгорелось пламя,
как молнии поверх морских зыбей,
и смех его взгремел над палачами.

Тряхнул своей упрямой головой:
"Скажу вам всем немного в назиданье.
Терпите, каты ! Я ведь неживой". -
Увидел их ехидное кривлянье.

"Судья ! По завершенью смертных мук,
пред Богом, позабыв, как было туго,
взмолюсь, чтоб взыскан был мой верный друг:
безмерно велика его заслуга !

Любя Тебя, я стал бы защищать,
и Твоего спасал бы в битвах Сына.
Вовек не отступился б ни на пядь,
какая б ни грозила мне пучина.

Не укоряй обоих нас ни в чём.
Будь милостив, прости за упущенья.
Твой грозный гнев могу сравнить с мечом,
но мы из тех, кому дают прощенье.

О Господи ! Ты сам свидетель как
мой друг для друга всё свершит без спора.
Сочтёшь ли Ты такое за пустяк ?
Величием тот факт обширней моря !

Ту девушку и я давно любил
по воле охватившей душу страсти.
Признаньем бы обоих оскорбил...
А нынче с ней мы гибнем по несчастью.

Не полюбила ль наконец ? - Спрошу !
Хоть да, хоть нет ! Закончилась разлука.
Хваленье Всемогущему вершу:
взманил мечтой - и вот в итоге мука !

Не стал героем. С разной мелюзгой,
как целый мир подобных, вместе с нами,
смеясь, утонем где-то под водой,
сомкнувшись и губами, и глазами.

И да воздаст за то ей добрый Бог,
что ножкой мне на сердце наступила
и совершила то, что он не мог:
зажгла во мне любовь и окрылила.

Любовь - вершина всех людских услад
и утоленье нашей вечной жажды.
Куда сбежит ? - Не сыщет жадный взгляд,
и Боги не пришлют её нам дважды.

Мне тяжко, слёз не в силах утереть,
но всё же радуюсь любой щедроте.
Живым, уже готовый умереть,
твержу: я горд уж тем, что вы живёте.

Луара мчит, всё ниже нас гоня,
и к морю мы плывём от мели к мели.
И я держу её, она - меня.
Душа и плоть спешат к единой цели.

Пока ещё я около тебя,
пока ещё дышу, пока не сгину,
как знать, обнимешь ли меня, любя,
чтоб напоследок подсластить кончину ?

Блаженный плеск мятежных водных струй -
и больше ничего уже не надо.
За наш последний горький поцелуй
готов хоть век гореть в горниле Ада.

Swinburne Les Noyades

Whatever a man of the sons of men
Shall say to his heart of the lords above,
They have shown man verily, once and again,
Marvellous mercies and infinite love.

In the wild fifth year of the change of things,
When France was glorious and blood-red, fair
With dust of battle and deaths of kings,
A queen of men, with helmeted hair,

Carrier came down to the Loire and slew,
Till all the ways and the waves waxed red:
Bound and drowned, slaying two by two,
Maidens and young men, naked and wed.

They brought on a day to his judgment-place
One rough with labour and red with fight,
And a lady noble by name and face,
Faultless, a maiden, wonderful, white.

She knew not, being for shame's sake blind,
If his eyes were hot on her face hard by.
And the judge bade strip and ship them, and bind
Bosom to bosom, to drown and die.

The white girl winced and whitened; but he
Caught fire, waxed bright as a great bright flame
Seen with thunder far out on the sea,
Laughed hard as the glad blood went and came.

Twice his lips quailed with delight, then said,
"I have but a word to you all, one word;
Bear with me; surely I am but dead;"
And all they laughed and mocked him and heard.

"Judge, when they open the judgment-roll,
I will stand upright before God and pray:
'Lord God, have mercy on one man's soul,
For his mercy was great upon earth, I say.

"'Lord, if I loved thee—Lord, if I served —
If these who darkened thy fair Son's face
I fought with, sparing not one, nor swerved
A hand's-breadth, Lord, in the perilous place —

"'I pray thee say to this man, O Lord,
Sit thou for him at my feet on a throne.
I will face thy wrath, though it bite as a sword,
And my soul shall burn for his soul, and atone.

"'For, Lord, thou knowest, O God most wise,
How gracious on earth were his deeds towards me.
Shall this be a small thing in thine eyes,
That is greater in mine than the whole great sea?'

"I have loved this woman my whole life long,
And even for love's sake when have I said
'I love you'? when have I done you wrong,
Living? but now I shall have you dead.

"Yea, now, do I bid you love me, love?
Love me or loathe, we are one not twain.
But God be praised in his heaven above
For this my pleasure and that my pain !

"For never a man, being mean like me,
Shall die like me till the whole world dies.
I shall drown with her, laughing for love; and she
Mix with me, touching me, lips and eyes.

"Shall she not know me and see me all through,
Me, on whose heart as a worm she trod?
You have given me, God requite it you,
What man yet never was given of God."

O sweet one love, O my life's delight,
Dear, though the days have divided us,
Lost beyond hope, taken far out of sight,
Not twice in the world shall the gods do thus.

Had it been so hard for my love? but I,
Though the gods gave all that a god can give,
I had chosen rather the gift to die,
Cease, and be glad above all that live.

For the Loire would have driven us down to the sea,
And the sea would have pitched us from shoal to shoal;
And I should have held you, and you held me,
As flesh holds flesh, and the soul the soul.

Could I change you, help you to love me, sweet,
Could I give you the love that would sweeten death,
We should yield, go down, locked hands and feet,
Die, drown together, and breath catch breath;

But you would have felt my soul in a kiss,
And known that once if I loved you well;
And I would have given my soul for this
To burn for ever in burning hell.


Cуинберн - 3 Прокажённая

Суинбёрн  Прокажённая
(С английского).

Всего важней во все века -
Любовь, и нет такой криницы,
где б влага так была сладка...
Ничто с тем чувством не сравнится.

За право чмокнуть меж бровей
 я в королевском замке яства
всегда нёс пассии моей.
Лишь для неё умел стараться.

Но - как писец - был ей не люб.
У фрейлины, взамен улыбки
текла одна брезгливость с губ.
Мои надежды были зыбки.

Не устаю себя терзать.
Бог в гневе: всё творю без спроса...-
И  вот простил ! - Могу лобзать
её глаза; сплетать ей косы.

Ей дорог был другой, не я.
В разлуке жить не стало мочи.
Так рад: теперь она моя -
целую голову и очи.

Всего важней во все века
Любовь. Иного не откроем,
хоть улетим за облака...
Всё было ясно нам обоим.

Три факта вспомнил неспроста:
ей мил был рыцарь, полный силы.
Его за алые уста
и кудри русые любила.

Мне не забыть  про тот закат -
как шли вдвоём к её балкону,
чтоб он не рыскал наугад.
Она шепталась с ним влюблённо.

(Бывало, зябла пара ног,
так грелись у меня в ладошке.
Вся дама вверх, под потолок
в руке взлетала, встав на ножки).

"Мой друг ! - сказала. - Бог простит,
хотя грешна, лишившись чести.
Прошу людей забыть мой стыд
со всей моей виною вместе".

Я слушал и кивал ей в такт.
Она сидела на постели,
поджавши ноги. Третий факт
был как снаряд, достигший цели.

Распорядителем времён,
царём нам данного предела
недуг смертельный был вселён
в её пленительное тело.

Была приятней и милей,
чем трели лучших певчих птичек,
теперь куражатся над ней...
Любой наглец её обидчик.

Её везде и все клянут
всё яростнее, злей и чаще.
Тупые дурни не поймут,
кто всех других на свете слаще.

Тот трогал мягкий шёлк волос,
тот обнимался исступлённо, -
он будет помнить запах роз
и трепет молодого лона.

Из горла вырывался крик,
тем чаще, чем страстнее ласки,
но назревал желанный миг -
и лишь восторги без опаски !

Ночами был затушен свет.
но после встреч нa коже друга
пылал зловещий алый след -
он прочь сбежал, страшась недуга.

Я в мазанке укрылся с ней,
снабжал водой и скудной пищей
и рад был чмокнуть меж бровей.
Сам чуть не умер. Жил как нищий.

Вода - задаром, хлеба нет.
Лишь лебеда нас выручала.
И я, лобзая свой предмет
о сне и пище думал мало.

И я ухаживать был рад,
и слёзы лил при том помногу,
служил, не требуя наград
и вопреки запретам Бога.

"Молю тебя, не беспокой,
оставь меня где жду кончины !" -
сказав, махнула мне рукой
и зарыдала от кручины.

И я - в ответ: "Пойми сама:
нас двое. Нам одна дорога.
Я не хочу, сходя с ума,
предать тебя по воле Бога".

Пусть нас возненавидит Он,
но нам поддержкой будет клятва
не сдаться посреди препон
и лишь крепить любовь до жатвы...

Полгода - прочь: она мертва...
Cудьба была ко мне жестока.
Что делал ? Те ль сказал слова,
когда затеял с Небом склоку ?

Что в милой всё ещё цветёт,
уходит нынче, как сквозь сито.
Откроется ли мёртвый рот ?
Шепнёт ли мне что позабыто ?

Полгода - прочь: ледышки ног -
в моей руке. Седые пряди.
А золотых волос - лишь клок.
Я их целую, грустно глядя.

Схожу с ума от стёртых век.
Её лицо костлявым стало.
Теперь страшней любых калек,
а прежде лилией сияла.

Она просила: "Будь добрей.
Устала я. Скончаюсь скоро.
Утешь хоть чем-то поскорей"... -
И умерла. И нет позора.

Презрение ко мне опять
открылось в дни её кончины.
Не должен был её лобзать
как ослеплённый дурачина.

Верней, я был любим - чуть-чуть:
служа ей сверх всех светских правил,
смог новую любовь вдохнуть.
Не жаждала - тупик заставил.

Я сил и нервов не берёг.
Полгода в искреннем старанье
лелеял гибнущий цветок
и жил в волшебном упованье.

Пока ухаживал за ней,
она б не смела отпереться:
презренье стало лишь сильней -
былая страсть держалась в сердце.

Моей любви не приняла.
Писец строчил не как ей надо,
и песня вышла не мила,
не вдохновляла серенада...

Я все таланты прилагал,
готов был сделать что угодно,
и вот безрадостный финал -
то сердце было несвободно.

И вот он, наконец, итог.
Почти ослеп. Всю ночь не спится.
Томит вопрос: не прав ли Бог,
карая нас своей десницей ?

Algernon Charles Swinburne The Leper

Nothing is better, I well think,
Than love; the hidden well-wate
Is not so delicate to drink:
This was well seen of me and her.

I served her in a royal house
I served her wine and curious meat.
For will to kiss between her brows,
I had no heart to sleep or eat.

Mere scorn God knows she had of me,
A poor scribe, nowise great or fair,
Who plucked his clerk's hood back to see
Her curled-up lips and amorous hair.

I vex my head with thinking this.
Yea, though God always hated me,
And hates me now that I can kiss
Her eyes, plait up her hair to see

How she then wore it on the brows,
Yet am I glad to have her dead
Here in this wretched wattled house
Where I can kiss her eyes and head.
 
Nothing is better, I well know,
Than love; no amber in cold sea
Or gathered berries under snow:
That is well seen of her and me.

Three thoughts I make my pleasure of:
First I take heart and think of this:
That knight's gold hair she chose to love,
His mouth she had such will to kiss.

Then I remember that sundawn
I brought him by a privy way
Out at her lattice, and thereon
What gracious words she found to say.

(Cold rushes for such little feet —
Both feet could lie into my hand.
A marvel was it of my sweet
Her upright body could so stand.)

"Sweet friend, God give you thank and grace;
Now am I clean and whole of shame,
Nor shall men burn me in the face
For my sweet fault that scandals them."

I tell you over word by word.
She, sitting edgewise on her bed,
Holding her feet, said thus. The third,
A sweeter thing than these, I said.

God, that makes time and ruins it
And alters not, abiding God,
Changed with disease her body sweet,
The body of love wherein she abode.

Love is more sweet and comelier
Than a dove's throat strained out to sing.
All they spat out and cursed at her
And cast her forth for a base thing.

They cursed her, seeing how God had wrought
This curse to plague her, a curse of his.
Fools were they surely, seeing not
How sweeter than all sweet she is.

He that had held her by the hair,
With kissing lips blinding her eyes,
Felt her bright bosom, strained and bare,
Sigh under him, with short mad cries

Out of her throat and sobbing mouth
And body broken up with love,
With sweet hot tears his lips were loth
Her own should taste the savour of,

Yea, he inside whose grasp all night
Her fervent body leapt or lay,
Stained with sharp kisses red and white,
Found her a plague to spurn away.

I hid her in this wattled house,
I served her water and poor bread.
For joy to kiss between her brows
Time upon time I was nigh dead.

Bread failed; we got but well-water
And gathered grass with dropping seed.
I had such joy of kissing her,
I had small care to sleep or feed.

Sometimes when service made me glad
The sharp tears leapt between my lids,
Falling on her, such joy I had
To do the service God forbids.

"I pray you let me be at peace,
Get hence, make room for me to die."
She said that: her poor lip would cease,
Put up to mine, and turn to cry.

I said, "Bethink yourself how love
Fared in us twain, what either did;
Shall I unclothe my soul thereof?
That I should do this, God forbid."

Yea, though God hateth us, he knows
That hardly in a little thing
Love faileth of the work it does
Till it grow ripe for gathering.

Six months, and now my sweet is dead
A trouble takes me; I know not
If all were done well, all well said,
No word or tender deed forgot.

Too sweet, for the least part in her,
To have shed life out by fragments; yet,
Could the close mouth catch breath and stir,
I might see something I forget.

Six months, and I sit still and hold
In two cold palms her cold two feet.
Her hair, half grey half ruined gold,
Thrills me and burns me in kissing it.

Love bites and stings me through, to see
Her keen face made of sunken bones.
Her worn-off eyelids madden me,
That were shot through with purple once.

She said, "Be good with me; I grow
So tired for shame's sake, I shall die
If you say nothing:" even so.
And she is dead now, and shame put by.

Yea, and the scorn she had of me
In the old time, doubtless vexed her then.
I never should have kissed her. See
What fools God's anger makes of men!

She might have loved me a little too,
Had I been humbler for her sake.
But that new shame could make love new
She saw not — yet her shame did make.

I took too much upon my love,
Having for such mean service done
Her beauty and all the ways thereof,
Her face and all the sweet thereon.

Yea, all this while I tended her,
I know the old love held fast his part:
I know the old scorn waxed heavier,
Mixed with sad wonder, in her heart.

It may be all my love went wrong —
A scribe's work writ awry and blurred,
Scrawled after the blind evensong —
Spoilt music with no perfect word.

But surely I would fain have done
All things the best I could. Perchance
Because I failed, came short of one,
She kept at heart that other man's.

I am grown blind with all these things:
It may be now she hath in sight
Some better knowledge; still there clings
The old question. Will not God right ?


Cуинберн - 2 Стихи

Суинбёрн  Предсмертная песня (с французского) 1795

(С английского).

Родная ! - Минет лишь минута, -
будь крепче, за сердце держась, -
лихая смерть разрушит люто
что мы так ценим, - нашу связь.
Наступит самый горький час...
И Милый - вдалеке от нас.

Пахнёт зефирное дыханье
весны. - Сады начнут алеть.
И мне б дышать весенней ранью:
я б тоже розой стала впредь.
Увы ! Но где ж отрада глаз ? -
Мой Милый вдалеке от нас.

Ты вытрешь слёзы у могилы,
куда сведёт меня беда.
Ты вспомнишь, как мне больно было.
Скажи Любимому тогда,
как я мечтала в смертный час
о Нём, страдая, что не спас...

Swinburne SONG BEFORE DEATH (FROM THE FRENCH)1795

Sweet mother, in a minute's span
Death parts thee and my love of thee;
Sweet love, that yet art living man,
Come back, true love, to comfort me.
Back, ah, come back! ah wellaway!
But my love comes not any day.

As roses, when the warm West blows,
Break to full flower and sweeten spring,
My soul would break to a glorious rose
In such wise at his whispering.
In vain I listen; wellaway!
My love says nothing any day.

You that will weep for pity of love
On the low place where I am lain,
I pray you, having wept enough,
Tell him for whom I bore such pain
That he was yet, ah! wellaway!
My true love to my dying day.

Примечание.
Это сделанный Суинбёрном перевод с французского. Представлена предсмертная песня, в которой обращается к своей матери Алина, героиня романа маркиза де Сада "Алина и Валькур".

Суинбёрн Гендекосиллабы
(С английского).

В дни, когда вдруг умерли наши розы,
я взглянул на мёртвое нынче лето;
обратился к берегу моря взором,
молча глядя, как полыхают краски:
будто пламя ярости в львином взгляде...
Приоткрылись веки заката в небе.
Cлышу вскоре якобы плещет влага,-
льётся, ноги ангелов омывает.
Много всех их, грянули сразу вместе.
Слышу: ветер мечется, ветви машут;
всюду тряска, трепетный плеск и тени.
Вижу землю, смятую горней ратью.
Нивы щедро залиты лунным светом.
Пресной влагой полнится сеть каналов.
Ветры морщат походя гладкость плёсов;
мчатся сразу всякие, отовсюду.
Южный ветер холоден, как другие...
Слышен голос, дерзностный, наглый, громкий:
"Лета нет уж. Солнечный жар затушен.
Будто листик, сморщился год и вянет.
Сняты вишни, яблоки, груши, сливы
с тысяч ветвей. Нечего больше сбирать.
Сникли маки, ирисы - цвета уж нет.
Всё сменилось, прошлого не возвратить,
лишь огарок тлеется в стылом пепле.
Дальше будут зимние дни да стужа,
вместо красок - оттенки льда и снега.
А не вянут осенью лишь подделки -
цветики, что склеены из бумаги.
Эти ярче красками настоящих,
росших на поле, глядя в звёзды неба.
Луч скользнул до дальней ветренной кромки,
там возникла Лилия - вдруг - из пены,
прямо сразу, в нищенски бедном месте,
в мутной жиже, в пустоши, где нет пастбищ...
Зимний месяц царствует. Очи плачут.
Слёзы льются, катятся, лижут щёки .
Холод прочно панцирем их скрепляет...

Swinburne Hendecasyllabics

In the month of the long decline of roses
I, beholding the summer dead before me,
Set my face to the sea and journeyed silent,
Gazing eagerly where above the sea-mark
Flame as fierce as the fervid eyes of lions
Half divided the eyelids of the sunset;
Till I heard as it were a noise of waters
Moving tremulous under feet of angels
Multitudinous, out of all the heavens;
Knew the fluttering wind, the fluttered foliage,
Shaken fitfully, full of sound and shadow;
And saw, trodden upon by noiseless angels,
Long mysterious reaches fed with moonlight,
Sweet sad straits in a soft subsiding channel,
Blown about by the lips of winds I knew not,
Winds not born in the north nor any quarter,
Winds not warm with the south nor any sunshine;
Heard between them a voice of exultation,
"Lo, the summer is dead, the sun is faded,
Even like as a leaf the year is withered,
All the fruits of the day from all her branches
Gathered, neither is any left to gather.
All the flowers are dead, the tender blossoms,
All are taken away; the season wasted,
Like an ember among the fallen ashes.
Now with light of the winter days, with moonlight,
Light of snow, and the bitter light of hoarfrost,
We bring flowers that fade not after autumn,
Pale white chaplets and crowns of latter seasons,
Fair false leaves (but the summer leaves were falser),
Woven under the eyes of stars and planets
When low light was upon the windy reaches
Where the flower of foam was blown, a lily
Dropt among the sonorous fruitless furrows
And green fields of the sea that make no pasture:
Since the winter begins, the weeping winter,
All whose flowers are tears, and round his temples
Iron blossom of frost is bound for ever."

Примечание.
Hendecasyllabic - гендекосиллаб. Это античный размер стиха, изобретённый в
древней египетской Александрии поэтом Фалеком. Сапфо и поэт Алкей вели переписку
между собой в стихах, пользуясь этим размером. Этим греческим размером овладели затем латинские поэты Катулл и Луксорий. Этот метр оказался пригоден и для русских стихов. Пример его употребления показал Валерий Яковлевич Брюсов.
Гендекосиллаб - это пятистопный одиннадцатисложник. В стихе пять стоп: четыре
хорея и один дактиль. Они могут применяться в разных сочетаниях. Другое название
этого метра - сапфический размер.

Суинбёрн Перед расставаньем
(С английского).

Два месяца среди медовых сот -
но утомляет даже наслажденье,
и скука настаёт от повторенья,
хоть эта сладость пурпуром цветёт.
Пьянея, нужно знать рубеж.
Не первый поцелуй уже не свеж.

В рутине - скука. Я её не снёс,
но не прошу тебя о пылкой страсти.
Привычна горечь после сласти...
Нет ! Лучше плачь. Пусть будет больше слёз,
и станут радостью для глаз
потоки всех смываемых прикрас.

Нам всем знаком обычный сельский труд:
идёт косьба - лежат цветочные головки.
Их ценят лишь для сенозаготовки,
да топчут, сушат, граблями гребут.
Косьба важна - как и жнитво.
Былая страсть не мучит никого.

Твой облик изучил я наизусть,
по взмаху век умел постичь все чувства.
Творения великого искусства
в сравнении с тобой приводят в грусть.
Кто ж скажет, отчего
мог разлюбить такое существо ?

Любовь ли это всё, о чём сказал ?
Нет ! Свойств для совпаденья не хватило.
Я днём без сил, и ночь не пособила,
чтоб в чувствах был заветный идеал:
подобие медовых сот,
чтоб тёк в уста один пчелиный мёд.

Не знаю, будет ли в твоих кудрях
ещё и пурпур и былая пряность -
и та твоя раскованная рьяность
в заботливых внимательных глазах...
А нынче - жаль, и не секрет
любви в восторгах и лобзаньях нет.

Swinburne Before Parting

A month or twain to live on honeycomb
   Is pleasant; but one tires of scented time,
   Cold sweet recurrence of accepted rhyme,
And that strong purple under juice and foam
Where the wine’s heart has burst;
Nor feel the latter kisses like the first.

Once yet, this poor one time; I will not pray
   Even to change the bitterness of it,
   The bitter taste ensuing on the sweet,
To make your tears fall where your soft hair lay
All blurred and heavy in some perfumed wise
Over my face and eyes.

And yet who knows what end the scythed wheat
   Makes of its foolish poppies’ mouths of red?
   These were not sown, these are not harvested,
They grow a month and are cast under feet
And none has care thereof,
As none has care of divided love.

I know each shadow of your lips by rote,
   Each change of love in eyelids and eyebrows;
   The fashion of fair temples tremulous
With tender blood, and colour of your throat;
I know not how love is gone out of this,
Seeing that all was his.

Love’s likeness there endures upon all these:
   But out of these one shall not gather love.
   Day hath not strength nor the night shade enough
To make love whole and fill his lips with ease,
As some bee-builded cell
Feels at filled lips the heavy honey swell.

I know not how this last month leaves your hair
   Less full of purple colour and hid spice,
   And that luxurious trouble of closed eyes
Is mixed with meaner shadows and waste care;
And love, kissed out by pleasure, seems not yet
Worth patience to regret.

Перед расставаньем. (Второй вариант).

Два месяца среди медовых сот,
но устаю и в сладком упоенье
от мерности и рифм стихотворенья,
и пурпурный напиток не влечёт,
а в пьяном сердце - будто брешь:
не первый поцелуй уже не свеж.

Не поцелуя жду - я жажду слёз.
Не нужно повторений страсти,
раз горечь возникает после сласти.
Пусть влага умягчает нежность кос,
что вьются с ароматом каждый раз
вблизи моих лица и глаз.

Хлеба созрели - жатва, суета.
Разинув рты легли дурные маки,
ведь сеяли и жнут лишь только злаки.
А мак - сорняк, и вянет красота..
Лежит у ног. Топчи его, дави !
Кому есть дело до былой любви ?

Тень губ твоих я знаю наизусть.
По взмаху век могу познать все чувства.
В сравнении с тобой приводят в грусть
творения великого искусства.
Не знаю разлюбил я отчего
такое существо.

Где ж тут любовь ? Я зря её искал.
Всех нужных свойств для сходства не хватило.
Ночь - не помощница, а день - без силы;
и чувствам не открылся идеал -
подобие медовых сот,
чтоб тёк в уста один пчелиный мёд.

Не знаю, будет ли в твоих кудрях
и дальше пурпур и былая пряность
и та твоя раскованная рьяность
в тревожных и внимательных глазах.
Любовь в восторгах - сладостная снедь,
но всё ж о них не стоит сожалеть.

(Любовь в сплошных лобзаниях - елей,
но стоит поискать ещё милей.

Любовь, чей смысл в лобзаниях, - сладка,
но разойтись - беда невелика.

Любовь в восторгах - это благодать,
а кончится - к чему себя терзать ?).

Суинбёрн Любовь на подмостках
(С английского).

Они затеяли сценический бурлеск:
решили показать свой королевский блеск.
Пусть лёгкий смех сметает все рыданья
о лучших днях при грустном расставанье !

Порой, утехам вслед, лишь боль терзала,
а в долгих радостях таилось жало.
Игра ! - Полулюбовь ! Актёр - полукороль,
и королева лишь играет эту роль.

Спектакль идёт - внушает им то смех, то плач. -
Что ж ? Убивай дружка, жури, забавь, дурачь !
Сплетай ему сплошную паутину -
пускай порвёт - изведает кручину.

Что значат годы ? Им нет смысла угасать.
Любовь живёт, хохочет, стонет, манит вспять.
Актрисе внятно то, чему нет меры...
Спектакль сыграла только ради кавалера.

Swinburne Stage Love

WHEN the game began between them for a jest,
He played king and she played queen to match the best;
Laughter soft as tears, and tears that turned to laughter,
These were things she sought for years and sorrowed after.
Pleasure with dry lips, and pain that walks by night;
All the sting and all the stain of long delight;
These were things she knew not of, that knew not of her,
When she played at half a love with half a lover.
Time was chorus, gave them cues to laugh or cry;
They would kill, befool, amuse him, let him die;
Set him webs to weave to-day and break to-morrow,
Till he died for good in play, and rose in sorrow.
What the years mean; how time dies and is not slain;
How love grows and laughs and cries and wanes again;
These were things she came to know, and take their measure,
When the play was played out so for one man’s pleasure.

Cуинбёрн  Росянка
(С английского).

В росянке зелень чуть желта,
красны, слегка колючи губки.
Места вокруг обычно хлюпки:
в болоте влага разлита.
Ходи с опаской - кости хрупки.

Вопрос: а травка ли она ?
Спроси у лета о росянке.
Мох густо вырос на полянке:
так та и в зной защищена.
У мошек меж цветов - гулянки.

Дух вереска глубок и жгуч,
к тому ж он и удушлив тоже:
велит покорствовать, тревожа.
А у росянки дух живуч -
она с морской травою схожа.

У нас, людей, несчастный вид.
Воспоминанья и мечтанья
вопят о жажде состраданья -
так август клюкву нам дарит,
как утешает щедрой данью.

А ветер мечется в лужках,
как будто силится укрыться
от ног отбившейся телицы,
не то, как стайка вольных птах
шныряет в островке пшеницы.

Росянкой названный цветок -
забавнейший жилец трясины -
привольно дышит до кончины,
и людям даже невдомёк
не страждет ли и в чём причины.

Росянка - дочь прекрасных дней !
Полроста набрала в апреле,
когда весной ручьи запели,
и силы набрала полней
к июньским дням... Достигла цели.

О красногубые уста !
Не прячьтесь от меня в лабазник.
Ты знаешь всё, цветок-проказник.
В ком и любовь и красота ?!
Чьё имя и лицо - мой праздник ?

Но солнце жгло во весь свой пыл.
Твои цвета болото смыло.
В тебе не стало юной силы,
и август мало пособил. -
Ты милую мою забыла !
 
Algernon Charles Swinburne The Sundew

A little marsh-plant, yellow green,
And pricked at lip with tender red.
Tread close, and either way you tread
Some faint black water jets between
Lest you should bruise the curious head.

A live thing maybe; who shall know?
The summer knows and suffers it;
For the cool moss is thick and sweet
Each side, and saves the blossom so
That it lives out the long June heat.

The deep scent of the heather burns
About it; breathless though it be,
Bow down and worship; more than we
Is the least flower whose life returns,
Least weed renascent in the sea.

We are vexed and cumbered in earth's sight
With wants, with many memories;
These see their mother what she is,
Glad-growing, till August leave more bright
The apple-coloured cranberries.
 
Wind blows and bleaches the strong grass,
Blown all one way to shelter it
From trample of strayed kine, with feet
Felt heavier than the moorhen was,
Strayed up past patches of wild wheat.

You call it sundew: how it grows,
If with its colour it have breath,
If life taste sweet to it, if death
Pain its soft petal, no man knows:
Man has no sight or sense that saith.

My sundew, grown of gentle days,
In these green miles the spring begun
Thy growth ere April had half done
With the soft secret of her ways
Or June made ready for the sun.

O red-lipped mouth of marsh-flower,
I have a secret halved with thee.
The name that is love's name to me
Thou knowest, and the face of her
Who is my festival to see.

The hard sun, as thy petals knew,
Coloured the heavy moss-water:
Thou wert not worth green midsummer
Nor fit to live to August blue,
O sundew, not remembering her.


Cуинберн -1 Стихи

Суинбёрн   Кристофер Марло
(С английского).

Ты светом и огнём одет и осенён.
Ты - первенец зари, пронзивший облака;
душа, что нам близка, светя издалека,
чья лира нам слышна из пропасти времён,
и звук её летит под самый небосклон.
Мы вместе с ней поём, когда заря ярка,
и ты рулишь как вождь поющего мирка.
Ты нашим старшим на века провозглашён.
Пусть перья в наших пишущих руках
нас вдохновляют всё бодрей трудиться,
и пусть резвее мчатся колесницы,
уча одолевать сомнения и страх.
Такое чувство, что пока мы все не правы,
не возгласив до звёзд тебя достойной славы.

Swinburne Christopher Marlowe

Crowned, girdled, garbed and shod with light and fire,
Son first-born of the morning, sovereign star !
Soul nearest ours of all, that wert most far,
Most far in the abysm of time, thy lyre
Hung highest above the dawn-enkindled quire
Where all ye sang together, all that are,
And all the starry songs behind thy car
Rang sequence, all our souls acclaim thee sire.
"If all the pens that ever poets held
Had fed the feeling of their master's thoughts",
And as with rush of hurtling chariots
The flight of all their spirits were impelled
Toward one great end, thy glory nay, not then,
Not yet might's thou be praised enough of men.

Примечания.
Algernnon Charles Swinburne (1837-1909).
Кристофер Марло (1564-1593) - выдающийся английский поэт, переводчик, драматург,
старший современник и предшественник Шекспира. Имел колоссальный успех, обновив
театральный репертуар, его стиль и поэтический язык. По заданию члена тайного
совета Уолсингема выполнял деликатные поручения на континенте в интересах королевы. Вёл вызывающе свободный образ жизни, был убит в пьяной потасовке с
подозрительными друзьями в трактире…

Cуинбёрн Бен Джонсон
(С английского).

Где ширь да высь, в благоухающей равнине,
где щедрая лоза соседствует с плющом,
где родники полны струящимся вином,
надёжно стали скальные твердыни.
Там пляшет Терпсихора как богиня,
лужайки стелются ласкающим ковром,
и ноги Музы ободряются теплом,
а пляски факелов мне снятся и поныне.
Но у пророков возле горного венца
ты смог узреть огонь, терзавший их сердца.
Беседа их касалась мрачных сил,
поднявших грозный бич, пославших злобный шквал -
и ты разгневался, и ты захохотал.
Твой дух мрачила тень громовых крыл.

Swinburne Ben Jonson

Broad-based, broad-fronted, bounteous, multiform,
With many a valley impleached with ivy and vine,
Wherein the springs of all the streams run wine,
And many a crag full-faced against the storm,
The mountain where thy Muse's feet made warm
Those lawns that reveled with her dance divine
Shines yet with fire as it was wont to shine
From tossing torches round the dance aswarm.
Nor less, high stationed on the gray grave heights,
High-thoughted seers with heaven's heart-kindling lights
Hold converse; and the herds of meaner things
Knows or by fiery scourge or fiery shaft
When wrath on thy broad brows has risen, and laughed,
Darkening thy soul with shadow of thunderous wings.

Примечания.
Бенджамен Джонсон (1572-1637) - английский поэт, драматург, актёр. Подробных и
точных сведений о его жизни мало. Как драматург был соперником Шекспира, как
поэт - соперником Донна. Учился в Вестминстерской школе, был магистром двух
университетов. Переводил греческих и латинских авторов. Писал острые сатирические
комедии, часто наживая себе врагов. Писал трагедии из жизни древнего Рима, выказывая знания учёного историка. После нескольких лет шумного успеха в конце
жизни Бен Джонсон стал бедняком.

Суинбёрн   Джон Уэбстер
(С английского).

И град, и гром: душа и плоть дрожат.
Восток и запад, юг и север - всюду ночь.
Звезда - в борьбе с другой, но не сбегают прочь
и дождались, что стихли гром и град.
Ночь вновь надела царственный наряд.
Так человек, не потерпев, решил её сволочь:
горланит, тянет длань, желая превозмочь.
Он ищет город, чтоб метнуть в него снаряд.
Тоской и яростью полно любое темя.
Обличьем изверга страшит нас наше время.
Мы этот ужас ощущаем всё острей.
Пока смертельный час ещё не наступил,
Земля вращается, крича из всех своих могил
в мельканье лиц детей и матерей...

Swinburne John Webster

Thunder: the flesh quails, and the soul bows down.
Night: east, west, south, and northward, very night.
Star upon struggling star strives into sight,
Star after shuddering star the deep storms drown.
The very throne of night, her very crown,
A man lays hand on, and usurps her right.
Song from the highest of heaven's imperious height
Shoots, as a fire to smite some towering town.
Rage, anguish, harrowing fear, heart-crazing crime,
Make monstrous all the murderous face of Time
Shown in the spheral orbit of a glass
Revolving Earth cries out from all her graves.
Frail, on frail rafts, across wide-wallowing waves,
Shapes here and there of child and mother pass.

Примечания.
Биографических данных об этом драматурге почти нет. Был сыном портного.
Его литературное твворчество относится к 1602-1624 гг. Сотрудничал с Деккером,
Марстоном, Хейвудом… Писал пасторальные и бытовые комедии, мещанские фарсы, но
в юморе был не силён. Но создал несколько трагедий, оказавшихся шедеврами.
В двух описываются распущенные нравы флорентийского двора, когда правили Медичи.
В центре событий куртизанка Виттория Аккоромбони.

Суинбёрн   Джон Марстон
(С английского).

Мне смерть твоя горька, но горше от презренья
к столетнику, чем ты хотел прогнать беду,
но был успех тебе не писан на роду:
компресс не нежен был, не зря внушал сомненья.
Я - в горе, как в аду, гневлюсь - и нет терпенья.
Ты будто вёл на поле борозду,
но почва хлюпала, как жидкий ил в пруду
и лезли вверх лишь крючконосые коренья.
Все фразы слабы в нашей лютой круговерти.
Твоё презренье было даже горше смерти.
Ты в творчестве держал неправду под прицелом.
Ты воевал с пучиною обманов.
Ты духом был сильнее всех тиранов
и сохранил возвышенное сердце целым.

Swinburne John Marston

The bitterness of death and bitterer scorn
Breathes from the broad-leafed aloe plant whence thou
Wast fain to gather for thy bended brow
A chaplet by no gentler forehead worn.
Grief deep as hell, wrath hardly to be borne,
ploughed up thy soil till round the furrowing plough
The strange black soil foamed, as a black-beaked prow
Bids night-black waves foam where its track has torn.
Too faint the phrase for thee that only saith
Scorn bitterer than the bitterness of death
Pervades the sullen splendor of thy soul,
Where hate and pain make war on force and fraud
And all the strengths of tyrants; whence unflawed
It keeps this noble heart of hatred whole.

Примечания.
Джон Марстон (около 1576-1637) - британский поэт-сатирик и драматург.
Учился в Оксфорде. Первые же его поэма и сборник сатир "Бич мерзостей" были
сожжены по требованию церковников. Сатириком был смелым и грубым, называл настоящие имена тех, кого высмеивал. Походил на Ювенала. Его называли английским
Аретино. До 1613 года написал, кроме сатир немало пьес. По стилю и содержанию
был где-то между Кидом, Марло, Уэбстером и, с другой стороны, - Шекспиром.
Поссорился с Беном Джонсоном, но потом сдружился. За совместно написанную пьесу
"Эй, к востоку" - оба побывали под арестом. С 1613 г. больше не писал, раскаялся
стал потом священником, но в 1633 г. вышло собрание его сочинений.

Суинбёрн Джеймс Ширли
(С английского).

Ещё пылал закат, отпугивая мрак.
Роса на зелени сияла сквозь туман.
Смотря, как светлячок в огромный океан,
бросал искринки твой малюсенький маяк
в открытый мир, волнующий зевак.
Там изменил пароль британский стан,
и Марло остерёг весь львиный свой редан:
скакал в Гайд-парке юный твой рысак,
и Девенант там медленно гулял,
задумавшись среди лужков и скал
о чужеземной опере и драме...
Счастливейший поэт, певавший о страстях !
Твой юный конь споткнулся впопыхах
и выбрался на встречный склон прыжками.

Swinburne James Shirley

The dusk of day's decline was hard on dark
When evening trembled round thy glowworm lamp
That shone across her shades and dewy damp
A small clear beacon whose benignant spark
Was gracious yet for loiterers' eyes to mark,
Though changed the watchword of our English camp
Since the outposts rang round Marlowe's lion ramp,
When thy steed's pace went ambling round Hyde Park.

And in the thickening twilight under thee
Walks Davenant, pensive in the paths where he,
The blithest throat that ever caroled love
In music made of morning's merriest heart,
Glad Suckling, stumbled from his seat above
And reeled on slippery roads of alien art.

Примечания.
Джеймс Ширли (1596-1666, октябрь)- британский драматург, автор около 40 пьес,
комедий и трагикомедий из жизни высших классов общества. Учился в разных заведениях, в Оксфорде и Кембридже, с 1619 г. был священником в англиканской
церкви, перешёл в католичество и в 1623-1625 гг. был преподавателем в Сент-Олбани. В 1625 г. перебрался в Лондон и усердно писал свои пьесы, пока пуритане
в 1642 г. не запретили это занятие. Примкнул к роялистам. С 1646 г. после реставрации публиковал поэмы, писал брошюры. В 1666 г. с 2 по 5 сентября в Лондоне полыхал большой пожар. Драматург лишился дома и имущества. Бездомный,
без средств вскоре умер, вместе с женой.
Уильям Давенант - или Д'Авенант (1606-1668) - английский поэт и драматург,
его считают крестником Шекспира. Сын трактирщика в Оксфорде, затем мэра города.
В юности был пажом у знатных лиц, затем стал писать для театра. Плодовитый создатель трагедий, комедий и пасторалей, был одним из верных последователей
Шекспира. Карлист. Стал поэтом-лауреатом после Бена Джонсна. Преследовался в начале правлении пуритан. Вновь возвысился при реставрации. Специально для него
был построен театр Друри-Лейн.

Суинбёрн О русских погромах
(С английского).

Ты, Боже, не так одинок:
убийцы, сложив щепоть,
да спев в твою честь триодь,
да свив на чело венок,
безумны и злы не впрок.
Для всех мародёров ты Бог,
для самых коварных Господь.
Их Царь - непомерно жесток.
Твой лик так любим детьми.
Тебе был отвратен тиран.
Ты знал, что всего ценней... -
Ты бесов вгонял в свиней.
Был мучим и бит плетьми...
Смотри ж на дела христиан.

Swinburne On the Russian Persecution of the Jews

O son of man, by lying tongues adored,
By slaughterous hands of slaves with feet red-shod
In carnage deep as ever Christian trod
Profaned with prayer and sacrifice abhorred
And incense from the trembling tyrant's horde,
Brute worshipers or wielders of the rod,
Most murderous even of all that call thee God,
Most treacherous even that ever called thee Lord;
Face loved of little children long ago,
Head hated of the priests and rulers then,
If thou see this, or hear these hounds of thine
Run ravening as the Gadarean swine,
Say, was not this thy Passion, to foreknow
In death's worst hour the works of Christian men ?

Суинбёрн Джон Дэй
(С английского).

Дэй вырос как цветок под пологом небес,
где пчёлы вьются и несчётны птицы,
где страсть готова в музыке излиться
и песни греют и людей, и лес,
где жизнь рождает неумолчный интерес
и вся она как чистая криница.
Так он был рад с любою бурей биться,
чтоб мирный день в пожарах не исчез.
Бывало ветер распевал сурово,
но смех девичий радовал людей,
и был не робок шум мальчишеских затей,
но век не поощрял восторженного слова
и сладкопевец жил весьма бедово.
В один из светлых дней навек умолк Джон Дэй.

Swinburne John Day

DAY was a full-blown flower in heaven, alive
With murmuring joy of bees and birds aswarm,
When in the skies of song yet flushed and warm
With music where all passion seems to strive
For utterance, all things bright and fierce to drive
Struggling along the splendour of the storm,
Day for an hour put off his fiery form,
And golden murmurs from a golden hive
Across the strong bright summer wind were heard,
And laughter soft as smiles from girls at play
And loud from lips of boys brow-bound with May.
Our mightiest age let fall its gentlest word,
When Song, in semblance of a sweet small bird,
Lit fluttering on the light swift hand of Day.

Примечания.
Джон Дэй (приблизительные годы жизни 1574-1640) - плодовитый английский драматург
и поэт, многие творения которого не сохранились. Выходец из провинции - из Норфолка - недолго учился в Кембридже, но был изгнан за кражу книги. Начал сочинять пьесы в 1598-1602 гг. совместно с рядом других авторов. Считают, что он
сам и в компании с другими создал от 22 до 30 произведений. Зарабатывал сущие
гроши, жил в бедности. Был необычайно трудолюбив, но не отличался смирным поведением. Бен Джонсон отзывался о нём плохо. Его пьесы были остроумны,
часто перекликались в чём-то с пьесами Шекспира, Джона Лили и Джона Марстона.
Получило известность его оригинальное представление на аллегорическую тему ("маска") "Парламент пчёл". В 1640 г. была опубликована элегия Джона Татэма
"Моему дорогому другу Джону Дэю", где содержалась незамысловатая игра слов:
фамилия Дэй перекликалась со словом "DAY" - "день".

Суинбёрн  Джон Форд
(С английского).

Добудем камень-монолит из сердца гор,
где ночь скрывает дорогие самоцветы
прекрасней, чем апрельские рассветы...
На мраморе блеснёт почти Мемнонов взор.
С искусством, проявив и зоркость и задор,
Форд будто высекал трагичные портреты
и выводил Кумиров прошлого из Леты,
как оживлял для нас - всему наперекор.
Он был с громами бившийся Титан.
На лбу - печать борьбы. Простых разгадок нет.
Звучат тревожные и строгие аккорды.
Коснёмся мрамора: сквозь полночь и туман
не проникает даже звёздный свет,
но виден свет души и образ Джона Форда.

Swinburne John Ford

Hew hard the marble from the mountain's heart
Where hardest night holds fast in iron gloom
Gems brighter than an April down in bloom,
That his Memnoniah likeness thence may start
Revealled, whose hand with high funeral art
Carved night, and chiselled shadow: be the tomb
That speaks him famous graven with signs of doom
Intrenchend inevitably in lines athwart,
As on some thunder-blasted Titan's brow
His record of rebellion. Not the day
Shall strike forth music from so stern a chord
Touching this marble: darkness, none knows how,
And stars impenetrable of midnight, may.
So looms the likeness, of thy soul, John Ford.

Примечание.
Джон Форд (1586-1640) - английский поэт, драматург, один из наиболее ярких
представителей шекспировской плеяды. Юрист, учившийся в Оксфорде. Дебютировал
элегиями и сонетами. Какие-то пьесы создавал в сотрудничестве с другими мастерами: Уэбстером, Деккером, Роули. В его драмах ощущается влияние Шекспира,
есть схожесть с "Гамлетом", с "Отелло". Его собственные трагедии отличаются
сложностью интриги. Он создавал комедии и исторические хроники. Его лучшая трагедия "Жаль, что она развратница" - экранизирована.

Перевод Бориса Пастернака:

Джон Форд


Из горных недр, где ночь железом сжала
Наплыв опалов, талей голубей,
На изваянье мрамора набей,
Чтоб встал с Мемнона мощью матерьяла
Тот чародей, чье властное ваяло
Врезало в ночи ночь резцом скорбей.
Чья память на плите - как знак запала
Кронида меж титановых бровей.
День мраморной не расколышет глыбы
И не расслышит музыки немой.
Но либо тьме, без звезд плывущей, либо
Звездам, заплывшим полуночной тьмой,
Откроет мрамор мышц своих аккорд.
Таким миражем мреешь ты, Джон Форд.


Суинбёрн Сонеты: On Lamb's Specimens of Dramatic Poets.
(С английского).

1.
Когда б весь летний цвет и полевое зелье
собрали мы с полей, лугов и гряд,
какой бы вдохновлял нас аромат ! -
Природная краса и наше рукоделье. -
Но всё затмит живое ожерелье:
тобою собранный бесценный клад,
который краше и ценней во много крат -
всё то, что создано шекспировской артелью.
Творцов влекла не пошлая забава.
Их слава и сладка и величава.
Мы ценим лучших старых мастеров,
не забываем драм, комедий и поэм.
Я в восхищении от блеска тех даров.
Ты ввёл нас в самый дивный вертоград, Чарльз Лэм.

2.
Так много за год нарождалось ярких пчёл,
а ты, как в ульях, как в медовых сотах,
Джон Дэй ! - творил стихи, парящие в высотах,
в которых все каноны превзошёл.
Тебя поил цветочным соком каждый дол.
И музыка лилась в тобой найденных нотах,
где б ни был ты: в покое и в заботах,
какие бы венки из песен ты ни плёл.
Вполне удачен был - Увы ! - не каждый день.
Казалось, солнце просто стыло с каждым годом,
но ты не унывал и не был нем;
и, если только мог, то гнал любую тень.
Твои творенья для меня доселе пахнут мёдом.
Их сладость ощутил, прильнув губами, Лэм.

Swinburne
On Lamb’s Specimens of Dramatic Poets

I.
IF ALL the flowers of all the fields on earth
By wonder-working summer were made one,
Its fragrance were not sweeter in the sun,
Its treasure-house of leaves were not more worth
Than those wherefrom thy light of musing mirth
Shone, till each leaf whereon thy pen would run
Breathed life, and all its breath was benison.
Beloved beyond all names of English birth,
More dear than mightier memories; gentlest name
That ever clothed itself with flower-sweet fame,
Or linked itself with loftiest names of old
By right and might of loving; I, that am
Less than the least of those within thy fold,
Give only thanks for them to thee, Charles Lamb.

II.
So many a year had borne its own bright bees
And slain them since thy honey-bees were hived,
John Day, in cells of flower-sweet verse contrived
So well with craft of moulding melodies,
Thy soul perchance in amaranth fields at ease
Thought not to hear the sound on earth revived
Of summer music from the spring derived
When thy song sucked the flower of flowering trees
But thine was not the chance of every day:
Time, after many a darkling hour, grew sunny,
And light between the clouds ere sunset swam,
Laughing, and kissed their darkness all away,
When, touched and tasted and approved, thy honey
Took subtler sweetness from the lips of Lamb.

Примечания.
Чарльз Лэм (1775-1834) - английский поэт, литературный критик, эссеист, писатель.
Сын клерка, служил чиновником в ведомстве, занимавшемся делами, связанными с Индией. Дружил с Ли Хантом и Кольриджем. Многие его работы переведены на русский язык и опубликованы в России. Образцы творений английских драматичских поэтов,
живших в шекспировскую эпоху были опубликованы им в 1808 г.


Роберт Лоуэлл-42 Стихи об истории и другие

Роберт Лоуэлл А.А.Ричардс 1.Прощай, Земля
(С английского).

Обложка книги говорит: "Прощай, Земля !"
Хоть ты не в этом мизерном калибре,
но ты взмываешь и мелькаешь, как колибри.
Тебя всё манят поднебесные поля,
и кровь твоя вскипает в каждой фибре.
Пусть разум требует держаться в эквилибре,
но ты рискуешь, сердце веселя.
Вокруг нетленный байронизм швейцарских Альп.
Ландшафты просятся украсить твой портрет,
а ты упорнее, чем шкипер у руля.
Гора блестит: с неё как будто сняли скальп.
Сверкают снег и лёд... Тебе ж преграды нет,
хоть шепчет каждый встречный пик: "Прощай, Земля !"

Robert Lowell I.A.Richards 1.Goodbye Earth

Sky-high on the cover of GOODBYE EARTH,
you flash and zigzag like a large hummingbird -
heavy socks and climber's knickerbockers,
sleeves rolled, shirt open at the throat;
an upended pick, your prisoner's ball and chain,
penitentially attached to your wrist.
Here while you take your breath, enthused, I see
the imperishable Byronics of Swiss Alps
change to the landscape for your portrait, like you
casual, unconventional, innocent...earned
by gratuitous rashness and serpentine hesitation.
It is not picture but a problem -
you know you will move on; the absolute,
bald peaks, glare-ice, malignly beckons...goodbye earth.

Примечания.
Айвор Армстронг Ричардс (1893-1979) - американский профессор-филолог. Прославился
как поэт только после выхода в свет его первого сборника стихов "Goodbye Earth",
в 1958 г.

Роберт Лоуэлл А.А.Ричардс 2.Смерть
(С английского).

Мы держимся за жизнь, но всем грозит потеря.
Судьбу не обмануть, и смерть найдёт нас всех -
противимся, но нет надежды на успех...
А я тщеславен, горд и в смерть свою не верю.
Мир щедр, и дерзко понадеяться - не грех.
Смерть медленнее нас. Учуяв ту тетерю,
нырнул бы в океан - не дался б ей, пантере;
пытался бы удрать, доплыть до дальних вех.
Авось я окажусь пронырливей моржей !
Гадаю: буду ль на заветных берегах ?
Не зря ж с тобой брожу в горах в свободный день ?
Альпийский Эльф ! Ты, Айвор, - автор миражей !
На мой фальшивый грош ответишь мне в стихах...
Но на крутых высотах ты таешь, будто тень.

Robert Lowell I.A.Richards 2.Death

This, our one intimate metaphysical -
today, tomorrow, death looks fairly on all.
Ivor, you knew the matter with this subject,
"My vanity won't let me believe in my death.
In our generous world-throw, ought but vanity,
death never catches those life speeds". You thought,
"A doubtful suicide should choose the ocean;
who knows, he might reach the other side ?
If my coin falls heads, I'll see the other side....
We still go foothill shuffling every weekend;
but climbing's dull past sixty unless you risk your life",
Hob-Alpine Spirit, you saved so much illusion
by changing is false coin to words - your shadow
on the blind bright heights...absconds to air.

Примечание.
Hob - это эльф.

Роберт Лоуэлл Джону Берримену 1
(С английского).

Я знаю, чтО весь век превозмогал ты, Джон;
ты ж тоже был с моим мучением знаком.
Мы так с тобою обходились с языком,
как будто был самими нами сотворён.
Судьба клала за нас по грошику на кон.
Мардук их проглотил ворчливо и с зевком.
Мы со скалы - да в одиночестве своём -
ведём подсчёт овец, пока идёт прогон...
Вслед за отливом быстро мчатся кровотоки:
ракушки, раки - друг за другом по пятам.
Увы ! Спешили Герберт, Торо и Паскаль,
прожив по сорок: коротки их сроки...
Совсем иначе жил библейский Авраам:
дружился с небом - не спешил отсюда в даль.

Robert Lowell For John Berryman 1

I feel I know what you have worked through, you
know what I have worked through - we are words;
John, we used the language as if we made it.
Luck threw up the coin, and the plot swallowed,
monster yawning for its mess of potage.
Ah privacy, as if we had preferred mounting
some rock by a mossy stream and counting the sheep...
to fame that renews the soul but not the heart.
The out-tide flings up wonders: rivers, linguini,
beercans, mussels, bloodstreams; how gaily they gallop
to catch the ebb - Herbert, Thoreau, Pascal,
born to die with the enlarged hearts of athletes at forty -
Abraham sired with less expectancy,
heaven his friend, the earth his follower.

Примечания.
Джон Берримен (1914-1972) - знаменитый американский поэт. Автор книги The Dream Songs и др.
Английский поэт Джордж Герберт (1593-1633); американский писатель Генри Давид Торо (1817-1862); французский философ, математик и физик Блез Паскаль (1623-1663) умерли в возрасте около сорока лет.
У библейского Авраама первый сын родился, когда ему было восемьдесят шесть лет.

Роберт Лоуэлл Джону Берримену 2
(С английского).

Два наши края, Джон, они - как лёд и сено.
А в Англии сейчас зелёная зима,
здесь к четырём уж ночь. А я схожу с ума -
хоть нет тебя уже, ты в мыслях непременно.
И нечем изловить подобного сома...
В тебе был шарм викторианского джентльмена.
И Дилан Томас - здесь - не снёс земного плена.
От этаких вестей здоров я не весьма.
Он был из прочной ткани, ловок и горазд,
как Джойс; почти студент - и выбрит, и щекаст.
Но я к нему не льнул, хоть ужин, хоть пикник.
Год трезвости - в итоге тройка книг...
Не время ль мне, вам вслед, избрать рисковый трек ?
Кто ж князь своей судьбы - не сам ли человек ?
Варианты.
Наивные мечты годятся для ребёнка -
реальный наш удел - рискованная гонка...
Но не пора ль и мне, уставшему в борьбе,
по праву положить предел своей судьбе...

Robert Lowell For John Berryman 2

Your Northwest and my New England are hay and ice;
winter in England's still green out of season,
here the night comes by four. WHEN WILL SEE YOU,
JOHN ? You flash back brightly to my mind,
a net too grandly woven to catch the fry.
Brushbeard, the Victorians waking looked like you...
last Christmas at the Chelsea where Dylan Thomas died -
uninterruptible, high without assurance,
of the gayest cloth and toughly twisted.
"I was thinking through dinner, I'll never see you again".
One year of wild not drinking, three or four books....
Student in essence, once razor-cheeked like Joyce,
jamming your seat in the crew race, bleeding your ass -
suicide, the inalienable right of man.

Примечания.
Роберт Лоуэлл узнал о смерти Берримена, когда сам проживал в Англии.
Берримен 7 января 1972 г. покончил жизнь самоубийством, прыгнув с моста.
Челси (Chelsea) - здесь это гостиница в Нью-Йорке.
Дилан Томас (1914-1953) - английский поэт, романист, драматург, сценарист.
Злоупотреблял потреблением алкоголя.
Джеймс Джойс (1882-1941) - ирландский писатель и поэт, модернист, автор всемирно
известного культового головоломного романа "Улисс".

Роберт Лоуэлл Последняя ночь
(С английского).

Что хуже: мучиться, иль вовсе отстрадать ?
То снится, что в часах ни хода нет, ни звона,
то в класс пришёл, не взяв ни книгу, ни тетрадь,
а то открыл свой шкаф - и в нём моя персона...
Под известью лицо разбухло воспалённо,
но кое-как, с трудом, я смог его узнать.
Спасибо Господу, что, сдерживая стоны,
я был там первым, отыскавшим эту кладь !...
Cражались с мрачной замковою башней.
Витали смерть, самоубийства и безумства:
я сам и Джаррелл, Берримен и Рётке...
И нужно было стать упорней и бсстрашней.
И нужно было больше вольнодумства.
А мой "Дневник" - призыв ломать решётки.

Robert Lowell Last Night

Is dying harder than being already dead ?
I came to my first class without a textbook,
saw the watch I mailed my daughter didn't run;
I opened an old closet door, and found myself
covered with quicklime, my face deliquescent...
by oversight still recognizable.
Thank God, I was the first to find myself.
Ah the swift vanishing of my older
generation - the deaths, suicide, madness
of Roetke, Berryman, Jarrell and Lowell,
"the last the most discouraging of all
surviving to dissipate LORD WEARY'S CASTLE
and nine subsequent useful poems
in the seedy grandiloquence of NOTEBOOK".

Примечание.
В 11-14 строчках приводится ссылка на статью Дональда Хэлла (Donald Hall)
- обозрение "Дневник" (review of NOTEBOOK) в весенне-летнем номере журнала
THE REWIEW, 1972 г.  
Donald Hall (1928-2018) - плодовитый американский писатель, поэт, критик,
издатель.
Теодор Хюбнер Рётке (1908-1963) - американский поэт, лауреат Пулитцеровской
премии 1954 г. Страдал алкоголизмом и ментальными расстройствами, умер от
порока сердца.
Рэндалл Джаррелл (1914-1965) - американский поэт, критик, эссеист. Неоднократно был отмечен премиями и другими наградами. В молодости вместе с Робертом Лоуэллом и двумя другими писателями проживал и дружил штате Огайо в Колледже Кеньон. Дружбу с Лоуэллом сохранил до конца своих дней. Погиб, попав под автомобиль, однако перед тем предпринимал попытки самоубийства и лечился в психиатрической
клинике.
Lord Weary's Castle - второй поэтический сборник Роберта Лоуэлла (1946 г.),
отмеченный Пулитцеровской премией.

Роберт Лоуэлл Конкорд
(С английского).

Блюдут традиции бесчисленные Форды -
католики. И рядом с ними Минитмен.
Речная живость не выносит перемен,
но цел, ещё стоит старинный мост Конкорда.
И унитарии свой храм воздвигли гордо:
так над распятием здесь звон с высоких стен -
чтоб вырвался Христос, прервал жестокий плен
и истины свои опять внушал нам твёрдо...
Но в те же волны вновь не верит Гераклит.
Промышленность растёт. Она в руках Маммоны.
Где Генри Торо знал всех птиц и каждый гриб,
где изучал, не обижая, каждый вид,
я до сих пор ещё улавливаю стоны,
что перед не сдержал король Филип.

Robert Lowell Concord

Ten thousand Fords are idle here in search
Of a tradition. Over these dry sticks -
The Minute Man, the Irish Catholics,
The ruined bridge and Walden's fished-out perch -
The belfry of the Unitary Church
Rings out the hinged Jesus. Crucifix,
How can your whited spindling arms transfix
Mammon's unbridled industry, the lurch
For forms to harness Heraclitus' stream !
This church is Concord - Concord where Thoreau
Named all the birds without a gun to probe
Through darkness to the painted man and bow:
The death-dance of king Philip and his scream
Whose echo girdled this imperfect globe.

Примечание.
Этот сонет взят из книги Lord Weary's Castle (1946).
Конкорд - город, где зачиналась американская революция, её отправная дата 19 апреля 1775 г.
Минитмен - статуя изображающая повстанца, обычного горожанина, готового мгновннно
собраться и отправится в бой. Поставлена у Старого Северного моста. Автор - Даниэл Честер Френч.
Гераклит - древний греческий философ, сказавший: "Нельзя ступить в ту же самую реку дважды".
Король Филип - прозвище, данное колонистами вождю индейцев, чьё настоящее имя
Метакомет. В 1675-1676 гг. он возглавил неимоверно кровавую войну против европейских поселенцев. Был разгромлен и погиб. Важным участником войны был губернатор Плимутской колонии Джосайя Уинслоу (один из предков Роберта Лоуэлла).

Роберт Лоуэлл Сожаления гробовщика с Северного моря.
(С английского).

Все стаи диких уток, гнездившихся вокруг,
прочь с Везера с его обилием придонным
стремглав уносятся на юг, на юг, на юг.
В головках синий цвет смежается с зелёным...
Когда проплыл я с катафалком через устье,
так видел там в траве распуганных угрей.
Глядел на это всё с внезапной грустью,
да мышь-ледышку бросил в сено поскорей.
Меня пробрала дрожь. Вдруг слышу Ангелюс.
Молчавший колокол проснулся в отдаленье,
а вслед церковный хор встречал начало дня:
ещё одна душа стряхнула весь свой груз -
у здешнего кюре закончились мученья...
и молот сердца стал расплавом от огня.  

Robert Lowell The North Sea Undertaker's Complaint

Now south and south and south the mallard heads,
His green-blue bony hood echoes the green
Flats o the Weser, and the mussel beds
Are sluggish where the webbed feet spanked the kean
Eel grass to tinder in the take-off. South
Is what I think of. It seems yesterday
I slid my hearse across the river mouth
And pithed the first iced mouse into the hay.
Thirty below it is. I hear our dumb
Club-footed orphan ring the Angelus
And clank the bell-chain for St.Gertrude's choir
To wail with the dead bell the martyrdom
Of one more blue-lipped priest; the phosphorous
Melted the hammer of his heart to fire.

Примечание.
Этот сонет взят из книги Lord Weary's Castle (1946).
Комментаторы по какой-то причине утверждают, что его сюжет строится на основе
картины Питера Брейгеля Старшего "Мрачный день" - "De somberе dag" - по- голландски(1565 г.).
Везер - река в Германии.

Роберт Лоуэлл  Солдат
(С английского).

Солдату трудно уберечь свои бока.
В Чистилище Поэт увидел гибеллина -
так пожелал уважить память земляка,
но места не сыскал, где встретил тот кончину.
Вдали от Кампальдино, пройдя сквозь все луга,
он обессилел возле речки Арчиано,
что мчит из Камальдоли, где вечные снега.
Пока он брёл пешком, кровоточили раны...
Fuggendo a piede e sanguinando il piano.
Упал ничком, да так и умер несчастливо.
Лежал там долго до весеннего разлива.
Поток взревел драконом, лишь чуть-чуть поглуше.
Не смог сдержать в руке распятие солдат,
и тело, как бревно, поплыло прямо в Ад.
Два Ангела дрались, не поделивши душу.

Robert Lowell The Soldier

In time of war you could not save your skin.
Where is that Ghibelline whom Dante met
On Purgatory's doorstep, without kin
To set up chantries for his God-held debt ?
So far from Campaldino, no one knows
Where he is buried by the Archiano
Whose source is Camaldoli, through the snows,
Fuggendo a piede e sanguinando il piano,
The soldier drowned face downward in his blood.
Until the thaw he waited, then the flood
Roared like a wounded dragon over shoal
And reef and snatched away his crucifix
And rolled his body like a log to Stix;
Two angels fought with bill-hooks for his soul.

Примечания.
Этот сонет взят из книги Lord Weary's Castle.
Содержание - извлечение из дантовского "Чистилища". (V.85-129). В 1289 г. Данте
сражался (как флорентинский гвельф) с кликой гибеллинов, в которую входил
Буонконте да Монтефельтро. Битва состоялась возле Кампальдино вблизи реки Арчиано.
Восьмая строка: (с итальянского) - "Убегая пешком и окровавив равнину".
Варианты:
Первая строка - In time of war I could not save my skin.
Десятая строка - Till Spring he rotted there, and then the flood.

Роберт Лоуэлл Война (Согласно Рембо). - (С английского).

Из пушек мечется свинцовый дождь плевков -
так достаётся и барашкам облаков.
Вождь сыплет грозными и грязными словами
и гонит армии в бушующее пламя -
в горнило бедствия: за рядом - новый ряд.
И сотни тысяч умирают и горят.
У мёртвого в траве - всего одна подруга:
одна Земля - хозяйка вечного досуга.
А свыше даже Пап не слушающий Бог.
Благоуханен и богат его чертог.
Кадят. Внимает лишь хваленьям свысока.
Глух к миру и не видит скверной прозы.
А матери-страдалицы льют слёзы.
Несут ему по пятаку, доставши из платка.

Robert Lowell War (After Rimbaud)

Where basilisk and mortar lob their lead
Whistling against the cloud sheep overhead,
Scarlet or green, before their black-tongued Sire,
The massed battalions flounder into fire
Until the furnace of affliction turns
A hundred thousand men to stone and burns
The poor dead in the summer grass. Their friend,
The earth, was low and thrifty to this end:
It is a god untouched by papal bulls,
The great gold chalice and the thuribles:
Cradled on its hosannahs, it will rock,
Dead to the world, until their mother, fat
With weeping underneath her cracked black hat,
Hands it her penny knotted in a sock.

Примечание.
Этот сонет взят из книги Lord Weary's Castle.
Сонет базируется на стихотворении Рембо: "Le mal" ("Зло" - "The Evil").
Гневный антивоенный, тираноборческий и богоборческий сонет Артюра Рембо "Зло"
можно найти в Интернете в переводах Игоря Поступальского, Бенедикта Лившица,
Павла Антокольского, Михаила Кудинова, Романа Митина, Алексея Яснова.

Роберт Лоуэлл Карл Пятый и крестьянин (Согласно Валери).
(С английского).

Он избран в Цезари и царственно одет,
красуется своей фигурою в обтяжке.
Великий Тициан писал его портрет:
матёрый волкодав облизывает пряжки.
Он избран, хоть не зрел. В избранье толка нет.
Долг Цезаря - суровость без поблажки,
а этот молодец без воинских примет.
Когда раскроет рот, вельможи ждут промашки.
Так вся Империя, волнуясь, страстно ждёт:
указа, молнии и света впереди,
боясь случайностей, страшась, что в воду канет.
Крестьянин в лодке рыбу ловит и поёт:
не знает об огне у Кайзера в груди,
ни про большой потоп, когда того не станет.

Robert Lowell Charles the Fifth and the Peasant (After Valery)

Elected Keiser, burgher and a knight,
Clamped in his black and burly harness, Charles
Canters on Titian's sunset to his night;
A wounded wolfhound bites his spurs and snarls:
So middle-aged and common, it's absurd
To picture him as Caeser, the first cause
Behind whose leg-of-mutton beard, the jaws
Grate on the flesh and gristle of the Word.

The fir trees in the background buzz and lurch
To the disgruntled sing-song of their fears:
"How can we stop it, stop it, stop it ?"- sing
The needles; and the peasant, braining perch
Against a bucket, rocks and never hears
His Ark drown in the deluge of the King.

Примечания.

Этот сонет взят из книги Lord Weary's Castle.
В нём содержится отклик на стихотворение Поля Валери Cesar ("Цезарь") и на один
из портретов императора Священной Римской империи Карла Пятого, написанный Тицианом. О потопе говорится в связи с фразой французского короля Людовика Пятнадцатого: "После меня хоть потоп". Аrk - ковчег - это иронический намёк на крестьянскую лодку.


Pоберт Лоуэлл-41 Сонеты из книги "История".

Роберт Лоуэлл Играя с критиком в мячик (Ричарду Блэкмуру).
(С английского).

Писатель привык соблюдать все нормы -
и власти приятна такая политика.
Так вряд ли одёрнет настырного нытика,
а лишь улыбнётся, чтоб не было шторма.
Это не вроде тампона и бинтика,
попросту чувство достойной формы,
чтоб не взорвать спокойной платформы,
но не принять фанатизма критика.
Жизнь - не такая, чтоб славить молитвенно,
лучше б пройтись по Нью-Йорку, быть может,
не замутивши свою сердечность:
стать и припомнить слова Уитмена:
"Давший мне доллар щедро поможет,
не спотыкнувшись, следовать в вечность".

Robert Lowell Playing Ball with the Critiс
(For Richard Blackmur)

Writers can be taught to return the ball
to the police, smile and even like it;
the critics like it, smile, kick back the ball.
Our hurt blue muscles work like testicles;
how will we learn to duck and block the knock ?
IS IT A FORM OF A FORCE, OR SENTIMENT FOR FORM ?
YOUR VISION LACERATES YOUR SINTAX.
THE LOGIC IS THE ZEALOTRY...IN YOUR FIRST, BEST, BOOK,
YOU DON'T DISTANCE YOURSELF FROM THE ODDITIES OF LIFE....
I wish I could saunter the grassy streets of old New York,
becoming every object I looked at,
stop for the unhurried, hear old Walt Whitman:
"If you will lend me a dollar, you will help
immortality to stumble on".

Примечание.
Ричард Палмер Блэкмур (1904-1965) - американский литературныый критик и поэт,
видный профессор Принстонского университета, штат Нью-Джерси.

Роберт Лоуэлл Outlaws, a Goodbye to Sidney Nolan
(С английского).

Вот вижу: у тебя солдаты-ветераны
играют в кегли в По - культями, вместо жменей, -
они безвинны и без всяких угрызений,
хоть убивали, - и безвинны были бусурманы.
Твой Келли был избит: кровоточили раны...
"Когда был храбрым вожаком разбойный гений,
у соучастников всех дерзких нападений
от денег раздувались все карманы:
двойная плата... - От сельчанок нет отбоя"...
Два пня плывут - как два гусиных костяка
вверху потока вдоль теченья Пенобскота,
да пять бакланов мчатся шумною гурьбою.
Мы ж разболтались как два старых чудака -
так нам обмозговать всю истину охота...

Robert Lowell Outlaws, a Goodbye to Sidney Nolan

I see the pale, late glaze of an afternoon,
and chopped French conscripts of World War II
in stumps and berets playing BOULES at Pau -
what's more innocent than honorable foemen
giving their lives to kill the innocent ?
Your Ned Kelly mugged and bloodied at Barracks Hall...
"My blood spoils the lustre of the paint on their gatepost;
when the outlaw reigns, your pocket swell;
it's double pay and double country girls...."
Two rootstumps sit upright like skeletons of geese
sailing the outtide Penobscot on a saddle of drift;
five cormorants, their wing-noise lake panting hounds -
Old Hand, we sometimes feel a frenzy to talk,
but truth, alas, is the father of knowing something.

Примечания.L
Сидни Нолан (1917-1992) - знаменитый австралийский художник, иллюстрировавший
книгу Роберта Лоуэлла "Near the Ocean" (1967).
Boules - французская забава, вроде кеглей. Pau (По)- город во Франции, в
Новой Аквитании, бывшая столица Беарна, возле Пиренейских гор, в 85 км от
испанской границы, ныне центр департамента.
Пенобскот - река и залив в США, в штате Мэн.
Нед (Эдвард) Келли (1854-80)- впоследствии повешенный по суду в Мельбурне австралийский разбойник, организатор банд, грабитель, убийца (главным образом полицейских), объявленный вне закона (outlaws); носивший железные латы и шлемы.
Он же - герой легенд и яростный борец против жестоких колониальных законов. У Сидни Нолана - он персонаж большой серии известных рисунков. В Интернете всё
подробно рассказано и иллюстрировано.

Роберт Лоуэлл Кузнечики. - Стенли Кьюницу, 1970
(С английского).

Скажи, не позабыл ли Вустерской погоды ?
Лишь пробужусь - анданте - будто стон.
Какой-то страх грозит со всех сторон,
но в Интернате крепки были своды.
Мой скунс всё рвался из вольера на свободу.
Когда наш летний дом был возведён,
ещё не действовал в стране сухой закон...
Да помню тридцать пятый класс... - а вслед невзгоды !
Дохнул Баззардс - и где ж крокетная площадка ?
Так и пошло... Весь век - зачёркнутая строчка.
Мы в чёрных галстуках - вина не пить нам впредь.
Ровесников уж нет - пропали без остатка.
Всё счастье - вырваться в печать... Да любит дочка !
Кода нам радостно, не знаем, что нам спеть.

Robert Lowell Grasshoppers, for Stanley Kunitz 1970

Who else grew up in the shadow of your Worcester, Mass ?
Why do I wake with a start of pathos to fear,
half-lifeless and groaning my andante -
see my no-Jew boarding school near Worcester,
class of '35 whittling... OUR 35th;
our pre-Prohibition summer cottage,
Buzzards Bay killing the grass for our croquet,
my homemade cases for fled skunk and turtle,
the old world black tie dinner without wine,
the lost generation sunset, its big red rose ?
It is our healthy fifty years we've lost,
one's chance to break in print and love his daughter....
We say the blades of grass are hay, and sing
the Joyful the creatures find no word to sing.

Примечание.
Сонет посвящён Стэнли Кьюницу (1905-2006), американскому литературному критику;
редактору; знаменитому поэту, чьи стихи переведены на многие языки. Кьюниц вырос в Ворчестере (он же Вустер), родился в семье иммигрантов из Литвы. Учился в Гарварде, был фермером, служил в армии, преподавал в университетах, стал знаменит
в 1959 г., когда получил Пулитцеровскую премию. Дважды, в 1974 г. и 2000 г. был
поэтом-лауреатом. Переводил на английский стихи Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко. Его стихи на русский язык
переводили Андрей Яковлевич Сергеев (1933-1998), Владимир Бойко, Андрей Пустогаров.
Баззардс - океанский залив в районе мыса Кейп Код.

Роберт Лоуэлл Елизавете Бишоп I.Вода (25 лет тому назад).
(С английского).

Ты помнишь Стонингтон, его крутые горки,
откуда плыл народ работать на карьер, -
и дюжины домов, поверх высоких шхер,
белели издали, как устричные створки.
Мы, сидя на скале, чей цвет был просто сер,
глядели в даль на яхты и моторки,
а камень обретал в воде цвета махорки
и даже пурпура в лучах с небесных сфер.
Для ловли рыбаки построили плотины,
и рыбы - по одной, а то и в целой стайке -
там суетились и вверху и возле дна.
Тебе привиделось, как будто ты ундина.
Мы возмечтали век летать туда, как чайки …
Жаль, осенью вода там слишком холодна.

Robert Lowell For Elizabeth Bishop (twenty-five years) I. Water

At Stonington each morning boatloads of hands
cruise off for the granite quarry on the island,
leaving dozens of bleak white frame houses stuck
like oyster shells on the hill of rock. Remember ?
We sit on the slab of rock. From this distance in time,
it seems the color of iris, rotting and turning purpler,
but it is only the usual gray rock
turning fresh green when drenched by the sea....
The sea flaked the rock at our feet, kept lapping the matchstick
mazes of weirs where fish for bait were trapped.
You dreamed you were a mermaid clinging to a wharfpile,
trying to pull the barnacles with your hands.
We wish our two souls might return like gulls to the rock.
In the end, water was too cold for us.

Примечание.
К этому эпизоду своей молодости Роберт Лоуэлл обратился в своих стихах не единожды. Дружеская переписка двух поэтов и их сотрудничество сохранялись долгие
годы.
Стонингтон. Город с таким названием есть в штате Коннектикут, но здесь речь идёт
о городке в Штате Мэн, рядом с которым на остове имеется карьер, где добывается
гранит. Городок славится большим количеством отлавливаемых там омаров (лобстеров).

Роберт Лоуэлл От Елизаветы Бишоп 2.Кэстин, Мэн
(С английского).

Будь ты здесь в драных джинсах, Кэстинскую площадь
"АМЕРИКАНСКИЙ ПАРЕНЬ" взял бы для обложки.
Увы ! Тебя закрыл забор - четыре ярда.
Для жизни не сыскал ты многих разных мест -
привязан лишь к одной привычной долготе.
Четыре Джорджа сочиняли гороскоп.
Безумный Третий в капюшоне с бубенцами
лишь Новою Шотландией был признан.
Глухой, слепой, седой, он в Англиканской церкви,
сопровождая хор, бренчал на клавикордах.
Так лучше будь ты хоть конём, хоть сицилийцем;
и в собственной гостиной в Гринвич Виллидж
пей что покрепче и не ходи из дома.

Robert Lowell For Elizabeth Bishop 2.Castine Maine

Teenage patched jeans and softball - the Castine Common
looks like a cover for THE AMERICAN BOY.
My twelve-foot cedar hedge screens out the human.
NORTH AND SOUTH, Yarmouth to Rio, one Atlantic -
you've never found another place to live,
bound by your giant memory to one known longitude.
Britain's Georges rule your horoscope;
long live mad George Three in cap and bells,
king in your Nova Scotia, nowhere else -
a whitebeard, deaf and blind, singing Church of England
hymns he accompanied on his harpsichord.
"I wish I were a horse", you say, "or a Sicilian
sitting in my own Greenwich Village bar,
standing drinks... and never going outdoors".

Примчания.
Тему этого сонета Роберт Лоуэлл разрабатывал предварительно за несколько лет
раньше. В рукописи стихотворения "For Elizabeth Bishop: Flying to Rio de Janeiro
1956" содержатся следующие строки:
"You, with those Hanoverians' dreadnought force,
the eyes of Argus, wish you were a horse,
or some pater familias Sicilian
in Greenwich Village, fixed to play the host,
stand blood relations drinks, and never go outdoors,
yet throw your weight about like Robert Frost".

Приблизительный перевод:
"Ты с этой ганноверской дредноутной силой,
с глазами Аргуса; жаль, что ты не лошадь,
либо некий сицилийский pater familias,
исполняющий роль хозяина в Гринвич Виллидж,
но всё же используй свой вес, как Роберт Фрост"...

Гринвич Виллидж - особый исторический зелёный район Нью-Йорка, где проживают
многие знаменитости и много учебных заведений.
Кэстин, штат Мэн, - небольшой старинный город на востоке штата Мэн, живописный
интересный туристский центр и бывшая столица старой Акадии.
О Елизавете Бишоп.
"North and South" - название её первой книги. Ярмут - город в Новой Шотландии.
Поэтесса родилась в Вустере, жила и в Новой Шотландии и в Вустере, училась в
Новой Англии, жила в Нью-Йорке, во Флориде, в Бразилии. Вернулась в Новую Англию.
Об английских Георгах: первый стал королём в 1714 г. Были второй, третий и четвёртый. При Георге Третьем (1738-1820) американские колонии добились независимости.

Роберт Лоуэлл От Елизаветы Бишоп Письмо со стихами
(С английского).

"Сейчас я мучаюсь, в душе моей досада.
Такого не было давно, по крайней мере.
Беда такая, что сама не верю.
И ты волнуешься... Но я прошу: НЕ НАДО !
Блуждал ли ты когда-нибудь в пещере ?
Со мною в Мексике такое, что не рада.
Судьба меня пригнула без пощады,
и, вместо славы, лишь одни потери.
Я, спотыкаясь, двигаюсь вперёд.
На каждом из очей моих - бельмо.
Лишь видя первый проблеск, не реву.
Надеюсь выйти - свет меня влечёт.
Бальзамом стало мне твоё письмо:
как будто ты прислал фонарь и булаву..."

Robert Lowell Elizabeth Bishop 3. Letter with Poems for Letter with Poems

"You are right to worry, only please DON'T,
though I'm pretty worried myself. I've somehow got
into the worst situation I've ever
had to cope with. I can't see the way out.
Cal, have you ever gone trough caves ?
I did in Mexico, and hated them.
I haven't done the famous one near here....
Finally after hours of stumbling along,
you see daylight ahead, a faint blue glimmer;
air never looked so beautiful before.
That is what I feel I'm waiting for:
a faintest glimmer I am going to get out
somehow alive rom this. Your last letter helped,
like being mailed a lantern or a spiked stick".

Роберт Лоуэлл Елизавете Бишоп 4.
(С английского).

Полотнам требуется прочная подпитка,
лишь щедрые мазки из яркой смеси красок,
при том флуоресценция, взамен PLEIN AIR'a, -
и выйдут лунные янтарные ландшафты...
Их Райдер выставлял потом дозреть на Солнце.
Сменялся тон картин. Все весили солидно.
Кого ж убьют, покуда всадник мчится вскачь ?
Вот гусеница быстро лист переползает,
вцепилась на краю; повиснув, завертелась:
пример старания чего-нибудь достигнуть...
Ты взвешиваешь в воздухе слова годами;
не завершивши закрепляешь на доске,
но после выставишь в непредставимой фразе.
Ты - Муза ! Ты простое делаешь прекрасным !

Robert Lowell For Elizabeth Bishop 4.

The new painting must live on iron rations,
rushes brushstrokes, indestructibles paint-mix,
fluorescent lofts instead of French PLEIN AIR.
Albert Ryder let his cracklet amber moonscapes
ripen in sunlight. His painting was repainting,
his tiniest work weighs heavy in the hand.
Who is killed if the horseman never cry halt ?
Have you seen an inchworm crawl on a leaf,
cling to the very end, revolve in air,
feeling for something to rich to something ? Do
you still hang your words in air, ten years
unfinished, glued to your notice board, with gaps
or empties for the unimaginable phrase -
unerring Muse who makes the casual perfect ?

Примечания.
Альберт Пинкхэм Райдер (1847-1917) - американский художник-тоналист, ставший
широко известным в основном только после смерти. Считается зачинателем модернизма
в живописи. Оставил около 150 морских пейзажей и аллегорических картин с мифологическими и литературными персонажами, исполненных в небрежной манере с
изобилием применённой краски в смеси с лаком. Картины наполнены светом, обычно лунным в жёлтых тонах. Многие не выдерживают времени, темнеют и осыпаются.

Резюме.
От изобильного мазка
лишь ускоряется процесс,
и возрастает интерес
и простака, и знатока.
Что ж ! Райдера не мучил стресс.
Была щедра его рука;
манера творчества - ярка.
Картины обретали вес.
Его пленяли облака.
Он зажигал огни во мраке.
Его путём пошли французы...
Хоть жизнь бывала нелегка,
смешавши колеры и лаки,
он исполнял внушенья Музы.

Роберт Лоуэлл День памяти, Лондон. 1970-е.
(С английского).

Печатный отзыв: не обида так комфорт.
Но обо мне ни строчки нет в газете.
Трагическая весть гуляет в целом свете:
портреты славной спринтерши - мисс Борд.
Ей было двадцать два. Ушла в самом расцвете.
Увы ! Потерю пережил не только спорт.
Наш клуб поэзии - не самый прочный форт.
Нет более Рут Фокс - и это не в секрете.
Там Френсис Джонс всем предлагает для покупки
творение Рут Фокс "A Catch or Key" - в стихах...
В день памяти, воздавши честь героям,
прошли волынщики, надев на чресла юбки.
Их командиры были в чёрном, в котелках,
и следом дочери их шли парадным строем.

Robert Lowell Remembrance Day, London 1970's

Flipping the SUNDAY for notice of my new book,
I lost my place to a tall girl, a spine and ribs;
she bought every paper, even NEWS OF THE WORLD -
she had reason, her face on every front page:
Olympic runner, Lilian Board, and twenty,
told yesterday she is a cancer victim....
In my coat I found a leaflet: "Our beloved
Ruth Fox...her first and last book, CATCH OR KEY,
JOURNEYS TO FAR OFF LANDS OR STROLLS AT HOME,
was read by Frances Mintern Jones at the service
last Friday in the New England Poetry Club...."
The remembered live, bagpapers in tan kilts,
their old officers in black suit, bowler and poppy,
their daughters on the sidewalk keeping their step.

Примечания.
Lilian Board (1948-1970) - британская бегунья. Серебряная медаль за четырёхсотку
на летней Олимпиаде в Мехико в 1968 г. Две золотые медали на Европейском чемпионате в Афинах в 1969 г.
Ruth Berrien Fox - поэтесса, её книга вышла в свет в 1969 г.

Роберт Лоуэлл Those Older I
(С английского).

Они уходят прочь с застывшим торжеством -
лишь вырастут потом на расстоянье
в омытом радугами одеянье,
представши будто бы в бинокле полевом.
Кузина Белла, тётя Сара - два созданья,
взлелеянные всем почтеннейшим родством
и не сменившие фамилии потом,
ушли, как хетты, в вечное преданье.
Сердца родных страдают, как от пытки
Тоска и боль, и нет с собою слада...
И наступило время резкой глухоты.
Как будто в раковины спрятались улитки -
вот первыми в семье ушли родные чада...
Они - не куклы, а похожи на цветы.

Robert Lowell Those Older I

They won't stay gone, and stare with triumphant torpor,
as if held in my fieldglasses' fog and enlargement,
in garments washed by the rainbow, and formal with time,
elders once loved by older elders in a Maytime
invisible to us as the Hittites. I'm too old
to date their coming or going - those late people:
Old Aunt Sarah and Cousin Belle. God stamped
them with one maiden name FOR LIFE - blood-rich
and constellations from the dancing heart.
Our first to die...so odd and light and dry...
children from a child's lost world...they left
hooded in snail-shells, the unassailable
deafness of their formidable asperity -
our girls...less than a toy, and more than a flower.

Роберт Лоуэлл Those Older 2
(С английского).

Все гильотины льнут к широким площадям.
Меж жертвами и смертью нет преград.
Я нагляделся лет за пятьдесят,
как старшие бредут туда по всем путям:
не слышат, как больные вязы лишь скрипят,
и нечем там дышать ни сливам, ни дубам.
И не понять, зачем их высадили там.
Народ чуждался и трудов, и эскапад.
Безлика внешность ставших там домов.
Там теней нет, и вид из окон не закрыт,
и кладбища солдат - везде, по всей стране...
Лишь смотрят с неба караваны облаков
на многократно расплодившийся гранит...
Зимой, как ни пройду, - всё в снежной белизне.

Robert Lowell Those Older 2

No fence stands up between death and his object,
the guillotine sings the hollow green wilderness -
those older...I have had them fifty years;
they are gone astraying down a backward street,
not hearing the Dutchblight fritter the green elm -
old prunes and tarbone trees vulnerable to a breath,
forgetting why they put down roots near us to chill
a generation who feared exercise.
And I face faceless lines of white frame houses,
sanded, stranded, undarkened by shade or shutter...
mass military graveyard of those before us,
rich and poor, no trees in the sky - one white
stone multiplied a thousandfold and too close -
if I pass quickly, they melt to a field of snow.


Pоберт Лоуэлл-40 Сонеты из книги "История".

Роберт Лоуэлл Обезьянки
(С английского).

Среди любимчиков они резвее всех,
хоть чуть ли не с рождения - сироты:
страдают без любви и без заботы -
в вас вцепятся и не сочтут за грех.
Не то зачахнут - так не будет вам потех.
Терпите, не кривясь от неохоты.
Сквернее, если, невзлюбив кого-то
жуют свои хвосты да нервно щиплют мех.
Они хрупки - страдают от простуд.
Солома им нужна, подстилки и матрацы,
а на полах весьма желательны опилки.
Для их прыжков им ни к чему батут.
На всех верёвках и ветвях начнут качаться,
но подрастут юнцы - тогда не так уж пылки...

Robert Lowell Monkeys

"You can buy cooler, more humdrum pets -
a monkey deprived of his mother in the cradle
feels the want of her affection so keenly
he either pines away or masters you
by literally hanging on your neck -
no ounce of your patience or courage is misplaced;
the worst is his air of boredom and neglect,
manifested in tail-chewing and fur-plucking.
The whole species is vulnerable to killing colds,
likes straw, hay or bits of a torn blanket,
a floortray thinly covered with sawdust,
they need trapezes, shelves, old rubber tires -
any string or beam will do to set them swinging -
these charming youngsters tend to sour with age".

Роберт Лоуэлл Черчилль. 1970. Ретроспектива
(С английского).

Ещё один блестящий деятель угас:
за Франклином с Иосифом ушёл Уинстон.
На фото он - в простом костюме и с сигарой.
Но было Рождество... О нём почти забыли:
не Кромвель ! - Но достойный случай выпить бренди.
В года войны флажки на карте двигал бойко.
В политике хромал, но стиль его хорош.
Раз в Ливии один британский чин сказал:
"В военных действиях способнее был Роммель.
Прогнав Уэйвелла нам Черчилль навредил.
Макеты ставились взамен аэропланов"...
Рисуя Черчилль одевался как Ван Гог.
В его ж портрете - пламя дрезденской бомбёжки.
Он - книжный червь, как все писаки - зато светляк.

Robert Lowell Churchill 1970 Retrospective

For a time the splendide person's gone
from London - farewell Franklin, Josef, Winston,
boss's cigar and worker's overalls,
his stock still falling through the Christmas boom.
No Cromwell, though death to staff when high on brandy,
he jumped their flags like checkers on the war-map -
if he stumbled as a statesman, at least he could write.
Some British officer in Libya said,
"Out here we almost prefer Rommel to Churchill;
why is the PM such a shit to Wavell ?"
They painted cardboard boxes to look like planes;
Churchill painted in mufti like Van Gogh -
icon still lighted by the fires of Dresden,
a worm like other writers, though a glow-worm.

Примечания.
Уинстон Черчилль (30 ноября 1874-24 января 1965). Будучи премьер-министром,
значительно ослабил британский контингент, действовавший на Среднем Востоке,
что позволило Роммелю одержать ряд важных побед. В итоге Черчилль убрал с поста
британского командующего генерала Арчибальда Уэйвелла.
Роммель (1891-1944) - успешный немецкий генерал.

Роберт Лоуэлл Деголлевские пачкуны
(С английского).

Каких прекрасных слов не выпалит прохвост ?
Достойный президент - защитник добрых дел.
Он - как Полярная Звезда меж звёзд -
быть вечно в центре окруженья захотел.
Он бережёт и ценит важный пост,
а разношёрстый мир чрезмерно смел...
Вождь искренности ждёт, но часто слишком прост:
изменники творят подлейший запредел.
Cчёл все поступки пчёл полезными для роя.
Бездействие - беда, загубленное время,
а нужно сделать всё, чтоб царствовал закон:
всемерно бдительно беречь основы строя,
гнать игроков, вредящих всей системе
и пачкунов, что  гадят на газон.

Robert Lowell De Gaulle's Chienlit

Seldom fine words without a virtue. He
who dumbly guns his government on virtue
is like the northern star, which keeps its place,
which keeps its place, and all the stars turn to it;
asks faithfulness and sincerity, though these
may undermine authority more than treason.
He, unseeing, says: a true man acts,
then speaks in obedience to his act:
what is good for the bee is good for the swarm.
Statecraft without labor is time lost -
and gambling with statecraft ? It is perilous -
as if law could be the fulfilment of love,
as if freedom might be visible - free
to piss in any direction on your lawn.

Примечание.
В 1968 г. восставшие французские студенты выступали с лозунгом: "Le chienlit,
c'est lui !". - "Пачкун - это он !" В 1969 г. Де Голль оставил свой пост.

Роберт Лоуэлл Леви-Стросс в Лондоне
(С английского).

Учёный муж в горах расщелину сыскал,
там были редкостные древние моллюски.
Со мной его жена общалась по-французски,
он, по-английски, уточнил мне адрес скал...
Мои мозги потом страдали от утруски.
Цивилизованный французский восхищал,
но мой, в ответ, не заискрился, как опал.
Мои познанья были слишком узки.
Я не довёл расспросы до итога:
что даст СТРУКТУРАЛИЗМ ? Что - Марксов "Капитал" ?
К чему кубисты удивляли вернисажи ?
Зачем Сезанн смолой сосновою писал ?
Зачем себя включал в свои пейзажи ?...
И чем заткнуть пазы во все твореньях Бога ?

Robert Lowell Levi-Strauss in London

Levi-Strauss, seeing two green plants in a cleft
of cliff choosing diverse ammonites,
imagined a crevasse of millennia spanned -
when he told me this in English, our hostess spoke French;
I left the party with a severed head.
Since France gave the English their tongue, most civilized
Englishmen can muck along in French…
I was so tired of camp and decoration,
so dog-tired of wanting social hope -
is STRUCTURALISM the bridge from Marx to death ?
Cezanne left his spine sticking in the landscape,
his slow brush sucked the resin from the pines;
Picasso's bullfighter's wrist for foil and flare -
they cannot fill the crack in everything God made.

Примечания.
Клод Леви-Стросс (1908-2009) - выдающийся французский учёный, первый из членов
французской Академии, доживший до столетнего возраста. Этнолог, этнограф, антрополог, социолог, культуролог, философ. В разработке структурологических
методов научного анализа сотрудничал с Романом Якобсоном. Известен как политик,
дипломат и путешественник (в научных целях).

Роберт Лоуэлл Ёжик
(С английского).

Созрела - вроде Стилтонского сыра,
да стала каяться, и грустен мой вокал.
Блеск свежей юности давно уже пропал,
и Сартра больше уж не чту я как кумира.
Мой стиль былым отважным пылом отсверкал,
и я - не кукла для сарказмов мира,
не леди Челси - с обликом вампира -
что и за восемьдесят - общий идеал.
Я - не из тех, что пред беззубым Джакометти,
сломав свои, щербато скалятся,
впадая в льстивый раж;
не та красавица,
не та болонка в модном свете,
чтоб кто-то приласкал и гладил мой плюмаж.

Robert Lowell Hedgehog

"All my time and culture and my sorrow vocal -
I have ripened on remorse like Stilton cheese,
I regret the brush -off brilliance of my youth...
once conversant with French and Jean-Paul Sartre,
now too pompous to get through the doors I crashed,
lust the sublimation of my writing;
but I have never been a society-puppet,
Lady Chelsea her face lifted at eighty,
improved for profiles, paralyzed for friends,
or Giacometti's disciples, who let their teeth
fall out in hommage to their toothless master.
I wasn't just a fashion-dog
defiling closed doors and asking, "Am I in ?"
No fool can pick me up and comb my quills".

Роберт Лоуэлл  Верлен и другие
(С английского).

Как сэр Фальстаф: "Тьфу-тьфу ! - сказал Верлен, -
КТО ВОВСЕ БЕЗ УМА - МУДРЕЙ МЕНЯ;
КТО ПЬЯН, ТОТ ВЫПАЛИТ ВСЮ ПРАВДУ, НЕ ТЕМНЯ".
Поль Валери толково возразил взамен:
"СТРАШНЕЙ ВСЕГО СЛОВА ПОНЯТЛИВЫХ СКОРПЕН. -
О деньгах речь. Литературная возня -
тщеславная борьба и злая болтовня.
Смолчит, быть может, лишь безгласный манекен...
Осудит тот, кто даже строчки не прочтёт.
Нам тысячи читателей нужны,
потоки доброй почты, гром оваций...
и веселится бесталанный стихоплёт,
что наши Музы-неудачницы грустны.
Так ждём с надеждой новых публикаций.

Robert Lowell Verlaine, Etc.

The tender Falstaffian ugh of Verlaine,
THOSE WHO HAVE NO MINDS HAVE MORE THAN I,
WHY DRUNKEN WORDS COLD SOBER TRUE.
Paul Valery's assault on modesty,
TO BE UNDESTOOD IS THE WORST DISASTER.
Aside from money, literary success
was small compensation for their vanity:
to be condemned by people who never read them,
to have been useful to poets devoid of talent.
What you should pray for is a thousand readers
none giving you a hint of his existence -
not the known shores tiding fan mail in and out....
The muse is a loser, she is sort of sad dirty -
publication might just scour her clean.

Примечание.
Поль Верлен (1844-1896) - французский поэт, символист, импрессиоист.
Поль Валери (1871-1945) - французский поэт, эссеист, философ.

Роберт Лоуэлл Тонкая бумага - луковая шелуха.
(С aнглийского).

Нас окружают очень дивные вещицы:
не вроде бабочек, что только для красы -
а как мои полуфунтовые часы,
где рычажок успел уж обломиться
и даже в палец влезть хотел, как спица,
резвее злющей разгулявшейся осы.
Так дважды в сутки рычажковые усы
теперь велят часам остановиться...
Дед дал к ним цепь. На ней змеиная головка.
А в Бакспорте, штат Мэн, случайно я купил
бумагу-чудо, тоньше плотной шелухи:
вдруг сложенным листком порезался неловко.
Кровь брызнула. Со мной сам РОК заговорил
про реку жизни, что диктует мне стихи.

Robert Lowell Onionskin

It's fancy functional things love us best;
not butterfly useless or austere with use,
they touched my body o assume a body -
my half-pound silver ticker with two bopped lids,
whose splinter lever nicked my thumbnail, and set
time moving from six a.m. to six p.m. -
twice daily time stopped and its thin hands.
It goes a-begging, without me, it is lost.
Where is grandfather's gold snakehead watchchain ?
The onionskin typing paper I bought by mistake
in Bucksport Maine last August ? The last sheet
creasing cuts my finger and seems to scream
as a FORTUNA bled in the white wood
and felt the bloody gash that brought me life.

Роберт Лоуэлл  Нигилист - как герой
(С английского).

Любой создатель вдохновенных строк
во Франции - Увы ! - сочтёт в своей горсти
таких, чтобы подряд, не более шести.
Когда Поль Валери подвёл такой итог,
один лишь Сатана порадоваться мог.
А надобны слова, чтоб душу потрясти,
горящие огнём, способные вести,
чтоб пахли мясом и фырчал живой бычок.
Век перемен, век войн и суеты,
меняем женщин и авто, а ждём благую весть...
Поэтом должен быть не нытик, а подвижник.
Маис всё тянет ввысь лишь кисти и хвосты,
а Нигилисту жизнь мила какая есть:
глядит на вечные холмы, да на булыжник.

Robert Lowell The Nihilist as Hero

"All our French poets can turn an inspired line;
who has written six passable in sequence ?"
said Valery. That was a happy day for Satan....
I want words meat-hooked from the living steer,
but a cold flame of tinfoil licks the metal log,
beautiful unchanging fire of childhood
betraying a monotony of vision....
Life by definition breeds on change,
each season we scrap new cars and wars and women.
But sometimes when I am ill or delicate,
the pinched flame of my match turn unchanging green,
a cornstalk in green tails and seeded tassel....
A nihilist wants to live in the world as is,
and yet gaze the everlasting hills to rubble.

Примечание.
В Интернете можно найти более содержательный перевод этого сонета,
сделанный Анатолием Кудрявицким.

Роберт Лоуэлл На задних стеллажах. (День публикации).
(С английского).

Для наших виршей нынче трудная пора.
Их на Бродвее не сочли за чтиво.
Лишь для студентов это свежая пожива.
Им, бунтарям, нужны свои профессора.
Тут жизнь и смерть. Все лавки - как архивы.
В большом запасе всюду старая мура.
Все Гарвардские рыцари пера
макулатуры наготовили на диво.
Псалмы Давида, книги Харта Крейна
бракуются: не раскупились тиражи.
Сменились мэтры. Нынче пишем без прикрас.
Что прежде всеми славилось елейно,
загромождает запасные стеллажи...
Но антологии обходятся без нас.

Robert Lowell In the Back Staks (Publication Day)

My lines swell up and spank like the bow of a yacht....
Outside, no breakthrough for the Broadway bookstores,
outside, the higher voltage of studenten,
the Revolution seeking her professor....
It's life in death to be typed, bound and delivered,
lie on reserve like the Harvard BRITISH POETS,
hanged for keeping meter. They died with Keats.
In it enough to be a piece of thread
in the line from King David to Hart Crane ?
We talked such junk all summer behind the stacks,
while the books lay incommunicado.
The anthology holds up without us,
outlasts the brass of Cleopatra's cheeks -
everything printed will come to these back stacks.

Примечание.
Харт Крейн (1899-1932) - американский поэт. Человек с нетривиальной сексуальной
ориентацией, потреблявший наркотики. Утонул в Мексиканском заливе. Подозревается,
что это было самоубийство. В последующие годы интерес к его творчеству значительно возрос. Оно оказало влияние на ранние стихи Роберта Лоуэлла.

Роберт Лоуэлл Читая своё
(С английского).

Как многие, я горд был не однажды,
что кровь была жарка и что гремела речь,
казалось, будто реку мог поджечь,
хоть эта мысль и не возникла дважды.
О восковых цветах у гроба я не стражду,
готов в траве в углу Парнасском лечь,
не нужно плакальщиц, не нужно ярких свеч.
Я скромной участи рабочей пчёлки жажду
и лягу в мавзолей как мастер, а не сноб -
творцом, создавшим тленные страницы,
забальзамированным в воске и в меду,
с медведем сладкоежкою в ладу,
там мне должно бессмертие присниться.
Раскрыта будет книга - она мой вечный гроб.

Robert Lowell Reading Myself

Like thousands, I took just pride and more than just,
struck matches that brought my blood to a boil;
I memorized the tricks to set the river on fire -
somehow never wrote something to go back to.
Can I suppose I am finished with wax flowers
and have earned my grass on the minor slopes of Parnassus....
No honeycomb is built without a bee
adding circle to circle, cell to cell,
the wax and honey of a mausoleum -
this round dome proves its maker is alive;
the corps of the insect lives embalmed in honey,
prays that its perishable work live long
enough for the sweet-tooth bear to desecrate -
this open book...my open coffin.

Роберт Лоуэлл Чёрные сосны на синем льду, в четыре утра
(С английского).

Не смог Ван Гог, в чужих глазах, по крайней мере,
созреть, хотя уже дожил до тридцати.
В день смерти не сумел покоя обрести:
бросал, что ни найдёт, загромождая двери -
чтоб не могли к нему грабители войти...
А я гляжу - глазам своим не верю:
вдруг вижу странную внезапную потерю -
ряд чёрных сосен исчезает на пути.
Несовершенство свойственно искусству.
И даже лучший автор - что он ни твори -
головоломок не решит легко да вкратце,
хоть хочет тонко отразить всю тонкость чувства.
И что б ни выказали Троллоп с Валери,
за это были рады лишний раз не браться.

Robert Lowell Last Things, Black Pines at 4 a.m.

Imperfect enough once for all at thirty,
in his last days Van Gogh painted as if
he were hurling everything he had: clothes,
bed and furniture against the door
to keep out a robber - he would have roughened
my black pines imperceptibly withdrawing
from the blue black cold of morning sky,
black pines disengaging from blue ice -
for imperfection is the language of art.
Even the best writer in his best lines
is incurably imperfect, crying for truth, knowledge,
honesty, inspiration he cannot have -
after a show of effort, Valery
and Trollope the huntsman are happy to drop out.

Примечание
Энтони Троллоп (1815-1882) - британский писатель викторианской эпохи, мастерски отражавший в своих романах политическую и провинциальную жизнь Англии. Юморист и
сатирик. Наиболее известен его цикл из шести романов "Барсетширсские хроники".





Pоберт Лоуэлл-39 Сонеты из книги История

Роберт Лоуэлл Всем около сорока...
(С английского).

В Вест Сайде пустыри да брошенные скверы,
где скучено полно ржавеющих машин.
И там такой народ, что тошно от личин:
под ними прячутся развязные манеры.
За каждою из дам идёт гурьба мужчин -
как при мундирах, как легионеры,
порою вшестером, все - чудо-кавалеры...
Один стучится в дверь - смелеет на почин.
Под сорок дамам. Парни чуть юней на вид -
как будто их не старят злоключенья:
сухой закон, крах биржи, поиски работы...
Так опытны, что мало что их удивит.
Так молоды, что нет им пресыщенья.
Никак не могут отказаться от чего-то.

Robert Lowell The Just-Forties

Somewhere on the West Side with its too many
cleared lots ill-occupied with rusting cars,
I meet this innumerable acquaintance
masked in faces, though forward and familiar,
equipped for encounter like cops or Caesar's legions;
all seem to enjoy at least six men at once,
amateurs buildings up clienteles of love,
always one on the doorbell, another fleeing -
the Just-Forties, girls (Why is no man just forty ?)
born too late for enriching memories:
President Harding, Prohibition, the boom market -
too experienced to be surprised,
and too young to know satiety,
the difficulty of giving up everything.

Роберт Лоуэлл Под Луной
(С английского.

Уйдя от света месяца в метро,
в кротовые безумные тоннели,
должны мы, дурни, постигать, что в самом деле,
знавали лёгшие в подземное нутро.
Молчанье - золото, а слово - серебро.
И бывшие до нас немало покорпели,
от света рампы увернувшись в щели,-
нашли среди корней и завещали нам добро.
Навёл бинокль: малиновка видна -
ещё птенец, на грудке пятна,
но как фазан, раз увеличен многократно...
и крутится в подшипниках луна -
полезный механизм, источник света,
ближайшая плешивая планета

Robert Lowell Under the Moon

In this wavy moonlight, we, like others,
too thoughtful clods, may learn from those we walk on:
star-nosed moles, their catatonic tunnels
and earthworks… only in touch with what they touch;
blind from their secret panic to dodge the linelight -
even a subway haunter could not envy
these vegetating and protective creatures,
forever falling short of man's short life....
Through my fieldglasses, I aggrandize
a half-fledged robin with a speckled breast,
big as a pheasant...the invisible
syllogism advances from talon to talon.
No earthly ripple disturbs the moon, the ballbearing
utility of this bald and nearest planet....

Роберт Лоуэлл Посадки на Луну
(С английского).

Мы метили попасть на сверхтяжёлый ларь,
летящий вкруг Земли, как выполняя план.
Маршрут известен и Луне навеки дан.
Шасси несётся сквозь комическую марь.
Как подтверждает мой телеэкран,
Богиню эту покрывает сверху гарь.
Она - этруска, похороненная встарь
и, будто иммигрант, боится дальних стран.
В ней холод и пружинность прочной стали.
Она - приманка для лунатиков, в ней яд.
Она бедна, нам ни к чему её багаж.
Она - совсем не то, о чём мы все мечтали:
она - в числе нам угрожающих громад -
лишь погасивший все иллюзии мираж...

Robert Lowell Moon-Landings

The moon on television never errs,
and shares the worker's fear of immigration,
a strange white goddess imprisoned in her ash,
entombed Etruscan, smiling through immortal.
We've clocked the moon; I goes from month to month
bleeding us dry, buying less and less -
chassis orbiting about the earth,
grin of heatwave, spasm of stainless steel,
gadabout with heart of chalk, unnamable
void and cold thing in universe,
lunatic's pill with poisonous side-effects,
body whose essence is its excess baggage,
compressed like a Chinese dried caterpillar...
our hallucinator, the disenchantress.

Роберт Лоуэлл Утопия
(С английского).

"Не близок ли к Утопии Китай ?"
"Пройдут династий пусть двенадцать, пусть пятнадцать !"
"Стрельба, счёл Мао, может честно применяться -
в боях, по школярам и против птичьих стай".
"И здесь такие ж убежденья, может статься".
"Таких как Мао коронует каждый край,
чтоб рвать, когтями всех противников враздрай;
в ряду с царями обезьян покрасоваться".
"А я б завёл любовь с красавицей-канадкой.
Такая королева милей любого клада.
Жена - сокровище, когда б сыскалась где-то...
Пусть даже бы ко мне пришла она из ада.
Как потеряю - станет жизнь несладкой".
"Но тень всегда густа, где слишком много света"...

Robert Lowell Utopia

"Is Mao's China nearer the Utopia ?"
"Only twelve or fifteen dynasties;
Mao still thinks it dishonorable to carry
firearms except for students, wars and birds".
"Are we altogether certain of that much here ?"
"Mao is Establishment crowned to go down fanged,
old king-ape of the ape-horde preferring deference to justice".
"I prefer lying with a Canadian girl
on the American border, the belt of the earth,
each girl pretty as her Queen but not so rich".
"None must desert his cell for wife or friend".
"A wife is such a good thing I'd cry welcome,
welcome, even if she comes from hell...."
"There's strong shadow where there's too much light".

Роберт Лоуэлл  Речной Бог
(С английского).

Ацтеки жизни отдавали по приказу,
своих богов о милостях моля;
как надоест, они казнили короля -
и даже сердце вырывали сразу.
А Мао ополчился на проказу,
чем полнилась китайская земля
и зря съедала кренделя и шницеля:
больные по домам, в любой семье зараза !
По воле Мао их всех выгнали с террас;
сажали в лодки, расписные, как картинки, -
в цветах - они приятней, чем пилюли.
(Хотя Христос лечил без этаких прикрас).
Проказу вывезли... Вопрос: а где ж кувшинки ? -
Их Бог Реки сгребал, когда они тонули.

Robert Lowell River God

The Aztecs gave their human sacrifice
credit-card, dames, the usual pork of kings;
after a year, the king was cooled with palm-slash;
he never remembered he lost his heart -
man and the sun were succored by his blood....
Mao had to find ways to economize on lepers;
each family had its leper, fed it like a pig -
if we purify, the waterlilies die ?
Mao announced the people's plan for leprosy,
the leper came bounding from the filth of hiding,
more than Ganges, or the popular cures of Christ....
On dope like kings for the colorful boatride, the lepers
were launched out on the Yangtze with a thousand flowers -
the river god caught them in his arms whn they drowned.

Роберт Лоуэлл Касатки в заводи
(С английского).

Касаткам нравится обширность водоёма.
Плывут бок о бок, тело к телу.
Приблизились до самого предела...
Мне буквой "S" обрисовались их объёмы.
Решил, что прежде были незнакомы.
Самец соседку щекотал несмело.
То нос куснёт, то трётся неумело.
Будя в ней страсть, и сам вошёл в истому,
но прочь пустился за мгновение до взрыва. -
Она бежит за ним решительным броском...
Чуть успокоившись, потом застыли вдруг.
Очнувшись, рады, что здоров и красивы.
Вкусив любви, он стал её дружком,
но в горе - не обнять. Громадны, но без рук.

Robert Lowell Killer Whale Tank

Even their immensity feels the hand of man....
Forming himself in an S-curve before her,
swimming side by side and belly to belly
inches distant, each one stroking the other,
feather touch of a flipper across her belly;
he teases, muzzles and lightly bites her nose,
and with a fluke titillates the vulva -
he awakes a woman.... With her closed mouth she rubs
his genital skit afire, and scoots away
a fraction of a second before explosion;
then, runs straight to him and will not turn aside,
seeking the common sleep that hands them back to life.
Whales meet in love and part in friendship - swoosh....
The Killer's sorrow is he has no hands.

Роберт Лоуэлл Шейх в Лондоне без шести жён
(С английского).

Бред Эроса ! И шейх был в Лондоне взбешён,
узнав про одножёнство и запрет:
такой, что в Англии гаремов вовсе нет.
Вскричал: "Не здесь ли Генрих брил шестёрку жён ?"
Строчит открытки: Дувр, Вестминстер и Ламбет -
в них: "Милая Лилит, здесь Варварский закон !
Восьмой по счёту Генрих был не просвещён".
"О Гонерилья и Регана ! Вы мой свет !"
"Мои гетеры ! Мне всё снятся ваши лица.
Все шесть Роллс-Ройсов на парковке - как в капкане.
Моя последняя любимая девица
мечтает о возвышенном романе.
Но редкость, что подобное случится !
Я - будто айсберг - нынче таю в океане...

Robert Lowell Sheik Without Six Wives in London

His whirlwind a delirium of Eros -
English fairplay decrees ONE LEGAL WIFE;
the Sheik hears the singular marriage laws
and screams... Henry the Eighth espoused monogamy
and shaved six wives to one. The Sheik writes postcards:
Westminster Abbey, Lambeth, House of Lords.
He writes, "Dear Lilith, English barbarity,
love Sheckle". He writes, "Dear Goneril, Dear Regan,
barbarity !" He writes, "My dear Hetaerae,
my six Rolls Royces snowed with parking tickets,
my harem zero". He sings to his last girl
knowing she wants a man, a lover and a poet,
not knowing they are mutually abhorrent -
"I am an iceberg melting in the ocean".

Роберт Лоуэлл После спектакля
(С английского)

Бен заявил, что уйму лет уже женат,
был там, куда ступить и ангелы страшатся,
но сбился с темпа, и язык стал заплетаться.
И ресторан внимал, что нёс он невпопад.
Он сбегал в туалет семь раз минут за двадцать.
Испортил ужин, помянув какой-то компромат -
так друг, что жил обычно с Беном в лад,
ушёл, сказавши: "Он несносен, братцы !"
Бен был отправлен в туалет на покаянье. -
К чертям мазил, что видят Кромвеля в прыщах ! -
А Лондон - в синеве... Дорожки и дворы...
Там пудели и пекинесы на гулянье.
Загажено и мусор. Лондонцы в плащах.
Площадки для игры и много детворы...

Robert Lowell After the Play

"I've been married umpteen years", Ben said,
"I've walked where angels fear to tread",
then lost his pace by popping up each second,
and held the restaurant spellbound stumbling
from the men's room seven times in twenty minutes,
to wreck his dinner, two computered dates,
and a fellow power man, fairweather friends,
gone waspish, buzzing, "This is impossible".
THIS, THIS. They left Ben confessing to the toilet....
To hell with artists painting Cromwell's warts,
London bluedays, sidewalks smeared with dogmess,
pekinese and poodle, poodle and pekinese -
sometimes the palisades of garbage bags
are beautiful sunlit playgrounds of plastic balloons.

Роберт Лоуэлл Мир, говорящий по-английски
(С английского).

Случилось, был мне слышен громкий разговор
о Гэлбрейте и об общественном богатстве:
как виски взять и поскорей добраться
в своём авто на солнечный простор,
пикник устроить, расстелить ковёр,
к нему с подносом рысью пробежаться -
и прекратить на этом плутократство…
Ценя всевластие, не затевают спор
новейший деятель и старый фанфарон.
Без веры как во тьме сегодня каждый житель.
В "эгалитарности" вся власть живёт кутя.
Мир нынче перенаселён,
так гомосексуал - теперь спаситель.
В итоге Маркс осиротил своё ж дитя.

Robert Lowell English-Speaking World

Loud conversation is sometimes overheard:
"Take Galbraith's AFFLUENT SOCIETY,
we know it's cheap whiskey he's the type
that overstructures the picnic to use his car.
It's bells for trotting teatrays on the lawn;
we've lost the freedom of the plutocrat,
once gone, he's really gone, he's bred not made".
In the pride of possession, the NEW STATESMAN
and the conservative are one at heart.
Dark time and darker hour for a weak faith
in the Socialist, egalitarian state.
In our time of overpopulation,
the homosexual is a savior -
Karl Marx orphaned his illegitimate child.

Примечания.
Кен Гэлбрейт (John Kenneth Galbraith, 1908-2006), родившийся в Канаде американский
экономист, государственный деятель, дипломат, автор сорока книг и более тысячи
статей на разные темы. Был лидирующим защитником американского экономического
либерализма.

Роберт Лоуэлл Неудачница
(С английского).

Отец - он был хормейстер - и часто затевал
по воскресеньям торжества для детворы.
Потом в обед мы ели зелень и сыры,
а мать, ложась в постель, листала там журнал.
Случилась вечеринка. Отец на ней застрял...
Над парою ушей вились его вихры.
С макушкой спорили бильярдные шары.
И мать меня втащила в свой "Континентал".
Я выскочила прочь при свете тусклых фар -
сломала ногу о мощёный тротуар.
Отец потом сказал: "Была потеха прямо !" -
Меня забыл, а я о нём грущу всё время.
Мне каждый скорбный час - как тягостное бремя.
Молюсь... Спешат помочь отзывчивые дамы.

Robert Lowell Loser

"Father directed choir. When it pause on a Sunday,
he liked to loiter out morning with the girls;
then back to our cottage, dinner cold o the table,
Mother locked in bed devouring tabloid.
You should see him, white fringe about his ears,
bald head more biased than a billiard ball -
he never left a party. Mother left by herself -
I threw myself from her car and broke my leg....
I threw myself from her car and broke my leg....
Years later, he said, "How jolly of you to have jumped".
He forgot me, mother replaced his name, I miss him.
When I am unhappy, I try to squeeze the hour
an hour or half-hour smaller than it is;
orphaned, I wake t midnight nd pray for day -
the lovely ladies get me through the day".


Pоберт Лоуэлл-38 Сонеты из книги История

Роберт Лоуэлл После выборов. Взгляд из мансарды Фрэнка Паркера
(С английского).

Мы сверху, в Бостоне, глядели на парад -
там будто чествовали Жоффра или Фоша,
хотя мы не французы и не боши,
и не было боёв и баррикад.
Пусть паутина улиц здесь поплоше -
под башней в честь Благоразумия был рад
народ - и празднику и пению с эстрад,
глазел на трафик да без лени бил в ладоши.
Потом, зайдя в универмаг "Иголки-Нитки",
мы спёрли там дешёвый микроскоп,
но оказался неисправным инструмент...
Пятнадцать долларов просили "за убытки".
Но там хозяин был совсем не филантроп...
Ждём: не утешит ли нас новый президент ?

Примечание.
Жоффр и Фош - французские маршалы, отличившиеся в Первой Мировой войне.
Фрэнк Паркер (1916-2005) - художник, сотоварищ поэта ещё в школе. (В епископальной школе St.Mark (Southborough, Massachusetts, в 25 милях от Бостона).

Robert Lowell After the Election: From Frank Parker's Loft

We remember watching old Marshal Joffre or Foch
chauffeured in Roman triumph, through French, through Boston -
the same small, pawky streets, the Back Bay station,
trough most of Boston's now a builders' dream,
white, unspoiled and blank. Here nothing has slid
since 1925. The Prudential Building
that saved so many incomes, here saves nothing.
From your window we see the THREAD AND NEEDLE SHOPPE,
where we stole a bad fifteen-dollar microscope,
and failed to make them pay back fifteen dollars....
On the starry thruways headlights twinkle
from Portland, Maine to Portland, Oregon.
Nobody has won, nobody has lost;
will the electron-winners ever pay us back ?

Роберт Лоуэлл Головоломка
(С английского).

В стене большой проём, закрытые ворота,
а площадь не из тех, чтоб скрыться помогла:
ни тайного угла, где тихо скроет мгла,
и стража смотрит, чтоб не влез случайный кто-то.
За стражей - город, охраняемый от зла;
и не войдёт туда любой, кому охота,
не заслужив у Господа почёта, -
какая бы при нём бумага ни была.
Фра Анджелико нам представил Страшный Суд:
хотя там многие на вид - как близнецы,
но ангелы ведут разборку по науке -
одни в блаженный сад для радости идут,
других отсеют сита, зубья и щипцы -
от всей булыжной флорентийской скуки...

Robert Lowell Puzzle

A broad doorway, garage or warehouse door,
an asthmatic man panting into it to hide -
helpless place to hide, though two or three
off-duty policemen in earphones banquet on stools....
The old team have the city. In an open car
elected and loser stand reflecting our smiles -
no insurance policy will accept them.
Disappointed we discover they're twins.
A voice moved like the ribs of rake to reform the city.
Enamelled with joy and speechless with affliction -
Fra Angelico's LAST Judgment... two
of the elect, two angels more restless than the rest,
swoop along a battlemented street
blank with the cobbled ennui of feudal Florence.

Роберт Лоуэлл Вест-Сайдская Суббота (Завтрак)
(С английского).

Жена: "Опять прочла о Никсоне в газете..."
Муж тихо правит новый свой роман...
Жена: "Несчастье !"... Муж: "Семейный балаган !
Дерутся, что ли ," - "Дрязги, но не эти."
Муж: "Видимо, гнетёт борьба за мир на свете,
у нас самих и в массе прочих стран.
Какой же для него теперь возможен план ?
Как даст приказ молчать всей прессе на планете ?"
Жена: "Пора мне с Брюсом ехать в Сан Хуан.
Бежать от серости социализма.
От власти всех вооружённых Робеспьеров,
от нищих пролетариев всех стран,
студентов-леваков, сдуревших от Марксизма,
от одичавших анархистов-изуверов"...

Robert Lowell West-Side Sabbath (Breakfest)

WIFE, in her tower of THE NEW YORK TIMES;
HUSBAND, rewriting his engagement-book....
WIFE: Nixon's in trouble. HUSBAND: Another family
brawl ? WIFE: Nixon has profounder troubles.
HUSBAND: You mean our National Peace Offensive ?
WIFE: ENTRE AUTRES. HUSBAND: When Nixon weighs in,
does he outweigh THE NEW YORK SUNDAY TIMES ?
WIFE: Say that twice, and I'll fly to San Juan with Bruce....
Is our chance a monochrome Socialism,
Robespierre's gunpoint equality,
privilege slashed to a margin of survival ?
Or the Student-Left's casually defined
anarchists' faith in playing the full deck -
WHO WANTS THE MONKS WITHOUT THE FUCKING MAYPOLE ?

Роберт Лоуэлл Eating Out Alone
(С английского).

Я помню: в Гарварде был счастлив не вполне.
Я был никто. В душе был тяжкий крен,
но опасался ждущих перемен
в другой таинственной прекрасной стороне.
За белым столиком среди белёных стен
я завтракал всегда с собой наедине,
не чувствуя внимания ко мне.
Я был как в Арктике, попавши в снежный плен.
Зато вблизи там разглагольствовал Клодель
о том, что Гротон - это свинская трясина;
мешал два языка в единой пинте;
позорил и свою и нашу колыбель,
готовый умертвить риторикой Расина,
как Минотавр, что перегрелся в лабиринте.

Robert Lowell Eating Out Alone

The loneliness inside me is a place,
Harvard where no one might always be someone.
When we're alone people we run from change
to the mysterious and beautiful -
I am eating alone at small white table,
visible, ignored...the moment that tries the soul,
an explorer going blind in polar whiteness.
Yet everyone who is seated is a lay,
or Paul Claudel, at the next table declaiming:
"L'Academie Groton, eh, c'est an school pour des cochons".
He soars from murdered English to killing French,
no word unheard, no sentence understood -
a vocabulary to mortify Racine...
The minotaur steaming in a maze of eloquence.

Примечания.
Гротон, частная школа, основанная в 1793 г., с 1845 года называется Асademie Lawrence, расположена на 40 га, в Массачусеттсе, на границе с штатом Нью Гэмпшир,
в одном часе езды от Бостона.
Поль Клодель (1868-1955) - французский поэт, драматург, эссеист, очень значительный религиозный (католический) писатель, член Академии. Ряд его произведений был переведён на русский язык и издан в России. Известен по нескольким фильмам и по музыке к его произведениям, написанной композиторами
Мийо и Онеггером. Он - младший брат подруги и сотрудницы Родена Камиллы Клодель.
Всю жизнь был французским дипломатом, работавшим во многих странах, в том числе
в США.

Роберт Лоуэлл Художник
(С английского).

"Держать меня в больнице нет причин.
Вы лжёте родичам, что я - взаправду псих,
хоть я - нормальней всех здоровых и больных:
творец, художник, не урод и не кретин.
Вы здесь заботитесь о выгодах своих,
мешаете созданию картин. -
Сон разума рождает образин.
Все деньги выжаты - остался только жмых.
Что ни рисую - это подлинные лица.
Все линии, любые пятна - нервы.
Пусть, в масле, холст - не гож, зато хорош эскиз.
В любом наброске всё живое шевелится.
Я - как Констебль. Я создаю шедевры.
Он мог нарисовать нам даже бриз.

Robert Lowell Painter

"I said you are only keeping me here
in the hospital, lying to my parents
and saying I am madder than I am,
because you only want to keep me here,
squeezing my last dollar to the pennies -
I'm saner than anyone in the hospital.
I had to say what every madman says -
a black phrase, the sleep of reason mothers monsters....
When I am painting the canvas is a person;
all I do, each blot and line's alive,
when I am finished, it is shit on he canvas....
But in his sketches more finished than his oils,
sketches made AFTER he did those masterpieces,
Constable can make us SEE the breeze..."

Примечание.
John Constable (1776-1817) - выдающийся английский пейзажист.

Роберт Лоуэлл В американском духе - ("In the American Grain")
(С английского).

В родстве со всею местной знатью,
качусь на велике во всей своей красе,
спеша до школы по Джерсийскому шоссе,
и дважды каждый день меняю платье.
Уже поэт ! - Но не в ладах с печатью.
Отдам свои стихи - вернут почти что все.
Их ищут на газетной полосе
лишь плохо ночью спящие "собратья".
Печатают дельцы. Распространители - жульё.
Поэты - чаще - это люди с чердака.
(Но могут сочетать и страсть, и обаянье).
У Вильямся стихи получше - не моё !
Он знает дух и прелесть каждого цветка
и видит в змеях мелкие и жалкие созданья.

Robert Lowell "In the American Grain"

"Ninth grade, and bicycling the Jersey highways:
I AM A WRITER. I was half-wasp already,
I changed my shirt and trouser twice a day.
My poems came back...often rejected, though never
forgotten in New York, the Jewish state
with insomniac minorities.
I am sick of the enlightenment:
What Wall Street prints, the mafia distributes;
when talent starves in a garret, they buy the garret.
Bill Williams made less than Band-Aids on his writing,
he could never write the King's English of THE NEW YORKER.
I am not William Carlos Williams. He
knew the germ on every flower, and saw
the snake is a petty, rather pathetic creature".

Примечание.
Заголовок этого сонета - название важной и объёмистой книги Уильяма Карлоса
Уильямса (1883-1963) - эссе об истории, характере и сложном национальном духе Америки. Об Уильямсе подробнее сказано ранее в примечаниях к посвящённому лично ему сонету.

Роберт Лоуэлл День публикации
(С английского).

"Мой милый Роберт ! Как мне тяжко в дальности
поскольку знаю про твою благую стать,
но в силах ли ты сопереживать
на уровне тебе присущей гениальности ?
Трагичен ли настрой твоей ментальности,
когда твой труд отвергнет вдруг печать ?
О многих ли способен ты страдать ?
Не избирателен ли ты до высшей крайности ?
Мне важно знать, когда ты мчишься вскачь,
подашь ли руку, сможешь ли помочь
попавшему в пучину неудач ?
Мне Мейлер подсказал: не все сбегают прочь.
Мой пароход погиб. Волна меня несёт.
Так кто ж спасёт ? Не твой ли вижу плот ?"

Robert Lowell Publication Day

"Dear Robert: I wish you were not a complete stranger,
I wish I knew something more about your mercy,
could total your minimum capacity
for empathy - this varies so much from genius.
Can you follow-suffer for turned-down book ?
Can you see through your tragic vision, and
have patience with one isolated heart ?
Do you only suffer for other famous people,
and socially comforting non-entities ?
Has the thistle of failure a place in your affection ?
It's important to know these things; in your equestrian
portrait by Mailer, I don't find these things....
I write as a woman flung from a sinking ship -
one raft in the distance...you represent that raft".

Примечания.
Комментаторы сообщают, что основа этого сонета - письмо к Р.Лоуэллу поэтессы
Марсии Нарди - Marcia Nardi (1901-1990) - родилась в Бостоне, настоящее имя
Lilian Masselli, училась в женском коллеже Wellesley, где потом преподавал
Владиммир Набоков.
Майлер - писатель Norman Mailer (1923-2007), автор книги "Армии ночи" (1968) и многого другого, дважды лауреат Пулитцеровской премии.

Роберт Лоуэлл Неудачник
(С английского).

"У нас двоих всегда прескучная пора,
мой пыл давно угас, хотя супругу чту,
все тридцать лет ценя за красоту,
но въевшаяся боль обидна и остра:
в ту памятную ночь легла при свете бра
с жевательной резинкою во рту.
Безжалостно разбив заветную мечту,
Симону Бовуар читала до утра.
За правоту свою дерётся до конца.
Зубную пасту помещает в мой стакан...
Но все обиды выношу я без протеста.
Всегда вторгается в любой мой план.
Она везде царит, а я везде без места". -
Прощающая жалкая улыбочка льстеца...

Robert Lowell Loser

"Now I'm almost impotent, I'm almost faithful;
that's why I stay here boozing off my marriage,
it has lasted more than thirty years'
nightly immersion in the acid bath.
The girl in bed was a mouth with two elastics,
a slit of blue daylight below the blowing shade -
my wife sat reading Simone de Beauvoir till day.
All marriages are alike...SAGESSE DE CRISE !
Why was her toothpaste always in my tumbler ?
For a true loser any good break is verbal,
we monopolize the low cards that lose trics -
I have my place... if one is put in his place
enough times, he becomes his place...
the flatterer's all-forgiving, wounded smile".

Примечание.
Simone de Beauvoir (1908-1986) - французская писательница-феминистка.

Роберт Лоуэлл Победитель
(С английского).

Я был способен, не обижен был судьбой
и не пугаюсь неприступных бастионов,
а в шахматах борцов, добравшихся до тронов.
Готовился к боям, играя сам с собой.
Отличный спорт. Он независим от сезонов.
В Берлине парни, обступив меня гурьбой,
пытались разузнать наперебой,
с кем связан я из знатных чемпионов...
Друзей имел я разных и повсюду.
Мне было б странно не пойти на ипподром.
Влекло веселье, упоение в гульбе...
Но твёрдо знал, что лавры я добуду
не просто, а трудом; в бою - и не добром.
Мир ждёт от мастеров отчаянья в борьбе...

Robert Lowell The Winner

I had the talent before I played the game;
I made the black moves, then the white moves,
I just mulled through whole matches with myself -
it wasn't too social only mating myself....
But this guy in West Berlin whispers a move in my ear,
or there's a guy with his head right over my board -
they weren't too communicative with high chess.
ARE MOST OF YOUR FRIENDS FROM THE CHESS WORLD ?
I have a few peripheral friends here and there
who are non-chess players, but it's strange,
if you start partying around, it doesn't go.
I try to broaden myself, I read the racetrack,
but it's a problem if you lose touch with life...
because they want two world leaders to fight it out hand to hand.

Примечание.
Комментаторы считают, что в этом сонете идёт речь о Бобби Фишере.

Роберт Лоуэлл Памятные вещи
(С английского).

"Представь, что сердце даст тебе совет
наполнить дальний ящик золотыми...
Так лучше у детей, занявшись ими,
не отбирай развлёкший их предмет:
цепочку, бронзовую куколку, буклет,
где буквы выглядят большими-пребольшими.
Тебе понравится из них составленное имя...
Припомни игры наших детских лет:
катались на коньках на трескавшейся льдине.
Была ты кроткой, как Святая Дева,
а я - восторженный, тебе служивший джинн.
Ты, как оракул напрягала чрево:
"Красавица велит !" - я мчался в Бостон, в магазин,
чтоб доказать, как предан я богине".

Robert Lowell Keepsakes

"If once a winter with absent heart, you look,
then push my ingots underneath your checkstubs;
robbing children of trash was your great joke -
these are not rape, but things for Lost and Found:
bronze bosses, Arab dagger, thin true gold chain,
an ABC design almost too childish
for a child to spell. Can you still spell my name ?
I was your gold nine rich with senseless power,
sluiced by your turbulent, pretentious meekness,
my passive willingness for the sullen delight.
Has too much skating cracked the ice ? Do you still
swell your stomach with oracle, and say,
"Girls make things happen" - then rush to Boston with money
for first-hand exercise in this religion ?".


Pоберт Лоуэлл-37 Сонеты из книги История

Роберт Лоуэлл Пятичасовой политический митинг.
(С английского).

Большой живой ковёр: жуки на красном поле:
три ярда - каждому. Как богачи в могилах.
Животики блестят, как семечки арбузов.
Любая голова - одна большая пасть.
А крылья у жуков - железные решётки
балкона Гойи - для соблазна и приманки:
за ними смуглые испанские девицы -
затворницы, но принято их выставлять.
Жуки с политиками бьются на ковре -
и каждый хочет отличиться как кандидат
своеобразным блеском собственной персоны.
И в деле больше двух десятков балерин.
Как и жуки, все дышат тем же самым духом:
НЕ ДАМ СЕБЯ СОЖРАТЬ - скорей сожру тебя.

Robert Lowell Five Hour Political Rally

A design of insects on the rug's red acre,
one to each ten feet like the rich on graves;
the belly is like a big watermelon seed,
each head an empty pretzel, less head than mouth,
the wings are emblems, black as the iron work
for a Goya balcony, lure and bar to love -
the darkeyed and protected Spanish girls
exhibited by the custom that imprisons.
Insects and statesmen grapple on the carpet;
all excel, as if each were the candidate;
all original or at least in person;
twenty first ballerinas are in the act.
Like insects thy almost live on breath alone:
IF YOU SWALLOW ME, I'LL SWALLOW YOU.

Роберт Лоуэлл Памяти Роберта Кеннеди 1925-68
(С английского).

Работаю на даче, в печальном отпуску.
Дом в городе мы заперли на лето,
там смога нет, и нет избытка света,
и шершни не зудят - не бередят тоску.
Воздушный всплеск ласкает мне щеку.
Судьба способна на любые пируэты.
Кто сможет нынче толковать тебе про это ? -
Ты не приписан был к счастливому полку.
Ты - будто принц, блестящий сын монарха,
был верен роду и служил ему в надежде,
что миру надобна способность и умелость,
а я в тебе искал героя из Плутарха...
Ты шёл по грязи в незапятнанной одежде;
не отступая, ждал, когда наступит зрелость.

Robert Lowell For Robert Kennedy 1925-68

Here in my workroom, in its listlessness
of Vacancy, like the old townhouse we shut for summer,
airtight and sheeted from the sun and smog,
far from the hornet yatter of his gang -
is loneliness, a thin smoke thread of vital
air. But what will anyone teach you now ?
Doom was woven in your nerves, your shirt,
woven in the great clan; they too were loyal,
and you too were loyal to them, to death.
For them like a prince, you daily left your tower
to walk through dirt in your best cloth. Untouched,
alone in my Plutarchan bubble, I miss
you, you out of Plutarch, made by hand -
forever approaching your maturity.

Роберт Лоуэлл Памяти Роберта Кеннеди 2
(С английского).

Святое имя заносилось в Жития.
Ряды ирландцев на грядущем фото
в себе испытывали жгучую охоту
проклясть неистовые жесты бытия.
Число воинственных лишь множилось без счёта.
Неверие толпе добавило чутья,
а ненависть звала к неистовству битья,
могла хоть дерево куснуть, а не кого-то;
вгрызалась людям в мозг, и в зрение, и в слух;
звала цунами и грозу, гремящую, рыча;
с утра взвывала, к вечеру крепчала,
могла прихлопнуть птиц, безжалостно, как мух.
Бог нас карал. Кто осудил бы палача:
все потроха его, конечности и жвала ?

Robert Lowell For Robert Kennedy 2

How they hated to leave the unpremeditated
gesture of their life - the Irish in black, three rows
ranked for the future photograph, the Holy Name,
fiercely believed in then, then later held to
perhaps more fiercely in their unbelief....
We were refreshed when you wisecracked through the guests,                                                                                                                    
usually somewhat woodenly, hoarsely dry....
Who would believe the nesting, sexing tree swallow
would dive for eye and brain - this handbreadth insect,
navy butterfly, he harbinger of rain,
changed to a danger in the twilight ? Will we
swat out the birds as ruthlessly as flies ?...
God hunts us. Who hat seen him, who will judge this killer,
his guiltless liver, kidneys, fingertips and phallus ?

Роберт Лоуэлл Убийца ! (Les Enfants du Paradis).
(С английского).

Враги идут на всё: в рот пальца не клади.
Всегда таят свои коварные мотивы.
Пример - апаши из "Enfants du Paradis".
Бесстыдны замыслы. Слова и жесты лживы.
Кусты качаются, хоть вёдро, хоть дожди...
Так кажется, что даже тени живы. -
Барон - нагой, и с раною в груди:
убит жестоко, зло и некрасиво...
В купальне он не отрывался от кальяна.
Один злодей ушёл от зрительского взора.
Другой стреляет, дуло в жертву тыча.
Упала мёртвая рука из ванны...
Убийца выдрал чашу из прибора -
не смог уйти без памятной добычи.

Robert Lowell Assassin ! (Les Enfants du Paradis).

The swinging of a bush, a bird, a fly,
even the shadow of these grows animate,
IF ANYONE REALLY WANTS TO KILL ANYONE....
He waits. I wait. I AM THE WRITER NOT A LEADER.
BUT EVEN A PARANOID CAN HAVE ENEMIES....
A hero might break his spine to better purpose,
like the two APACHES in ENFANTS DU PARADIS
who ambush the Baron bathing in his bath-house.
No sport. The Baron (naked) sucks his hookah.
The first killer walks offscreen to his dark game;
the second waits. It's the fear which isn't screened.
The last shot is a dead arm dangling from the tub,
the assassin snaps and pockets the bowl of the hookah...
to prove in recollection that something gave.

Примечание.
В сонете рассказывается о содержании французского фильма 1945 г. "Дети райка",
созданного режиссёром Марселем Карне по сценарию поэта Жака Превера.

Роберт Лоуэлл Юджину Маккарти
(С английского).

Ты дорог мне...Смещён ! Но кто б посмел сказать,
что плохо выполнил отеческий свой долг
перед страной - не так, как надобно по Фрейду ?
Друзьям внушил ты больше веры, чем любой.
Никто другой не смог бы управляться лучше.
Амбиции тебе лишь прибавляли чести.
Страна нас восславляет, мы её не можем.
Но ты в политике и ловок, и способен -
обычно ловко направлял свои шары,
легко сбивая расставляемые кегли.
Пусть нынче громко зарезвились там юнцы -
их спор с тобой - гаданье по ромашкам.
Ты хладнокровен, и не зря в загаре руки.
Ты шлёшь свои шары удачней новичков.

Robert Lowell For Eugene McCarthy

I love you so...Gone ? Who will swear you wouldn't
have done good to the country, that fulfillment wouldn't
have done to you - the father, as Freud says:
you ? We've so little faith that anyone
ever makes anything better...the same and less -
ambition only makes the ambitious great.
The state lifts us, we cannot raise the state....All
was yours though, lining down the balls for hours,
freedom of the hollow bowling-alley,
the thundered strikes. the boys....Picking a quarrel
with you is like picking the petals of the daisy -
the game, the passing crowds, the rapid young
still brand your hand with sunflecks...coldly willing
to smash the ball past those who bought the park.

Примечание.
Юджин Джозеф Маkkарти (1916-2005) - американский политик, принадлежавший к левому крылу демократической партии. Поэт. Был сератором в 1959-71 гг. Выставлял свою кандидатуру на пост президента США в 1976 и 1988 гг. Был резким противником несправедливой Вьетнамской войны.

Роберт Лоуэлл Океан
(С английского).

Цвета в Океане по всякому смешаны:
подвижны, смутны - однородности нет.
Вода - не сплошной неделимый предмет:
солит нашу кожу, качает нас бешено...
На радость мы нынче серьёзно утешены:
летаем, как ангелы, - птицам вослед.
Не будь Океана - исчезнет наш свет.
И в браках встречаем мы ту же кромешину.
У нас Аш Два О - мировой Вседержитель.
С ним рядом вся Химия - просто ничтожна.
Для тех, кто запутался в браке своём,
иные заботы немыслимо сложны.
Второй Океан выступает как мститель -
едва нас прощает за то, что живём.

Robert Lowell Ocean

Mostly its color must adulterate,
sway, swelter; earth stands firm and not the sea,
one substance everywhere divisible,
great bosom of salt. It floats us - less and less
usable now we can fly like the angels.
We cannot stay alive without ocean;
I think all marriages are like the ocean:
one part oxygen mates two parts hydrogen,
as if the formula existed everywhere
in us, as in the numinous Parnassus of chemistry.
The statesman mutters, "the problems of politics
are nothing..." He was thinking of his marriage -
uncontrollable, law-ravaged like the ocean... God is
H2O Who must forgive us for having lived.

Роберт Лоуэлл Cон, республиканский съезд.
(С английского).

Мне ночью жёлтые растенья стали сниться.
В лиловой вазе - ярко пышущий букет.
Других цветов как будто больше нет:
есть лишь подсолнух, золотарник и горчица.
Нет специфичных для Америки примет:
иное блещет и спиралями змеится.
На съезде - многие решительные лица,
но не у каждого хорош авторитет.
И вновь видны горчичные расцветки,
и золотарник в вазе свеж необычайно.
И всюду пыжатся грудные клетки
у молодцов на вид охочих до дизайна.
Любой проявится потом: каков таков.
И солнце станет греть чистюль-гробовщиков.

Robert Lowell Dream, the Republican Convention

That night the mustard bush and goldenrod
and more unlikely yellows trod a spiral,
clasped in eviscerating blue china vases
like friendly snakes embracing cool not cold....
Brotherly, stacked and mean, the great Convention
throws out Americana like dead flowers:
choices, at best, that hurt and cannot cure;
many are chosen, and too few were called....
And yet again, I see the yellow bush rise,
the golds of the goldenrod eclipse their vase
(each summer the young breasts escape the ribcage)
a formation, I suppose, beyond the easel.
What can be is only what will be -
the sun warms the mortician, unpolluted.

Роберт Лоуэлл Шквал (В полёте до Чикаго).
(С английского).

В немолодых глазах - небесное смятенье.
Повсюду змеи и драконовые рожи.
Веду им счёт - никак не подытожу.
Уже устал смотреть на эти устрашенья.
Уткнулись в облако. Вдруг стало непогоже.
Слились в одно недавние виденья.
Взъярился шквал с большой хвостатой тенью -
по цвету будто скомканная кожа.
И вдруг трещотки страшный грохот завели:
должно быть, сам Господь мне слал предупрежденье,
и ноготь Громовержца царапнул небосвод.
Продавший душу Фауст хотел сбежать с Земли.
"Увидишь: смерть сладка !" - твердило утомленье.
Какая сласть - ничто в сравненье не идёт !
(Никто другой нигде подобной не найдёт !)

Robert Lowell Flaw (Flying to Chicago)

My old eye-flaw sprouting bits and strings
gliding like dragon-kites in the Midwestern sky -
I am afraid to look closely, and count them;
today I an exhausted and afraid.
I look through the window at unbroken white cloud,
and see in it my many flows are one,
a flaw with a tail the color of shed skin,
inaudible rattle of the rattler's disks.
God is design, even our ugliness
is the goodness of his will. It gives me warning,
the first scrape of the Thunderer's fingernail....
Faust's soul-sale was perhaps to leave the earth,
yet death is sweeter, weariness almost lets
me taste its sweetness none will ever taste.

Роберт Лоуэлл После демократического съезда
(С английского).

В борьбе со смертью жизнь и вера победят,
но паровой каток опасен для цветов.
Лишь прочный строй людей не посрамить готов
и шлем, и блузу, и любой de luxe наряд.
Быть может, песни те недолго прозвучат,
но пять ночей звучит в Чикаго общий зов:
премудрость выстраданных лозунговых слов
и паранойя возмутившихся ребят.
Напор приливных волн - дразнящие раскаты,
сигнал полиции... Она спешит за мной:
стройны, молодцеваты, здоровенны,
но пред такой толпой их маловато.
И молодой народ пред ними стал стеной:
в её тени трава напоминает сено.

Robert Lowell After the Democratic Convention

Life, hope, they conquer death, generally, always;
and if the steamroller goes over the flower, the flower dies.
Some are more solid earth; they stood in lines,
blouse and helmet, a creamy de luxe sky-blue -
their music savage and ephemeral.
After five night of Chicago; police and mob,
I am so tired and had, the stamps are wisdom,
the stamps of paranoia....Home in Maine,
the fall of the high tide waves is a straggling, joshing
mell of police...they're on the march for me....
How slender and graceful, the double line of trees,
slender, graceful, irregular and underweight,
the young in black folk-fire circles below the trees -
under their shadow, the green grass turns to hay.

Роберт Лоуэлл Ночь выборов
(С английского).

Ночь выборов. Прошла та выборная ночь
без выпивки, без телевизора, без друга.
Сегодня, идя в класс, надел я синий галстук.
Никто не понял, что в виду имел я чёрный.
Мне нынче из Нью-Йорка позвонила дочь,
назвав подход "NEW STATEMAN'a" виляньем:
не Хамфри - Никсону с Уоллесом помог...
Я ж голос свой отдал не Никсону, а Хамфри.
Смешно-неловко, не по-моему всё вышло.
В пресс-центре Юджина Маккарти нас громили.
НАМ НУЖНО, ВНОВЬ СОБРАВШИ СИЛЫ, СПАСАТЬ СТРАНУ.
Хоть был побит, я это всё сказал публично.
Мы обнажили раны, жаждем отомстить.
Мы спрятанный товар, что ценен больше виски.

Robert Lowell Election Night

Election Night, last night's Election Night,
without drinks, television or my friend -
today I wore my blue knitted tie to class.
No one understood that blue meant black....
My daughter telephones me from New York,
she talks NEW STATESMAN, "Then you are a cop-out. Isn't
not voting Humphrey a vote for Nixon and Wallace ?"
And I, Not voting Nixon is my vote for Humphrey".
It's funny-awkward; I don't come off too well;
"You mustn't tease me, they clubbed McCarthy's pressroom".
WE MUST ROUSE OUR BROKEN FOCES AND SAVE THE COUNTRY:
I even said this in public. The beaten player
opens his wounds and hungers for the blood-feud
hidden like contraband and loved like whisky.

Примечания.
Речь идёт о событиях в Чикаго в 1968 году. В президентских выборах основными кандидатам были Губерт Хамфри, Никсон и Уоллес. Наибольшими симпатиями у левого
крыла либералов пользовался Хамфри, решительно выступавший за скорейшее прекращение Вьетнамской войны. На выборах победил Ричард Никсон. Полиция в ходе
выборов огульно и без оснований избила студентов, ворвавшись пресс-центр Юджина
Маккарти, где они тогда собрались.


Роберт Лоуэлл-36 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл Тупик
(С английского).

На склоне дня нас манит яркий свет.
На Мэдисон - британская пивная.
В одном окне светло, в другом уж мгла ночная.
Внутри - портреты рекордсменов из газет.
Я, глядя в лица, все их страсти распознаю:
охотничий азарт да выпивка в обед.
На репродукции - знакомый мне сюжет:
английский грубиян да барменша чудная...
Экзотика для нас - спасание от скуки.
Поток рутинных дней.... и редок непохожий.
Уже не рады им давно ни ты, ни я.
Твоя ленца мне сковывает руки.
Здесь два окна, два отраженья. Там прохожий:
спешит - уходит от двойного бытия.

Robert Lowell Stoodup

Light takes on a meaning in the afternoon -
diamond windows of a Madison Avenue British Pub,
one is streaming noonday, the other is dull;
red gleam in the grand glass of the sporting prints:
blue beefy faces fired by the hunt and scotch,
Old England tarted up with boor and barmaid;
these reproductions urbanize the coarse....
Sometimes color lines are blurred and dim
in the great city, and exotics mate.
It is not malevolence but inertia
that prevents our meeting obligations,
your active sloth that ties my willing hands -
two windows, two reflections, one bypasser
doubled and hurrying from his double life.

Роберт Лоуэлл Две стены (1968, убийство Мартина Лютера Кинга)
(С английского).

Две белые стены - две наши стороны.
Одна другую будит, та первую потом,
и обе блещут общим их огнём -
в них два оттенка общей белизны.
Две белые стены беседовать должны.
Одна - в тени другой, они сильны вдвоём.
Они прекрасны, и мы это признаём.
Что стоит Дон Жуан пред мрамором стены ?
Лишь смерть им равнозначна как боец.
У этих стен - в их единении сердец -
одна мечта - о всенародном братстве,
за что, единственно, и стоит драться.
Но как сегодня в каждом сердце горько !
И нынче тяжело самой душе Нью-Йорка.

Robert Lowell Two Walls (1968, Martin Luther King's Murder)

Somewhere a white wall faces a white wall,
one wakes the other, the other wakes the first,
each burning with the other's borrowed splendor -
the walls, awake, are forced to go on talking,
their color looks much alike, two shadings of white,
each living in the shadow of the other.
How fine our distinctions when we cannot choose !
Don Giovanni can't stick his sword through stone,
two contracting, white stone walls - their pursuit
of happiness and his, coincident....
At this point of civilization, this point of the world,
the only satisfactory companion we
can imagine is death - this morning, skin lumping in my throat,
I lie here, heavily breating, the soul of New York.

Роберт Лоуэлл Абстракция
(С английского).

В чём смысл поэзии ? Зачем она нужна ? -
Но без неё во мне кончается дыханье,
и, что ни утро, я в отчаянном старанье
от четырёх и до семи часов - без сна.
В крови - отрава, и душа возбуждена.
В бессоннице во мне рождается дерзанье.
Нет больше робости. В сомненьях и в страданье
взываю к смельчакам, чья помощь мне нужна.
То Крэйн, то Фолкнер. Это Эрнст Хемингуэй.
Их вдохновенье, гнев и страсти мне ясны;
и в замыслах моих в них верная опора.
Они - пример для всех отважностью своей.
Их принципы тверды, достойны и верны.
Их правота видна в пылу любого спора.

Robert Lowell Abstraction

Question: why do I write ? Answer: if I stop,
I might as well stop breathing - superstition ?
I want to write this without style or feeling -
4 a.m. to 7 I lay awake,
my mouth watering for same painless poison;
insomnia flings cowards small grains of courage,
they live to swell th overpopulation....
Who has done this to me ? Drink brought immortal
Faulkner, Crane and Hemingway themselves,
helped them plot on self-inspired o the end,
less awkward for their enemies than friends.
Their moment threw the dice out wrong,
or the chances befriended, not the choices -
the velocity of conversation.

Примечание.
В качестве своих наставников и вдохновителей поэт называет американских писателей: нобелевсого лауреата Уильяма Фолкнера (1897-1962), Эрнста Хемингуэя
(1899-1961). Крэйн - это, повидимому, Бернард Глэмзер (1908-90), публиковавший
свои книги под псевдонимом Роберт Крэйн.

Роберт Лоуэлл Сомнительная академия
(С английского).

Радиоцентр, над ним рогатая Луна.
За Телецентром - хвост подсобных зданий.
Деревья. Небеса со сменою мерцаний.
Под башнями вокруг лишь техника слышна.
Нет больше птиц. Ушли их времена.
Не водим пуделей. Нет мест былых свиданий.
Гордимся Лигою Плюща и силой знаний.
Наука застит нам все виды из окна.
Профессор числится при должности почтенной.
Имеет ценный грант, большой авторитет,
а нечем хвастаться ! Хоть верьте, хоть не верьте.
Ему колледж - замена всей Вселенной...
Как вышло, что Нью-Йорк затмил нам целый свет ?
Жить в этом городе - как умереть до смерти.

Robert Lowell Dissenting Academy

The Black Moslem's hack-moon hangs over WABC
TELEVISION, and its queue of stand-ins;
real trees, the sky-distempered, skim the heavens,
rooted in a nondescript, yellow brick tower -
my city ! No zoned village curbs more coiffeured poodles,
our iron sings like a hundred kinds of birds.
The birds have left for the country....In ivy-league colleges,
men breathe, and study darkens their small panes.
A professor has students to prime his pump
and wattles like a turkey to his grant -
each university is his universe....
It's petty, and not worth writing home about,
why should anyone settle for New York ?
Dying without death is living in a city.

Роберт Лоуэлл Таксисты
(С английского).

Набил зелёною листвой сорочку.
Кручусь со стулом вправо и обратно:
в глазах мелькают всяческие пятна.
Решаю, как и чем закончу строчку...
Таксисты за рулём обычно аккуратны,
не веселы, попавши в заморочку.
Подводят все расчёты точка в точку.
Когда бензин в запасе, им приятно.
А ездить любят не скорей улитки,
и седокам твердят как поговорку:
"Моя машина - безопасный броневик !"
Но часто кое-как ведут свои кибитки.
Когда стрелой несутся по Нью-Йорку,
да плохо смотрят - расшибутся в миг.

Robert Lowell Taxi Drivers

A green-leaf cushion is seat and back of my swivel chair,
I swivel round past ceiling, walls, and locks -
an eerie study, bluegloss streaked with green.
They will never let me finish a sentence....
The taxi drivers always hold the floor;
born with directions, crackling rolls of bills,
only wanting more juice to burn - unslowing
hacks condemned to keep in step with snails....
How many voyagers have they talked to death -
safe from their fares in forts of gunproof plastic,
they daily run their course to the edge of culture,
the hem of Harlem....I swing from wall to wall;
taxis dissect New York... some, unable
to see they're finished, go on into the wall.

Роберт Лоуэлл Эндокринолог. Утопия для енотов.
(С английского).

Эксперт - на вид енот - не мог сдержать свой смех:
"Выходит, ты богач и в жизни преуспел".
Прощупал горло в миг, над выводом корпел.
Недели три готовил серию потех.
Большой кадык который в горле зрел,
он расколол бы без заминки, как орех,
и, вымыв лапы, облизал бы их при всех,
кто был в палате и на подвиг тот смотрел.
Вот два енота принесли свои приборы.
А я с сомненьем видел каждый атрибут.
Они сосали радиоактивный йод.
Рассматривали разные растворы
и лили каждый в предназначенный сосуд.
Кто знает, сколько лет живёт такой енот ?

Примечания.
В связи со своей маниакальной депрессией Роберт Лоуэлл принимал литиевые препараты. Такое лечение спровоцировало чрезвычайное увеличение выработки
тироидных гормонов и разрастание хрящевых тканей. Итогом было образование
кадыка (адамова яблока).

Robert Lowell Goiter Test, Utopia for Racoons

My goiter expert smiles like a racoon,
"O.K., you're rich and can afford to die".
He claws me a minute, claws his notes for five,
claws his notes three weeks, then claws me back;
he could crack my Adam's apple like a walnut.
He washes his hands of me and licks his paws,
sipping his fountainpen for bubbly ink.
In a larger room in a greater hospital,
two racoons wear stethoscopes to count he pulse
of their Geiger-counter and their thyroid scan;
they sit sipping my radioactive iodine
from a small zinc bottle with two metal straws.
What little health we have is stolen fruit.
What is the life-expectancy of a racoon ?

Роберт Лоуэлл Зобная болезнь
(С английского).

Яичные скорлупки, стакан с белком в воде.
Белок разбух и весь удвоился в объёме.
Заквакал в формочке для гипса мягкий зоб -
как голый череп на рисунке Леонардо.
Тот зоб просунулся вперёд, чтоб я не слышал,
когда дерзит он с беспардонностью глухого.
К тому ж он лыс, родился без волос. Мне плохо,
как будто я ещё живой сучок на пне.
Нет. То не я. Я всё равно умру. Исчезну.
Оставлю вмятину на гипсовой повязке...
Пусть будет как травлёное MOMENTO MORI.
Не то как Вернер фон Урслинген, злой ландскнехт
из немцев, свой девиз оставлю на французском:
MOI, L'ENNEMI DE DIEU ET DE MERCI.


Robert Lowell Goiter Delirium, Werner von Ursulingen

Half eggshell, half eggshell, white in a glass of water;
a whiteness swollen and doubled by the water,
soft goiters croaking in a plaster-cast,
heads flayed to the bone like Leonardo's felons,
heads thrust forward at me not to hear,
lipping with the astuteness of the deaf -
no skull so bald, this never had hair, I complain
like a bough asking severance from the dead tree -
it isn't me, I still to die and leave
my momentary thumbprint on the plaster-cast....
This momento mori Duerer could have etched
or the landsknecht, Werner von Urslingen, who gave
his shield this motto, a German's faith in French:
L'ennemi de Dieu et de merci.

Примечания.
Леонардо да Винчи упомянут здесь в связи с тем, что делал зарисовки при вскрытии
трупов.
Momento mori (на латыни) - Помни о смерти.
Вернер фон Урслинген - средневековый немецкий ландскнехт, наёмный вояка, участник разграбления Тосканы и Ломбардии.
Его девиз: Враг Бога, жалости и милосердия.

Роберт Лоуэлл У дантиста
(С английского).

"Спрошу: "Ты чувствуешь ?" - Не жду в ответ ни слова.
По-философски и по ощущенью,
кто ни придёт, у всех высокое давленье.
Старайся, Боб, держаться образцово.
Что с нервами ? - Скажи толково.
Не раздражает ли дорожное движенье
и, как профессора, небесные явленья ?
Как ты глядишь на всё, что в жизни ново ?
Не будь I.Q.; не подражай Марии Каллас.
Не раздражайся. Размышления - не впрок.
Твоим мозгам грозит окостененье.
Ты куришь ?" - Нет. Не пью. Пороков не осталось.
И даже кошки нет... Но это не порок.
Тружусь, как проклятый - и нет успокоенья.

Robert Lowell Under the Dentist

"When I say you FEEL, I mean you DON'T. This thing's
metaphysical not sensational:
you come here in your state of hypertension,
Bob...you lie quiet, be very, very good -
do you feel the jangling in your nerves ?
You will feel the city jangling in your nerves,
a professor might even hear the cosmos jangle.
You watch news, the pictures will flick and jangle.
You don't have to be I.Q. or Maria Callas
to have feelings. Thinking burns out nerve;
that's why you cub professor calcify.
You got brains, why do you smoke ? I stopped smoking, drinking,
not pussy...it's not vice. I drill here 8 to 5,
make New York at sunrise - I've got nerves".

Роберт Лоуэлл Первый подоконник. Горожанин.
(С английского).

Всех выселяют, вынуждают - дом в огне,
и парень с тросом подобрался снизу -
подстрижен, видно смел - приблизился к карнизу
и сесть на плечи предлагает мне.
Полсотни ярусов, кварталы в глубине.
Мне страшно сделать и шажок по склизу...
Трос обгорел и не прошёл бы экспертизу,
и дом - как конус - будто уже был на дне.
Казалось, увидал его в зеркальной ложке:
король, которого прозвали "Груша" -
француз, известный всем Луи-Филипп,
большая голова на маленькой подножке.
И у меня большая голова. Лезть трушу.
Толпа внизу ликует, видя, как я влип.

Robert Lowell Window-Ledge 1. The Bourgeois

Our house, forced, liberated, still on fire -
hand over hand on noosed rope, the boy,
tanned, a cool crew haircut, nears my ledge,
smiling at me to mount his shoulders, swing
down fifty tiers of windows, two city blocks,
on that frail thread, his singed and tapered rope.
Looking down, our building is a tapered rope,
fat head, small base - Louis-Philippe, his pear-face
mirrored upside-down in a silver spoon.
I MUST GO DOWN THE ROPE TO SAVE MY LIFE -
I am too big in the head. I solved this in my dream:
if forced to walk to safety on a tightrope,
if my life hung on my will and skill...better die.
The crowd in the street is cheering, when I refuse.

Роберт Лоуэлл Второй подоконник. Грамши в тюрьме.
(С английского).

Я видел отражённый свет чужих окон,
всего лишь только час, а то скучал во тьме.
Вот так же и Грамши, когда сидел в тюрьме.
Смириться он не мог, но духом был силён.
Что снилось мне тогда, случилось лишь в уме...
Я вылез на карниз, где был большой уклон.
Цепляться не хотел и вывалился вон.
Весь сжался и лечу - как к чёртовой куме:
в кошачий свет и пыльный мел, в старинный Рим,
к убийцам Цезаря, в ладони Солнца.
В витринах - молнии, чуть сбавившие пыл.
Вибрирую, но будто кем храним,
миную всякие хвастливые оконца -
БУЛТЫХ ! А мир всё тот же, как и был.

Robert Lowell Window-Ledge 2. Gramsci in Prison

The only light I saw was sun reflected
off other windows from 3 p.m. to 4 -
like Gramsci in a Roman prison reflecting
PESSIMISM OF INTELLEGENCE, OPTIMISM of WILL....
What I dreamed is not designed to happen -
to waken on the window's sloping ledge,
it soon apparent that I will not cling
hugging my shins and whistling daylight home
trough the chalk and catlight of the ancient city,
Caesar's Rome of assassins and sunsick palms -
windows reflecting lightning without heat....
I lived to the vibration of fulfilment,
falling past galleried windows to my bash -
I saw the world is the same as it has been.


Роберт Лоуэлл-35 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл Краснокожие
(С английского).

Когда мы нагишом, так сразу в красной коже.
Белы лишь только защищённые места,
и даже в полной тьме влечёт нас красота -
телесная краса доводит нас до дрожи.
Так женщинам всегда к лицу их нагота,
а вот мужские причиндала непригожи...
Но вряд ли нужно слишком строго корчить рожи:
Гоген пестом создал не два, не три холста.
Дожди терзают свет, когтистой лапой метя,
как доберутся наконец до наших шкур.
У них холодные неловкие персты. -
Зато вся кожа пламенеет на рассвете.
В День Страшного Суда весь мир суров и хмур. -
Мы - с гарпунами... В море плавают киты...

Robert Lowell Redskin

Unsheathed, you unexpectedly go redskin,
except for two whites torches, fruits of summer,
woman's headlights to guide us through the dark
to love the body, the only love man is.
Women look natural stripped to flesh, not man
equipped with his redemptive bat and balls -
Renoir, paralyzed, painted with his penis.
Endless, aimless consecutive sentences....
Rain claws the skylight, a thousand fingernails,
icy, poorly circulating fingers
trickling all night from heaven to our skins...
our bodies sunburnt in the staining dawn....
At wrath-break, when earth and ocean merge,
who wants to hold his weapon to the whale ?

Роберт Лоуэлл Жажда
(С английского).

Пыльцой цветов пахнёт остуженное зелье,
и ветры с холодком тела затеребят, -
всё так же, как тысячелетие назад...
Гудзон - всё тот же; всё такое же похмелье.
В столице новый карьерист на новоселье.
Мы лижем вновь солончаковый яд.
Соль любит воду. Этой жажде нет преград.
Тебе ж, Мартышка, от того не до веселья.
Ждать нечего, отрава, боль - и ни вздохнуть.
Где ж отыскать тоннель, что даст нам избавленье ?
Мы спутаны с тобой одной любовной сетью.
И для спасенья нужен лишь надёжный путь.
Здесь, в снежной яме ждёт нас смерть от удушенья,
хоть мы вдвоём в любви уже тысячелетье.

Robert Lowell Thirst

The chilled glass of julep blows to pollen,
a cold wind, snow-touched, fans our steaming backs,
blows in and in, a thousand snow-years back,
above the Hudson's essence-steaming back,
the Great Arriviste in the metropolis...
We have licked the acid of the saltmarsh,
salt craves its weight in water - thirst without bottom.
Your hand, a small monkey's, cannot lift your drink -
there 'll be no more. We gasp, and fall asleep -
love's dissolution...we breathe no air from it,
only my heavy, secret and sad sighs.
Where is the tunnel that led to our only exit,
a hole soon filled with twenty slides of snow ?
We were joined in love a thousand snow-years back.

Роберт Лоуэлл  Нью-Йорк
(С английского).

Однажды, вряд ли я тот день забуду,
как греческий язык, не то садок цикад,
был привезён в Нью-Йорк - лет семь назад, -
куда паломники стремятся отовсюду,
оставив, например, заморский Тринидад.
Как в породнённую столицу в город-чудо
из Порт-оф-Спейна едут, будто на парад.
Дома здесь блещут, как ночные клубы,
а цены высоки... Беда, коль денег нет.
Одна свободная девица мне сердечно
сказала: "Штурмом завоюй что любо.
Рискуй, дерись ! - Пойми простой секрет,
что прощелыги здесь недолговечны".

Robert Lowell New York

We must have got a lift once from New York
seven years back or so, it's hard to think,
gone like my Greek and box for butterflies....
A pilgrim comes here from the outlands, Trinidad,
Port of Spain seeking a sister metropolis -
lands here. knowing nothing, strapped and twenty -
to parade the streets of wonder....Plateglass
displays look like nightclubs blocks away;
each nightclub is heaven with a liveried tariff,
all the money, all the connection....You have none,
you are triggered by the liberated girl,
whipped to that not unconquerable barricade
by our first categorical imperative, "Move,
you bastard, do you want to live forever ?"

Роберт Лоуэлл Ночные звуки
(С английского).

Нет нового - всё старь, что вводит нас в испуг.
Шумов не сгладишь - не желают измениться.
Машинный лязг гневит, хоть те нам вроде слуг:
любая - правнучка старинной колесницы.
В Нью-Йорке этот гром не перекроют птицы.
Нельзя спастись при помощи фрамуг.
Зараза - в воздухе, и нам, взамен потуг
избавиться, пора в тот шум влюбиться.
Увидел двор в кирпичных стенах без окон.
Жара, и только кот орёт там с видом дошлым.
Представил, что родник, меня вспоивший высох...
Так кошки жили здесь повсюду испокон
и будут жить, когда мы сгинем в прошлом.
Они о нас не чаще вспомнят, чем о крысах.

Robert Lowell Sounds in the Night

Nothing new in them yet their old rune startles;
asked to adapt, they swear they cannot swerve:
machines are our only servants bounds to serve,
metal, mortal and mechanical,
a dissonance more varied than New York birds
winging their clatter through the night air dirt.
Sleepless I drink their love, if it is love.
Miles below me, luminous on the night,
some simple court of wall-brick windowless,
and the grass-conservative cry of the cat in heat -
Who cares if the running stream is sometimes stopped -
inexhaustible the springs from which I flow.
Cats will be here when man is prehistory,
gone as Prohibition or mahjong.

Роберт Лоуэлл  Сон о протечке и терракоте.
(С английского).

Капель стучит, как в такт минутной стрелке.
В жилище - как под башней часовой.
Труба забита тряпкой половой:
технический засор, в системе недоделки.
Пол стал скользить, как будто он кривой,
со стен текут ручьи разжиженной побелки.
И сам я больше не в своей тарелке -
боюсь, что утону на плитках с головой.
Вода представилась алхимией паскудной,
не то как набранной в каком-нибудь болоте. -
Открыл своё окно - там чудеса:
зелёный луг; за ним другой - как изумрудный;
собаки, лани и Диана на охоте;
к тому ж украшенные плиткой небеса...

Robert Lowell Dream of Leak and Terra-Cotta

I would drown if I crossed these terra-cotta tiles -
drops strike with the tock of a townhall clock,
hitting more steadily than the minute hand -
like industry's dogged, clogged pollution.
The toilet paper is squirled like a Moslem tile,
in the basin, a sad ringlet of my public hair -
an overweight, crested bathmat, squeezed
to a pierced pipe, and alchemized to water,
sprinkling bright drops of gin, dime size and silver -
everything man-made is about to change to water....
When I lifted the window, there was a view,
a green meadow pointing to a greener meadow,
to dogs, to deer, Diana out in war-skirt...
heaven paved with terra-cotta tile.

Роберт Лоуэлл Лихорадка
(С английского).

Несвязный кислый и торгашеский сентябрь
защекотал мне спину как горчичник.
У павловских собак от мук страдали нервы.
Что вижу в городе - порой невероятно:
вот покупательница в боевой раскраске -
аптекарь будто отравился газом.
Порой мой ум гремит встревоженным набатом.
Во мне растёт нечеловеческое что-то.
Под свой мотив витою лестницей вздымаюсь -
и с каждым из шагов всё прозорливей.
Вот друг на улице упал - все равнодушны.
Когда осмелюсь и нескромно напишу
прекраснейшую мысль - звучит не по-английски...
Ложусь в постель как Байрон, а просыпаюсь лысым.

Robert Lowell Fever

Desultory, sour commercial September
lies like a mustard plaster on the back -
Pavlov's dogs, when tortured, turned neurotics....
If I see something unbelievable in the city,
it is the woman shopper out in war-paint -
the druggist smiles etherealized in glass....
Sometimes, my mind is a rocked and dangerous bell;
I climb the spiral stairs to my own music,
each step more poignantly oracular,
something inhuman always rising in me -
a friend drops in the street and no one stirs.
Even if I should indiscreetly write
the perfect sentence, it isn't English -
I go to bed Lord Byron, and wak up bald.

Роберт Лоуэлл Через двор: La Ignota
(С английского).

Дышало Божьей радостью сопрано.
Брунгильда чаровала весь наш двор.
В окне напротив, где желтел былой декор,
звучали арии под плеск фортепиано.
Усохшая трава стояла, как забор.
Я, вглядываясь, слушал неустанно,
как незнакомка пела без экрана,
раздвинув пару неказистых штор.
Она нам всем дарила песни, как цветы,
и в плате не нуждалась в самом деле.
Дверной звонок молчал... Она ушла в легенду.
Осталась в памяти наитием мечты...
Ведь я был юн и беден. Еле-еле
сыскалась сумма на квартальную аренду.

Robert Lowell Across the Yard: La Ignota

The soprano's bosom breathes the joy of God,
Brunnhilde who could not rule her voice for God -
her stately yellow ivory window frames
haven't seen paint or putty these twenty years;
grass, dead since Kennedy, chokes the window box.
She has to sing to keep her curtains flying,
one is pink dust flipped back to scarlet lining,
the other besmirched gauze; and behind then
a blown electric heater, her footlocker with Munich
stickers stood upright for a music stand.
Her doorbell is dead. No one has to hire her.
She flings her high aria to the trash like roses....
When I was lost and green, I would have given
the janitor three months' rent for this address.

Роберт Лоуэлл Элизабет Шварцкопф в Нью-Йорке
(С английского).

Волнение Парижа, Вены и Милана:
в ком больше грации, ума и увлеченья ?
Нет грации - пустяк, найдётся возмещенье,
чтоб после в Пантеон попала невозбранно.
Пусть не в Нью-Йорке - там, где ей желанно.
Элизабет Шварцкопф - великое явленье,
не просто Дива - гвоздь любого представленья;
и шутки сыплет прямо как из кардигана.
Когда поёт, бурлят Дунай с Гудзоном,
волнуются, колебля ряд плотин,
и подпевают ей своим могучим тоном:
"Was ist Silvia" und "Die alte Marschallin".
Зато в кувшинках все спокойные предмостья.
Мы рады славной одинокой гостье.

Robert Lowell Elisabeth Schwarzkopf in New York

The great still fever for Paris, Vienna, Milan;
which had more genius, grace, preoccupations ?
Loss of grace is bagatelle to pay
for a niche in the pantheon or New York -
and as for Europe, they could bring it with them.
Elisabeth Schwarzkopf sings, herself her part,
"Was ist Silvia", "Die alte Marschallin",
until the historic rivers of both worlds,
the Hudson and the Danube burst their bar,
trembling like water-ivy down my spine,
from satyr's tussock to the hardened hoof....
La Diva, crisped, remodeled for the boards,
roughs it with chaff and cardigan at recordings
like anyone's single and useful weekend guest.

Примечание.
Элизабет Шварцкопф (1915-2006) - немецкая оперная певица, сопрано. Имела немалый
успех в нацистской Германии и после, в том числе в Австрии, Англии, в США.
Сотрудничала с Метнером и Стравинским. Премию "Золотой Орфей" получила из рук
Артуро Тосканини в США в 1955 г. Пела в опереттах, исполняла песни и романсы.
"Die alte Marschallin" - ария из оперы Рихарда Штрауса "Кавалер Розы".
"Was ist Silvia" - песня Франца Шуберта на стихи немецкого поэта Эдуарда Бауэрнфельда (1802-90), написанные на сюжет Шекспировской пьесы "Два веронца". Элизабет Шварцкопф долго старалась скрыть своё членство в нацистской партии...

Роберт Лоуэлл  Резчики алмазов
(С английского).

Ужасно жаркий день в исходе Октября,
а мы бродили в бриллиантовом районе:
стрит сорок семь, меж пятой и шестою авеню:
там резка, там огранка, там оценка.
Торговля - как в месопотамском Уре:
азартная игра среди алмазной пыли,
под светлым прочным - как хрустальным - небом.
Что в том за смысл, должно быть, понял Герман Мелвилл,
когда пытался напоследок, в нью-йоркском пекле,
замешанном на ворвани с акульим салом,
вздремнуть среди тяжёлых размышлений
и долотом царапал горло камня...
Вы были третьей, не вдавались в разговоры, -
глаза блестели ярче солнца в полдень.

Robert Lowell Diamond Cutters

A terrible late October summer day;
we passed the diamond cutters and appraisers,
hole-in-the-corners on 47th Street -
trade ancient as the Ur-kings and their banks,
gambling empires for a grain of dust;
heaven in essence, crystal, hard and bright.
Herman Melville would have found a meaning,
while scuffing his final dogdays in New York,
fat from cousin dogfish and white whale,
unable to clumber from his metaphysics,
his mason's chisel on the throat of stone....
We were boulevarding out the hour till lunch;
our conversation was inaudible to You,
eye brighter than the uncut sun at noon.

Примечание.
Герман Мелвилл девятнадцать лет был таможенным инспектором в нью-йоркских доках.

Роберт Лоуэлл Полдник под лампой со стеклянными свечками
(С английского).

Мы вспомнить нашу молодость хотели.
В старинной фабрике, сменившей свой фасад, -
харчевня "Chez Dreyfus", где лампы не коптят.
Там спорили, кто ж мы на самом деле.
В колледже старших мы терпели еле-еле.
Наш бунт случился десять лет назад,
а после в жизни был совсем другой расклад.
Но всё же в Гарварде мы здорово шумели...
Хотя пытались заглушить нас очень строго,
но в наших головах всё то же, что в начале.
Я помню прежние привычки и повадки,
причёски, пряжки; что мы пели, чем бряцали.
Нам ни к чему сходить с ума и верить в Бога.
Мы ценим юную готовность к ярой схватке.
(Зубасты были и настырны в щучьей хватке).

Robert Lowell Candlelight Lunchdate

An oldtime sweatshop, remodelled purple brick -
candlelightbulbs twinkle in stormlamp chimneys;
the "Chez Dreyfus", Harvard. The chimneys don't smoke,
their light is cruel; we are not highschool dates.
In college we hated the middle-aged, now we,
the late middles, are ten years their seniors,
caught by their swelling stream of traffic.
Say the worst, Harvard at least speaks English,
words are given a fighting chance to speak:
your hand now unattainable as not attained.
"You used to be less noisy". I kept your discards,
hairpins, buckles and beautiful dyed hairs -
we needn't b sick in mind, or believe in God,
to love the flesh of our youth, V-mouth of the pike.


Роберт Лоуэлл-34 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл Новое Поколение
(С английского).

Для нынешнего поколения всё длится
прощёный старый век Соединённых Штатов.
Живём пока не позабыт Уильямс Джеймс,
его спокойный, хотя ворчливый оптимизм.
Я слышу звучные дроздовые пассажи:
забили, черти, весь кустарниковый шум !
Кормушки быстро сыплют корм годовикам
лососям на сливах возле водопадов.
Не время - чудо ! Хоть и не рай речной откос
с заборчиком, где установлены бинокли...
Ресницы липнут к линзам. Там большая
брюшина Месяца. Он пьёт да пьёт, бросая
большие, как копыта, сатурновые кольца:
бросок - и пасть ! Тебе очко... А хвост - мне ноль.

Robert Lowell The Going Generation

Our going generation; there are days
of pardon... perhaps to go on living in
the old United States of William James,
its once reposeful, now querulous, optimism.
I hear the catbird's coloratura cluck
singing fuck, fuck above the brushwood racket.
The feeder deals catfood like cards to the yearling
salmon in their stockpond by the falls.
Grace-days...It is less than heaven, our shelving
bulkhead of lawn black with binoculars,
eyelashes in the lenses that magnify
the rising bosom of the moon - drink, drink, and pitch
the old rings of Saturn like horseshoes round the light-globe...
in some tosses, it's heads you win and tails I lose.

Примечание.
Уильям Джемс (1842-1910) - американский философ и психолог; "отец" современной
психологии, брат писателя Генри Джемса. В России и других странах труды Уильяма
Джемса хорошо известны и продолжают издаваться до сих пор.

Роберт Лоуэлл  Пенелопа
(С английского).

В картине, что представил нам Мане,
скандал в семье намечен как-то глухо:
красивая, вся в лентах, молодуха
качалась с франтом в лодке на воде.
Приличный муж, в себе уверенный вполне,
не ждал, что ждёт его дурная заваруха:
ему досталось лишь свиное ухо
взамен расшитого шелками портмоне...
Улисс присвистнул, вернувшись с моря в дом:
тот пуст, и нет нигде желанной Пенелопы.
Ушла. Ни ласки, ни привета, ни уюта.
Свалился на диван. Тоскует. Хлещет ром.
Обманут хуже прощелыги-остолопа.
Обрезков ткани нет - лишь шёлковые путы.

Robert Lowell Penelope

Manet's bourgeois husband takes he tiller at Cannes,
the sea is right, the virgin's cocky boater,
naive as the moon, streams with heartstring ribbons -
as if Ulysses were her husband for the Sunday....
"Do clothes make the man, or a man the clothes ?"
Ulysses whistles - enters his empty household,
the deserted hollowness of its polish,
cellar, womb, growths - heartless philanderer,
he wants his Penelope, and still pretends
he can change a silk purse to a sow's ear, thinks
something like this, or something not like this;
"How many a brave heart drowned on monologue
revives on ass, and lives for alcohol....
Is it silk cuts scissors, or scissors silk ?"

Примечание.
Сонет написан как фантазия, возникшая у поэта при взгляде на картину Эдуарда
Мане "В лодке".

Роберт Лоуэлл Улисс
(С английского).

Шекспировская смена - третий сорт.
Поэзия должна держаться благородней.
Не нужно допускать, чтоб стала грязной сводней
Настало время омоложенных когорт.
Улисс, ища подруг ходил из порта в порт,
а брак ему служил щитом от преисподней.
Нуждался в гаванях, где дышится свободней.
Ловил удачу, превратив охоту в спорт.
О ! Если б встретились скорей на двадцать лет
израненный нагой Улисс и Навзикая !
Хоть с частью из друзей могли б весь век жить в дружбе !
Мечтали, чтоб любовь внедрялась в них лишь глубже...
Не думали, что страсть угаснет, иссякая.
Увы ! Сгорели все суда. Друзей уж нет.

Robert Lowell Ulysses

Shakespeare stand-ins, same string hair, gay, dirty...
there's a new poetry in the air, it's youth's
patent, lust coolly led on by innocence -
late-flowering Garden, far from Eden fallen,
and still fair ! None choose as his model
Ulysses landhugging from port to port for girls...
his marriage a cover for he underworld,
dark harbor of suctions and the second chance.
He won Nausicaa twenty years too late....
Scarred husband and wife sit naked, one Greek smile,
thinking: "We were bound to fall in love
if only we stayed married long enough -
because our ships are burned and all friends lost".
How we wish we were friends with half our friends !

Роберт Лоуэлл Перед Отменой Cухого Закона.
(С английского).

О наш покой, наш долгий скучный срок !
Певец-романтик изменил свою программу -
и Дон Жуан пустился наутёк.
В Нью-Орлеане сочетались две пижамы,
что прятались от дождиков упрямо,-
и вот поддел их вентилятор на крючок.
Мы пили посейчас - и не боялись срама:
для нас и Океан - один пивной бочок...
Подругам - двадцать, и красавцы - не старей.
Все хвастаются светлыми кудрями -
и небо, как яйцо малиновки, - на взгляд.
Под осень наши виноградники пестрей.
Все грозди смотрят муравьиными глазами,
и, после передряг, - всё слаще виноград.

Robert Lowell Before Repeal

O our repose, the goat's diminishing day -
the Romantic who sings, sings not in vain
Don Giovanni's farcical, brute leap....
In New Orleans and just married, both our pajamas
hung out of reach and wrestling with moisture
caught on the leather blade of the central fan -
our generation bred to drink the ocean
in the all-possible before Repeal;
all the girls were under twenty, and the boys
unearthly with the white blond hair of girls,
crawling the swimming pool's robin-eggs sky.
Autumn deepens that color, warms vine and wire,
the ant's cool, amber, hyperthyroid eye,
grapes tanning on our tried entanglements.

Примечание.
"Сухой закон" действовал в США с января 1920 г. по декабрь 1933 г.
Роберт Лоуэлл 02.07.1940 вступил в брак с писательницей Джин Стаффорд.
                     
Роберт Лоуэлл Благодарение 1660 или 1960 года          
(С английского).

Всё кратче наша жизнь - хоть сравнивай с лучиной.
В осенний праздник что ни пара то идёт
ладком на винокурный плимутский завод,
потом себе ночлег устроит со скотиной.
Благодарение вплоть до ночи нас ждёт.
Кто молод - дружит с листопадною лавиной.
Любой растрёпа - с богомольной миной.
Слова - помеха. Всё, что молвится, - не в счёт.
Никто не станет спать с одной девицей дважды
и не оценит простодушного оргазма,
зато потешится, как хочется и впрок.
Довольны будут утоленьем жгучей жажды.
Не вникнут в суть предменструальной спазмы;
пойдут дивить с открытой грудью городок.
 
Robert Lowell Thanksgiving 1660 or 1960

When life grows shorter and daylightsaving dies -
God's couples marched in arms to harvest home
and Plymouth's communal distilleries...
three days they lay at peace with God and beasts....
I reel from Thanksgiving midday into night:
the young are mobile, friends of the tossed waste leaf,                    
bellbottom, barefoot, Christendom's wild hair -
words are what get in the way of what they say.
None sleeps with the same girl twice, or marched homeward
keeping the beat of her arterial vein,
or hears the cello grumbling in her garden.
The sleeper has learned karate - Revolution,
drugging her terrible premenstrual cramps,
marches with unbra'd breasts to storm the city.


Роберт Лоуэлл Тёте Саре
(С английскогo).

Миролюбивей Вас не сыщешь человека.
Вы так спокойны при любой беседе.
Всегда добры - Вы истинная Леди,
решившая дожить до перемены века.
Вы золотое время помните пока.
Ваш мудрый разум был путём к победе.
Вы видели изъян в любом досужем бреде -
дельцов и всех, что их дурят исподтишка.
Забавы и доход им всем затмили взор,
и лицемерно все ссылаются на Бога.
(Что то за новый век ?). Зачем считать их слишком молодыми.
Я не поверил Вам, но с тех далёких пор,
я понял, что судить их нужно строго.
Мне б в Вашу обувь стать, пока ещё мы с ними.

Robert Lowell For Aunt Sarah

You never had the constitution to quarrel:
poised, warm and cool, distrusting hair аnd Hamlets,
yet infinitely kind - in short a lady,
still reaching for the turn of the century,
your youth in the solid golden age, when means
needed only to follow the golden mean
to love and care fоr the world; when businessmen
and their ancillary statesmen willingly gave up
health, wealth and pleasure for the gall of office -
converts to their only fiction, God.
But this new age ? "They have no fun", - you say....
We've quarreled lightly almost fifty years,
Dear, long enough to know how high our pulse beats, while the young
wish to stand in our shoes before we've left them.

Примечание.
Сонет посвящён Саре Уинслоу Коттинг (Sarah Winslow Cotting) - сестре матери поэта. Во время Первой Мировой войны добровольно работала в Красном Кресте,
была художницей по текстилю. В 1939 г. вышла замуж за банкира. Прожила до 99 лет.

Роберт Лоуэлл Полёт во время дождя.
(С английского).

Твердил, что, не страшась, пущусь в полёт.
И есть ли Смерть среди моих фантазий ?
Но в прессе масса всяких несуразий…
В ночи наклон крыла, подскок и разворот -
внизу Лонг-Айленд, дальше тысячи оказий.
В окне змеится дождь, то стихнет, то сечёт.
Садимся - делаем улиточный заход
поверх окраин без путей и связей.
Мне чрево говорит: "Теперь давай молись !"
А жил в грехе, и жизнь неисправима...
Молюсь, не веруя. - Но слышит Бог. Он здесь !
Ему видна вся даль. Ему слышна вся близь.
Мы - в Рио. И беда промчалась мимо.
О Deo gracias ! - на все века и днесь.

Robert Lowell Flight in the Rain

Why did I say, I'm not afraid of flying,
death has no meaning in imagination ?
Too much gets published without imagination....
Tonight: the wing-tilt, air-bounce upright, lighted
Long Island mainstreets flashed like dice on the window;
raindrops, gut troutlines wriggling on the window -
the landing no landing - low circling t snailspace
exhausting a world of suburban similar....
My delicate stomach says: "You were". Says: "Pray". -
My mismanaged life incorrigible -
prayer can live without faith. And God is here,
He hears the sparrow fall, heard years from here
in Rio, one propeller clunking off,
my "Deo gracias" on the puking runway.

Роберт Лоуэлл Метель в Кембридже
(С английского).

Во тьме пошёл туда, где ярче снег искрится.
Таксисты не везли - упрямились, бастуя:
колёса грелись да вертелись вхолостую.
На мне осеннее пальто, да в инее ресницы.
В метро сбой графика, и поезд мимо мчится.
Бреду в аэропорт - в снегу, пешком, рискуя...
А рейсы все отменены - и ни в какую...
Есть лишь автобус. Надобно решиться.
Ньюйоркцам, как назло, совсем не повезло.
Трясутся, как бычки, ворчат среди дремоты.
Вот Провиденс, Нью Хейвен - трубы да столбы...
Читаю Библию. Ещё не рассвело.
Заснул. Увидел смятый корпус самолёта
и небо - всё в дыму от пушечной стрельбы.

Robert Lowell Blizzard in Cambridge

Risen from the blindness of reaching to bright snow,
everything mechanical stopped dead,
taxis no-fares...the wheels grow hot from driving -
ice-eyelashes, in my spring coat, the subway
too jammed and late to stop for passengers;
snow-trekking the mile from subway end to airport...
to all-flight-cancelled, fighting queues congealed
to telephones out of order, stamping buses,
rich, stranded New Yorkers staring with the wild, mild eyes
of steers at the foreign subway - then the train home,
jolting with stately grumbling: an hour in Providence,
in New Haven...the Bible. In darkness seeing
white arsenic numbers on the tail of a downed plane,
the smokestacks of abandoned fieldguns burning skyward.

Примечание.
В шестидесятые годы Роберт Лоуэлл преподавал в Кембридже, а жил в Нью-Йорке.
в этом сонете рассказывается об одном из возвращений домой.

Роберт Лоуэлл  Небесный Дождь
(С английского).

В основе всего, что мы делаем, - люди.
Иной натуры Нью-Йорк не любит.
Самодостаточность - корень в чуде.
Иные идеи всю веру губят.
Дождь пополняет запасы в запруде.
Почва земная жадно пригубит.
Кто-то, танцуя в затейном гуде,
весь самосейный сумах голубит.
Тот - как Жар-Птица - взметается живо.
Там две девицы поют: "Ай-Люли !"
Смотрят, как дружится зелень с сезоном.
И не стареют. Всегда красивы.
Бодро сгребают весь лист с земли,
чтобы вся бурость сменялась зелёным.

Robert Lowell Heavenly Rain

Man at the root of everything he builds;
no nature, except the human, love New York -
the clerk won't prove Aseity's existence
busing from helpless cause to helpless cause....
The rain falls down from heaven, and heaven keeps
her noble distance, the dancer is seen non heard.
The rain falls, and the soil swims up to breathe;
a squatter sumac shafted in cement
flirts wet leaves skyward like the Firebird.
Two girls clasp hands in clamshell courtyard, watch
the weed of the sumac failing visibly;
the girls age not, are always last year's girls
waiting for tomorrow's storm to wash
the fallen leaf, turned scarlet, back to green.

Примечание.
Aseity - понятие о независимом существовании - An independent power of being.
Здесь имеется в виду, что Бог - не объект воздействия какой-либо внешней, может
быть, случайной силы и не производное от чего-либо вне себя.
Aseity - самодостаточность, самозарождение, вечное и независимое бытие.

Роберт Лоуэлл Художница-мизантропка.
(С английского).

"Я - мизантропка, я к мужчинам охладела.
Они умнее нас, но гаже и дрянней,
и ненавистны мне не просто, а за дело:
за их избранниц не люблю парней.
А Кассио ? Когда б он был верней,
так Дездемона не любила бы Отелло.
Елена, если б строже быть умела,
так бездна не разверзлась перед ней.
И ты мне не кумир, не идол, не фетиш...
Когда клал Рембрандт лишний слой кармина,
тот тут же начинал бесследно растекаться...
Вот так же я пишу свои картины.
Ротко - никто передо мной, малыш !
Ищи joie de vivre и ты. - Тебе ж ещё не двадцать !"

Robert Lowell Misanthrope and Painter

"I'm the misanthrope, a woman who hates men -
men may be smarter but we are stronger.
We hate you mostly for the other woman,
yet even Desdemona dreams a faithless
Cassio will step into Othello's bed.
I am a painter, not a woman painter.
The only was Helen can fix her lyric palette
would be to throw herself under a truck.
Don't sell me your personality garbage, Baby;
when Rembrandt painted the last red spot on the nose
of a clown or Rembrandt, he disappeared in the paint.
That is my technique...I'm not nothing, Baby;
Rothko is invisible when I'm in the room.
You may have joie de vivre, but you're not twenty".

Примечание.
Rothko - Марк Ротко (1903-70) - американский художник-экспрессионист, ценимый
на художественых распродажах абстрактных картин. Родился в Двинске (ныне это
Даугавпилс).


Роберт Лоуэлл-33 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл Небольшой бунт в колледже
(С английского).

Костры пылали во дворе уже с утра.
Студенты стали в круг - как ротозеи.
Смеялись над пожарными, борзея.
Трещали плиты, сад горел, была жара.
А в коридоре собрались профессора
и протирали оптику, глазея
из окон, как с трибуны Колизея:
кого тут кто прогонит со двора ?
Студентик-инвалид, сорвав одежду к чёрту,
сушил в дыму подмоченные шорты.
Гость-лектор, что прочёл доклад о Шелли,
сказал: "Ну, попадись мне тот студент !
Я мог бы пристрелить его в момент". -
Как будто несколько заправок погорели !

Robert Lowell Small College Riot

The bonfire is eating the green trees
and bakes cracks in the slabs of the Sixties piazza:                    
half-moon of students, coughing disc-hymns to pot;
the firemen leave a sizzle of black ink -
a second fire blazes in the facing corner.
On a glassed-in corridor, we professors -
fans of the Colosseum - wipe our glasses
primed for the gladiatorial matinee -
but won't someone move ? The students move the firemen;
a boy in a wheelchair burns his lecture note,
and hangs his clothes to dry on the green fume -
naked...no shorts. Our guest speaker on Shelley
says. "If I met a student, I might have to kill him".
Four legendary oiltanks - are they under th fire ?

Роберт Лоуэлл Спок. Бостонский приговор.
(С английского).

В отеле "Паркер" все затычки в чёрных ваннах,
должно быть, заказали для их Величеств:
для Эдуарда да супруги Александры.
Все гири и растяжки сделали для Тафта -
под восемнадцати-каратным здешним небом.
Но вот тюремные кровати в Бостоне жестки...
Я нынче ночью спал при очень громком лязге
больших машин: подумал - пилят полумесяц.
Кромсали брёвна, балки, даже блоки соли -
как будто, чтобы вновь отстроить Тир с Сидоном -
здесь, в Бостоне. Так даже помутился разум.
Обиженный ответчик кричал: "Продали совесть !
Тут судьи лезут вон из кожи, чтоб погубить...
Но просто так со мной им это не удастся !"

Robert Lowell The Spock Sentences in Boston

The black hardrubber bathtub stoppers at the Parker House
must have been ordered for their Majesties,
Edward VII and Queen Alexandra,
the weight and pull of William Howard Taft.
Things were made right days - 18-carat
gold sky over Boston, brass beds in the jail.
That night I slept to the saving of immense
machines constructing: saws in circles slicing
white crescents, shafts and blocks, as if Tyre and Sidon
were being reconstructed from salt ab ovo
in Boston to confound the intellect,
the treasonable defendant shouting: "Sell-out.
They have had all they
as much they will not safely ruin me".

Примечание.
Знаменитый врач-педиатр Бенджамин Спок (1903-98) стал лидером демонстраций против участия
США во вьетнамской войне. Бостонским судом в 1968 г. он был приговорён за это к двум годам тюремного заключения, но федеральный апелляционный суд не утвердил этого жестокого несправедливого приговора.
Эдуард - английский король Эдуард VII (1841-1910).
Тафт - William Howard Taft (1857-1930) - американский президент в 1909-13 гг.
Сведений о визите Эдуарда Седьмого с Александрой в США в период правления Тафта
нет. Но будущий король бывал в США в молодые годы.

Роберт Лоуэлл Детская пастель Адриены Рич
(С английского).

Читала ноты Моцарта в четыре года,
садясь на том Плутарха, чтоб достать до клавиш.
Изюм давали лишь за правильный нажим.
Всё вышло на пастели - ярко, но обидно.
Твоё туше всю жизнь оттачивал Джеймс Милл…
Потом ты стала пухлой матерью семейства. -
Вслед смело ринулась в гражданские сраженья,
и, сбросив путы, закричала: "Монтень - бастард !
Да сникнет знать. Спасайте бедных. Все на битву !
Туссен, Фанон, Малколм ! Мятежные калеки !
Раздетым нужно либо гибнуть, не то самим
крушить врагов на крышах. Ветераны ! Пора вам
не ковылять в облавах под лай на костылях...
Пусть вашим лейтмотивом станет радость боя !

Robert Lowell Child-Pastel of Adrienne Rich

Trained at four to read a score by Mozart,
perched on Plutarch's Lives to reach the keyboard,
paid a raisin for each note struck true -
the painter of your pastel has graced and hurt you,
your true touch too attuned by your James Mill father....
Then round, bowl-bobbed, married, a mother, cme
the season of your rash fling at playing bourgeois....
Self-starved now, one loose lock tossed: "The splendid must fall -
Montaigne, you bastard !" You'll rob the arsenal
to feed the needy, Toussaint, Fanon, Malcolm,
the Revolution's wounded de la guerre,
shirtless ones dying, or killing on the rooftops -
disabled veteran, how long will you bay with the hounds
and beat time with crutches ? Your groundnote is joy.

Примечания.
Адриенна Рич (1929-2012) - одна из самых известных американских поэтесс,
автор около 25 сборников стихов, эссе, заметок; награждена большим количеством
престижных премий. Мать трёх сыновей. С 1960 г. была в разводе с мужем и увлекалась борьбой за гражданские права, в том числе женщин и цветных. Выступала против участия США во вьетнамской войне, за неприменение ядерного оружия, была
лесбиянкой. Страдала артритом, двигалась с трудом. Умерла от последствий этой
болезни.
Джеймс Милл (1773-1836) - английский историк, философ, экономист, последователь
Юма и Бентама.
Туссен - Francois Toussaint Louverture (1743-1803) - генерал, вождь гаитянской
революции, умер во французской тюрьме.
Малколм - Маlkolm X (1925-1965) - член организации "Чёрных Мусульман", глава
"Организации афро-американского единства". Был убит.
Франц (Ибрагим) Фанон (1925-61) - французский психиатр, родом с острова Мартиника, борец против колониализма, революционер, философ, писатель.
Автор книг "Black Skin, White Masks", "The Wretched of the Earth" ("Проклятьем
заклеймённые", иначе "Поклятые земли") и др. Был связан с национальными правительствами Туниса и Алжира. Лечился в СССР от лейкемии.
Монтень здесь назван как образчик - эмблема - нереволюционной - скептической
привилегированной мысли.

Роберт Лоуэлл Борьба c не-бытием.
(С английского).

Здесь Дарвин мог пройтись по роще не напрасно.
Тут тридцать разных трав. Букет мог быть неплох.
Ты в синем вышла. Мой язык присох,
и наши чётки дрогнули согласно.
Но здесь же рос совсем сухой чертополох,
Хотя лишь только жизнь воистину прекрасна...
Бог ведал то, чего мы жаждем страстно.
Наш пахарь помнил: вспашка - не подвох.
С дня смерти Авеля всегда в крови трава...
Страх - хуже смерти. Он - не добродетель.
Не стоит тупости подёнок подражать.
Ткань сухожилию твердит: "Свидетель !
Когда струится кровь, то смысла нет дрожать.
Я гибну гордо - я была жива !".

Robert Lowell Struggle of Non-Existence

Here on the bank where Darwin found his fair one,
and thirty kinds of weeds of the wood in lower,
and a blue shirt, a blue shirt, and our love-heads
rattling together to tell us we re young -
we found the fume-gray thistle far-gone in flower....
God works inside us like the plowman worm
turning a soil that must have lost much sweetness
since Eden when the funk of Abel proved
the one thing worse than war in massacre....
Man turns dimwit quicker than mayfly,
fast goes the lucid moment of love-believed;
tissue sings to sinew, "Passerby...
dying beside you, I feel the live blood simmer
in our hands, and know we are alive".

Роберт Лоуэлл Революция
(С английского).

Езда мистическая. Пыльные прокрутки.
С ребёнком провести всё лето не гожусь.
Стал душу успокаивать: "Не трусь !"
Настала революция в рассудке.
А ситуация вокруг - сплошная гнусь:
разруха, крах - и все проблемы жутки.
Возможно, что примкнуть, зазря не тратя сутки,
я к гарвардским волнениям решусь. -
Лишь только нужно взвесить a priori,
в чей адрес буду возносить молитвы;
не перебьют ли на проспектах бунтарей,
и нужно ль бедным убивать богатых в споре...
Но следует восстать смелее и скорей. -
Навряд ли может быть, что проиграем битву.

Robert Lowell The Revolution

The roaddust blinds us, tactics grow occult,
the terror of spending the summer with a child,
the revolution has happened in the mind,
a fear of stopping - when the soul, even the soul
of ruin, leaves the country, the county dies....
"We're in prerevolutionary situation
at Berkeley, an incredible, refreshing relief
from your rather hot-house, good prep-school Harvard riots.
The main thing is our exposure to politics;
whether this a priori will determine
the revolutionary's murder in the streets,
or the death of the haves by the have-nots, I don't know;
but anyway you should be in on it -
only in imagination can we lose the battle".

Роберт Лоуэлл Юность
(С английского).

Им двадцать лет. Им жить в двухтысячном году...
Все шумно входят в мир, совсем его не зная, -
идут, левачество своё распространяя.
И старшие порой вступают в их орду.
Предложена ли им взамен судьба иная ? -
Шагают, в тигров превращаясь на ходу.
И Власть, терпя их, наживёт себе беду -
сметут ту силу, ежели дурная.
Изверились в карьерах и в амурах -
так крепко всыплют им по шее и под хвост,
раз не штудируют азы науки в вузах.
Подобны хищникам в косматых шкурах,
студенты, одурев, шагают на погост -
с "Пьетою" Микеланджело на блузах.

Robert Lowell Youth

They go into the world, innocent, wordy, called
in all the directions I would ant to go,
multiplying their twenties to the year 2000.
When I was young an closer to the Faith,
half my friend were leftists and professors
who could read the news when they were born,
they knew that kings must either reign or die.
Many a youth will turn from student to tiger,
seeking his final quarry in the grave -
our blasphemous, unavoidable last Mother
nourished on slow, cold debaucheries,
the bitter, dry pelt of feline undulation -
in her harlot's door of colored beads, she holds
youth old as Michelangelo in her bosom.

Роберт Лоуэлл Брёвна
(С английского).

Большие брёвна не особо величавы -
не пушки, не старинные кулевры,
не действуют, волнуя наши нервы.
Они не требуют почёта или славы.
Художник что-то нарисует для забавы -
нет слёз из глаз - то не искусство, не шедевры.
Не стоит расточать душевные резервы -
ведь не сверкающие храмовые главы.
Ошкуришь ствол - и вот он бел и чист.
Он - как червяк, что был раздавлен разом;
уже не корчится, а просто сохнет сиро.
А кто недвижен - поневоле пацифист.
Меж тем полиция везёт баллоны с газом
и водружает флаг анархии и мира.

Robert Lowell Trunks

The tree trunks in our headlights are bright white worms,
inside a truck-shed, white tires are hung like paintings;
the best photographer dare not retouch them -
not everyone accepts their claim to greatness.
If blood doesn't spurt from my eyelashes, when
I meet a work of art, it isn't art -
too much persuasion is famine, enough a miracle,
yet God is good, he sees us all as straw dogs.
Even the toothless, trodden worm can writhe -
in the night-moment, even halt-pacifist,
nursed on leaflets and wheat-germ, hears the drum-step
of his kind whistle like geese in converging lines,
the police weeping in their fog of Mace,
while he plants the black flag of anarchy and peace.

Роберт Лоуэлл Посвящается Мэри МакКарти 1
(С английского).

Ваш дом из толстых брёвен - как твердыня.
Повстанец строил. Был не из тихонь.
При Вас - Ваш белый дружелюбный конь.
Он верно служит Вам, как доброй герцогине.
В Вас что-то есть ирландское поныне...
Вы - как Диана с луком. Вас не тронь !
Все Ваши стрелы жгутся, как огонь;
и разум Ваш повсюду славен ныне.
Не меткость и не сила - прежде ум !
Он, как термиты, съест любую цитадель.
Где я смущаюсь и стреляю наобум,
Вы метитесь стремительно и ловко.
В любой стреле латунная головка.
Пять выстрелов - четыре прямо в цель.

Robert Lowell For Mary McCarthy 1

Your eight-inch softwood, starblue floorboard, your house
sawn for some deadport Revolutionary squire....
A friendly white horse doing small-point, smiling,
the weathered yeoman loveliness of a duchess,
enlightenment in our dark age though Irish,
our Diana, rash to awkwardness....
Whose will-shot arrows sing cleaner through th pelt ?
Have I said will, and not intelligence ?
Leaving you I hear your mind, mind, mind,
stinging the foundation-termites, stinging
insistenly with a battering ram's brass head of brass....
I hide my shyness in bluster; you align
words more fairly, eighty percent on target -
we can only meet in the bare air.

Примечание.
Мэри Маккарти - Mary Therese McCarthy (1912-89) - американская писательница,
журналистка, политическая активистка. В молодости была близка к коммунистам.
После политических процессов 30-х гг. в СССР стала выступать против любых
тоталитарных режимов. Дружила с беженкой из Германии Ханной Аренд, разоблачавшей сущность фашизма. Критиковала маккартизм и сталинизм. Выступала, симпатизируя
Вьетконгу, против американского вторжения во Вьетнам. Как критик, была сотрудницей ряда влиятельных печатных органов.

Роберт Лоуэлл Посвящается Мэри МакКарти 2
(С английского).

Ах, Мэри ! Как же Вы всегда нежданны
со всем своим рачительным теплом !
Мне всюду кажется, что рядом Вы с конём. -
Так Дюрер мог изобразить Святую Жанну.
Весь мир - колледж, похожий на Содом...
С тех пор как Вас влекут другие страны,
Ваш верный конь Вас возит постоянно
вникать во всё, что молвится кругом.
Вам ненавистны сплетни и интриги -
и реагировать приходится гневливо.
Действительность опасна и груба.
Вы создаёте потрясающие книги.
Рука купается в извивах конской гривы...
Вы вытираете в молчанье пот со лба.

Robert Lowell For Mary McCarthy 2

"Dear Mary, with her usual motherly
solicitude for the lost overdog"....
You sometimes seemed to stand by white horse,
a Duerer Saint Joan armed by your college and by
that rougher university, the world....
Since your travels, the horse is firmly yours;
you stare off airly through our mundane gossip
and still more mundane virtue, listen puzzled,
groan to yourself, and blurt an ice-clear sentence -
one hand, for solace, toying with the horse's mane....
The immortals are all about us and above us;
for us immortal means another book;
there are too many... with us, the music stops;
the first violin stops to wipe the sweat from his brow.

Роберт Лоуэлл Посвящается Мэри МакКарти 3
(С английского).

"Сады у озера алы от диких роз,
и лебеди, как спарятся, - хмельны...
и головы в воде остуживать должны,
пока вода тепла, а вот зимой - мороз:
ни солнца, ни цветов, и краски все грустны.
Мне не хватает кислородных доз.
И в город нынче чёрт меня понёс:
все зубы нужно подлечить мне до весны.
А прежде нужен был нью-йоркский адвокат,
не то любовник или психоаналитик,
а то редактор. Да звала карьера.
И без работы жизнь - не жизнь, а суррогат.
И без студентов всякий смысл из жизни вытек:
должна помочь им в пониманье Веры".

Robert Lowell For Mary McCarthy 3

"The land going down to the lake was choked with wild rose,
the sunset orchards were scarlet, the high swans, drunk
on making love, had bathed their chin heads;
the water was rebirth at first, then a winter:
no sun, or flower, or even hue for shadow....
Exhaust and airconditioning klir in the city....
The rel motive for my trip is dentistry,
a descending scale: long ago, I used to drive
to New York to see a lover, next the analyst,
an editor, ten a lawyer...time's dwindling choice.
But I can't quite make students all Seven Ages o Man.
Work means working; I fear I am one of the few
sane people living...not too stunning a sensation -
They want something different from understanding: belief".


Роберт Лоуэлл-32 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл Свобода и Революция, Буэнос Айрес
(С английского).

Живу в отеле. Как всегда в "Континентале"
немалая толпа упитанных персон.
Купил обновки, только туфли очень жали:
представил Ад, куда попасться обречён...
По улицам чины различные шагали.
Вдруг узнаю, что был смещён Хуан Перон.
Весь мир слыхал об этом генерале:
прочь с шахматной доски свалился солдафон.
Я знаю храмы, где бесчисленные годы
сонм ангелов поёт свои благословенья
былым героям, павшим за святое дело...
В тот день мне ночью снился поцелуй Свободы -
и боль в ногах прошла. Почуял облегченье
прижав ладони к мраморному телу.

Robert Lowell Liberty and Revolution, Buenos Aires

At the Hotel Continental I always
heard the bulky, beefy, breathing herd.
I had bought a cow suit and matching chestnut
flatter pointed shoes that hurt my toes.
That day cast the light of the next world: the bellow
of Huan Peron, the schoolgirls' Don Giovanni -
frowning starch-collared crowds, a coup d'etat -
I missed it - of the leaden internecine soldier,
the lump of dough on the chessboard....By darkened cypress,
the Republican martyrs lie in Roman temples;
marble goddesses calm each liberal hero
still pale from the great kiss of Liberty....
All night till my shoes were bloody - I found rest
cupping my soft palm to her stone breast.

Примечание.
Президент Аргентины Хуан Перон (1895-1974) занимал этот высокий пост дважды:
в 1946-1955 гг. и в 1973-1974 гг. В 1955 г. был силой смещён группой офицеров,
отвергшей его диктаторские порядки.

Роберт Лоуэлл Статуя Свободы
(С английского).

Ты - как деревья. Ты приковываешь взоры
всей статью и внушительною тогой
да льдистым серебром своей усмешки строгой,
да истерическим рытьём торчащей шпоры.
Ты - как воительница, полная напора, -
и клич твой должен прозвучать тревогой,
отнюдь не для юнцов с их дерзостью убогой.
И факел твой зажжён совсем не ради вздора...
Твой воинский наряд - не жалкие лохмотья,
не поролон, а сталь, надетая навечно.
Ты будешь нам вещать об истинном и сущем
и, высоко взлетев над нашей бренной плотью.
Огонь твой не погаснет скоротечно
и будет гордо звать к свиданию с грядущим.

Robert Lowell Statue of Liberty

I like you like trees...you make me lift me eyes -
the treasonable bulge behind your iron toga,
the thrilling, chilling silver of your laugh,
the hysterical digging of accursed spur,
Amazon, gazing on me, pop-eyed, cool,
ageless, not holding back your war-whoop - no chicken,
still game for swimming bare-ass with the boys.
You catch the frenetic spotlight we sling about
your lighthouse promontory, flights an inch
from combustion and the drab of ash....
While youth lasts your flesh is never fallen -
high above our perishable flesh,
the icy foamrubber waterfall stands firm
metal, pear-pointing to eternity.

Роберт Лоуэлл Марш 1 (Дуайту Макдональду).
(С английского).

Высокий обелиск, большой мемориал.
Мы помним Линкольна, мы чтим здесь Вашингтона.
Настала осень и расцветила все кроны.
Огромный пруд сверкал, как тысячи зеркал.
А микрофоны звали нас неугомонно,
чтоб руки мы сплели, чтоб строй маршировал,
взывая к миру. Я ж очки свои спасал,
и закурить не мог внутри сплошной колонны.
Так на реке Булл-Ран шагали новобранцы,
бойцы - пока ещё без выучки для брани,
но их вели принципиальные причины;
навстречу злобно шли, почти как иностранцы,
на вид гориллы, будто в фильмах марсиане -
солдаты в касках, выставляя карабины.

Robert Lowll The March 1
(For Dwight Macdonald)

Under the too white marmoreal Lincoln Memorial,
the too tall marmoreal Washington Obelisk,
gazing into the too long reflecting pool,
the reddish trees, the withering autumn sky,
the remorseless, amplified harangues for peace —
lovely to lock arms, to march absurdly locked
(unlocking to keep my wet glasses from slipping)
to see the cigarette match quaking in my fingers,
then to step off like green Union Army recruits
for the first Bull Run, sped by photographers,
the notables, the girls … fear, glory, chaos, rout…
our green army staggered out on the miles–long green fields,
met by the other army, the Martian, the ape, the hero,
his newfangled rifle, his green new steel helmet.

Примечания.
Этот сонет можно найти в Интернете под названием "Марш мира 1" в переводе на русский язык, сделанном Анатолием Кудрявицким.
Дуайт Макдональд (1906-82) - американский писатель, издатель, кинокритик,
критик в области социологии, философ, политик-радикал с демократическим уклоном.
Он выступал как против немецкого фашизма, так и против троцкизма и сталинизма; поддержал марш против вьетнамской войны в 1967 г.; поддерживал студентов Колумбийского университета во время их выступлений против стеснительных порядков в учебном заведении в 1968 г.
Булл-Ран - битва на этой реке в Виргинии 21 июля 1861 г. - первое крупное сухопутное сражение в американской Гражданской войне. В тот раз конфедераты-южане разгромили федералов.

Роберт Лоуэлл Марш 2
(С английского).

Cедых да лысых, либо женщин, - в большинстве -
лежало там до полусот, по двое-трое.
Дивясь, как действуют военные "герои",
я сел в тени от Пентагона на траве.
Не смог удрать от той Бастилии из боя
от судорог в ноге, что было не внове.
Все речи, что слыхал, вертелись голове -
так упрекал её - да сердце ретивое.
На нашей стороне была вся правота,
но силой были мы разогнаны и смяты.
Враги прошли сквозь нас, просеяв дочиста...
Сержант скомандовал: "Сидящих не трепать !"
И мне Господь послал гуманного солдата:
он подал руку мне и пособил сбежать.

Robert Lowell The March 2

Where two or three were heaped together, or fifty,
mostly white–haired, or bald, or women … sadly
unfit to follow their dream, I sat in the sunset
shade of their Bastille, the Pentagon,
nursing leg– and arch–cramps, my cowardly,
foolhardy heart; and heard, alas, more speeches,
though the words took heart now to show how weak
we were, and right. An MP sergeant kept
repeating, “March slowly through them. Don't even brush
anyone sitting down.” They tiptoed through us
in single file, and then their second wave
trampled us flat and back. Health to those who held,
health to the green steel head … to your kind hands
that helped me stagger to my feet, and flee.

Примечания.
Этот сонет можно найти в Интернете под названием "Марш мира 2" - в переводе на русский язык, сделанном Анатолием Кудрявицким.

Роберт Лоуэлл Умиротворние Колумбии
(С английского).

Огромный купол, а другие - как тюрбаны.
Пески пустыни выдыхают жар.
Выбрасываю старый паззл мечети в Мекке.
И пусть его возьмёт и завершит, как знает,
Аллах. Какое же посланье в той задаче ?
В Колумбии сейчас не праздник, а MAYDAY !
Там разрушительные силы разыгрались.
И здания теперь там вроде декораций,
а, вместо фресок рафаэлевских, - холсты.
И кони нынче артистичней седоков.
На корм для них пошли бродвейские деревья.
Всё шире бунт. Полиция во всей красе
нервически скребёт и лижет шкуры. -
Уже пора, собравшись, всё решить с умом...

Robert Lowell Pacification of Columbia

Great dome, small domes or turbans, a child's blue sky,
exhalations of the desert sand -
my old jigsawpuzzle Mosque of Mecca
flung to vaultless consummation and consumed
by Allah - but the puzzle had no message....
The destructive element emaciates
Columbia this Mayday afternoon;
the thickened buildings look like painted buildings,
Raphael's colossal classic sags on the canvas.
Horses, higher artistic types than their masters,
forage Broadway's median trees, as if
nature were liberation...the blue police
chew soundlessly by the burnished, nervous hides,
as if they'd learned to meet together in reason.

Примечания.
Здесь Колумбия - это Колубийский университет в Нью-Йорке.
Этот сонет Роберта Лоуэлла - иносказательный отклик поэта на забастовку и
выступления студентов этого заведения в апреле 1968 г.
Майский день - весенний праздник. Однако нужно учесть, что MAY DAY - это принятый
у лётчиков международный радио-телефонный сигнал тревоги и просьба о помощи.
Художник Рафаэль (1483-1520) упоминается, чтобы вспомнились его картины. В частности в его "Афинской школе" ярко изображены солидные стены и колонны. Только
у Рафаэля - это фреска, а поэту представляется, что фреска превратилась в дрожащее полотно.
В концовке сонета - любимая президентом Линдоном Джонсоном фраза из книги пророка
Исайи (1.18): "Господь говорит: „Приходите, и мы рассудим всё это. Если грехи ваши, как багряница , то побелеют они, словно снег! Если будут они пурпурно-красные, то убелю их, как шерсть!"

Роберт Лоуэлл Реставрация
(С английского).

Король с полицией вернулся в кабинет -
такой же, как и мой, где месяц не бывал:
раскрыты книжки, куча мятых одеял,
скопленье писем, сотни дохлых сигарет.
Король с полицией вернулся в кабинет :
по безобразию и мой он обскакал.
Вся обстановка побуждала на скандал:
из рамок выдран где диплом, а где портрет.
Был нагло дан ответ на много важных писем;
оставлен всякий разный дамский хлам.
Глумясь, на пол свалили Белую Богиню.
Король в сердцах вспылил: "То вызов горним высям !
Кто в книгах замарал полно идеограмм ?
То - не студенты ! Это звери из пустыни.

Robert Lowell The Restoration

The old king enters his study with the police;
it's much like mine left in my hands a month:
unopened letters, the thousand dead cigarettes,
open books, yogurt cups in the unmade bed -
the old king enters his study with the police,
but all in all his study is much worse than mine;
an edge of malice shows the thumb of man:
frames smashed, their honorary honours lost,
all his unopened letters have been answered.
He halts at woman-things that can't be his,
and says, "To think that human beings did this !"
The sergeant picks up a defiled White Goddess,
or the old king's offprints on ideograms,
"Would a human beings do this things to this book ?"

Примечания.
Речь идёт о Грейсоне Кирке (Grayson Kirk, 1903-97), президенте Колумбийского
университета в 1953-68 гг. Это был приверженец шотландской пресвитерианской церкви, причастный к сигаретному бизнесу. В апреле 1968 г. он привлёк тысячу
полицейских для подавления студенческих выступлений. Есть свидетельство, что
Роберт Лоуэлл считал его жалким, презренным и гнусным человеком. Во время
протестов студенты устроили в кабинете президента свои посиделки.

Роберт Лоуэлл Лидер левых
(С английского).

Не осознав того, он был амбициозен,
в придачу смел, - (И тем и этим заражён.)-
да неустойчив по вине своих желёз -
так только нищета заставила прозреть.
Лицо его от шрамов после демонстраций
заметно стало навсегда деревенеть,
как будто нарядилось в современный пластик.
А к Новым Левым он подался в Гейдельберге.
В его речах, хоть слаб, но есть электроток.
Они не столь осмыслены, не столь искусны,
но, не внимая, слушатели верят -
предвидя выводы, вполне воспринимают
всю похотливость излагаемых им грёз:
утопии, что породил Макиавелли.

Robert Lowell Leader of the Left

Though justice ascribe it to his blind ambition,
and blinder courage (both sowed their dirty germs)
not some ostracizing glandular imbalance -
the miracle of poverty opened his eyes;
his whole face took on a flesh of wood,
a slab of raw plastic grafted to his one
natural feature, scars from demonstrations
borne like a Heidelberg student for the New Left....
His voice, electric, only burns low current;
by mow he's bypassed sense and even eloquence -
without listening, his audience believe;
anticipating his sentence, they accept
the predestined poignance of his muder,
his Machiavellian Utopia of pure nerve.

Примечания.
Николо Макиавелли (1469-1527) - флорентийский политик, дипломат и философ.

Роберт Лоуэлл Нью-Йоркский интеллектуал
(С английского).

Недаром Ирвинг переписывал концовку:
ему хотелось уложиться в триста слов.
Но их хватало для озлобленных ослов,
отвергших скверную для них формулировку.
Он написал, как безобразна обстановка,
где мысль находится в тисках тугих оков
и вольнодумцы без страдальческих венцов -
лишь плод фантазии, когда не подмалёвка.
Суровою была разящая рацея,
уместная над погребальной ямой.
Такую выпалить мог лишь провинциал,
отнюдь не тот, кто на Вестсайде процветал,
какому-то врагу, удаву-казнодею,
плывущему в струе с усмешкою упрямой.

Примечание.

Ирвинг Хоу (Irving Howe, 1920-93) -
американский писатель, литературный и социальный критик, видный деятель в демократическом социалистическом движении. Принципиальный противник маккартизма.
В эссе "The New York Intellectuals: A Chronicle & a Critic" (1968) он написал, что нужно серьёзно признать мученичество обычным условием существования интеллектуалов в Америке.

Robert Lowell The New York Intellectual

How often was his last paragraph recast ?
Did Irving really want three hundred words,
such tact and rough, ascetic resonance,
the preposition for, five times in parallel,
to find himself "a beleaguered minority,
without fantasies of martyrdom",
facing the graves of the New York Intellectuals,
"without joy, but neither with dismay".
(Art was needed for this final sentence).
Others read the obsequies with dismay.
What gifts or weakness changed the sick provincial
out-of-it West Side intellectual
to the great brazen rhetorician serpent,
swimming the current with his iron smile ?

Роберт Лоуэлл Дочь историка
(С английского).

Была в Нью Лондоне - увы ! - на погребеньи...
Там яхты были в море, несмотря на стужу.
Я помню имена людей, а лица хуже.
От многих сверстников - дурное впечатленье.
Они - как хиппи. Я люблю парней построже...
Пишу портреты - просто так, по настроенью, -
рукою без кистей, почти в одно мгновенье:
не фотографии, но здорово похожи.
Отцу по нраву был суровый Гарри Трумэн.
Считал, что нужно было смять японцев сразу.
Попав в аэропорт, писал про впечатленья -
по пять открыток, дельно, без отказа.
Любой его рассказ был тщательно обдуман.
Он очень не любил людей, что дружат с ленью.

Robert Lowell Historian's Daughter

"Yachts still out, tough the saltmarsh is frost;
back for the funeral in my old town, New London,
I know the names of people not their faces.
What did I do to myself ? I painted, often
using my hand for a brush. I could be someone,
though only a model, if I photographed.
My peer-group, students graduates, hippies, mean less
to me than the wasp dropouts of sixty in bars.
But Father believed we needed a bracing man
like Harry Truman - Father was a bang
to do Japan with: he was never stoned,
never irrelevant; at each new airport,
he did five postcards, or recorded history -
our background had no grace for using sloth".

Примечания.
1. "the wasp" - речь идёт о протестантах англо-саксонского происхождения.
2. "if I photographed" - по-видимому означает "если я рисовала хорошо".


Роберт Лоуэлл Худшие времена
(С английского).

В колледже шум вокруг избитых тем.
Как штопор, в демократию вонзаем
"Республику" Платона. В противовес
берутся марксовский детерминизм в искусстве
и предопределённость кальвинистов
по "Наставленью в христианской вере".
Мы помним алтари Саула с Тором
и кровожадность древних фресок из пещер
да страх в связи с неотвратимостью ракет...
Нам нужен бог-отец с обличьем человека.
Пока он в храмах, мы шагаем по углям.
Идут процессы смены поколений -
идут скорее, чем в воде угаснет спичка.
Бунтуем и в огне сжигаем наши руки.

Robert Lowell Worse Times

In college, we harangued 0ur platitudes,
and hit democracy with Plato's corkscrew -
we demanded art as disciplined
and dark as Marx or Calvin's "Institutes" -
there was precedent for this argument:
flames from the open hearth of Thor and Saul,
beef frescoed on the vaults of cave and clan,
fleshpots, firewater, slung chunks of awk and man -
the missiles no dialectician's hand, could turn.
Children have called the anthropoid, father;
he'd stay home Sunday, and they walked on coal....
The passage from lower to upper middle age
is quicker than the sigh of a match in the water -
we too were students, and betrayed our hand


Роберт Лоуэлл-31 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл Т.С.Элиот
(С английского).

Акт в честь всех гарвардцев, загубленных войной.
Том вытащил меня из тесного потока.
"Ты ж ненавидишь все сравнения с роднёй ?"
Да ! Были двое. По их знал. Но мало прока.
Всё позабудется, хоть бились без упрёка.
Под звук шагов охраны за стеной
дойти до Паунда нам было недалёко.
"Зря Эзрой звал себя - намёк совсем чудной !"
"Оставив замыслы устроить новый храм,
он успокоился без нравственной обузы,
Ещё живёт, стыдясь былой треклятой цели.
Ах, Том ! Он раньше всё имел на зависть нам:
большой талант, успех, и музыку, и музу...
Теперь предмет насмешек тех, что только тлели".

Robert Lowell T.S.Eliot

Caught between two streams of traffic, in the gloom
of Memorial Hall and Harvard's war-dead....And he:
"Don't you loathe to be compared with your relatives ?
I do. I've just found of mine reviewed by Poe.
He wiped the floor with them...and I was delighted".
Then on with warden's pace across the Yard,
talking of Pound, "It's balls to say he only
pretend to be Ezra...He's better though. This year,
he no longer wants to rebuild the Temple at Jerusalem.
Yes, he's better. "You speak", he said, when he'd talked two hours.
By then I had absolutely nothing to say".
Ah Tom, one muse, one music, had one your luck -
lost in the dark night of the brilliant talkers,
humor and honor from the everlasting dross !

Примечания.
Томас Стернз Элиот (1888-1965) -американец, учившийся в Гарварде, Сорбонне,
Марбурге. Большую часть своей жизни провёл в Англии, был профессором и директором
издательства "Фабер". Был знатоком индийской философии и санскрита. Прославился
как поэт-модернист. Лауреат Нобелевской премии (1948). Награждён французскими и
немецкими наградами. Его стихи переводили на русский язык Андрей Сергеев, Топоров
и другие поэты. Стихи эти сложны, не для массового читателя, но, например, музыка
спектакля "Кошки" написана Уэббером на тексты Элиота. После смерти Йейтса его стали считать первым из живущих британских поэтов. Благодаря ему возродился
интерес филологов и публики к творчеству Джона Донна, Эндрю Марвела и Джона Вебстера.

Роберт Лоуэлл Эзра Паунд
(С английского).

Вы растянулись на шезлонге в помещенье
для криминальных сумасшедших. Без шнурков.
Цеплялись к Социальному Кредиту. "Вот говоришь...
мол, я весь в чёрном при портфеле, и короче -
здесь Сумчатая Крыса польстила Милтону".
А вслед: "Рапалло, десять лет впустую.
Три года нет уж Элиота. - Ты сам сказал !
Кто ж из живых ещё теперь меня поймёт ?
Он мог. То был собрат, искуснейший поэт".
Вы показали мне кривые руки в пятнах,
сказав: "Я клеветал из Рима о евреях:
так Ольга знала это, но меня любила".
Вопрос: "А что в Чистилище земном- здесь - приключилось ?
Ответ: "Сперва опухли руки, дальше - ноги".

Robert Lowell Ezra Pound

Horizontal on a deckchair in the ward
of the criminal mad....A man without shoestrings clawing
the Social Credit broadside from your table, you saying,
"...here with a black suit and black briefcase; in the brief,
an abomination, Possum's hommage to Milton".
Then sprung; Rapallo, and the decade gone;
and three year later, Eliot dead, you saying,
"Who's left alive to understand my jokes ?
My old Brother in the arts...besides, he was a smash of a poet".
You showed me your blotched, bend hands, saying, "Worms.
When I talked that nonsense about Jews on the Rome
wireless, Olga knew it was shit, and still loved me".
And I, "Who else has been in Purgatory ?"
You, "I began with a swelled head and end with swelled feet".

Примечания.
Эзра Уэстон Лумис Паунд (1885-1972) - американец из Айдахо, учился в основном
в Пенсильванском университете. Преподавал романские языки. Прославился как выдающийся переводчик. Был видным представителем группы поэтов-имажистов. В 1920
году перебазировался в Париж, в 1925 в Рапалло. Стал ярым приверженцем Муссолини
и расизма. Вёл провокационные антиамериканские радиопередачи. Был схвачен итальянскими партизанами. Три года содержался в Пизе в лагере военнопленных, в 1948 г. его судили в Америке как предателя, но вынуждены были передать его в психиатрическую клинику, откуда выпустили, благодаря заступникам в 1958 г. Он жил в Италии. Его похоронили в Венеции. В 1949 г. ему присудили почётную Боллингеновскую премию за литературное творчество. Возник громкий скандал, но премии у него не отняли.

Ольга Радж (1895-1996)- родившаяся в США талантлиая виолончелистка с международной репутацией. Прославилась в 1916 г. в Лондоне и Париже. В 1920 г.
встретилась с Эзрой Паундом. Стала матерью его дочери Мэри. Не порывала связи с
поэтом до самой его смерти, даже в годы его заключения и пребывания в психиатрической больнице. Пережила его на 24 года. Похоронена рядом с ним в Венеции. Упоминается в записках Иосифа Бродского.

Роберт Лоуэлл  Страх слепоты (Уиндхему Льюису).
(С английского).

Эль Греко мог нарисовать на запонке буран.
Американцы - удалая эксцентричность -
весь населённый мир. Я ж вижу нелогичность
считать за стоп-сигнал звериный рык саванн
да славить божество, когда тот Бог - баран.
Художника порой влечёт и неприличность,
но сушь в глазах как злая необычность
мешает видеть и небесный океан.
Прельщает бег комет ! Взглянул бы в высоту. -
Пройдёт хирург, шурша подошвами негромко.
Меня на много дней куда-нибудь задвинут.
Жена мне поднесёт в стакане джин ко рту -
начну его сосать, вслепую, сквозь соломку.-
Они ж, и впрямь, глазное яблоко мне вынут !

Robert Lowell Fears of Going Blind
(For Wyndham Lewis)

El Greco could paint a thunderstorm reflected
on a cufflink; Americans reflect
the space they peopled....I see non sequitur:
Watch the stoplights, they are leopards' eyes;
what's she word for God, if he has four legs ?...
Even the artist's vision picks up dirt,
the jelly behind the eyeball will leak out,
you will live with constellations of flusters,
comet-flashes from the outer corners;
see the failed surgeon exit with a smile,
they will not let you move your head for weeks,
your wife will hold up gin in teacup to your mouth,
you will suck from crooked straw - what depresses
me is they'll actually take my eyeball out.

Примечание.
Перси Уиндхем Льюис (1882-1957) - английский художник, критик, журналист, автор
романов. Последователь Маринетти. Вместе с поэтом Эзрой Паундом был в числе основателей особого направления в футуристическом модернистском искусстве - вортицизма. Ослеп в 1951 г., но отказался от операции, опасаясь повреждения рассудка.

Роберт Лоуэлл Луис МакНис 1907-63
(С английского).

В дом с дюжиной ребят, жди сверх того дружков.
Не уследили за одним усердным малым:
стал бить по клавишам, как прыгают по шпалам -
наставил на костяшках синяков.
А вся ватага уж давно рассталась с залом.
Вокруг без Баха было видно, кто каков.
Луис там вброд, без всяких башмаков,
преодолел поток, бурляший по завалам...
Однако же Луис родился не в рубахе:
его постигла незаслуженная кара -
годами не умел несчастье одолеть,
став жертвой злого постоянного кошмара.

(На нём скакала варварка с базара,
и то душила, то вздымала плеть)

Прожив полвека, счёл за благо умереть,
чем дальше жить без радости и в страхе.

(Так сам МакНис сказал у бюста Элиота
друзьям, как только похоронен был Эпштейн).

Robert Lowell Louis MacNeice 1907-1963

A dozen children would visit half a dozen;
downstairs a lost child bullied the piano,
getting from note to note was jumping rail-ties;
the black keys showed bruises and turned white.
The outdoor games the child heard outside and missed
were as heavily hit and commonplace -
no need to be Bach to be what we are....
Louis watching his father, Bishop, wade
a trout-stream barefoot, for the first time like him:
"What poor feet !" Till thirty, he was afraid
a woman would roll on him, and smother him.
A month from his death, we talked by Epstein's bust
of Eliot; MacNeice said, "It is better
to die at fifty than lose our pleasure in fear".

Примечания.
Луис Макнис - англо-ирландский поэт и драматург, писал на английском. Сын епископа. Учился в Оксфорде. Входил в кружок поэтов, объединившихся возле Уистена Хью Одена.

Сэр Джейкоб Элиот (1880-1959) - перебравшийся из США в Англию скульптор-модернист, среди работ которого было много бюстов выдающихся людей: Оскара Уайльда, Менухина, Черчилля, Тагора, Блейка, Эйнштейна, Конрада, Неру, Бернарда
Шоу, Поля Робсона… - и Томаса Элиота.

Роберт Лоуэлл Уильям Карлос Уильямс
(С английского).

Уильямс размышлял: пленится ль кто-то им,
когда взамен найдутся сразу две блондинки ?
Носил блестящие лощёные ботинки.
В костюмах щеголял на зависть молодым.
Но был не рад в саду осенней паутинке:
напоминала, что он стал уже седым.
Очкастым муравьём встречал вторженье зим.
С тоской глядел на материнские морщинки.
Он ознакомил мать с его большой проблемой...
Ей было сто. Была почти слепой, почти немой.
Просила хоть денёк: "Мне нужно разобраться,
нельзя ж в один момент покончить с этой темой !.
Сын ей, хвастнув, сказал: "Мне шестьдесят восьмой,
а дамам нравлюсь больше, чем в семнадцать".

Robert Lowell William Carlos Williams

Who loved more ? William Carlos Williams,
in collegiate black slacks, gabardine coat.
and loafers polished like rosewood on yachts,
straying stonefoot through his town-end garden,
man and flower seedy with three autumn strokes,
his brown, horned eyes enlarged, an ant's, through glasses;
his Mother, stonedeaf, her face a wizened talon,
her hair the burnt-out ash of lush Puerto Rican grass;
her black, blind, bituminous eye inquisitorial.
"Mama", he says, "which would you rather see there,
me or two blondes ?" Then later, "The old bitch
is over a hundred, I'll kick off tomorrow",
He said, "I am sixty-seven, and more
attractive to girls than when I was seventeen".

Примечание.
Уильям Карлос Уильямс (1883-1963) - один из самых известных американских поэтов.
Известен по переводам на русский язык Натальи Сидориной, Владимира Британишского,
Анатолия Кудрявицкого и других. Родом из Нью-Джерси. Сын англичанина и пуэрториканки. Учился в Женеве, Париже, Нью-Йорке, в Пенсильвании. Врач. Как поэт
был дружен с Эзрой Паундом, входил в круг имажистов, потом стал более самостоятельным и писал об американской глубинке. Писал романы, пьесы, эссе...

Роберт Лоуэлл Золотая рыбка
(С английского).

Большая кошка после яркого момента -
увидев из окна красавца с вышины -
мечтала, чтоб пришёл к ней в гости без жены
и дальше жизнь пошла б как кинолента.
Её ресурсы были вовсе не бедны -
из Цюриха текла бесперебойно рента.
Читала Маркса, изучала прецеденты
и знала точно, чем богатые сильны.
И вот ей удалось заманчивой улыбкой
растрогать сердце молодого диссидента
вождя в ведущей агрессивнейшей команде.
Теперь он вьётся с Золотою Рыбкой
как липкая серебрянная лента
резвей угря в просторной бухте Фанди.

Robert Lowell The Goldfish

The biggest cat sees all through eyefilm, yawns
dreamily, "Such a sweet little radical couple !"
And prays for the man to come without his wife.
Her decks of windows graze on Central Park,
her fortune flies from Zurich to meet the rent -  
from her elevation the crowd is part of a movie,
"Is it as Marx dreamed, man is what ye makes ?"
She sighs, "The rich have muscle". Her window watch
the unilluminating city lights,
as a goldfish might calculate the universe.
She sees the Old Left yielding place to New,
and eyes her guest, young, dissident, a trustee;
tonight he is single, he has everything,
swims in her like an eel in the Bay of Fundy.

Примечание.
Залив (иначе бухта Фанди) расположен севернее штата Мэн в канадских водах Атлантики. Залив известен самыми высокими в мире (до 14 метров) регулярными
приливами.

Роберт Лоуэлл Через Центральный Парк
(С английского).

Как помню, от тебя я шёл к себе домой,
не улицами, нет. Я брёл сквозь парк пешком,
где птичьей тропкой, где ершистым бугорком -
от восемьдесят первой до шестьдесят седьмой.
Я любовался послепраздничной зимой.
Три лодки замерли у берега тишком.
Мои пути вились затейливым клубком.
Темнело быстро. Белый свет сменялся тьмой...
Мечталось вновь тебя увидеть в Вашингтоне:
снять диккенсовский шарф, стряхнуть с него снежок -
услышать голос, ставший всех дороже.
Меня пленяла откровенность в тоне...
При том знакомстве я ещё был юн... Но минул срок.
При каждой встрече вновь, я становлюсь моложе.

Robert Lowell Across Central Park

Home from you, and through the trodden tangle,
the corny birdwalk, the pubescent knoll,
rowboats three deep on the landing, tundra
from Eighty-First Street to my 15 Sixty-seventh,
snow going from pepper and salt to brain-cell dull,
winter throwing off its Christmas decorations.
The afternoon has darkened in twenty minutes
from light to night - I think of seeing you
in General Eisenhower's Washington,
I in a Dickensian muffler, snow-sugared, unraveling....
you've lived the season. In the waste loss
of revelations, your true voice has seared,
still yearningly young; and I, though never young
since our first meeting, am younger when we meet.

Примечание.
Сонет посвящён Жаклин Кеннеди.

Роберт Лоуэлл Каракас 1.
(С английского).

Как наш Лос-Анджелес, почти точь-в-точь, Каракас
машинами насыщен под завязку.
Светилась вывеска в шесть метров высотой:
на яркую рекламу вин глазел народ
с доходом в год на душу в семь сотен долларов...
Вот входим в Белый Дом - в непрочный небоскрёб.
Там был El Presidente Leoni со стражей -
вдвоём, при восемнадцати-дюймовых кольтах,
что выдают по сорок выстрелов в минуту.
Какой-то гость с бокалом ляпнул: "Где ж девицы ?" -
Скромняга президент, как свойский парень,
ответил: "Где твоя,не знаю. Свою сыщу !"
Вся молодые демократы в этом доме
стоят не на скале. - Их кровь сильнее камня.

Robert Lowell Caracas 1.

Through another of our cities without a center,
Los Angeles, and with as many cars
per foot, and past the 20-foot neon sign
for Coppertone on the cathedral, past the envied,
700 dollars per capita a year
in jerry skyscraper living slabs - to the White House
of El Presidente Leoni, his small men with 18-
inch repeating pistols, firing 45 bullets a minute,
two armed guards frozen beside us, and our champagne...
someone bugging the President: "Where are the girls ?"
And the enclosed leader, quite a fellow, saying,
"I don't know where yours are, I know where to find mine"....
This house, this pioneer democracy, built
on foundations, not of rock, but blood hard as rock.

Примечания.
Рауль Леони Отеро (1905-1972), президент Венесуэлы (1964-69), преемник однопартийца Бетанкура. С юных лет вёл активную политическую борьбу против разных
диктаторских и компрадорских режимов. На посту президента как социал-демократ
проводил курс на прогрессивное развитие экономики страны и на расширение прав трудящихся.

Роберт Лоуэлл Каракас 2.
(С английского).

Пиратов Дрейка не растрогали мольбы.
Крушили кафедрал. Народ дрожал в испуге.
Пытались защитить - напрасные потуги.
И вытерпеть пришлось - лишь, молча, хмурить лбы.
Трава молчит в нещадный час косьбы.
На старой площади Каракаса - лачуги.
Лишь бодрый дух крепит людей в недуге,
когда гнетёт немилосердие судьбы.
У Храма - сено, а в халупках - всё нечисто:
поит их гряды лишь зловонная клоака.
Консервативные - стеной за эту данность.
Своей коммуне служат коммунисты;
художники да клерки - просто клака.
И полстраны жуёт отравленную дрянность...

Robert Lowell Caracas 2.

If words were handled like the new grass rippling,
far from planners, the vile writhings of our nerves...
One could get through life, though mute, with courage
and a merciful heart - two things, and the first thing:
humor...as the evicted squatter clings
with amused bravery that takes the form of mercy
to the Old Caracas Square - its shaky, one-man hovels,
its cathedral first spoiled in the age of Drake.
The church has hay in its courtyard; the hovel owns the Common -
no grass s green as the greens in the open sewer...
conservatives reduced to conservation:
communists committed to their commune -
artists and office-holders to a claque
of less than fifty... to each his venomous in-group.

Роберт Лоуэлл Норман Мейлер
(С английского).

Он утром, в девять, мне попался на глазок:
до Пятой Авеню поспешно шёл пешком,
должно быть, важною задачею влеком.
Держался курса, как почтовый голубок, -
как будто наградят за появленье в срок.
Живёт по Гринвичу - часы всегда при нём.
Он - англоман, хоть мы в Америке живём...
А, впрочем, точность и бразильцам впрок.
На Нормане всегда приличный лучший твид.
Непредсказуемость - ему не нужная примета.
Есть два костюма, к ним два синие жилета.
Он - Норман Мейлер. Он на том стоит.
Ему, ценителю естественного тона,
чужды фальшивые безличные персоны.

Robert Lowell Norman Mailer

The 9 a.m. on the street is a new
phenomenon to me: he moves. He moves
in one direction for Fifth Avenue,
and up Fifth Avenue, simplex as pigeons,
as crocked with project, his heart, a watch,
imagining being paid paid for being on time....
In Buenos Aires, the bourgeois is the clock,
his heart on Greenwich, the West's last Anglophile,
his constitutionals a reek of tweed -
being erratic isn't the only way
to be ourselves, or Norman Mailer - he wears
a wardrobe of two identical straight blue suits
and two blue vests... to prove monotony,
escape the many false faces I see as one.

Примечанние.
Норман Кингсли Мейлер (1923-2007). Учился в Гарварде. Принимал участие в войне на
Филиппинах. Автор нескольких известных романов, в том числе "Нагие и мёртвые"
(1948); "Зачем мы во Вьетнаме" (1967) и др. Дважды лауреат Пулитцеровской премии.
Сценарист. Кинорежиссёр. Киноактёр. Эссеист. Прогрессивный журналист. В 1960 г.
в пьяном виде серьёзно ранил свою вторую жену перочинным ножом и провёл две недели в сумасщедшем доме. Выступал против затеянной Америкой Вьетнамской войны.
В известном антивоенном марше вместе с ним принял участие и Роберт Лоуэлл.


Роберт Лоуэлл-30 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл В сороковых 1. 1946
(С английского).

В июне зелень тлела. Было сыро.
Лягушки заглушали все слова.
В камин мы клали сыроватые дрова.
И были там у двух стальных солдат британские мундиры.
Малиновка и дрозд, весёлые проныры,
клевали червяков, где не росла трава.
Я чуть не заскучал. Болела голова.
Пришли мои друзья - сманили из квартиры.
Нам удалось сыскать курганы абенаки -
индейцев, что признали наш закон,
но и крещёных обрекли на истребленье
английские разбойные рубаки:
снимали скальпы, жгли, насиловали жён.
Забрали землю. Упраздняли все селенья...

Robert Lowell In the Forties 1

'46 and greenwood sizzling on the andirons,
two men of iron, two milk-faced British Redcoats.
June smoulders to greenness; in the sopping trees
the greenfrog whistles to the baser shush
of new leaves; thrush and robin go a-hunting,
heads cocked for earthworms sunning in the thaws....
Friends came, new as the foliage of the season;
you came, unique in making me take walks.
One day we discovered - or did we - mounds
of the Abenaki, R.S. converts like me;
some humorist called them Praying Niggers, though
this helped them little with the English, who
scalped, killed and burned brave, squaw and child - then held
that field a moment... as we newcomers, free.

Примечание.
Три сонета, посвящёные сороковым годам, относятся к периоду, когда женой Роберта Лоуэлла была писательница Джин Стаффорд (1940-48 гг.). Подробно этот период жизни поэта отражён в его большой по объёму и важной по содержанию поэме "Мельницы Каванаха" (1951 г.). Каждый из трёх указанных сонетов является авторским переложением соответствующих строф поэмы. Поэма написана рифмованными стихами.

Роберт Лоуэлл В сороковых
(С английского).

Большая цапля, голову пригнув,
любуется, как в зарослях кувшинок
купается зеркально отражённый клюв
и копошатся стаи блошек и личинок.
Над цаплей тонкие раскидистые ветки.
Она стройна, но где ж ей взять твой стан
и грудь, где рёбра будто прутья клетки ?
Ты - как своя для наших предков пуритан,
что добровольно изнуряли плоть,
чтоб дикие чащобы побороть,
преследуя не слишком злобных дикарей:
трёх вдов с двумя десятками детей...
Любимая ! Нам всех их даже счесть не просто. -
Они, как мы. Рождались только для погоста.

Robert Lowell In the Forties 2

The heron warps its neck, a broken pick,
to study its reflection in the glare
of the lily pads bright as mica, swarming
with plant-lice in the wood-red water.
I see you: your ballet glasses hold
the heron twisting by a fist of alder,
your figure's synonym - your chest so thin then
the ribs stood out like bars....The Puritan shone here,
lord of self-inflicted desiccation,
roaming for outlet through the virgin forest,
stalking the less mechanically angered savage -
the warpath to three wives and twenty children -
many of them, too many, Love, to count,
born like us to fill graveyards...thick as sticks.

Роберт Лоуэлл В сороковых 3
(С английского).

Начало августа, и в Бруклин рвётся осень:
простынки туч; меж ними в небе просинь.
Спокойные пруды. Затихли шум и речь.
Подмокших спичек больше не зажечь...
В воде чуть слышное остывшее движенье,
но там все небеса в зеркальном отраженье.
Всё слабже греет нас заоблачный огонь,
и пылкости в сердцах не чувствует ладонь.
Любовь затихла, будто пойманные рыбы;
вся в плесени, как две несросшиеся глыбы.
Я нажимал в зеркальной глади на весло:
заплыл на мель, его теченьем унесло.
Мы были разного пошиба бедолаги...
Любовь сбежала наподобие летяги.

Robert Lowell In the Forties

By August, Brooklyn turned autumn, all
Prospect Pond could mirror. No sound; no talk;
dead matches nicked the water and expired
in target-circles of inverted sky,
nature's looking-glass...a little cold !
Our day was cold and short, love, and its sun
numb as the red carp, twenty inches long,
panting, a weak old dog, below a smashed
oar floating from the musty dock.... The fish
is fungus now; I wear a swollen face....
I rowed for our reflection, but it slid
between my hands aground. There the squirrel,
a conservative and vegetarian,
keeps his roots and freehold, Love, unsliding.

Роберт Лоуэлл Теодор Рётке 1908-63
(С английского)

В отеле "Йаддо" ты попался в плен
трём пышным резчицам, купавшимся с тобой, -
мне помнится твой тазик голубой.
Ты вёл себя как истинный джентльмен
и бодро плавал с той пикантною гурьбой.
Картина эта снится мне без перемен,
но ты исчез тогда в просторах штата Мэн -
растаял в облаках со всей своей судьбой.
В твоих стихах пленительные нотки.
Ты жил, перо и дух природе посвятив.
Как друг, ты в памяти остался навсегда.
Тобою вся Америка горда, Тед Рётке.
Ты не ушёл из нашей жизни без следа.
Ты - с нами, ты отныне вечно жив
как мощный якорь, как стремительный отлив.

Robert Lowell Theodore Roethke 1908-63

At Yaddo, you shared a bathroom with a bag
tree-painter whose boobs bounced in the basin,
your blues basin where you wished to plunge your head....
All night, my friend, no friend, you swam in my sleep;
this morning you are lost in the Maine sky,
close, cold, gray, smoke and smoke-colored cloud.
Sheeplike, unsociable, reptilian, the shags
fly off in lines like duck in shooting booth,
divers devolving to a monochrome.
You honored nature, helpless, elemental
creature, and touched the waters of the offing;
you left them quickened with your name: Ted Roethke....
Omnipresent, the Mother made you nonexistent,
you, the ocean's anchor and high out-tide.

Примечания.
Теодор Хюбнер Рётке (1908-1963) - сын иммигранта из Германии. Учился в Мичиганском университете и Гарварде. Преподавал в разных учебных заведениях
как специалист в области английской филологии. Выпустил десяток успешных сборников стихов. Из них три вышли после его смерти. Получил ряд самых престижных
в Америке наград за свои стихи. В 2012 г. выпущена почтовая марка с его портретом. Его стихи переводили на русский язык Юнна Мориц, Р.Сеф, Андрей Сергеев
и другие переводчики. Роберт Лоуэлл упоминает в этом сонете известную колонию
художников и писателей "Йаддо" - отель в городе Саратога Спрингс, штат Нью-Йорк.
Она была основана в 1926 г. Там жили, отдыхали и работали многие выдающиеся творческие работники.

Роберт Лоуэлл Сны ведут к обязательствам
(С английского).

От печки в доме тошно, а снаружи холод,
но солнечно, и всюду звёздочки в снегу.
Задача: сделать фильм из виденного сна,
чтоб сотня персей из-под свитера рвалась
наружу - вместо звёзд и пляшущих снежинок.
Во сне был юмор, наяву виднее смыслы:
ты нынче без друзей, но вариант возможен.
Не тот, так этот. Не забывай: ты - Delmare Schwartz.
Одну лишь гласную теснят здесь семь согласных.
Такой, как есть, в своём оранжевом костюме,
ты прозорлив и в безоконной тёмной келье.
Твои статьи о Джойсе и о пошлом чтиве
продемонстрировали всем твоё волненье,
Ты видишь всё не хуже, чем монгольский всадник.

Robert Lowell In Dreams Begin Responsibilities

My heater aches my head, it's cold outside,
it's bright outside, the sun tears stars in my shade...
the problem is to keep the dream a movie:
a hundred breasts are bursting the same black sweater,
like and unlike as the stars or the snowflakes.
Your dream had humor, then its genius thickened,
you grew thick and helpless, your lines were variants,
unlike and alike, Delmore - your name, Schwartz,
one vowel bedeviled by seven consonants...
one gabardine suit the color of Sulphur,
scanning wide-eyed the windowless room of wisdom,
your notes on Joyce and porno magazines -
the stoplights blinking ode for you alone
casing the bars with the eye of a Mongol Horseman.

Примечания.
Возможно, что название этого сонета, - это слегка изменённая цитата из Уильяма Батлера Йейтса (1865-1939): "In dreams begin responsibility".
Делмор Шварц (1913-66)- американский поэт, автор рассказов, литературный критик
и журналист, родившийся в семье еврейских иммигрантов из Румынии. Учился в Нью-
Йоркском и Колумбийском университетах, преподавал в Принстоне, в Гарварде...
Награждён Боллингенской премией. Стал прототипом героя романа Сола Беллоу "Дар
Гумбольдта". Его книги были посвящены самым острым и сложным политическим и
социальным вопросам, поныне волнующим Америку.

Роберт Лоуэлл Застольный разговор. 1970
(С английского).

"Ты подскажи ему, что должен написать. -
Рокфеллер строго предложил своей супруге, -
А то вслед Делмору вся комната в бреду".
А тот был в чёрном шерстяном полупальто,
в недавно стиранной рубашке с кружевами.
И запонки на ней блестели, серебром.
Уже издал собственноручные стихи:
"Хотя Нью-Йорк ужаснее, чем Лондон,
но эту цитадель я штурмовать не стану".
Записывая толки знатных, он просто млел
пред Эзрой Паундом, пред Эльзою Моранте.
Жена сенатора, любимая им дама,
сказала, что, бывая во главе стола,
по-королевски отбивала все подвохи.

Robert Lowell Tabletalk with Names 1970

"Why don't you write the things he should have written:
Nelson Rockfeller letching for his wife,
Delmore even hallucinating the room..."
The boy wearing his black fleece mini-coat to lunch,
lace ragging his freshly laundered shirt,
his cufflinks sterling silver bottletops,
his longhand verses published in holograph.
"London is less terrible than New York.
but I will never storm the citadel".
He equally enjoyed the notables he taped:
Elsa Morante, Ezra, his Senator's wife.
"One of my lovely ladies". I must hold the table,
snapping at his questions like a queen,
another master's voice to fill the album.

Примечания.
В этом сонете изображена воображаемая безумная сценка, где поэт пытается добиться
от политика признания в аморальном поведении.
В сонете упоминаются знаменитые лица: Нельсон Олдрич Рокфеллер (1908-79), бизнесмен, сенатор, губернатор штата Нью-Йорк (1959-73), 41-й вицу президент США (1974-77);
Эзра Паунд (1885-1972) - известнейший поэт, сторонник и прислужник Муссолини;
Эльза Моранте (1912-85) - итальянская поэтесса и романистка, жена Альберто Моравиа. Её роман о периоде 2-й Мировой войны "История" был издан в Италии в
1974 г. тиражом более миллиона экземпляров, переведён на многие языки (в том числе на русский) и даже внесён в список ста лучших мировых книг всех времён. Роман был экранизирован в Италии в 1984 г. Роль главной героини исполнила Клаудиа Кардинале.

Роберт Лоуэлл Анне Эдден 1. 1958
(С английского).

Брезгливо пил лечебное дрянцо.
Лечился в клинике, а был в большом задоре.
И ты была взволнована, мне вторя...
Нам стало местом встреч больничное крыльцо.
Я видел Жанну д'Арк с сиянием во взоре.
Безумный, я смотрел тебе в лицо.
Принёс двенадцати-каратное кольцо...
Нас Моцарт вдохновлял: Il Re Pastore.
Твоя рука - как розовый лосось,
и роза в ней... Безумье началось
неделей раньше, на курорте Маттерзилле:
там небеса жемчужной раковиной были -
могли с Паскалевою сферою сравниться. -
Мне не забыть тебя. Залог - моя десница...

Robert Lowell For Ann Adden 1. 1958

Remember standing with me in the dark,
Ann Adden ? In the mad house ? Everything -
I mad, you mad for me ? And brought my ring,
that twelve-carat lunk of gold there... Joan of Arc...
undeviating still from your true mark -
robust, ah taciturn ! Remember our playing
Marian Anderson in Mozart's Shepherd King,
Il Re Pastore there ? O Hammerheaded Shark,
the Rainbow Salmon of the World, your hand
a rose - not there, a week earlier ! We stand,
sky walking the eggshell by the Mittersill,
Pascal's infinite, perfect, fearful sphere -
the border nowhere, your center everywhere....
And if I forget you, Ann, may my right hand…

Примечание.
Роберт Лоуэлл из-за ментального кризиса в 1958 г. обратился для лечения госпиталь
McLean в Бельмонте, вблизи Бостона. Анна Эдден была там студенткой-практиканкой
и опекала поэта, предоставляя всякие поблажки и разрешая отлучки.

Роберт Лоуэлл Анне Эдден 2. Диссертация о Хайдеггере.
(С английского).

Теряла ль ты какой-то год невосполнимо ?
Расчёт, что кто-то возвратит его, излишен.
Когда война, предел безумия превышен,
и Трумэн сладко спал в день смерти Хиросимы...
Будь малышом щенячий визг услышан,
и то, встревожась, не проскачет мимо.
А я от щёлканья страдал невыносимо,
когда какой-то тип грыз косточки от вишен. -
Я диссертацию в Германии писал
и за год занемог от философской скуки.
Так внял премудрым ленинским словам,
что он о музыке Бетховена сказал:
мол, отучает бить людей по головам,
а нужно бить, не то тот люд откусит руки...

Robert Lowell For Ann Adden 2. Heidegger Student

"Have you ever lost a year off...somewhere ?
The new owner can't give it back to us, can he ?
Our terrible losses, but Harry Truman couldn't
lose a minute's sleep for Hiroshima -
a boy who shammed the paw of his mutt in the door of his car would....
Twice I heard a ratting stress of cherry-stones,
saw from my bed, the man. My flight was Gothic
with steel-gloved hand, shoe filled with blood, and wing....
And I killed my dragon - my doctor's thesis on Heidegger
in Germany, in Germany, for my German Prof.
I love Lenin, he was so feudal. When I listen to Beethoven,
he said, I think of striking people's hair;
what we need are people to chop the head off.
The horizontal is the color of blood..."

Примечание.
Мартин Хайдеггер (1889-1976) - немецкий философ-экзистенциалист. Его главная
общеизвестная книга "Бытие и время" ("Sein und Zeit", "Being and Time").

Роберт Лоуэлл От Анны Эдден 3. 1968
(С английского).

"Мой милый Лоуэлл ! Сижу на высоте.
А двадцать ярдов ниже - там залив Пенобскот.
Отец мой тут же на утёсе строит дом.
Мы через десять лет вернулись из Европы,
где были в ссылке. Нынче ждём своих бумаг...
Нашла случайно посвящённые мне строки,
взяв книжку "Возле океана"... Молодец !
Отметила твою большую человечность:
кубист запрыгнул на палермский монолит.
Пишу тебе, чтобы сказать, как просияла
вся память о былом, связавшем нас с тобой.
Мы честь воздали пятьдесят восьмому году ! -
Заснеженный, безумный... Но я сбежала прочь...
И нынче у меня есть сын: трёхлетний Викинг".

Robert Lowell For Ann Adden 3. 1968

"Dear Lowell, sitting sixty feet above the sea,
hearing my father build our house on this cliff,
sixty feet above the Penobscot Bay,
returning here from ten years exile in Europe,
waiting for our emigration papers, works cards...
I chanced to read your Adden poem in Near the Ocean.
You're older...an extending potency....
What I'd like to say is humanity,
as if cubist leapt to pharaohs in blackstone.
What I write to tell you is what a shining
remembrance for someone, you, to hold of me -
we aggrandize 1958,
the snow-capped, crazy, virginal year, I fled
America. We have a Viking son of three".

Примечания.
Залив Пенобскот - часть океанского залива Мэйн.
"Посвящённые мне строки" - стихотворение "1958" в сборнике "Near the Ocean".
Палермский монолит - blackstone; "чёрный камень"; базальт либо чёрный диорит
из храма Ра в Гелиополисе; своеобразная древнеегипетская каменная летопись с
именами фараонов нескольких династий. Обломки хранятся в музеях, самый известный
в Палермо.

Роберт Лоуэлл Анне Эдден 4. Кода
(С английского).

Хочу быть пред тобой хотя бы одноглавым.
Глав быть должно не больше, чем виноградин в кисти.
Мир вертится вокруг меня, и я с ним вместе -
одним хмельным страшащим каменным расплавом.
Как заболел, так стал я Богом, вечно правым.
Во мне крик чистой знати с жаждой высшей чести
и страх на полпути лишиться грозной власти,
хотя Земля ещё прочна под Небом величавым.
Но и в спокойных днях есть скверная пора:
качается стена - вот-вот её своротит,
так нужно подпереть - спастись от злой юдоли. -
Смирительный жакет, бандаж - и стервы-доктора,
толпа, все в белом... Санитары бьют-колотят.
Спаси меня ! Похорони здесь в чистом поле...

Robert Lowell For Ann Adden 4. Coda

I want you to see me when I have one head
again, not many, like a bunch of grapes.
The universe moves beneath me when I move,
a stream of heady, terrified poured stone....
On my great days of sickness, I was God -
cry of blood for high blood that gives both tyrant
and tyrannized their short half-holiday....
Now the earth is solid, the sky is light,
yet even on the steadiest day, dead noon,
I have to brace my hand against a wall,
to keep myself from swaying - swaying wall,
straitjacket, hypodermic, helmeted
doctors, one crowd, white-smocked, in panic, hit,
and bury me running on the cleated field.


Роберт Лоуэлл-29 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл Семейный альбом
(С английского).

Жена и муж. Закончился обед.
Раскрыт альбом. Нет смысла спорить рьяно.
Их ранги, будто за столом у капитана, -
ясны: не важно, кто чей родственник, чей дед.
Вот Франклин Рузвельт ! Славен, спору нет:
политик высшей марки, без изъяна.
Четыре срока избирался постоянно,
достойно заслужив авторитет.
Он выдержал труднейшую проверку:
его не смог сломить и паралич...
И Англия брала пример с него:
спасла треть миллиона обречённых из Дюнкерка.
Сильнейший враг напрасно поднял бич.
Британцы обратили бегство в торжество !

Robert Lowell Family Album

Those mute inner parties, wife by husband,
no passenger having seniority over father,
rank won at the captain's table first day at sea -
INDISPENSABLE...like Franklin Rooseve
dying and solar on his fourth campaign -
coming to power by reaching public opinion -
the sad blandness of the silver voice;
he used time, time was his servant not his master....
You learn to be yourself; at first it's freedom,
then paralysis, since you are yourself....
Free in the teeth of the world's first army,
they snatched their third of a million men from Dunkirk;
for the first time England as spiritually in the war,
the defeat, like so many British retreats, a triumph.

Poберт Лоуэлл Германия превыше всего
(С английского).

Серебряные марки прибили как подковки.
Сам фюрер Гитлер дал им бодрый старт,
и в них самих уже давно кипел азарт.
И дуче знал: пойдут - не будет остановки.
Арийской чистотой блистали, были ловки.
Им был вполне под стать паучий их штандарт.
Готовы были в бой, надеялись на фарт.
И вождь гордился результатами муштровки.
Наглела от побед разбойная орда,
шагала, возмечтав заполонить пространство.
Старались больше взять, теряли честь и разум.
Вступали в города, сочтя, что навсегда.
А ширь в пути топила всё их окаянство -
зато без счёта душ убить успели газом...

Robert Lowell Deutschland ueber Alles

Hitler, though we laughed, gave them start,
the step forward, one had to give them that:
the Duce's, "Once they start marching, they'll never stop - "
the silver reichsmark sticking to the heel,
the knights corrupted by their purity,
made wilder by the wildness of the woodcut -
his eyes were glowing coals, a world gone dark,
the horde, on stopwatch, asked for earth and water,
settled for lebensraum, then lebensraum:
spaces, a spaces, the knight astride the eyetooth,
joy in the introversion of loneliness.
Who will contest the conqueror his dirt,
spaces enough to bury what he left,
the si million Jews gassed in the spaces to breathe ?

Роберт Лоуэлл Крысы
(С английского).

В Коннектикуте я, войну проклявши страстно,
попал в узилище, где, долго мучась, кис,
и сам себе от злости ногти грыз,
хотя наказан был совсем не понапрасну.
Мой друг-израэлит, держа в руке эскиз-
картинку, где всё было распрекрасно,
твердил, что только люди так несчастны,
как более никто. Но он забыл про крыс...
В вольере пара крыс, убив других жестоко,
семью создали, пришлых сразу драли:
калеки мёрли от покусов и печали.
Там был рычаг, дававший импульс тока.
Он крыс вводил в оргазм - так стали жать без останова.
Забыли есть и пить - и дохли возле куч съестного.

Robert Lowell Rats

That friend of the war years, the Israelite
on my masons's gang at our model jail,
held his hand over the postcard Connecticut
landscape, pocked by prisoners and a few safe human
houses, Only man is miserable.
He was wrong though, he forgot the rats. A pair
in an enclosure kills the rest, then breeds a clan.
Stranger rats with their wrong clan-smell stumble
on the clan, are run squeaking with tails and backs split open
up trees and fences - they die of nervous shock.
Someone rigged the enclosure with electric levers
that could give the rats orgasms. Soon they learned
to press the levers, did nothing else - still on the trip,
they died of starvation in a litter of food.

Роберт Лоуэлл Ад
(С английского).

Лишь угли в вёдрах там светились нефорсисто.
То был какой-то Дантов круг иного мира.
Пещеру семьи разделили на квартиры.
Я в ней преследовал сбежавшего фашиста.
Там было сухо, мрачновато и нечисто.
Там даже не было обычного сортира,
зато могли таиться немцы-дезертиры,
и те, что скрылись там, вопили голосисто.
Меж женщин и детей я вёл свою охоту,
где не было во мгле ни ветерка.
Я задыхался там от нестерпимой вони.
Мне не хотелось, чтобы был обижен кто-то.
Вдруг заградила путь мой женская рука,
чей палец прочитал мой жребий на ладони...

Robert Lowell Hell

Nth Circle of Dante - and in the dirt-roofed cave,
each family had marked off its yard of space;
no light except for coal fires laid in buckets,
no draft of air except the reek, no water,
no hole to hide the excrement. I walked,
afraid of stumbling on the helpless bodies,
afraid of going in circles. I lost the Fascist
or German deserters I was hunting... screaming
vecchi, women, children. coughing and cursing.
Then hit my foot on someone and reached out
to keep from falling or hurting anyone;
and what I touched was not the filthy floor:
a woman's hand returning my worried grasp,
her finger tracing my lifeline on my palm".

Роберт Лоуэлл Праздничные украшения: 1970
(С английского).

Весь Лондон был в цветенье пёстрых лент
уже за двадцать пять деньков до Рождества.
Но вот в Нью-Йорке мне не видеть торжества:
у бюрократов вдруг пропал мой документ.
Твердят: пусть вам помогут Бог и президент.
От этой наглости вскружилась голова.
Сплошной стриптиз, а им всё трын-трава.
Невольно вспомнился чуть схожий прецедент.
Кто стал бы утешать освенцимских бандитов ?
Так им прислали правоверных шлюх,
чтоб чтением "Майн Кампф" украсили все ночки.
От этих славных жён крепчал нацистский дух.
Потом красоток вниз бросали с Мессершмитов.
Все парашюты в небе плыли, как цветочки.

Robert Lowell Streamers: 1970

The London windows bloomed with Christmas streamers
twenty-five days before their Christmas Day
I will not see if I can reach New York;
but I was divorced from my passport -
"The Home Office can't keep your passport, it isn't theirs,
it isn't yours even, it's God's, or Nixon's".
Everything gets lost in life's strip-tease -
who stripped for the guards at Auschwitz ? They caught whores,
good Germans, and married them themselves for Hitler -
one assumes those marriages were consummated;
who'd marry a whore to read Mein Kampf in bed ?
After the Weddings they packed the wives in planes;
altitude gained, the girls were pushed outdoors -
their parachutes their streaming bridal veils.

Роберт Лоуэлл Змей
(С английского).

"Ничтожный и пустой космополит,
я быстро превратился в юдофоба -
в фанатика... Теперь меня до гроба
никто ничем не переубедит.
Чего бы мне ни ставили на вид,
я в лучших школах проходил учёбу.
Моя уверенность - не блажь и не хвороба.
Я в непреклонный строй себе подобных влит.
Меня не купишь умиляющим рассказом.
Во мне тверда уверенность в себе.
Лишь жаль, что счастья и здоровья не дано,
зато не нужно напрягать свой разум.
Давно всё время отдаю борьбе.
Живу без музыки, театра и кино"...

Robert Lowell Serpent

"When I was changed from a feeble cosmopolite
to a fanatical antisemite,
I didn't let you chew my time with chatter,
bury my one day's reasonable explanations
in your equal verisimilitude the next....
But I got to the schools, their hysterical faith
in the spoken word, hypnotic hammer blow,
indelible, ineradicable,
the politician wedded to a mind -
I come once in a blue moon....I my age,
its magical interpretation of the world,
enslaved to will and no intelligence....
Soon it was obvious I didn't enjoy my war,
I'd no time for concerts, theater, to go to movies".

Роберт Лоуэлл Слова
(С английского).

Христа с ослиной головою на портрете
писали за правдивость ясных Слов.
Не ложь, но истина - фундамент всех основ...
Но пара гнусных гангстеров-лжецов
взялись попрать всю правду на планете.
Бенито и Адольф - их больше нет на свете:
один на фонаре, другой зарыт в кювете
И Клары с Евой нет - подружек подлецов.
Сорвались козни. Ни гу-гу из мёртвых ртов.
Но нет уж дружбы у сломивших их борцов.
И нет уж всех Коммун, чья знать давно мертва.
Семь бедствий разоряют все хозяйства,
что чахнут тут и там от властного зазнайства.
Вновь точатся мечи, когда нужны Слова.

Robert Lowell  Words

Christ's first portrait was donkey's head,
the simple truth is in his simple word,
lies buried in a random, haggard sentence,
cutting ten ways to nothing clearly carried....
In our time, God is an entirely lost person -
there were two: Benito Mussolini and Hitler,
blind mouths shouting people into things.
After their Chicago deaths with girls and Luegers,
we know they gave a plot to what they planned.
No league against the ephemeral Enemy lasts;
not even the aristocracy of the Commune
curing the seven plagues of economics,
to wither daily in favor of the state,
a covenant of swords without the word.

Роберт Лоуэлл Божественный ветер.
(С английского).

В Аду светло, но тьмы ослепших патриотов.
Там сбор фанатов всех коварных троп.
Туда героем залетает остолоп,
тупая жертва дьявольских расчётов.
Ониси - идол всех своих морских пилотов,
бесстрашно за него расшибших насмерть лоб.
Они и он, все вроде хищных скоп.
Наш флот понёс ущерб от дерзких их налётов.
Вот он в своём саду и меч берёт в тоске.
При нём жена - его поддержка и опора.
Он бился до конца, но всё сильнее страх...
За чашкой чашку пьёт своё сакэ.
О внуках говорил... А умер он не скоро:
и руки стыли в жениных руках.

Robert Lowell Sunrise

There is always enough daylight in hell to blind;
the flower of what was left grew sweeter for them,
two done people conversing with bamboo fans
as if to brush the firefall from the air -
Admiral Onishi, still a cult to his juniors,
the father of the Kamikazes... he became a fish-hawk
flying our armadas down like game;
his young pilots loved him to annihilation.
He chats in his garden, the sky is zigzag fire.
One butchery is left, his wife keeps him to do it.
Husband and wife taste cup after cup of Scotch;
how garrulously they patter about their grandchildren -
when his knife goes home, it goes home wrong....
For eighteen hours you died with your hands in hers.

Примечание.
Вице-адмирал Тахидзиро Ониси (1891-1945) - японский самурай, опытный военный
лётчик, авторитетный в войсках, организатор "отец" отряда камикадзе, лётчиков-
самоубийц. Всего их погибло при налётах на корабли противника до четырёх тысяч.
Около 10% их налётов были результативны. Потопили несколько десятков кораблей.
В конце войны этот военачальник покончил свою жизнь путём харакири, причём без
ассистента. Несколько часов умирал в присутствии своей супруги.

Роберт Лоуэлл Ф.О.Маттисен 1902-50
(С английского).

Фрэнк спрыгнул в Бостонском отеле из окна.
Как чех Ян Палах, что превратился в факел.
Двенадцатый этаж. Отчаянный порыв.
Как знать, кого убить мог при паденье,
свалившись, как кожух ? Мне было страшно
в горячем анти-сталинском пятидесятом
той улицей ходить, добро вдали от нашей !
Тогда я не желал ни убивать, ни гибнуть.
Я не был Каменной Стеной, такой, как Джексон.
А Матти свято чтил студенческое братство.
Он разрывался между здравым гуманизмом
и осуждённой однополою любовью.
Он уникален был как сами наши Штаты.
А после смерти плоть, обмёрзнув, полиняла.

Robert Lowell F.O.Matthiessen 1902-50

Matthiesen jumping from the North Boston hotel,
breaking his mania barrier to despair;
a patriot like the Czech-student human torches ?
Or mansloughter ? Who knows whom he might have killed,
falling bald there like a shell, I'm scared
of hitting this street, his street so far to our left
in gala anti-Stalinist 1950 -
I wouldn't murder and be murdered for my soul,
like Stonewall Jackson sucking the soul of a lemon....
Mattie? his Yale Skull and Bones pin on the dresser,
torn between the homosexual's terrible love
for forms, and his anarchic love of man...
died, unique as the Union, lies frozen meat,
fast colors lost to lust and prosecution.

Примечания.
Фрэнсис Отто Маттисен (1902-1950)- учёный филолог, специалист в области американской литературы. Его карьера была в основном связана с Йельским университетом и Гарвардом. Известен как литературный критик. Как политик имел
связи с социалистами и коммунистами. Поддерживал Прогрессивную партию Уоллеса. Нормам традиционной морали не соответствовал. Допускал в своих выступлениях гомоэротические пассажи. Была известна его долголетняя любовная связь с художником-имажинистом Расселом Чини (Cheney, 1881-1945). Мотивом его самоубийства часто считают протест против разгула маккартизма…

Роберт Лоуэлл Сильвия Плат
(С английского).

Миниатюрный, но свихнувшийся талант.
Ты - в цельности своей - Освенцим обдала
таким презреньем, что никто не смоет.
Жизнь рвёт и созидает то и это. А женщина ?
Кто ж выдаст молодую выпускницу замуж ?
У королевны пчёл есть скромность, стыд и страх...
Английская премудрость скажет: "Я - Сильвия !
Я ненавижу страх. Я не люблю детей".
А роды даже для мужчин ужасны.
Младенцы ростом в мать её уполовинят.
За год шестидесяти тысячам рожденных
в стране грозит нещадная загадочная смерть:
нормальны, целы, появившись, но не живут...
Ах, Сильвия ! Всё умножаются твои задачи.

Robert Lowell Sylvia Plath

A miniature mad talent ? Sylvia Plath,
who'll wipe off the spit of your integrity,
rising in the saddle to slash at Auschwitz,
life tearing this or that, I am the woman ?
Who'll lay the graduate girl in marriage,
queen bee, naked, unqueenly, shaming her shame ?
Each English major saying, "I am Sylvia,
I hate marriage, I must hate babies".
Even men have a horror of giving birth,
mother-sized babies splitting us in half,
sixty thousand American infants a year,
U.I.D. Unexplained Infant Deaths,
born physically whole and hearty, refuse to live,
Sylvia...the expanding torrent of your attack.

Примечание.
Сильвия Плат (1932-1963) - известная американская писательница. Романистка. Поэтесса. Её стихи отличаются особой исповедальностью. Дочка эмигранта. В
детстве тяжело переносила авторитарное поведение отца. Её стихи переведены
и изданы в России. Многие считают их гениальными и ставят Сильвию Плат на один
уровень с Эмили Дикинсон и Мариной Цветаевой. Она была женой английского поэта Теда Хьюза. Способствовала ему в достижении популярности и успеха, страдала от его измен. Неоднократно переживала тяжёлую депрессию. Покончила свою жизнь самоубийством. Посмертно в 1982 г. была награждена Пулитцеровской премией.
Роберт Лоуэлл - её учитель, но характеристика, данная ей в этом сонете не полна
и не отражает основного. Притом поэтесса вовсе не была миниатюрной.





Роберт Лоуэлл-28 Сонеты из книги "История"

Роберт Лоуэлл Три стихотворения
1.Печать благородного пыла.
(С английского).

"Мой дядя Гарольд был всегда готов,
пленённый материнским обольщеньем,
еженедельно с Мэйнским угощеньем
являться даже дважды к нам под кров.
Привёз десятка три малиновых кустов,
сам высадил со тщаньем и уменьем.
Цветы из пластика служили изъявленьм,
что вечно верен, и не нужно лишних слов.
Он стар теперь. Предмет переменил.
Стал думать обо мне. Подумаешь, как мило !
Но что ж ему тогда вселилось темя ?
Последняя любовь ? Внезапный жаркий пыл ?
Кому ж он и зачем соорудил могилу ?
Любовь у смерти отвоёвывала время...
Дрались по ностальгической системе".

Robert Lowell Three Poems
1. Seal of the Fair Sex

"He mother's beau before she spoke to boys -
our Uncle Harold. Now his eyes are going,
he pops in here twice a week with Maine delights,
his colorful, slightly aging garden truck,
his bounty to needy and unneedy since we knew him....
Thirty raspberry bushes stacked on my sundeck.
then planted and meshed by himself in three small rows,
with three plastic lilies, his everlastings,
just like a grave - for you to think of me,
when I lie uphill. Do you find this amusing ?
He is in love, I am the end-all crush.
When we are gone and dying, love is power,
love, in his hallucinated sunrise, keeps him...
it's all that kept off death at any time".

Роберт Лоуэлл Три стихотворения.
2.Речная гавань.
(С английского).

Присел и вспомнил вдруг, откуда начинал:
те дебри, где друзья ввязались в приключенья,
где мы, как Берр, хотели продвиженья,
сметая рубежи и всех, кто б нам мешал.
Хоть был кораблик наш коробкой для печенья,
хоть весь в опилках был прогнивший наш причал,
мы плыли по реке, устроив карнавал,
и чередуя спорт и развлеченья.
В манере Клее расписали всё подряд.
Играли в теннис, заводили граммофон.
Все звуки мира к нам летели без заглушки.
Обзор вокруг был миль на пятьдесят:
Норт Хейвен, Маунт Дезерт, Стонингтон -
в глазах мелькали мелкие домушки...

Robert Lowell Three Poems.
2. River Harbor

I sit desiring a more historic harbor,
wilds suiting our first Academy's pomp of youth,
or Aaron Burr's filtration with frontiers -
we swing with our warpage to end of age -
down river, and none will go to town....
Your wharfpiles leaking sawdust ran half a mile -
rot without burden. Your shack was a cookie-box,
your costly small motors moved electric-sculptures,
toys for the lover of Klee. A for you was amusement,
child drowning the summer in puzzles and shady tennis....
We lay under glass of greenhouse at noon,
all visible for a fling of fifty miles,
North Haven, Stonington and Mount Desert -
your toy structures flecking in my eyes like flies.

Примечания.
Аарон Берр (1756-1836)- известный политик, участник войны за независимость,
третий вице-президент страны, убил на дуэли Гамильтона. В 1807 г. был арестован как лидер группы колонистов, собиравшихся создать на юго-западе отдельную республику и захватить мексиканские земли, его судили за измену, но оправдали.
Пауль Клее (1879-1940) - немецко-швейцарский художник, авангардист, экспрессионист, друг Кандинского. Преследовался нацистами и был вынужден покинуть
Германию.
Норт Хейвен и Стонингтон - маленькие городки на островах в штате Мэйн.
Маунт Дезерт - остров в штате Мэйн, большая часть которого занята национальным парком Акадия.

Роберт Лоуэлл Три стихотворения.
3.Неудачный вечер.
(С английского).      

Скучая, Эмерсон бросался в люминизм,
в безоблачную ясность пустоты.
Так Фитц Хью Лейн представил шхуну на причале
в Кастине. Там топографически всё верно:
суровость мира как сквозь стёклышко видна,
но паруса легки и ярче всех игрушек...
И мы на вечер запасли забав навалом.
Их и родители, и дети натащили.
Играли. Танцевали, одевшись, как шуты.
Насмешничали с риском вызвать драку.
А после вдруг твоё авто затарахтело.
По улицам петляет, стучит всё время.
Здесь, в городишке, свиданья пропускать нельзя.
иначе выйдет пребольшая взбучка.

Robert Lowell Three poems
3. Shipwreck Party

One misses Emerson drowned in Luminism,
his vast serenity emptiness;
and FitzHughLane painting a schooner moored in Castine,
its bright flywings fixed in the topographical
severity of a world reworked as glass.
Tools are honest function, and even toys;
you puzzled out small devices, mini-motors,
set children and parents trotting in your trash,
you danced dressed as a beercan, crosscut, zany thing -
wit and too much contrivance for our yacht club brawl,
After the party, I heard your unmuffled car
loop the town, ten or twelve laps a minute -
a village is too small to lose a date
or need a hatchet to split hairs.

Примечания.
Люминизм - в живописи это направление, придающее большое значение
световым эффектам. Это направление предшествовало импрессионизму.
Fitz Hugh Lane, он же Nathaniel Rogers Lane и Fitz Henry Lane (1804-1865) - успешный американский живописец и литограф, маринист и люминист.
Кастин (или Кастайн) - один из самых старых городов США, бывшая столица французской колонии Акадия. Лежит в устье реки Пенобскот. Является одной из
достопримечательностей штата Мэн.

Роберт Лоуэлл Cон о благородных Леди
(С английского).

С высокой талией и белым, белым бюстом,
они вносили свадебный пирог, но вяло...
Под холмиками их, таких, всегда немало:
усохли, не давали воли чувствам.
Их детская возня не окружала -
что ж, пили, чтоб не думалось о грустном.
Не выручала преданность искусствам,
и ближе к сорока теряли идеалы.
С высокой талией, без страсти и без пыла,
они прошли свою дорогу до погоста,
ни с кем не выходя на пашню для посева.
И встреча с ними никого не вдохновила,
не подсказала слов для радостного тоста;
не нашептала им самим бодрящего напева.

Robert Lowell Dream of Fair Ladies

Those maidens' high waists, languid steel and wedding cake,
fell, as waists must, and the white, white bust, to hill -
these once, the new wave, mostly they were many,
and would not let the children speak. They spoke
making a virtue of lost innocence.
They were never sober after ten
because life hit them, as it must by forty;
whenever they smoothed a dead cheek, I bled.
High waisted maidens, languid steel and wedding cake...
they lost us on the road from chapel to graveyard.
Pace, pace, they asked for no man's seeding....
Meeting them here is like ten years back home,
when hurting others was as necessary as breathing,
hurting myself more necessary than breathing.

Роберт Лоуэлл Рэндалл Джаррелл 1. Октябрь 1965
(С английского).

Ты мог прожить вполне ещё лет тридцать
и стрекотать сверчком в искрящейся траве;
играл бы в теннис, хоть и снег на голове,
но умудрился в одиночестве убиться.
Кровавый плющ свисал со стен твоей больницы,
и нет конца досужим спорам и молве...
В дни сессий - вспомнил - толковали о Москве,
о всей Европе и безбрежной загранице.
Смотрели в окна - из конца в конец:
поля, контора, башня в отдаленье,
наш стадион и небольшой аэродром,
часовня, дортуар, епископский дворец.
Всё видно - как в зеркальном отраженье,
и рдели спеющие яблоки кругом...

Robert Lowell Randall Jarrell 1. October 1965

Sixty, seventy, eighty: I would see you mellow,
unchanging grasshopper, whistling down the grass-fires;
the same hair, snow-touched, and wrist for tennis; soon doubles
not singles...Who dares go with you to your deadfall,
see the years wrinkling up the reservoir,
watch the ivy turning a wash of blood
on your infirmary wall ? Thirty years ago,
as students waiting for Europe and spring term to end -
we saw below us, golden, small, stockstill,
the college polo field, cornfields, the feudal airdrome,
the McKinly Trust; behind, above us, the tower,
the dorms, the fieldhouse, the Bishop's palacе and chapel -
Randall, the scene still plunges at the windshield,
apples redden to ripeness on the whiplash bough.

Примечание.
Рэндалл Джаррелл (1914-1965) - американский поэт; автор, писавший для детей,
романист, литературный критик, участник 2-й мировой войны, 11-й поэт-лауреат США; соученик Роберта Лоуэлла по Кеньонскому колледжу. Преподавал в разных университетах. Погиб в итоге автомобильной аварии. Возможно, это был несчастный случай; возможно, самоубийство.

Роберт Лоуэлл Рэндалл Джаррелл 2
(С английского).

Все угли старого житья-бытья сжигаю
и все остатки неуспехов, что дурят.
А новизны не предлагают напрокат...
Отправился в Кеньон - на поезде в Огайо.
А местность там - где та же, где другая:
силосы скачут по полям - вперёд-назад.
Как в шахматах, фигуры не стоят.
Как будто буйволы их двигают, лягая…
Там ночью скачет белка в колесе
и проверяeт всех, куда бы кто ни шпарил,
а я тащусь весь в чёрном облаченье.
Боюсь:  изобличит в фальшивой той красе.
И вдруг не сон ли ? Все авто встречает Джаррелл:
приветствует их яркое свеченье...

Robert Lowell Randall Jarrell 2

I grizzle the embers of our onetime life,
our first intoxicating disenchantments,
dipping our hands once, not twice in the newness...
coming back to Kenyon on the Ohio local -
the view, middle distance, back and foreground, shifts,
silos shifting squares like chessmen - a wheel
turned by the water buffalo trough the blue
of true space before the dawn of days....
Then the night of the cagel squirrel on his wheel,
lights, eyes, peering at you from the overpass;
black-gloved, black-coated, you plod out stubbornly
as if in lockstep to grasp your blank not-I
at the foot of the tunnel... as if asleep, Child Randall,
greeting the cars, and approving - your harch luminosity.

Роберт Лоуэлл Рэндалл Джаррелл
(С английского).

По мне граблями прокатился странный сон,
и волны пыли подхватили эстафету:
приснилось, будто бы зажёг я сигарету...
Никто ко мне в тот вечер не был приглашён.
И я заснул на годы - будто канул в Лету.
Проснулся, стал смотреть: матрас мой не прожжён,
а сигарет уж две ! Был чудом поражён.
Удвоились в числе дымящие предметы.
Сманённый Смертью друг сумел ко мне пробиться !
Чайлд Рэндалл одолел все в мире рубежи.
С больным запястьем, но знакомый с Раем
пришёл с вопросом: "Из каких-таких амбиций
ты здесь и не спешишь ? Пожалуйста, скажи:
зачем живём ? И почему мы умираем ?"

Robert Lowell  Randall Jarrell

The dream went like a rake of sliced bamboo,
slats of dust distracted by a downdraw;
I woke and knew I held a cigarette;
I looked, there was none, could have been none;
I slept off years before I woke again,
palming the floor, shaking the sheets, I saw
nothing was burning. I awoke, I saw
I was holding two lighted cigarette....
They came this path, old friends, old buffs of death.
Tonight it's Randall, his spark still fire though humble,
his gnawed wrist cradled like Kitten. "What kept you so long,
racing the cooling grindstone of your ambition ?
You didn't write, you rewrote....But tell me,
Cal, why did we live ? Why do we die ?

Роберт Лоуэлл Мюнхен 1938, Джон Кроу Рэнсом
(С английского).

Гитлер, Муссолини, Даладье, Чемберлен.

Столкнулись наглость и податливая лесть,
одна с напором разъярённого бугая,
с угодливою подлостью другая,
стараясь в неприятности не влезть.
Разбойники на приступ шли, пугая,
а пустобрёхи, лишь успев присесть,
уже предали и друзей и честь...
Джон Кроу Рэнсом из Кеньона, что в Огайо,
ценил поделки с африканских берегов:
фигурки копьеносцев из самшита,
охотников и воинов из меди -
хотя, конечно, это не гоплиты,
похожие на греческих богов.
(Джон говорил: "Пускай не лучшие соседи,
зато они не будоражили весь свет")

Robert Lowell Munich 1938, John Crowe Ransom

Hitler, Mussolini, Daladier, Chamberlain,
that historic confrontation of the great -
voluble on one thing, they hated war -
each lost there pushing the war ahead twelve months.
Was it worse to choke on the puke of prudence,
or blow up Europe for a point of honor ?...
John Crowe Ransom, Kenyon College, Gambier, Ohaio,
looking at primitive African art on loan:
gleam-bottomed warriors of oiled brown wood,
waving broom-straws in their hands for spears;
far from the bearded, bronze ur-Nordic hoplites
of Athens and Sparta, not distant from their gods.
John said, "Well, they may not have been good neighbors,
but they haven't troubled the rest of the world".

Примечание.
Джон Кроу Рэнсом (1884-1974) - американский поэт, участник 1-й мировой войны.
Видный литературный критик. Основатель и редактор журналов "Кеньон Ревью" и
"Буглец". Идеализировал американский Юг. Преподавал в университетах. Его стихи
переводил П.Грушко.


Роберт Лоуэлл Рисунок в Literary Life, в книге вырезок.
(С английского).

На фото я - не я: скуластый дриопитек,
неистовый юнец с густыми волосами.
Жена заметила: в глазах сверкает пламя.
Зажал в руке яйцо - белок вскипел и вытек.
Шнурки в пыли рисуют роспись с вензелями.
Пишу стихи с расчётом, как политик,
чтоб как-нибудь не взъелся Новый Критик.
Он пишет лучше всех: и в прозе и стихами…
Когда бы в эти дни прижал к земле я ухо,
тогда б услышал рык - и стоны Хиросимы.
Куда ж наш мир встревоженно стремится ?
Ах, Новый Критицизм ! К чему мне ваша плюха,
когда лютует Смерть, а пальцы тычут мимо ?
Теперь я вспомнил кровь из уст больного Китса.

Robert Lowell Picture in Literary Life, a Scrapbook

A mag photo, before I was I, or my books -
a listener.... A cheekbone gumballs out my cheek;
too much live hair. My wife caught in that eye blazes,
an egg would boil in the tension of that hand,
my untied shoestrings write my name in the dust....
I lean against tree, and sharpen bromides
to serve our great taskmaster, the New Critic,
who loved the writing better than we ourselves....
In those days, if pressed an ear to the earth,
I heard the bass growl of Hiroshima.
In the Scrapbook, it's only the old die classics:
one foot in the grave, two fingers in their Life.
Who would rather be his indexed correspondents
than the boy Keats spitting out blood for time to breathe ?

Примечание.
В апреле 1947 г. в журнале Life была помещена фотография Роберта Лоуэлла после
присуждения Пулитцеровской премии за книгу стихов Lord Weary's Castle (1946).
"New Critic", "New Criticism" - эти термины предложил и ввёл в оборот Джон Кроу
Рэнсом в 1941 г. К движению "Новых Критиков" примкнули учителя Роберта Лоуэлла,
кроме Рэнсома, Аллен Тейт и Роберт Пенн Уоррен (1905-1989).


Роберт Лоуэлл Фредерик Ку, Manx Cat
Для Джин Стаффорд.
(С английского).

Он был нам ближе множества друзей,
и мы с ним, Джин, не затевали ссор.
Мы разошлись, а он со мною до сих пор...
Вот с дерева глядит - бесхвостый ротозей.
Навряд ли сыщешь существо резвей:
карабкается вверх и, (Бог ты мой !) как скор.
И не царапнет, хоть затей с ним спор.
Он сразу оживит любой пустой музей.
Вертун, пушистик, непоседа, рысьи ушки !
Мурлыка разговаривал мяуча.
Всё покорял древесные верхушки.
Пусть даже отступал - и то был очень мил.
Мне по сердцу, что кошки так живучи !
Ту жизнь втроём никто из нас, конечно, не забыл.

Robert Lowell Frederick Kuh, Manx Cat
(For Jean Stafford)

Closer to us than most of our close friends,
the only friend we never quarreled over,
the sole survivor of our first marriage, I see him
on catnip, bobtailed, bobbing like a rabbit,
streaking up the slender wand of a tree,
scratching the polished bark and glassy sprouts,
preferring to hang hooked than life a claw.
Windtoy, Linxears, Furfall, you had eyes,
you lowered yourself to us, clockclaw, clickclaw -
to where no one backed down or lost a point.
Cats aren't quite lost despite too many lives.
Which of us will ever manage one,
or storm the heights and gracefully back down -
Jean, those years multiplied beyond subtraction ?

Примечание.
Джин Стаффорд (1915-1966) - писательница, автор романов и коротких рассказов;
первая жена Роберта Лоуэлла. На русском языке были изданы её книжки "Скверная
компания" и "В зоопарке". У сонета любопытное название. Frederick Kuh (1884-1974)- был такой военный корреспондент газеты Chicago Sun, писавший о капитуляции
Италии. Manx Cat - это порода домашних кошек с короткой яркой шерстью и приметным
хвостом; порода, возможно, выведена на острове Мэн.


Роберт Лоуэлл-27 Сонеты из книги "История".

Роберт Лоуэлл Форд Мэдокс Форд
(С английского).

О Батлере мне Форд продиктовал когда-то:
"В его романах он лишь сам ориентир,
герои - как один, хоть строй их под ранжир...
А вы, как кажется, на ухо туговаты".
Ему служил опорой сам Шекспир:
когда король решает спор предвзято,
потребны безупречные солдаты,-
"А ты - как бражник, дай тебе цветочный пир,
полёт, порхание, провозглашенье тостов.
Вот Конрад всё искал проникновенных слов...
Тебе не подойдут перо и кисть и шпатель. -
Художники живут частенько для погостов".
Отцу черкнул, что, провалившись как писатель,
возглавлю Гарвард и войду в ряды послов.

Robert Lowell Ford Madox Ford

Taking Ford's dictation on Samuel Butler
in longhand: "A novelist has one novel, his own".
He swallowed his words, I garbled each seventh word -
"You have no ear", he said, "for civilized prose,
Shakespeare's best writing: No king, be his cause never so spotless,
will try it out with all unspotted soldiers".
I brought him my loaded nd overloaded lines.
He said: "You live a butterfly's existence,
flitting, flying, botching inspiration.
Conrad spent a day finding the mot juste; then killed it".
Ford doubted I could live and be an artist.
"Most of them are born to fill the graveyards".
Ford wrote my father, "If he fails as a writer, at last
he'll be head of Harvard or your English Ambassador".

Примечания.
Форд Мэдокс Форд (!873-1939) - английский романист, поэт, критик и издатель
журналов "Английское обозрение" и "Трансконтинентальное обозрение", сыгравших
заметную роль в развитии английской литературы в начале XX-го века.
Сэмюэл Батлер (1835-1902) - английский романист.
Джозеф Конрад (1857-1924) - английский романист, родом из Польши.
Mot juste - верное слово (фр.).
Один из родственников Робберта Лоуэлла (А.Лоренс Лоуэлл) был президентом Гарварда; другой (Джеймс Рассел Лоуэлл) - был послом США в Англии.

Роберт Лоуэлл Форд Мэдокс Форд и другие
(С английского).

Форд мог прийти в восторг от пёстрого пятна.
Девиц покраше мог отыскивать, как Гёте.
У славных мэтров был их общий круг в почёте.
На ход больших светил смотрели из окна
и находили упоение в работе.
Обзор пейзажей ободрял сильней вина.
Случалось, грелки ублажали немощь плоти.
Была удобна и ценима старина.
Глотнуть в дорогу не мешала им аскеза.
Все недруги давно покоились в земле.
Но будни были одиноки и не гулки.
Свои слова - Увы ! - цедили сквозь протезы.
Любили Небо. Жили мирно, не во зле.
Планировали дальние прогулки.

Robert Lowell Ford Madox Ford and Others

Ford could pick up talent from the flyspeck,
and had Goethe's gift for picking a bright girl;
most old masters only know themselves:
"The sun rises", they say, "and the sun sets;
what matters is our writing and reviews",
A joyful weariness cushions the worn-out chair,
one flight of stairs, one view of the one tree,
a heater more attentive than a dog -
praise, the last drink for the road, last welcomed friend,
when we have buried all our enemies,
and lonely must descent to loneliness,
pronounce through our false teeth, affirm, eyes closed,
the sky above, the moral law within,
answering requests and plotting endless walks.

Роберт Лоуэлл Петеру Тэйлору 1
(С английского).

В Кеньоне я не размышлял об этой теме.
То был великий день. Мне был открыт секрет.
От Эзры Паунда узнал: кузина Эми -
совсем не спрятанный в чужом шкафу скелет.
Нас в тот осенний день увлёк другой предмет:
к нам из Огайо обещалась в это время
прибыть пьянчужка: рот - как пистолет,
с зубастой челюстью в её контактной схеме,
форелька, что берёт по три крючка в поклёвку...
А мы в поездке потеряли наших мисс.
Хоть мелочь звякала ещё в карманах брюк,
те скрылись, предпочтя трактирную готовку.
А мне как раз уж напророчили сюрприз:
я ж, как-никак, ловец крапивниц и гадюк.

Robert Lowell For Peter Taylor 1

On the great day, when the eyelid of life lifts -
why try to hide it ? When we were at Kenyon,
Ezra Pound wrote me, "Amy Lowell
is no skeleton in anybody's closet".
Red leaves embered in the blue cool of fall,
the days we hoped to meet the Ohio girl,
beery, corny, the seductive verb,
mouth like a twat, vagina like a jaw,
small-mouth bass taking three hooks at a strike....
We lost all our ladies on our first drive East -
stood-up by girls in a wrong restaurant,
spare change ringing like sleighbells in our pockets -
fulfilling the prophecy of my first prize,
my nature cup for catching moths and snakes.

Примечание.
Петер Тэйлор (1917-1994) - американский писатель длительное время друживший с
Робертом Лоуэллом. Настоящее имя - Matthew Hillsman Tailor. Преподавал в колледже Кеньон. Автор трёх романов, пьес, многих новелл. За сборник новелл "Старый лес" получил в 1986 г. Фолкнеровскую премию, за роман "Зов из Мемфиса" - Пулитцеровскую премию в 1987 г.

Роберт Лоуэлл Петеру Тэйлору 2
(С английского).

На жалком фото - свинтус, скорченный на ложе;
чья челюсть - будто погнутый фонарь,
да зелень на груди, должно быть, гарь,
зато горят глаза - и кажешься моложе.
Тебе уж пятьдесят, и всё одно и то же:
взамен фланели брюки брал и встарь
да каждый раз твердил, как пономарь,
что быть отчаянным чистюлею - не гоже.
Тебя - как бальзамируют на фото.
Ты прямо - будто мумия - сидишь.
Таких, как ты, навеки вносят в святцы.
Так Адамс знал, что вы сильней, чем кто-то.
Южан не сломишь. Стойкость ваш фетиш.
Застряв одни вдвоём, мы захотим подраться.

Robert Lowell For Peter Taylor 2

Your doleful Kenyon snapshot - ham-squatting in bed,
jaw a bent lantern, your eyes too glossy;
chest syrups, wicked greens of diesel oil;
you the same green, except you are transparent.
At fifty, I can almost touch and smell
the pyjamas we were too sluttish to change,
and wore as winter underwear in our trousers,
thinking cleanliness was ungodliness.
You might have been sitting for your embalmer,
sitting upright, a First Dynasty mummy....
You survive life's obliquities of health, tough Adams
knew Southerner, even as an animal, will lose.
Love teases. We're one still, shakier, wilder -
stuck in on room again, we want to fight.

Примечание.
Фото, о котором здесь говорится, можно без труда отыскать в Интернете.

Роберт Лоуэлл Аллену Тейту 1. 1937
(С английского).

Длиннейшая моя поездка - двести миль:
Нашвилл, Кларксвилл и вплоть до Камберленда.
Случилось в марте, под эгидой Рыб.
Европу охватили бессилие и гнев,
и вспыхнул кровью крашеный флаг Штатов.
Героев вспомнили, почти вооружились
для битвы с ветряными мельницами века.
Ах, наше виски, что прозрачнее воды !
У вас в спектаклях камберлендский патуа.
Вы говорите: многодетный арендатор
у вас талантливей, чем Меррил Мур;
что Юг не бросите для встречи с болтунами.
А Форд - как русский банкомёт - тишком ворчит:
"Любезный Тейт, прикройте карты ! Не спешите !          

Robert Lowell To Allen Tate 1. 1937

My longest drive, two hundred miles, it seemed:
Nashville to Clarksville to the Cumberland,
March 1937, in my month Pisces,
Europe's last fling of impotence and anger -
above your fire the blood-crossed flag of the States,
a print of Stonewall Jackson, your shotgun half-cocked...
to shatter into the false windmills of the age.
The cornwhisky was whiter than the purest water;
you told dirty, stately setpieces in Cumberland patois;
you said your tenant with ten children had more art
than Merrill Moore. "Do they expect me to leave the South
to meet frivolous people like Tugwell and Mrs.Roosevelt ?".
Ford, playing Russian Banker in the half-light, nagging,
"Don't show your cards, my dear Tate...iDt isn't done".

Примечания.
Аллен Тэйт (1899-1979) - поэт, эссеист. Поэт-лауреат в 1943-44 гг.
Меррил Мур (1903-57) - врач-психиатр; поэт - автор замечательных сонетов.
"Болтуны" - Элеонора Рузвельт, супруга, и Rexford Tugwell - один из советников президента Франклина Рузвельта.
Europa's last fling - ситуация перед 2-й мировой войной.
В качестве героя назван Томас Джонатан Джексон (1824-63), один из лучших генералов Южан в Гражданской войне. Его называли "Каменная стена" Джексон...

Роберт Лоуэлл Аллену Тейту 2. 1960-е
(С английского).

Вы - будто снеговик, на голове бархотка.
Со мною Харриет, дочурка лет шести.
И вас - как бес толкнул: "Давай, польсти !"
И вы сказали: "Что за южная красотка !"
Так ей пришлось ко лбу свой пальчик поднести.
И вы ей объяснили очень чётко:
"Дитя, скажи, куда ж девалась смётка ?
Ты ж вылитая мать ! Она у всех в чести.
С годами будешь мне дороже всех девчонок !"
"А вдруг тогда от вас останется лишь тлен ?"
Вы из бутылок выставили строй
и войско Пикета собрали из солонок.
"Вот, если Лонгстрит быстро вступит в бой,
ты непременно угодишь мне в плен.

Robert Lowell To Allen Tate 2. 1960's

On your enormous brow, a snowman's knob,
a ripped red tissuepaper child's birthday hat;
you squint, make out my daughter, then six or seven:
"You are a Southern belle ? do you know why
you are a Southern belle ? (Stare, stupor, thumb in her mouth)-
"Because your mother is Southern belle".
Your eye wanders. "I love you now, but I'll love you
more probably when you are older". Harriet mutters,
"If you are still alive". We reach Gettysburg;
both too much the soldier from the Sourmash:
"I don't know whether to call you my son or my brother".
Ashtrays and icecubes deploy as Pickett's columns:
his flashing forest of slanting steel. You point:
"There, if Longstreet had moved, we would have broke you".

Примечание.
Gettysburg, Pickett, Longstreet и др. - Речь идёт о кровопролитном сражении, ставшем одним из переломных в Гражданской войне. Наступление Южан (так называемая атака Пикета) было отбито Северянами.

Роберт Лоуэлл Аллену Тейту 3. Майкл Тейт. Август 1967-Июль 1968.

В ночи звезда - как золотинка, будто рыбка, -
вдруг замирает в вечной вышине.
Природе это свойственно вполне -
для нас непостижимая ошибка.
А смерть ребёнка сверх всего ужасней мне.
Меж вековых камней вдруг лёг недавний зыбко.
Душа скрежещет, как расстроенная скрипка.
Покоя нет еае наяву, так и во сне.
Смерть Майкла Тейта - сокрушающий звонок...
Сиделка наливала в ванну воду
и не расслышала, что мучился малец.
Недели две болел, и все сбивались с ног,
но не готовились к подобному исходу.
Лишь полз к нему девятимесячный близнец.

Robert Lowell To Allen Tate 3. Michael Tate August 1967-July 1968

Each night, a star, gold-on-black, a muskellunge,
dies in the highest sphere that never dies....
Things no longer usable for our faith
go on routinely possible in nature;
The worst is the child's death. Even his small gravestone,
the very, very old one, one century gone, two,
his one-year common as grass in auld lang syne
is beyond our scale of faith....and Michael Tate
gagging on your plastic telephone,
while the new sitter drew water for your bath,
unable to hear you gasp - they think: if there'd been
a week or two's illness, we might have been prepared.
Your twin crawls for you, ten-month twin... no longer
young enough o understand what happened.

Роберт Лоуэлл Аллену Тейту 4. Письмо от Аллена Тейта
(С английского).

Буду в грядущую зиму счастливым отцом
и не страшусь, что уже престарелым.
Будто в плену, но за радостным делом,
Прежде я не был таким удалым молодцом.
Сам ты и в юности был уже смелым.
Станешь в заботах о сыне моим образцом.
Только в Нью-Йорк не поеду теперь резвецом.
После беды не окреп ещё духом и телом.
Ты ж наготове быть лидером нашим всегда -
дал всем романтикам гордую их директиву:
смело стрелять и без промаха бить !
Вот и решил я: года - не беда.
С юной женой и сынком поживаю красиво...
Только до зрелости сына боюсь не дожить.

Robert Lowell To Allen Tate 4. A Letter from Allen Tate

This winter to watch the child of your old age;
and write, "He is my captor. As a young man,
I was too alert to let myself enjoy
Nancy's infancy as I do he little boy's".
Ah that was the mosses ago in your life, mine;
no New York flights this season. "As you must guess,
we're too jittery to travel after Michael's death".
You are still magisterial and cocky as when
you gave us young romantics our directive,
"Shoot when you get the chance, only shoot to kill".
Who else would sire twin son at sixty- eight ?
How sweet your life in retirement ! What better than loving
a young wife and boy; without curses writing,
"I shall not live long enough to 'see him through'".

Роберт Лоуэлл Анализ крови, 1931. Спустя около сорока лет.
(С английского).

В четырнадцать лет я был должен стараться
свой завтрак в гостинице не просыпать,
и вы приходили, чтоб кофе застать.
Частенько. Вам было тогда восемнадцать.
Ни слова друг другу, хотя бы лишь вкратце.
Вблизи на газоне овечья рать,
как мне объяснила покойная мать,
трудилась, чтоб травке помочь подравняться.
Меня же лишь ваша фигура влекла.
Всё видел: и душу, и рёбра, и губки...
Как будто в Июле сверкал фейерверк -
вся кровь полилась сквозь хрустальные трубки.
Он алость и липкость, и скверну изверг.
Бурлящая влага текла и текла.

Robert Lowell Blood Test, 1931, After About Forty Years

Boarding, not bedding, at the Haven Inn,
I fourteen and just not missing breakfast
to catch you alone with coffee and stacked plates -
I dared not smile, so you didn't. You were eighteen,
You had been about, and were....
Do the sheep your mother rented still mow the lawn
they dirty ? I her ruddy low neckline of just-forty...
She died that winter....I watched you with my head half off -
all, all, the mind, the bones, the flesh, the soul...
gone in the peripheral flotsam of our live flow ?
I see my blood pumped into crystal pipes,
little sticks like the firecrackers of live July -
ninetenths of me water, yet it's lousy stuff -
touch blood, it sticks, stains, drips, slides...and it's lukewarm.

Роберт Лоуэлл Последнее прибежище
(С английского).

Восход светила, cri de coeur, манящий горизонт,
зовущая сюда давнишняя тоска,
желанье растянуть подольше отпуска.
Из кресел тридцать стариков взирают на Вермонт.
Собрался вдосталь поиграть влюблённый в гольф бомонд.
В гостиницах комфорт на радость чудака,
кого здоровый спорт влечёт ещё пока.
Но обувь очень быстро здесь попросится в ремонт.
Примчал сюда спустя немало лет
из Бостона одной из автострад.
Нашёл тут старый дедов дом, где сыро и угрюмо.
Увидел тусклый свадебный портрет,
где дед и бабушка стоят.
Любила ли она его ? Иль только дедовы костюмы ?

Robert Lowell Last Resort

The sunrise, the cri de coeur, my swat at age -
everyone now is crowding everyone
to stretch vacation until Indian Summer....
Old People in thirty canebacks view Vermont,
a golf course, and the everlasting hills.
This club is open to all who worship health -
in quantity jr inns, we terrify,
asking to linger on past fall in Eden.
Cold cracks the supple golf-shoe; we warm our cars,
burn the thruway to Boston and the world....Age:
an old house sunk and glum, a smell of turtles,
my grandparents' bridal portrait fades to carbon -
youth that gave no youth, an old world marriage.
Didn't she love him when she loved his clothes ?

Примечание.
Cri de Coeur (фр.) - крик сердца, крик души.






Роберт Лоуэлл-26 Сонеты из книги История

Роберт Лоуэлл Отец
(С английского).

Я взбунтовался, и за мной замкнули дверь.
Все стёкла целы, но отец не обернулся.
Часы изображали смену лунных фаз.
Я весь до пят затрясся. Ах, отец...
Не смел ему сказать: "Прости, что я вспылил !"
Всё после где-то в тесном логове вздыхал.
Держал колоду и метал за картой карту.
Так Гелиос позволил сыну сжечь цветы...
Луна запорошила мне глаза.
Отцовский приговор за вспышку был напрасен.
Он был далёк от Смерти; не то что я в тот час.
Потёртая студентка в облаке гашиша
лежала на подстилке на полу,
и на него почти сползали груди.

Robert Lowell Father

There was rebellion, Father, and the door was slammed.
Front doors were safe with glass then...you tell backward
on your heirloom-clock, the phases of the moon,
the highboy quaking to its toes. My Father...
I haven't lost heart to say: "I knocked you down"....
I have breathed the seclusion of the life-tight den,
card laid on card until the pack is used,
old Helios turning he houseplants to blondes,
moondust blowing in the prowling eye -
a parental sentence on each step misplaced....
You were further from Death than I am now -
that Student ageless in her green cloud of hash,
her bed a mattress half a foot off floor...
as far from us as her young breasts will stretch.

Роберт Лоуэлл Мать и Отец 1
(С английского).

Часы их жизни встать могли в тридцатых,
а приключилось в первый раз в пятидесятом,
и вслед за этим в пятьдесят четвёртом.
Так перестал ли я сосать их кровь из ран ?
"Я жил своею жизнью, когда был юн," -
сказал Отец. А умирали молодыми,
не в преклонные года, но исчерпав часы
и проглотивши слёзы. Лишь стали краше,
когда на них струила белый свет Луна.
И мать ! - Она как загорела при уходе.
В том не сыграла роли медицина.
(И сельский труд был вовсе не при чём).
Я извинялся в том, что повалил Отца.
Тот случай внешне в нём никак не отразился. -
Но вот сердечная обида не стиралась.

Robert Lowell Mother and Father 1

If he clock had stopped in 1936
for them, or again in '50 and '54 -
they are not dead, and not until death parts us,
will I stop sucking my blood from their hurt.
They say, "I had my life when I was young".
They must have...dying young in middleage;
often the old grow still more beautiful,
watering out the hours, biting back their tears,
as the white of the moon streams in on them unshaded;
and women too, the tanning rose, their ebb,
neither a medical nor agricultural problem.
I struck my father; later my apology
hardly scratched the surface of his invisible
coronary... never to be effaced.

Роберт Лоуэлл Мать и Отец 2
(С английского).

Я мирно спал всю половину воскресенья,
в своём безгрешном мертвенном покое,
и  на день отложил листание газет
и чтение вестей о знаменитых людях:
рождённые страдать, они страдали славно.
Сумел сдать римскую историю - и только.
Мир видел в сером цвете, будто я дальтоник,
хотя треть глобуса была британской - красной.
Всё думалось о зле, что сделал и творю.
Я не имел необходимой мне прививки*.
(Она не создана пока ещё никем).
Любовь не всем даётся. И мне не повезло.
Обидел любящих, кого нельзя забыть:
Отца и Мать, учивших, давших имя,
кому обязан я своим существованьем.

Robert Lowell Mother and Father 2

This glorious oversleeping half through Sunday,
the sickroom's crimeless mortuary calm,
reprieved from leafing through the Sunday papers,
my need as a reader to think celebrities
are made for suffering, and suffer well....
I remember flunking all courses but Roman history -
a kind of color-blindness made the world gray,
though a third of the globe was painted red for Britain....
I think of all the ill I do and will;
love hits like infantile o pre-Salk* days.
I always went too far - few children can love,
or even bear their bearers, the never forgotten
my father, my mother...these names, this function, given
by them once, given existence now by me.

Примечание.
*Роберт Лоуэлл ссылается здесь на вакцину, созданную доктором Салком
для предупреждения детского полиомиелита).
 
Роберт Лоуэлл Возвращение
(С английского).

Если б вы посетили нас, Мать и Отец,
мы, признав за живых, стали строить догадки,
будто вы проверяете, всё ли в порядке,
собираясь нас всех отчитать под конец.
Чтобы сделать ревизию лиц и сердец,
нужно всех рассмотреть по фрейдистской раскладке:
как сказались дарёные вами задатки
и во что обратили мы ваш образец.
Как я в детстве шутил, повторяю всё то же.
Вижу вас молодыми, ценя и любя.
И нейдёте вы вон из моей головы.
Всё смотрю на детей: с кем характером схожи ?
Вижу вас, и мне кажется - вижу себя.
Посмотрю на себя: узнаю - это вы.

Robert Lowell Returning

If, Mother and Daddy, you were to visit us
still seeing you as beings, you'd not be welcome,
as you sat here groping the scar of the house,
spangling reminiscence with reproach,
cutting us to shades you used to skim from Freud -
that first draft lost and never to be rewritten.
No one like one's mother and father ever lived;
When I see my children, I see them only
as children, only children like myself.
Mother and Father, I try to receive you
as if you were I, as if I were you,
trying to laugh at my old nervewracking jokes...
a young, unlettered couple who want to leave -
childhood, closer to me than what I love.

Роберт Лоуэлл Мать,1972
(С английского).

Как я тогда тревожился о вас,
Отец и Мать, года пошли не в прок.
Спешил в Нью-Йорк одной из двух дорог.
И ночи были мне страшнее каждый раз.
Вы были очень разными подчас.
Ты много мне дала. Отец в другом помог.
Я помню твой слегка уклончивый смешок
и яркий веский взгляд твоих роскошных глаз.
Я вспоминать твой светлый облик не устану.
Тебе досталась очень горькая юдоль.
Увы ! В Раппало погубил тебя инсульт.
Я спотыкался о бесчисленные ванны:
тебе хотелось утопить мучительную боль...
Здоровье младших возвела ты в вечный культ.

Robert Lowell Mother,1972

More than once taking both roads one night
o shake the inescapable hold of New York -
now more than before fearing everything I do
is only (only) a mix of mother and Father,
no matter how unlike they were, they are -
it's not what you were or thought, but you...
the choked oblique joke, the weighty luxurious stretch.
Mother, we are our true selves in the bath -
a cold splash each morning, the long hot evening loll.
O dying of your cerebral hemorrhage,
lost at Rapallo, dabbing your brow a week,
bruised from stumbling to your unceasing baths,
as if you hoped to drown your killer wound -
to keep me safe a generation after you death.

Роберт Лоуэлл Приснился отец
(С английского).

Обед шёл за профессорским столом,
и в сплетнях вспоминали имя Фрейда.
Ты был в своём воскресном, разноцветном -
как будто в некоем актёрском амплуа.
А сбоку я о чём-то тараторил;
пролил вино, посыпал солью и смахнул.
Народ ушёл. Остались мы вдвоём.
Ты был с какой-то петушиной чёлкой;
сказал мне: "Так я выгляжу моложе.
Мои занятия должны давать доход:
и кальций с Киплингом, и чёрных окуньков".
Возник и заявил приметный старикан:
"Люблю тебя - как никогда !" - А ты ему:
"Неуж любовь не вспыхивает сразу ?".
                     
Robert Lowell Father in a Dream

We were at the faculty dining table,
Freudianizing gossip... not of our world;
you wore your Sunday, white ducks and blue coat
seeming more in character than life.
At our end of the able, I pattered gossip,
shook salt on my wine-spill; soon we were alone,
suddenly I was talking to you alone.
your hair, grown heavier, was peacocked out in bangs;
"I do it" you said, "to be myself...or younger.
I'll have to make a penny for our classes:
calc and Kipling, and catching small-mouth bass",
Age had joined us at last in the same study.
"I have never loved you so much in all my life".
You answered, "Doesn't love begin at the beginning ?"

Роберт Лоуэлл Отцу
(С английского).

Ты был поклонником воздушных сил
но я туда вступать не поспешил:
мать не учила надевать сперва носки -
лишь после, вслед за этим, башмаки.

Robert Lowell To Daddy

I think, though I didn't believe it, you were my airhole,
and resigned perhaps from the Navy to be an airhole -
that Mother not warn me to put my sock on before my shoe.

Роберт Лоуэлл Сон о реке Гудзон
(С английского).

На ферме были изумительные клёны:
как взглянешь снизу - не видна верхушка,
и не взлетишь, поскольку не пичужка.
Я восхищался и глядел влюблённо.
Во сне поплыл по широчайшему Гудзону.
На яхте мать - семитка на восьмушку,
да бабушка моя - чернявая старушка.
Над головою мост - мощнейшие пилоны.
Любой размер казался мне двойным.
Тебя увидел - закачался просто: -
очаровала неземная красота.
Вплоть до Атлантики вокруг стелился дым.
Взглянуть в глаза недоставало роста.
Встречая женщин, мог увидеть лишь уста.

Robert Lowell Hudson River Dream

I like trees, because I can never be at their eye-level;
not even when the stiff sash of the snowed-in farmhouse
slammed, as it always did, toward morning-rise;
I dreamed I was sailing a very small sailboat,
with my mother one-eighth Jewish, and her mother two-eighths,
down the Hudson/ Twice as wide as it is, wide as Mississippi,
sliding under the pylons of the George Washington Bridge,
lacework groins as tall as twenty trees
(childhood's twice-as-wide and twice-as-high),
docking through the coalsmoke at a river bistro.
The Atlantic draws the river to no end....
My knee-joints melted when I met you -
O why was I born of woman ? Never to reach their eye-level,
seeing women's mouths while my date delays in the john.                    

Роберт Лоуэлл Джоан Дик в восемьдесят
(С английского).

Мне восемьдесят лет. О многом вспомнить нудно.
Я чаровала огнедышащего змея.
Его натура всё пылает, свирепея, -
и нынче всё пылало наше судно.
Какой водою мне смирить его затеи ?
Он всё ярится, хоть теперь и дышит трудно.
Лишь мы с тобой сдружились обоюдно.
Твоя симпатия ценна мне всё сильнее.
Я в странствиях полжизни провела.
Всё от сестры к сестре держала направленье.
Но им и с Богом и без туго:
Его не трогают ни просьбы ни хвала.
Жизнь не щедра на добрые даренья.
Но те, что с Богом, всё же слушают друг друга.

Robert Lowell Joan Dick at Eighty

"I opened, I shed bright musk... for eighty years ?
I've lost the charm of a girl to charm the dragon,
the old flame-thrower dancing rounds to scatter fire....
In my sleep last night, I was on a burning barge,
the angry water was calling me below;
it was jumping or dying at my post.
I had clasped you in my hands, I woke so -
who is washed white in the deep blue sea ?
I have spent too much life travelling
from sister to sister each they felt down;
they could never do with God, or without Him -
O His ears that hear not, His mouth that says not...
life never comes to us with both hand full;
the tree God touches hears the other trees".

Роберт Лоуэлл Они не вернутся.
(С английского).

Тёмные ласточки станут опять
всех мотыльков истреблять на лету,-
только не видев твою красоту,-
только не зная, как нас называть.
(А, увидав, не вернутся вспять,
больше не станут казнить мечту,
больше не станут творить тщету.
Будет лишь яркое солнце сиять).
Жимолость густо в весёлом цвету
будет окошко твоё прикрывать.
В светлых росинках сама благодать
вспыхнет зеркально на раннем свету.
Пусть те слезинки не капают зря...
Если возникнет другой из тени,
чтоб смутить тебя, ложью маня,
Стану в молении у алтаря
и не смолчу, преклонив колени:
нет никого, кто вернее меня.

Robert Lowell Will Not Come Back. (Volveran).

Dark swallows will doubtless come back killing
the injudicious nightflies with a clack of the beak;
but these that stopped full flight to see your beauty
and my good fortune...as if they knew our names -
they'll not come back. The thick lemony honeysuckle,
climbing from the earthroot to your window,
will open more beautiful blossoms to the evening;
but these...like dewdrops, trembling, shining, falling,
the tears of day - they'll not come back....
Some other love will sound his fireword for you
and wake your heart, perhaps, from its cool sleep;
but silent, absorbet, and on his knees,
as men adore God at the altar, as I love you -
don't blind yourself, you'll not be loved like that.

Примечание.
В этом сонете Роберт Лоуэлл изложил содержание стихотворения испанского поэта
Густаво Адольфо Беккера "Вернутся тёмные ласточки". (Volveran las oscuros golondrinas). Это стихотворение переведено на русский язык, в частности Ларисой
Кириллиной и Юрием Бутуниным.
Gustavo Adolfo Dominguez Bastida (он же Becquer) - 1836-1870 - романтический поэт, новеллист, журналист, драматург, художник. Его считают самым читаемым в Испании автором после Сервантеса, хотя его произведения были изданы в основном после смерти автора.

Роберт Лоуэлл Второй Шелли
(С английского).

Шесть метров полок - верх уже под потолком.
Линолеум, расписанный не грубо;
панель с каминною доской - из дуба.
С высокой лестницы достанешь нужный том.
Уют потребен в зрелости сугубо,
но и незрелых лет не вычеркнешь потом:
ни Шелли, ни словес с бунтарским куражом,
ни выспренних надежд, о чём певали трубы.
Но Шелли породил великий ураган.
В нём был голодный гений отрицанья.
Он слышал щебет птиц, и жар был в каждой фразе. -
А ты, как вол, свернул в хозяйский стан.
Ты позабыл все анархичные мечтанья.
Тебе стал чуждым дух республиканской грязи.

Robert Lowell Second Shelley

The ceiling is twenty feet above our heads;
oak mantel, panels, oak linoleum tiles;
the book-ladders, brass rods on rollers, Touch heaven -
in middle age, necessity costs more....
Who can deduct these years ? Become a student,
breathing rebellion, the caw and hair of Shelley,
his hectic hopes, his tremulous success -
dying, he left the wind behind him.
Here, the light of anarchy would harden in his eyes;
soon he starves his genius for denial,
Thinks a clink in the heating, the chirp of birds,
and turns with the tread of an ox to serve the rich,
trusting his genius and a hand from his father
will lift his feet from the mud of the republic.

Примечание.
Шелли (1792-1822) - Percy Bysshe Shelly - великий английский поэт-романтик,
друг Байрона, Ли Ханта, Китса... Но здесь речь не о нём, а о ком то, в чём-то
поначалу похожем.


Роберт Лоуэлл-25 Сонеты об истории


Роберт Лоуэлл   Об Арчи Смите , 1917-35
(С английского).

У вязов цель - достичь небесной вышины.
К шести годам листва мягка, как мята.
Стволы и тень деревьев темноваты.
Все скверы, улицы, проулки зелены.
Но воскресенья летом мне скучны:
не развлекают ни кузина, ни ребята.
Америка тут вся по-сельски простовата,
нам все - хоть Адамсы, хоть Гардинг, - не важны.
Так я машину стал водить, хоть был без прав.
Тонул в грязи, тягая грузы по болоту.
А Смит смог в Принстон прикатить из Сарасоты,
не более трёх суток проблуждав.
Ездок - от Бога ! - И не счесть заслуг.
Вот умер - и баранку крутит друг...

Robert Lowell For Archie Smith 1917-35

Our sick elms rise to breathe the peace of heaven,
at six the blighting leaves are green as mint,
the tree shadows blacker than trunk or branch -
Main Street's shingled mansards and square white frames
date from Warren G.Harding back to Adams -
old life ! America's ghostly innocence.
I pipe-dream of a summer without a Sunday,
its steerage drive with children and Cousin Belle....
I have driven when I ought not to have driven.
When cars were horse and baggy and road dirt,
Smith made Sarasota from Princeton in three days.
A good fast driver is like the Lord unsleeping,
he never rills and he is never killed;
when he dies, a friend is always driving.

Примечания.
Принстон - университетский город в штате Нью-Джерси;
Сарасота - город во Флориде, южнее Тампы.
Уоррен Гардинг - 29-й президент США (1921-23);
Джон Адамс - 2-й президент США (1797-1801);
Джон Куинси Адамс - 6-й президент США (1825-29).

Роберт Лоуэлл 1930-е 1
(С английского).

Два месяца подряд везде царил туман.
Уж сорок лет мне памятно то лето.
Девицы там не заскучали без привета.
Шумел и днём и в ночь какой-то птичий клан.
Там лес теснили тсуга и бурьян.
Лягушка квакала в крутом овраге где-то.
А ночью, как маяк, нам слал немного света
нацеленный на север звёздный стан.
Днём чайки отдыхали на баркасах.
Разбрасывали корм и всякую отраву.
А нам мечталось. Жили там без слёз.
Галдела часто пилигримская орава:
все в жёлтых капюшонах, в рясах.
Кончалось лето, и автобус всех увёз.

Robert Lowell 1930's  1

The vaporish closeness of this two-month fog;
forty summers back, my brightest summer:
the rounds of Dealer's Choice, the housebound girls,
fog, the nightlife. Then, as now, the late curfew
boom of an unknown night bird, local hemlock
gone black as Roman cypress, the barn garage
below the titled Dipper lighthouse-white,
a single misanthropic frog complaining
from the water hazard on the shortest hole;
till morning ! Long dreams, short nights; their faces flash
like burning shavings, scattered bait and ptomaine
caught by the gulls with groans like straining rope;
windjammer pilgrims cowled in yellow hoods,
gone like the summer in their yellow bus.

Роберт Лоуэлл 1930-е 2
(С английского).

Ветряк крутился над селом, как наказанье.
Кричали птицы - чтоб сидели дома.
От шторма сразу убегала дрёма.
Приборы отключились без питанья.
Но,не пугаясь предзнаменованья,
бодрились все, что были мне знакомы.
И ночью всех брала врасплох истома.
Так, брак - не брак, сзывала на свиданья.
Потом, в жару, асфальт растёкся под ногами.
Девицы были - как цветы, и краше всех.
Мамаши - как в мешках с объёмистым товаром.
Горячий дух из них струился пузырями.
На мне был некий тканевый доспех:
как будто человек, но выглядел омаром.

Robert Lowell 1930's   2

Shake of electric fan above our village;
oil truck, refrigerator, or just men,
nightly reloading of the village flesh -
plotting worse things than marriage. They found dates
wherever summer is, the nights of the swallow
clashing in heat, storm-signal to stay home.
At night the lit blacktop fussing like a bosom;
Court Street, Dyer Lane, School, Green, Main Street
dropping through shade-trees to the shadeless haven -
young girls are white as ever. I only know
their mothers, sweatshirts gorged with tennis balls,
still air expiring from the tilting bubble -
I too wore armor, strode riveted in cloth,
stiff, broken clamshell labeled man.

Роберт Лоуэлл 1930-е  3
(С английского).

Любой подросток был галантен и учтив,
а при избранницах все были просто пылки.
Стреляли в чаек и в порожние бутылки,
и эхом выстрелов был полон весь залив.
Не все стояли, в обожании застыв:
дрались между собой - и не тряслись поджилки.
Так даже скот поглядывал в ухмылке,
как петушился молодёжный коллектив.
Кокошке было восемьдесят лет,
когда сказал, что там, где есть девицы,
возможно трижды потерять авторитет...
Чем дольше проживёшь, тем хуже он хранится...
У нас в репейнике сошлись два "коромысла" -
сцепиться там не оказалось смысла.
(Не захотели всем на диво осрамиться).

Robert Lowell 1930's  3

The boys come, each year more gallant, playing chicken,
then braking to a standstill for a girl -
like bullets hitting bottles, spars and gulls,
echoing and ricochetting across the bay...
hardy perennials ! Kneedeep in the cowpond,
far from this cockfight, cattle stop to watch us,
and having had their fill, go back the lapping
soiled water indistinguishable from heaven.
Cattle get on to living, but to live:
Kokoshka at eighty, saying, "If you last,
you'll see your reputation die three times,
or even three culture; young girls are always here".
They were there...two fray-winged dragonflies,
clinging to a thistle, too clean to mate.

Примечание.
Оскар Кокошка (1886-1980)- Широко известный австрийский художник и драматург.
Модернист, экспрессионист. Преследовался нацистами. Вынужден был эмигрировать.

Роберт Лоуэлл  1930-е  4
(С английского).

Засунул ноги в глубь кабинного кармана -
он не просторнее походной ванны.
Лучи, бодря меня, влетали из окна.
Но чувствовал - кабина мне тесна.
И множество картин менялось постоянно:
вот храбрый Кастер атакует рьяно.
В ста метрах грозная позиция видна -
и там Сидящий Бык, сплотивший племена...
Вслед оба уж мертвы среди бегущей лавы...
Морская дымка. Где-то дальше - островки.
Даль лечит душу. Расстояния сложны.
Кто ж смог не заплатить за флёр бессмертной славы ?
Кто более страдал в разлуке от тоски ?...
Вуаль на лобовом стекле. Глаза влажны.

Robert Lowell   1930's  4

My legs hinge on my foreshortened bathtub
small enough for Napoleon's marching tub....
The sun sallows a tired swath of balsam needles,
the color soothes, and yet the scene confines;
sun falls on so many other things:
Custer, leaping with his wind-gold scalplock,
half a furlong or less from the Sioux front line,
and Sitting Bull, who sent our rough riders under -
both now dead drops in the decamping mass....
This wizened balsam, the sea-haze of blue gauze,
the distance plighting a tree-lip of land to the islands -
who can cash a check on solitude,
or is more loved for being distant...love-longing
mists my windshield, soothes the eye with milk.

Примечания.
Джордж Армстронг Кастер (1839-76), американский кавалерийский офицер немецкого происхождения, прославившийся безрассудной храбростью, опрометчивостью, безразличием к потерям. Полковник, временно бывавший в должности генерала.
В гражданской войне принудил генерала южан Ли к сдаче. Долго в разных кампаниях воевал против индейцев, сиу и шайеннов. Отличался маниакальной жестокостью при их истреблении. Погиб в бою против превосходящих сил индейцев, которых возглавляли
Сидящий Бык и Неистовый Конь. Весь его отряд был разгромлен. В разных фильмах его
рисуют то героем, то кровожадным убийцей. Среди актёров его роль исполняли Рональд Рейган и Мастроянни.

Роберт Лоуэлл  1930-е   5
(С английского).

Ты - рыцарь до конца, не хвастался, бывало.
Я кланяюсь тебе, смотря на честный прах.
Ты был в геральдике в нам памятных веках:
с их верой, что блюли князья и их вассалы.
(Не верил ли и я ?). Как сядем при огнях,
беседуем, как жизнь текла сначала.
И мне, как королю у эльфов, надлежало
подкармливать костёр, чтоб грел и не зачах.
Вот жажду утолил, и ужин был неплох.
Друзья воздали честь бесхитростной готовке.
Ты ж, лобстер, хорошо порадовал всех нас.
Твой красный панцирь пуст, обсосан и засох.
И на меня, как две булавочных головки,
с укором смотрит пара чёрных глаз.

Robert Lowell  1930's  5

Timid in victory, chivalrous in defeat,
almost, almost....I bow and watch the ashes
reflect the heraldry of an age less humbled,
though hardened with its nobles, serfs and faith -
(my once faith ?) The fires men build life after them,
this night, this night, I elfking, I stonehands sit
feeding the wildfire wildrose of the fire
clouding the cottage window with my lust's
alluring emptiness. I hear the moon
simmer the mildew on a pile of shells,
the fruits of my banquet...a boiled lobster,
red shell and hollow foreclaw, cracked, sucked dry,
flung on the ash-heap of a soggy carton -
it eyes me, two pinhead, burnt-out popping eyes.

Роберт Лоуэлл  1930-е   6
(С английского).

Шли месяцы в густом и непроглядном смоге.
И друг на друга не смотрели мы в упор:
соперники... И был излишним разговор.
Лишь бинтовали окровавленные ноги.
Но свет луны глушил воинственный задор,
а мрак выстуживал и уносил тревоги.
От звона бубенцов, что тренькали в дороге,
долой из головы летел ненужный вздор...
Сверкали краски треугольных парусов.
Прилив, что по началу был зловещ,
потом всегда, ослабнув, затихал.
Я слушал звуки самых давних голосов,
Пытался рассмотреть любую вещь.
Принципиально никого не устрашал.

Robert Lowell  1930's   6

Months of it, and the inarticulate mist so thick
we turned invisible to one another
across our silence...rivals unreconciled,
each unbandaging a tender bloodsoaked foot
in the salmon-glow of the early lighted moon,
snuffed by the malodorous and frosty murk....
Then the iron bellbuoy is rocking like a baby,
the high tide turning on its back exhausted -
colored, dreaming, silken spinnakers
flash in patches through the island pine,
like vegetating millennia of lizards
fed on fern or cropping at the treetops,
straw-chewers in the African siesta.
I never thought scorn of things; struck fear in no man.

Роберт Лоуэлл  1930-е  7
(С английского).

Бунгало высилось над гладью голубой.
Прибой для водорослей в море рыл окопы.
Трава тянулась там, как спутанные стропы.
Казарма заводчан расхвасталась трубой.
А выше завела себе гнездовье скопа.
Весь берег засыпал кирпичный бой,
и масса сорняков победною гурьбой
бесстрашно разрослась над маревом потопа.
Валялась рыба, та помята, та без глаз.
Иная в ранах, напоровшись на крючок.
Весь берег - будто мусорный курган.
Повсюду всякий брошенный припас:
поломанный баркас, мотор, бачок...
Косилке мнилось, что заглушит океан.

Robert Lowell  1930's   7

The shore was pebbled with eroding brick,
seaweed in grizzling furrows - a surf-cast away,
a converted brickyard dormitory; higher,
the blacktop; higher yet, The Osprey Nest,
a bungalow, view-hung and staring, with washing
a picture window. Whatever we cast out
takes root - weeds shoot up to litter overnight,
sticks of dead rotten wood in drifts, the fish
with missing eye, or heel-print on the belly,
or a gash in the back from a stray hook -
roads, lawns and harbor stitches with motors,
yawl-engine, outboard, power mower, plowing
the mangle and mash of the monotonous frontier -
when mower stopped clanking, sunset calmed ocean.

Роберт Лоуэлл  1930-е  8
(С английского).

Живи, Нортумберленд, веками без забот !
Хоть ты старик с клюкой и Псалтырём,
пусть жарит солнце нас бутылочным огнём.
Поэт сказал: природа нас не подведёт.
Мы сумерки свои у моря проведём,
Укрывшись в бухте ото всяких непогод.
Как заведём себе там утлый флот,
займёмся удалым рыбацким ремесло.
У быстрого ручья, забыв про геморрой,
начнём, как пышный гамбургер, жиреть.
Сготовим самую изысканную снедь.
Форель нажарим аппетитною горой.
Отличные места недалеки.
Садись в авто. Пусть будут впору башмаки.

Robert Lowell  1930's  8

"Nature never will betray us", the poet swore,
choosing peeled staff, senility and psalter
to scrounge Northumberland for the infinite....
We burned the sun of the universal bottle,
and summered on a shorefront - the dusk seal
nightly dog-paddling on the hawk for fish,
whiskering the giddy harbor, a black blanket
splotched with spangles of the sky, the sky -
and somewhere the Brook Trout dolphin by the housepiles,
grow common by mid-vacation as hamburger,
fish-translucence cooked to white of an egg....
Summer vacations surround the college winter,
the reach of nature is longer than a car -
I am no bigger than the shoe I fit.

Роберт Лоуэлл  1930-е  9
(С английского).

Луна крутилась над дубравой, как пила,
да облака всё налетали постоянно,
вслед быстро став добычей океана.
Мне ж ночью снилась всё съедающая мгла,
где Мать Великая колдует у колоды...
По увереньям райхианских мудрецов
всё в мире сводится лишь к спору двух основ:
то человек и дикая природа.
С восходом солнца прояснилась бесконечность.-
Добыли лобстеров и развели костёр.
Отличный промысл. Удачные дела...
Один китайский график начертал нам вечность:
нарисовал лишь пыль да дым - всю кисть истёр.
Как предсказал. И даже длань его сгнила...

Robert Lowell  1930's  9

The circular moon saw-wheels through the oak-grove;
below it, clouds...permanence of the clouds,
many as have drowned in the Atlantic.
It makes one larger to sleep with to sublime;
the Great Mother shivers under the dead oak -
such cures the bygone Reichian prophets swore to,
such did a gospel for their virgin time -
two elements were truants: man and nature.
By sunrise, the sky is nearer. Strings of fog,
such as we haven't seen in fifteen months,
catch shyly over stopping lobster boats -
smoke-dust the Chinese draftsman made eternal.
His brushwork wears; the hand decayed. A hand does -
we can have faith, at least, the hand decayed.

Примечание.
Вильгельм Райх (1897-1957) - доктор медицины, психоаналитик, ученик и сотрудник
Фрейда. Родился в австрийской Галиции. Марксист. Коммунист. Работал в Австрии,
Германии, Дании, Норвегии, в США. Умер в американской тюрьме. Его работы были
запрещены в нацистской Германии.







Роберт Лоуэлл-24 Сонеты об истории

Роберт Лоуэлл Колодец
(С английского).

Колодец был снесён c земли заподлицо.
Повсюду камни - белые скорлупки.
Как знать, они, возможно, были хрупки.
На вид - как страусиное яйцо.
А местности вокруг - пустынное дрянцо:
Три мили в ширь и в даль, и ни халупки:
лишь сорняки, песок, да всякие обрубки.
Попробуй, отыщи хоть деревцо !
Но ловкий парень воду тут найдёт.
Вверху ещё растут участки травки.
Внизу полно воды: чиста, как из Виши.
Внутри - для оборудованья - грот.
Там много человек улягутся без давки...
А давка, как известно, - смерть души.

Robert Lowell The Well

The stones of the well were sullenly unhewn,
none could deny their leechlike will to stay -
no dwelling near and four square miles of waste,
pale grass diversified by wounds of sand,
weeds as hard as rock and squeezed by winter,
each well-stone an illrounded ostrich egg,
amateurish for nature's artless hand...
a kind of dead chimney. Any furtive boy
was free to pitch the bucket, drinking glass
and funnel down te well...thin black hoops
of standing water. That well is bottomless;
plenty of elbowroom for the scuttled gear,
room at bottom for us to lie, undented....
It's not the crowds, but crowding kills the soul.

Роберт Лоуэлл   Первые вещи
(С английского).

О будущем всегда слагают небылицы,
а страхи у детей - не истина, а сны.
Рутина наших дней - залог, что жизнь продлится...
Мы в семь всегда встаём; стемнеет - лечь должны.
Грехи простятся. А плоды в саду вкусны.
И завтрак в школе - не изыскан, но годится.
Возня и смех детей отрадней тишины.
Для них - как отдых - даже лечь в больницу.
Февральский сад в пыли. Ни зелени, ни цвета.
Мать смотрит на мои проказы очень косо.
Гляжу из окон вдаль - что там, не различу.
Был чем-то побуждён не соблюсти запрета.
Как страшно было первый раз сбежать без спроса !
Какой-то редкий стимул делать что хочу.

Robert Lowell   First Things

Worse things could happen, life is insecure,
child's fears mostly a fallacious dream;
days one like the other let you live:
up at seven-five, to bed at nine,
the absolving repetitions, the tree meals,
the nutritive, unimaginative dayschool meal,
laughing like breathing, one night's sleep a day -
solitude is the reward for sickness:
leafless, dusty February trees,
the fields fretted in your window, all one cloth -
your mother harrowed by child gaiety....
I remember that first desertion with fear;
something made so much of me lose ground,
the irregular and certain flight to art.

Роберт Лоуэлл   Первая любовь
(С английского).

Я на два дюйма перерос Леона Строса.
Он был шестой защитник, старше на два года.
Сердечный мой мотор понёсся прямо с хода,
вдруг, сам собой, без приводного троса.
Любая первая любовь таго же рода:
мгновенно вспыхнет и несётся до разноса
по слякоти, вслепую, в темпе кросса,
не видя, как везде загажена природа.
Как стал мудрей, мне стало просто жалко,
что выбрал парня, чтоб влюбиться горячо,
за то, что он цеплял свой пёстрый хлам на палку
и гордо нёс, закинув палку на плечо.
Флобер был мастер. Обо всём судил глубоко...
Страсть к фразе привела к сердечному пороку.

Robert Lowell   First Love

Two grades above me, though two inches shorter,
Leon Straus, sixthgrade fullback, his reindeer shirt -
passion put a motor in my heart.
I pretended he lived in the house across the street.
In first love a choice is seldom and blinding:
acres of whitecaps strew that muddy swell,
old crap and white plastic jugs lodge on shore.
Later, we learn better places to cast
our saffron sperm, and grasp what wisdom fears,
breasts stacked like hawknests in her boy friend's shirt,
things a deft hand tips on its back with a stick....
Is it refusal of error breaks our life -
the supreme artist, Flaubert, was a boy before
the mania for phrases enlarged his heart.

Роберт Лоуэлл   Поиск
(С английского).

Вы вспомнились мне вновь, как давняя отрада.
Пример отваги. Всё вам было трын-трава.
Я помню косы - как дубовая листва -
и белоснежность чуть небрежного наряда.
Чуть-чуть эротики в издёвках с долей яда.
А над утёсами сияла синева.
Оценка случая была вполне трезва:
потери не были возмещены как надо.
Юнцом всходил я на обломки судна.
По пляжу бегал с удочкой. Смотрел.
Всё брови ваши мне мерещились в азарте....
Я снова в школе. В одиночестве мне трудно.
Черчу свои инициалы R.T.S.and L.
Они ругательством остались там на парте.

Robert Lowell   Searching

I look back to you, and cherish what I wanted:
your flashing superiority to failure,
hair to yellow oak leaves, the arrogant
tanned brunt in the snow-starch of a loosened shirt -
your bullying half-erotic rollicking....
The white bluffs rise above the old rock piers,
wrecked past insuring by two hurricanes.
As a boy I climbed those scattered blocks and left
the sultry Sunday seaside crowd behind,
seeking landsend, with my bending fishing rod
a small thread slighter than the dark arc of your eyebrow....
Back at the school, alone and wanting you,
I scratched my four initials, R.T.S.L.
like a dirty word cross my bare, blond desk.

Роберт Лоуэлл   Норки Джо Вардвелла
(С английского).

Однажды сильно подфартило молодцам:
поймали норку, завели себе приманку.
Сажали у ловушки спозаранку -
и не было числа сбегавшимся самцам.
В семнадцатом году забыли счёт зверькам.
Потом - Увы ! - закончилась та пьянка.
Добыли одного последнего подранка,
и Джо с ловушками покончил дело сам.
Стал жить на пенсию, сынкам нашёл работу.
Возникли новые - благие - интересы:
жильём стрижей и ласточек снабжал.
Кто там ни вселится, был очень рад прилёту.-
Китайский метод несуетного прогресса. -
Берёг ту жизнь, что он сперва уничтожал.


Robert Lowell Joe Wardwell: Mink

In the unspoiled age, when they caught a cow-mink,
they made her urinate around the traps,
and every bull-mink hunting along the stream
went for the trap, and soon the mink were done -
a last bull making tracks in the snow for a last cow.
My friend, once professional, no longer traps:
"There 're too many other ways to make a living" -
his, his army pension, and two worked sons.
He builds houses for blue, martins, swallows.
When a pair mates in one, it's like a match,
a catch, a return to his lost craft of trapping,
old China's hope to excel without progress....
His money went to Wildlife; he killed to much.

Роберт Лоуэлл   Бобби Делано
(С английского).

Свежо да сырость, и дыханье стеснено.
Хоть солнце не было столь ярким никогда,
весь стадион покрылся коркой льда...
Как мы ни бились, проиграли всё равно.
Но приключилась худшая беда:
моим мучителем стал Бобби Делано.
Здесь дедовщина: в школе так заведено.
Всех новичков шпыняют без стыда.
Кузена президент довольно близко знал
и с яхты выгнал вон, чтоб не было и духа.
Так в школе "дед-спортсмен" всё песни распевал,
а мне велел твердить: "Моя мамаша - шлюха".
Из школы вышибли...Пришёл из Рио факс,
что застрелился сам сей взбалмошный Аякс.

Robert Lowell   Bobby Delano

The labor to breathe that younger, rawer air:
St.Mark's last football game with Groton lost on the ice-crust,
the sunlight gilding the polo coats
of boys with country seats on the Upper Hudson.
Why does that stale light stay ? First Form hazing,
first day being sent on errands by an oldboy,
Bobby Delano, cousin of Franklin Delano Roosevelt -
deported soused off the presidential yacht
baritoning "You 're the cream in my coffee"...
his football, hockey, baseball letter at 15;
at 15, expelled. Ye dug my ass with a compass,
forced me to say "My mother is a Whore".
My freshman year, he shot himself in Rio,
odious, unknowable, inspired as Ajax.

Роберт Лоуэлл Фрэнку Паркеру 1. 1935
(С английского).

Она не вышла замуж, повторяла всем в ответ,
твердя про волны: вот где воля, воля, воля !
Мисс Паркер предпочла нескованную долю...
И вот Нантакет нам явил пучину бед.
Не волны - их прибой торил свободный след,
взметнув в безбрежный мир свои аэрозоли,
обрушил на песок и камень брызги соли...
Мне в грудь вторгался там крик чаек-непосед.
В добавок - горестная весть для нас с тобой:
погиб в аварии, в пути, соученик.
И скорбь и бунт стихий слилась в одном масштабе.
Я вижу это всё в твоём морском пейзаже.
В картине берег, дюны и прибой.
Цвета смешались и погасли в грозный миг.
У Микельанжело в руке взвихренье хляби...

Robert Lowell   For Frank Parker 1. 1935

She never married, because she liked tМo talk,
"You watch the waves woll and woll and woll and woll",
Miss Parker lisped. That's how we found Nantucket.
Wave-watching bored us, though we tried the surf,
hung dead on its moment of infinity,
corked between water, gravel and the gulls, smothered,
smitten from volition. When I breathe now,
I sometimes hear a far pant of gulls in my chest,
but death that summer was our classmate killed
in a wreck at Oak Bluffs near us... the first in our form...
In your seascape Moses broke the Ten Commandments
on a shore of saltgrass, dune and surf,
repainted and repainted, till the colors aged,
a whirl of mud in the hand of Michelangelo.

Примечание.
Фрэнк Паркер (1917-2005) - Francis Stanley Parker - американский художник, импрессионист, пейзажист, график, автор гравюр и постеров, выставлял свои работы
в Бостонском Атенеуме. Более известен как пожизненный друг Роберта Лоуэлла.
Он учился с ним в школе S.Mark (Southborough). В 1935 г. вместе с поэтом и ещё одним парнем арендовал для отдыха дом на острове Nantucket MA. Учился живописи, в том числе
во Франции. Был водителем санитарной машины, еле выбрался домой из Испании. В
начале 2-й мировой войны был в составе канадских войск в Нормандии. Попал в
немецкий плен, три года провёл в лагере, в Польше, неудачно бежал; в США вернулся
со шрамами только в 1950 г. Нигде не служил. Оставил трёх дочерей от разных браков, лечился от алкогольной зависимости. Жил в Ипсвиче и Гарварде. Умер от
болезни Паркинсона.

Роберт Лоуэлл   Фрэнку Паркеру 2. 1935

Мы прочитали про Нантакет у Мелвилла
и там порисовать решили наудачу:
арендовали на троих студентов дачу.
А нынче вспоминаем, что там было.
У нас была рыбачья плоскодонка -
греби гурьбой, а хочешь, - выставь паруса.
Кто будет шкипером рядились два часа...
А я стихи читал восторженно и звонко.
Был солнечный закат да злой-презлой прибой.
Грести не в силу оказалось всей ватажке.
Застряли в море. Растерялся командир.
Несведущ оказался, как любой,
и ветер лишь трепал намокшие рубашки.
Нам оставалось хоть тонуть, хоть звать буксир.

Robert Lowell   For Frank Parker 2. 1935

The Pisspot, our sailing dory, could be moved
by sail and oar in tune... immovable
by ether singly. The ocean died. We rocked
debating who was skipper, then shipped oars;
as we drifted I tried to put our rapture in verse:
When sunset rouget the sun-embittered surf.
This was the nearest we got to Melville's Nuntucket,
though we'd been artist cottagers a month....
The channel gripped our hull, we could not veer,
The boat swam shoreward flying our wet shirts,
like a birchlog shaking off loose bark and shooting:
And the surf thundered fireworks on the dunes.
This was the moment to choose, as school warned us,
whether to wrеck or ride in tow to port.

Примечание.
Нантакет - остров, это лучшее место, чтобы половить рыбу, почитать в тишине или отобедать с друзьями. Это всё. Прекрасную фантастическую страницу посвятил этому
острову Герман Мелвилл в своей книге "Моби Дик". Эта страница доступна в Интернете.

Роберт Лоуэлл    Аннa Дик 1.1936
(С английского).

Отец мой, ревностный противник риска,
черкнул три строчки твоему, мол, ты, похоже,
в моё жильё - одна - в колледже вхожа...
В руке сейчас ещё шуршит его записка.
Взъярился твой отец. Не знаю, что заладил.
Я ж в дни каникул Милтона читал.
Во мне огонь томительный пылал. -
Вдруг нервы взгрелись, мозг залихорадил.
Из Гарварда - и в Бостон: мы вместе, будто ртуть !
Отца сшиб с ног - он сел по крайней мере.
Вверху на лестничном ковре стояла мать.
Старалась, чтоб меня смирить, хоть как-нибудь.
За нами на запор закрыли двери.
Что ж, успокоимся. Не станем отступать !

Robert Lowell   Annе Dick 1.1936

Father's letter to your father said
stiffly and much too tersely he'd been told
you visited my college rooms alone -
I can still crackle that slight note in my hand.
I see your pink father - you, the outraged daughter.
That morning nursing my dark, quiet fire
on the empty steps of the Harvard Fieldhouse in
vacation...saying the start of Lycidas to myself
fevering my mind and cooling my hot nerves -
we were nomad quicksilver and drove to Boston;
I knocked my father down. He sat on the carpet -
my mother calling from the top of the carpeted stairs,
their glass door locking behind me, no cover; you
idling in the station wagon, no retreat.

Роберт Лоуэлл    Анна Дик 2.1936
(С английского).

В итоге всех веков неисчислимых бед:
и Аншлюса, и войн, где бились легионы,
и даже тех, где погибали миллионы, -
хотел жениться на тебе - смотря на свет,
что бледно проблистал из окон Техниона;
и Эспланада посылала нам привет.
В порту ж был Клод Лоррэн. Там суета сует...
Но слава мастера скромней известности Нерона:
Тот даже мать свою угробил сгоряча.
Хоть акведуки, что создал дивят воображенье,
таких заботит прежде, с чем идти в сраженье. -
Кровь духа сохнет нынче в крошке кирпича.
Погиб Христос - тот Царь, что правил без меча,
взамен меча, принёсший слово всепрощенья.

Robert Lowell    Anne Dick 2.1936

Longer ago than I had lived till then...
before Anschluss, the ten or twenty million
war-dead...but who knows now off-hand how many ?
I wanted to marry you, we gazed through your narrow
bay window at the hideous concrete dome
of M.I.T., its last blanched, hectic glow
sunsetted on the bay of the Esplanade:
like the classical seaport done by Claude,
an artist more out of fashion now than Nero,
his heaven-vaulting aqueducts, swords forged from plowshares,
of his unloved mother's death....
The blood of our spirit dries in veins of brickdust -
Christ lost, our only king without a sword,
turning the word forgiveness to a sword.

Примечания.
Анна Дик - кузина поэта.
Эспланада - зелёная прогулочная аллея возле бухты на реке Чарлз в Бостоне.
Клод Лоррэн (1600-1682), французский художник, рисовавший пейзажи и сцены в
морских портах и гаванях.
Упоминается элегия Милтона "Lycidas".
M.I.T. - знаменитый Массачусетский Технологический Институт в Кембридже.
   



Никола Живанович Стихи

Никола Живанович   Стихи


Никола Живанович   Астапово
(С сербского).

Пишу тебе письмо. Прощаться не позвал.
Я не хотел обиды и укора.
Ты ангельски добра, и ты меня простишь.
Мне нужно скромно умереть без разговора -
несуетно уйти в спокойствие и тишь.
Ты - страсть моя, престиж и сила, с давних пор.
И вдохновение, и мысль, и твёрдость в вере.
Теперь во мне тоска. Не мучь. Тайком уйду, как вор.
В глухую ночь пройду во двор из задней двери.

Более точный вариант.

Астапово
Не стану всуе называть святое имя.
Ты милостив, и ты меня простишь.
Я упокоюсь с мыслями благими
и просто погружусь в спокойствие и тишь.
Ты дал мне всё: уверенность и силу,
и вдохновение и верность до конца.
Иду искать себе укромную могилу -
тихонько выйду с заднего крыльца...

Aстапово

Неhу узалуд узимати имена Твојега. Неhу бити скрушен.
Знам Твоју бескрајну милост и да опрашташ лако,
А ипак hу умрети тихо и без душе
По науци, просто, заувек, тек тако.
Ти си био мој занос и моја снага,
Моја блистава мисао и моје надахнуhе...
Зар да ми будеш немоh? Као лопов, без трага
Побеhиhу по ноhи на задньа врата куhе.

Никола Живанович   Нестандартность
(С сербского).

Привык к коротким рукавам,
к носкам - чтоб только натянуть,
к туфлям - чтоб не рвались по швам.
Не важен цвет и крой - беру любую жуть.
Товары модных магазинов
как шиты только для детей.
А зашагавши, рот разинув, -
исхлёстан сотнею ветвей.
Приснилось, что влезаю в гроб,
обширный в меру - для уюта, -
так сзади сразу вырос горб,
да голова к груди пригнута.

Неприлагодженост

Увек сам носио ципеле којих има
У мојој величини. Небитан је модел и боја.
Увек кошулье са кратким рукавима,
Увек чарапе без броја.
За моју главу су фирме продавница
Биле као за дете отворене фиоке.
Увек је било граньа и трньа у висини мог лица,
Крошнье нису биле довольно високе.
И биhу мртав једног дана, лежаhу миран у сандуку
Истесаном по мери по којој их праве,
Криве кичме, савијених колена и руку
И вечно погнуте главе.

Никола Живанович   Верность
(С сербского).

Верность ли это ? Смотрю на тебя с обожаньем.
Радуюсь новому платью со смелым покроем,
чтобы приникнуть скорее с горячим касаньем
и разогреться ещё не испытанным зноем.
То не желанье, не страсть, если вместе, без шума,
тело сближается с телом; в мыслях кончается гонка, -
и забываются вмиг бесконечные думы...
Первые встречи, наш брак, даже рожденье ребёнка.

Vernost
Nije to vernost kad te gledam i kad se cesto
Obradujem novoj haljini, novootkrivenom rubu;
To na tvom telu samo trazim nepoznato mesto
Da na njemu pocinim jos jednu preljubu.
Nije to zelja ni strast, kada bez bola i suma
Prepustim telu da se s tvojim u jedno splete;
To samo trazim nacin da da cas smetnem s uma
Nas brak i ljubav i prvi poljubac i dete.

Никола Живанович   Конец дня
(С сербского).

В любую ночь смерть входит в дом, когда все спят.
Сквозь коридор пройдёт везде, где свет неярок:
от верстака к столу, к постели - и назад.
Заглянет в книжку и в альбом почтовых марок.
Подтянет скатерть и, учуяв запах, хмуро
затянет вентили плотней - и течь устранена !
На шахматной доске расставит все фигуры.
Найдёт под креслом ускакавшего слона.

Kraj dana

Svake noci smrt ulazi u stanove spavaca,
Prolazi kroz hodnik, kroz kujnu, kroz dnevnu sobu kroz koju
Od radnog stola do sofe, pa onda nazad koraca;
Dotice otvoren roman, postanske marke na broju.
Potom zateze stolnjak; plinske ventile koji cure
Zavrce; skida suvisnu rupu sa opasaca;
Na sahovskoj ploci poravnava figure
I pod foteljom nalazi izgubljenog skakaca.

Никола Живанович   Десятина (Посвящается Снежане).
(С сербского).

Пишу стихи не по заказу, без устали плету.
Не меньше трёх часов за день,
как с клятвой на гербе.
Ценю свободу, честь и красоту. -
И каждое десятое творенье - о тебе.

Не потому, что на тебя гляжу влюблённо;
не по другим не сказанным причинам;
не потому, что родила мне сына.
Но, в силу верности, приличий и закона,
тебе - принадлежит - по праву - десятина.

Desetina (Snezani)

Pesme ne pisem ni za koga, mojim pisanjem upravlja
Jedino disciplina – tri sata u radnom kabinetu,
Al’ ipak radi razuma i zdravlja
Tebi cu dati svaku desetu.

Ne sto te volim, ne zbog lepote, ne izgleda
Ni da ti pisem sto si nezna i sto si majka moga sina,
Vec sto po zakonu pristojnoti i reda
Tebi pripada desetina.

Никола Живанович   Шампольон за столом.
(С сербского).

Снова гляжу в папирус. Эти значки, по виду,
вроде французских акцентов. Если сложить их в ряд, -
Не подводите руки ! - выстрою пирамиду.
Мне нужно найти разгадку, как же они звучат.
С чем сопоставить ? Где ж образ и мера ?
Это не речь дикарей. Так говорил фараон.
Не было Жана, Жака и Пьера.
Были Рамзес и Тутмос. Были Атон и Амон.

Za Sampolionovim stolom

Treba poraditi na rukopisu, jos se vide
Na ovom znaku kosine francuskog alfabeta,
Morace da mu se vrati uspravnost piramide,
Sastavi crta sa crtom, ruka ne sme da seta.
Vazno je da se nadje pravi oblik i mera
Nije to jezik varvarski, vec jezik faraona,
I ne piu se imena Zhana, Zhaka i Pjera,
Vec Ramzesa, Tutmesa, Amona i Atona.

Никола Живанович   Цирроз
(С сербского).

Загубленная жизнь, и смерть уже близка. Цирроз.
Стал инвалидом в двадцать семь. Без сбережений.
Забыл свой юмор. Нет ни бодрости, ни роз.
Настала полоса без вдохновений.
Пытаюсь завершить всё то, что не успел -
и будто занят принудительной работой.
И нет уже надежд и радости от дел -
в тяжёлых муках и с тягчайшей неохотой.
Как начинающий, утративши уменье, -
я слово нужное порой ищу всю ночь.
Нет рифм, метафор. Не звучат стихотворенья.
Нет средств и костылей, что мне могли б помочь.

Ciroza

Promosen zivot, smrt blizu, ciroza.
Invalid u dvedeset i sedmoj; bez para.
Napustio me humor, otupeo mi mozak,
Vec dugo ne pisem nista, a sve je manje dara.
I sad se pesmama vracam kao senka,
Bez ushicenja, kao na prinudnom radu;
Zavrsiti sto treba, sto me odavno ceka
Pa napustiti zivot i ostaviti nadu.
Opet nevesto, pocetnicki, s mukom
Za pravom recju tragati cele noci;
Ceznuti za slikom, metaforom, za zvukom –
Nek su mi bar stake rima od pomoci.

Никола Живанович   Ипостаси
(С сербского).

Я вижу все причины и исходы,
познал людей и каждый дальний след.
Я знаю жизнь, все бунты и невзгоды.
Я знаю, почему и как погибнет свет.
Желаю, чтобы люди жили в счастье,
и знаю тяжесть всех страданий и вериг.
Я вижу предстоящие ненастья.
Я знаю всю премудрость книг.
Весь опыт мира - то, что сам я превозмог.
Вот посему я - и Господь, и Бог.
При мне в ближайшем окруженье
Никола есть, его я, как хочу,
внушением держу в движенье,
как шахматной фигурою верчу.

Он для меня - как инструмент познанья,
чтоб проверять мои догадки и слова.
Он мной любим не больше,чем трава,
чей лист пробился и возрос -
и потому он Иисус Христос.
Ещё имею Марка с Майею и Олю,
да множество других во всякой роли.
Вершат всё сами без моей на это воли...
И не могу я Марку, как Николе,
сказать: "Твори вот так ! И без обид !"
Но мой Никола Марка, без сомненья,
делами и словами убедит,
пусть не добром, так вескостью сужденья.
У нас всегда единство зрения и слуха.-
Мы, вместе, - ипостась Святого Духа.

ХИПОСТАЗЕ

Ја видим сваки разлог, нужност
Познајем льуде, свет, све стране
Живота, сваки бунт и дужност
И зашто свет hе да нестане.
Мени је блиска льудска среhа
Ньихова патньа, бол и бриге,
Сваку будуhност предосеhам
И знам све речи сваке кньиге.
Сва су искуства део мог.
И ја сам стога Господ Бог.
Николу имам ја у свету,
Црну фигуру, коју силом
Мисли сам држим у покрету
И једини је он мој пион.

Он је инструмент мога знаньа,
Ньим проверавам претпоставке,
Не штедим га зла, очајаньа,
И не волим га више од травке
Која у польу диже лист.
И он је стога Исус Христ.
Имам и Марка, Маје, Олье,
И безброј других. Ал сви они
Одлучију без моје волье.
Не могу Марку ко Николи
Да кажем: „Моје планове следи“
Ал Никола hе Марка лако
Делом и речују да убеди.
Чином злим, добрим, сваким знаком
Сенчи му дела, вид и слух.
И ми смо стога Свети Дух.

Никола Живанович   Шляпа
(С сербского).

Я попросил тебя, чтоб написал ты песню
с названьем "Шляпа", но не предлагал
описывать какую-то там шляпу.
Хотел лишь только, чтобы песня прозвучала,
имея громкое и памятное имя.
Напишешь шлягер - дело будет в шляпе !

ШЕШИР
Када сам ти рекао да напишеш песму
Са насловом Шешир, нисам ти тражио
Да опишеш шешир, нити да то буде
Песма о шеширу, или нешто слично.
У песми не мораш да споменеш шешир,
Наслов треба само да јој добро стоји.

Никола Живанович   Детский реквием
(С сербского).

На кладбище в лесу как сбор сатиров и дриад:
строй тихих женщин и мужчин собрался в общий круг,
а сзади много лиц да руки их ребят.
И вся та сцена въявь деревенеет вдруг.
Все взрослые, застыв, внезапно замолчали.
Им ветер волосы трясёт, как высохшие лозы.
А бесенят унять под силу им едва ли.
Для тех смешны и просьбы и угрозы.
Вдруг громко прянул голос пацана.
Другой малец вскричал в ответ, не утерпев, -
как будто кем-то тронута струна -
другая вслед продолжила напев.
Вблизи всё тихо. Звуки мчатся вдаль
и там, вдали, спешат распространиться.
Детишек не гнетёт смертельная печаль:
она ясна покойникам и птицам.

ДЕЧИЈИ РЕKВИЈЕМ

Налик на сатире и дријаде у шуми, око раке
Иза непокретних тихих тела мушкараца и жена
Извирују дечије главе, машу малене шаке
Па цела сцена одрвени на кратко наредног трена.
Велика тела hуте, укочена и строга,
Ветар им заньише косу, ко крошньу сувог граньа,
И несвесна су малих корака несташног бога,
А он није свестан ньиховог мированьа.
На један дечји усклик, са друге стране гроба
Зачује се још један, оджек, одзив или када
Неко штимује клавир или починье проба,
А гласови се траже, пипају пут до склада.
И што је изблиза тихо, некоме ко се скланьа
Из дальине има звуке разбрајалице,
А о смрти у ньима има некаквог знаньа
Kоје са ньима деле једино мртви и птице.

Никола Живанович   Палилульское кладбище в Крагуевце
(С сербского).

Посетителей нет. Разве что по утрам
седовласый старик поправляет и ставит кресты.
Здесь подарков не носят усопшим по памятным дням.
Лишь природа всегда по весне расстилает цветы.
Тут есть груша. Рассыпаны яблоки между могил.
А иная из них с незапамятных пор,
будто кто-то прогнал или вдруг заманил,
перебралась с погоста к соседу во двор.

Здесь верёвки для сушки белья на крестах.
Так один под намокшим ковром накренён уголком.
Здесь соседские дети, совсем позабывши про страх,
любят в жмурки играть меж могил вечерком.
Вот висит на кресте позабытый платок...
Куры бродят сердито и что-то клюют.
Мёртвым в стужу, зимой, веселее чуток,
что соседних людей окружает уют.
(Что поблизости жив ещё всяческий люд)...

Палилулско гроблье у Крагуевце

Посетилаца нема, сем када седокоси
човек усправе крстаче, па оде. Овде неhе
Мртвима нико дарове за годишньице да носи
Сем кад природа с пролеhа остави своје цвеhе.
Овде је никла крушка, и јабука се ту нашла
Измеджу споменика, а понека је рака
Потиснута са гробльа и неприметно зашла
У двориште суседа, радника или сельака.

Жица за сушенье веша опкорачује и друге
Крстове, један се под влажним тепихом криви.
С вечри дечаци ту често играју жмурке
И hуте иза рака, праве се – нису живи.
Са једног крста заборавльена дечија марама маше,
И јато кокошака трчи по гробльу и суди,
А мртвима је вальда у зимске ноhи лакше
Кад недалеко од ньих спавају живи льуди.

Никола Живанович   Порвал штаны:   мой труд - не схима

Позорно в завершение интима
скорей бежать стыдливо,
скрываясь в ванне впопыхах.
Я век тружусь неукротимо,
потом красуюсь горделиво
хоть в самых продр