Владимир Корман


Роберт Лоуэлл Стихи-16 Гейне


Роберт Лоуэлл    Гейне, умирающий в Париже -1
(С английского).

В груди остыли прежние желанья,
моё сочувствие ко всякому страданью,
вся ненависть к греху и злобному вреду.
В моей груди лишь смерть. Иного не найду.
Зевает публика, глядит без интереса.
Опущен занавес, и оборвалась пьеса.
Час ужина. Смышлёный здесь народ.
Он смачно ест и бодро вина пьёт.
Сказать бы мог Ахилл, герой из Илиады, -
он будет прав и спорить с ним не надо -
"Вот Штутгарт: что ни мелкий размазня,
любой в сто раз счастливее меня.
Я - грозный лев, боец, могучий князь,
а правлю нынче только мёртвыми, томясь".

Robert Lowell    Heine Dying in Paris -1

Every idle desire has died in my breast;
even hatred of evil things, even care
of mine own distress and others.
What lives in me is death.
The curtain falls, the play is done;
my dear German public goes home yawning...
these good people - they're no fools -
eat their supers and drink their glass of wine
quite happily - singing and laughing and laughing....
That fellow in Homer's book was right,
he said the meanest little living Philistine
in Stuttgart-am-Neckar is luckier than I,
the golden haired Achilles, the dead lion,
prince of the shadows in the underworld.

Немецкий оригинал:
Heine    Der Scheidende

Erstorben ist in meinen Brust
Jedwede weltlich eitle Lust
Schier ist mir auch erstorben drin
Der Hass des Schlechten, sogar der Sinn
Fuer eigne wie fuer fremde Not -
Und in mir lebt nur noch der Tod !
Der Vorgang faelt, das Stueck ist aus
Und gaehnend wandelt jetzt nach Haus.
Mein liebes deutsches Publicum,
Die guten Leutchen sind nicht dumm,
Das speist jetzt ganz vergnuegt zu Nacht,
Und trinkt sein Schoeppchen singt und lacht -
Er haette Recht, der edle Heros,
Der weiland spracch im Buch Homeros:
Der kleinste lebendige Philister
Zu Stukkert am Neckar, viel gluecklich ist er
Als ich, der Pelide, der tote Held,
Der Schatten Fuerst in der Unterwelt.

Перевод Петра Вейнберга    Умирающий

Убито всё в груди моей:
И к благам суетным стремленье,
И ненависть, и отвращенье
К тому, что зло и гадко; ей
Уж нынче стали даже чужды
Моя нужда, чужие нужды;
Всё, всё лежит в могильном сне —
И только смерть живёт во мне!
Спектакль окончен весь. Завесу
Спустили, и, прослушав пьесу,
Любезный немец — зритель мой,
Идёт, зеваючи, домой.
О! милые друзья не глупы:
На их столах дымятся супы,
И сядут ужинать они
Среди весёлой болтовни.
Ах, древний витязь благородный,
Ах, как ты был глубоко прав,
Из уст Гомера провещав:
Филистер, никуда не годный,
Но света белого жилец,
Счастливей в городишке скромном,
Чем я, Пелид, герой-мертвец,
Владыка в царстве ада тёмном.

Роберт Лоуэлл   Гейне, умирающий в Париже -2
(С английского).

И дни, и ночи были любы для меня.
Когда бы я ни прикасался к струнам лиры,
народ рукоплескал, признав во мне кумира
за звуки песен, полных страсти и огня.
Промчалось лето, в пении звеня,
казалось, я собрал все лавры мира.
А тот - бунтуя - поменял ориентиры.
Где я певал, там распря и грызня.
Вложил в свою игру все силы без остатка.
Стакан у губ не умудрился удержать -
и всё шампанское разбрызгалось везде...
О Господи ! Как горько умирать !
О Господи ! Как жить пленительно и сладко
в уютном и родном моём земном гнезде.

Robert  Lowell   Heine    Dying in Paris -2

My day was luckily happier than my night;
whenever I struck the lyre of inspiration,
my people clapped; my lieder, all joy and fire,
pierced Germany's suffocated summer cloud.
Summer still glows, but my harvest is in the barn,
my sword's scabbarded in my spinal marrow,
and soon I must give up the half-gods
that made my world so agonizingly half-joyful.
My hand clangs tj its close on the lyre's dominant;
my insolently raised champagne glass breaks at my lips....
If I can forgive the great Aristophanes
and Author of Being his joke, he can forgive me -
God, how hatefully bitter it is to die,
how snugly оne lives in this snug earthly nest !

Немецкий оригинал:
Heine Mein Tag war heiter

Mein Tag war heiter, gluecklich meine Nacht.
Mir jauchzte stets mein Volk, wenn ich die Leier
Der Dichtkunst schlug. Mein Lied war Lust und Feuer,
Hat manche schoene Gluten angefacht.
Noch blueht mein Sommer, dennoch eingebracht
Hab ich die Ernte schon in meine Scheuer -
Und jetzt soll ich verlassen, was so teuer,
So lieb und teuer mir die Welt gemacht!
Der Hand entsinkt das Saitenspiel. In Scherben
Zerbricht das Glas, das ich so froehlich eben
An meine uebermuetgen Lippen presste.
O Gott! wie haesslich bitter ist das Sterben!
O Gott! wie suess und traulich laesst sich leben
In diesem traulich suessen Erdenneste!

Перевод Петра Вейнберга
Был ясен весь мой день, ясна и ночь моя;
Народ мой ликовал, как только брался я
За лиру стройную — и песнь моя звучала
Отвагой радостной и всюду зажигала
 
Живительный огонь. Теперь ещё стою
Средь лета своего, но жатву всю свою
Я снёс уже в закром — и вот, мне кинуть надо
Всё то, что было мне и гордость, и отрада.

Ах, лира выпала из высохшей руки!
Стакан, который я к губам ещё недавно
Так бодро подносил — разбился на куски…

О, Господи! Как жить и весело, и славно
Здесь, в гнёздышке земном… какая благодать!
И как, о, Господи! противно умирать


Роберт Лоуэлл-15 Потерянная мелодия


Роберт Лоуэлл   Потерянная мелодия
(С английского).

Пока взрослел, происходящее пугало.
Творенья мастеров казались хламом.
Глупели песни. Философия плясала.
Веселье - что вокруг - представилось бедламом.
Пожил - узнал, что смерть грозит и дамам.
Природа всё свежа - лицо уже увяло.
Ты в Мэне создаёшь большие панорамы:
доводишь роскошь той земли до идеала.
Листочки видишь будто в микроскоп.
Там голубичный полк вышагивает гордо.
Вот холм. Артист и леди. Выстрел - хлоп !
Хрипит любовник, будто загнанный муфлон...
Фантазия ! - То Шуберт сел за клавикорды.
Певец за ним запел... - да из гримёрки вышел вон.

Robert Lowell The Lost Tune

As I grow older, I must admit with terror:
I have been there, the works of masters lose,
songs with a mind, Philosophy that danced.
Their vivace clogs, I am too tired, or wise.
I have read in books that even woman dies;
a figure cracks up sooner than a landscape -
your subject was Maine, a black and white engraving,
able to enlarge the formal luxury of
foliage rendered by a microscope,
a thousand blueberry bushes marching up
the flank of a hill; the artist, a lady, shoots
her lover panting like a stag at bay;
not very true, yet art - had Schubert scored it,
and his singer left the greenroom wit her voice.

Примечание.
Название сонета Лоуэлла "The Lost Tune" - "Потерянная мелодия" - перекликается с
песней известного английского композитора Артура Салливена "The Lost Chord" -
"Потерянный аккорд". Песня была написана на стихи английской поэтессы Аделаиды Энн Проктер. Вслед за этим сонетом в книге Лоуэлла размещены два сонета, посвящённые Шуберту.

Роберт Лоуэлл   Смерть и Девушка
(С английского).

Романтик-живописец видит Девушку телесной,
изображает в ней недолговременную юность.
Должна иметь телесность и Смерть, чтоб выступать на сцене.
Веристы Смерть как ипостась не выставляют.
Иначе в музыке... Мне было тридцать лет,
когда у Шуберта услышал тему "Смерть и Девушка".
У Шуберта мы явно слышим умиранье.
Сопоставимы ль темы "Девушка" и "Смерть" - la femme fatale ?
Смерть всех нас вовлекает в драму.
У публики из-за неё к актёрам отношенье холодеет.
Все мёртвые мои друзья и посейчас мои, но что это за собственность такая ?
Стареет ли ? Нуждается ль она в переоценке ?
Они свой голос сохраняют только в фильмах.
Но Девушки живут... - В безумии искусства.

Robert Lowell   Death and the Maiden

In Romantic painting, the girl is Body,
just as she must embody youth to die;
Death too must take a body to make a scene -
verismo has no tenor for death.
But in music...I've been thirty years
hearing the themes of Schubert's Death and the Maiden:
Schubert dying is death audible;
which theme is Maiden, which Death - la femme fatale ?
Death will make melodrama of most of us,
change her chilled, unwilling audience to actors....
These years of my dead friends, still mine - what other possession
allows no aging or devaluation ?
Their names have kept their voice - only in the movies,
the maiden lives...in the madness of art.

Примечание.
Тема "Смерть и Девушка" была позаимствована Францем Шубертом у немецкого поэта
Кристиана Фридриха Даниэля Шубарта (1739-1791).


Роберт Лоуэлл     Форель
(С английского).

Опёрся я на мостик: вода в ручье светла.
Ликуют птицы в небе. Природа весела.
Рыбак удил на блёсны, со мною рядом став.
Форель в два фунта весом примчалась к нам стремглав.
Все трассы этой рыбы мы видели насквозь,
и ей заметить леску нетрудно бы пришлось.
Пока была прозрачна текучая вода,
не принесла б добычи коварная уда.
Рыбак забрался в воду, взбивал песок и муть,
кричал, ногами топал, чтоб рыбу обмануть.
Я понял эту хитрость. Охотника кляну.
Удилище согнулось. Конец пошёл ко дну.
Форель взяла приманку - не выплюнет назад.
Хоть удочка сломалась, ловец в итоге рад.

Robert Lowell   Die Forelle

I lean on a bridgerail watching the clear calm,
a homeless sound of joy is in the sky:
a fisherman making falsecasts over a brook,
a two pound browntrout darting with scornful quickness,
drawing straight lines like arrows trough the pool.
The man might as well snap his rod on his knee,
each shake of a boot or finger scares the fish;
trout will never hit flies in this brightness.
I go on watching, and the man keep the casting,
he wades, and stamps his feet, and muddies the woter;
before I know it, his rod begins to dip.
He wades, he stamps, he shouts to turn the run
of the trout with his wetfly breathed into its belly -
broken whiplash in the gulp of joy.

Примечание.
Стихи, переведённые Лоуэллом и использованные в песне Франца Шуберта,
были написаны немецким поэтом Маттиасом Клаудиусом (1740-1815).


Роберт Лоуэлл Гравюры: Декатур, Старый Гикори.
(С английского).

Где взяли янки их задор и стать ?
Писаки за гроши несли сумбур.
Трубу приставил к глазу Декатур:
магометанам захотелось воевать -
пришлось по Триполи из пушек пострелять.
В ответ на их огонь из амбразур
отправили их в рай, спустили с них семь шкур. -
Хоть и кляла нас "прогрессивная" печать.
Наш Эндрю Джексон гарцевал недаром -
колонны вёл налево и направо
в забавной шляпе и с мечом под стать котурнам -
(Как мог Суворов под Кинбурном).-
Он мог быть и царём и Боливаром,
но стал за демократию и право -
и пушками расширил доступ к урнам.

Robert Lowell Old Prints: Decatur, Old Hickory

Those awful figures of Yankee prehistory;
the prints were cheap once, our good faith came easy:
Stephen Decatur, spyglass skrewed to raking
the cannonspout-smashed Bay of Tripoli -
because the Mohammedans believed in war.
Our country right or wrong - our commanders had no
commission to send their souls to paradise.
Others were more democratic: primitive, high-toned
President Jackson on his hobby horse,
watermelon-slice hat and ballroom sword;
he might have been the Tsar or Bolivar,
pillar of the right or pillar of the left -
Andrew Jackson, despite appearances,
stands for the gunnery that widened suffrage.

Примечание.
Речь идёт о событиях 1804 г. и 1812 г.
"Старый гикори"- ("Старый орех") - это прозвище президента Эндрю Джексона,
правившего в 1829-1837 гг.


Роберт Лоуэлл Стихи-14 Cен-Жюст и др.

Роберт Лоуэлл Сен-Жюст (1767-1793)
(С английского).

Сен-Жюст: как выкрал из молитвенника имя...
Он в броском галстуке и в замшевом пальто,
слегка небрежен и заносчив как никто.

Всё время занят только планами своими;
идёт, как лицедей в спартанском гриме;
твердит, как сотрясает решето:
"Я двигаюсь вперёд по каменным плато,
а Революция - Увы ! - зачахла в дыме.
Рептилии едва ползут сухой долиной.
В Европе новые трусливые идеи.
Я плохо действовал, но мне лишь только двадцать.
Мы упрочним свою свободу гильотиной.
Я строю эшафот так прочно, как умею.
Я выбрал верный путь и стану славно драться.

Robert Lowell Saint-Just (1767-1793)

Saint -Just: his name seems stolen from the Missal....
His chamois coat, the dandy's vast cravat
knotted with pretentious negligence;
he carried his head like the Holy Sacrament.
He thought only the laconic fit to rule
the austerity of his hideous cardboard Sparta.
"I shall move with the stone footsteps of the sun -
faction plagues the ebb of revolution,
as reptiles follow the dry bed of a torrent.
I am young and therefore close to nature.
Happiness is a new idea in Europe;
we bronzed liberty with the guillotine.
I'm still twenty, I've done badly, I'll do better".
He did, the scaffold, "Je sais et je vais".

Роберт Лоуэлл Видение
(C английского).

Крутая крыша, всюду хлюпает вода.
Брезент засыпанный погнутыми гвоздями.
Не поздоровилось подмоченной рекламе.
К имбирным пряникам подобралась беда.
Я сверху вижу членов грозного суда:
как на подбор, с напудренными париками,
меж ними Робеспьер - с горящими очами...
Мой предок-янки был таким же в те года.
Вот мой судья - и сзади гильотина.
Иду на эшафот - и знаю, что скажу.
Не важно: слышно ли и что в словах за суть.
Кому теперь нужны провинность и причина ?
Не важно, чист ли, перейдя свою межу, -
раз жизнь уже ушла, так вспять не повернуть.

Robert Lowell Vision

Sloping, torn black tarpaper on wet roof,
on several; here and there, an uprooted nail,
a downpour soaking the wooden ginger bread,
old ornamentation too labored for revival,
and too much for its time. My judge was there,
frizzled, powdered to perfection, sky-blue
Robespierre, or anyone's nameless, mercantile
American forefather of 1790 -
his head bowed, a hand spiked on each sharp knee -
the cleansing guillotine peeps over his shoulder.
I climb the scaffold, knowing my last words
need not be audible or much to the point,
if my blood will blot my blackest mark -
what does having my life behind me mean ?

Роберт Лоуэлл Наполеон
(С английского).

Я не привык к букинистическим развалам.
Все пыльные тома из закромов извлёк:
сверкали золотом и, вылежавши срок,
знакомили меня с отважным генералом.
Нельзя сказать, что лично был жесток.
Был чужаком, совсем не знатным малым,
но с сильной волей и с талантом небывалым -
так армии других вести в сраженья смог.
Его стальная длань - была роднёй рассудка.
Они в превратностях спасли его не раз.
Он положил в борьбе с десятком разных рас
три миллиона собственных солдат - не шутка !
Никто не скажет, будто он не блюл морали,
но с дымом вся ушла, как пушки отстреляли.

Robert Lowell Napoleon

Boston's used bookshops, anachronisms from London,
are gone; it's hard to guess now why I spent
my vacation lugging home his third-hand Lives -
shaking the dust from that stationary stock:
chap deluxe lithographs and gilt-edged pulp
on a man...not bloodthirsty, not sparing of blood,
with an eye and sang-froid to manage everything;
his iron hand no mere appendage of his mind
for improbable contingencies...
for uprooting races, lineages, Jacobins -
the price was paltry...three million soldiers dead,
grand opera fixed like morphine in their veins.
Dare we say, he had no mo moral center ?
All gone like the smoke of his own artillery ?

Роберт Лоуэлл Перед Ватерлоо, последняя ночь
(С английского).

Всю ночь текли обозы по равнине,
то шум колёс, то вспыхнет грань штыка.
Вблизи поместья Блюхер вёл войска,
а в доме юноша играл на клавесине.
Для девушки играл, с какой прощался ныне.
Сам в зеркало смотрел исподтишка:
в лице была нескрытая тоска,
а в музыке - мольба и гимн его богине.
Он завершил игру последним скерцо,
а следом девушка взглянула из окна,
беспомощно смиряя ужас сердца.
Снаружи - ветер. В доме - тишина.
На зеркале стола, весь хмурый, как не свой,
стал чёрный кивер с мёртвой головой.

Robert Lowell Before Waterloo, the last Night

And night and muffled creakings and the wheels
of the artillery-wagons circling with the clock,
Bluecher's Prussian army passing the estate....
The man plays the harpsichord, and lifts his eyes,
playing tach air by ear to look at her -
he might be looking in a mirror for himself,
a mirror filled with his young face, the sorrow
his music made seductive and beautiful.
Suddenly everything is over. Instead,
wearily by an open window, she stands
and clasps the helpless thumping of her heart.
No sound. Outside, a fresh morning wind has risen,
and strangely foreign on the mirror-table,
leans his black shako with its white deathshead.

Примечание.
Этот сонет - вторая реминесценция, вызванная у Лоуэлла стихотворением Рильке
"Letzter Abend". Первая по счёту - это "Кивер" ("Shako").


Роберт Лоуэлл Ватерлоо
(С английского, пересказ).

Гравюра задавала в доме тон.
На ней, в английском духе презадорном,
в большом сражении упорном
громил Наполеона Веллингтон.
Печатник ловко справиться сумел:
французский цвет стал выглядеть позорным.
Что было синим, стало чёрным.
Английский красный колер посерел.
При Ватерлоо шесть веков сражалось множество полков.
Французы вдохновлялись славой - британцы справились с их лавой.
Напрасно блещут аксельбанты изрубленного адъютанта.
В глазах корнета стих азарт, как бритт отнял его штандарт.
Отпор смирил французский пыл, отчаянный порыв остыл.
Тупилась боевая сталь. Бежала, струсив, вся их шваль.

Robert Lowell Waterloo

A thundercloud hung on the mantel of the summer
cottage by the owners, Miss Barnard and Mrs Curtis:
a sad picture, half life-scale? removed and no doubt
scrapped as too English Empire for our taste:
Waterloo, Waterloo ! You could choose sides then:
the engraving made the blue French uniforms black,
the British Redcoats grey; those running where French -
an aid-de-camp, Napoleon's perhaps,
wore a cascade of overstated braid,
there sabered, dying, his standard wrenched from weak hands;
his killer, a bonneted fog-gray dragoon -
six centurie, this field of their encounter,
death-round of French sex against no...
La gloire fading to save qui peut and merde.

Роберт Лоуэлл Прощаясь с домом. Маршал Ней.
(С английского).

Воздушный Змей взлетел на радость и беду.
Я - вслед за ним. Душа рвалась на части
меж верностью воителю и власти
да совестью, чьи принципы блюду.
Внутри страны закончились напасти.
Росло доверие к гражданскому суду.
Прогресс во всех делах был на виду,
да обострились мировые страсти.
Что ж ! Я был верен ратному труду,
Сражался, как герой, не смог спасти режима
Добили рукавицей до разжима !
В итоге еле шёл, не знал на что иду.-
И в пэра Франции нацеливают дула -
приманка плавает, на снедь идёт акула.

Robert Lowell Leaving Home, Marshal Ney

Loved person, I'm never in the clear with conscience.
I hang by a kitetail. Old lovers used to stop
for the village's unreliable clock and bells;
their progress... more government, civil service,
the Prussian school, the Irish constable,
hardware exploding help on city poor.
The ancien режим locked in place at the tap of a glove;
those long steel scoopnets lie rolled in the bureau....
I hear the young voice of a fresher age and habit,
walking to fame in Paris: "you little knew
I could hardly put one foot before the other.
I passed trough many varieties of untried being,
a Marshal of France, and shot for too much courage -
why should shark be eaten when bait swim free ?"

Примечание.
Маршал Мишель Ней (1769-1815) - сын простого бочара, один из лучших наполеоновских маршалов, участник многих сражений, неоднократно раненный в боях,
пэр Франции, князь Москворецкий, спас остатки разбитой наполеоновской армии при
переправе через Березину. Вместе с Наполеоном потерпел поражение в битве при
Ватерлоо. Был осуждён судом пэров и расстрелян.


Роберт Лоуэлл Бетховен
(С английского).

Пред "Листьями травы" кухонные советы,
что я храню, не блещут красотой,
но, как стихи, в зелёное одеты,
и на обложке - титул золотой.
Живу на облаке, не занят суетой,
съем два яйца - держусь своей диеты.
Ценю лишь верные портреты.
А сам - как Линкольн, как Отелло - не святой.
Бетховен не внимал сверхмодному трезвону.
Романтик, в нём кипел могучий дух.
Не слушал королей, был к их советам глух.
Не поклонялся самому Наполеону.
Кровоточат ли все батальные кундштюки ?
А хор в "Фиделио" - то подлинные муки !

Robert Lowell Beethoven

Our cookbook is bound like Whitman's Leaves of Grass -
gold title on green. I have escaped ins death,
take two eggs with butter, drink and smoke;
I live past prudence, nor possibility -
who can banquet on the shifting cloud,
lie to friends and tell the truth in print,
be Otello offstage, or Lincoln retired from office ?
The vogue of the vogue, what can it teach an artist ?
Beethoven was a Romantic, but too good;
did kings, republics or Napoleon teach him ?
He was his own Napoleon. Did even deafness ?
Does the painted soldier in the painted bleed ?
Is the captive chorus of Fidelio bound ?
For a good voice hearing is a torture.


Роберт Лоуэлл Слушая трио "Эрцгерцог".
(С английского).

Военный неуспех, двоякая пикантность:
разбой, убийства - внешняя галантность.
А брак довёл эрцгерцога до мели:
двум осам не жилось в одной постели.
Под простынёю пропадала импозантность.
Вот вылез палец - где ж тут элегантность ?
Ах ! То ли дело изумительные трели
трёх инструментов, в том числе виолончели.
Всё вкупе: свет Луны и Райский Сад,
бассейн и Ева в окружении наяд.
Всё лучшее в блистательной судьбе:
строй чёрных вязов и скворечник на трубе.
Бетховен и его единственная муза,
и с ним патрон, что млел в тепле того союза.

Robert Lowell While hearing the Archduke Trio

None march in the Archduke's War, or worse lost case,
without promise of plunder, murder, gallantry.
Marriage is less remunerative than war -
two waspheads lying on one pillowslip,
drowning, one toe just skating the sheet for bedrock.
The bright moonlight mackerels heaven in my garden,
fair flesh of the turtle given shape by shell.
Eve shining like an illuminated rib,
forsaking this garden for another bondage.
I so pray this pretty sky to stay:
my high blood, fireclouds, the first dew,
elms black on the moon, our birdhouse on a pipe....
Was the Archduke, the music-patron, childless ? Beethoven
married the single muse, her ear of flint.

Роберт Лоуэлл Гёте
(С английского).

Все ипохондрики, по мысли Гёте,
касаясь всякого искусства,
не ценят в нём искренья чувства.
У них парнасский шарм и гений не в почёте.
Он мыслил и высказывался строго:
"Как я погибну, если я не существую ?"
Он не любил глаголющих впустую.
Он здраво размышлял о вере в Бога.
"Te Deum laudamus" представил афоризмом,
блюдя размер. - Не "pauper amavi",
серьёзно перевёл, не думал о забаве,
не похвалялся рационализмом.
Лишь с демоном своим не думалось сразиться:
душа пылала от влечения к девицам.

Robert Lowell Goethe

Goethe thought logical consistency
suited the genius of hypochondriacs,
who take life and art too seriously,
lacking the artist's germ of reckless charm.
"How can I perish, I do not exist....
The more I understand particular things",
he said, "the more I understand God".
He loathed neurotics for the harm they do,
and fettered Te deum laudamus in her meter,
not pauper amavi. Take him, he's not copy -
past rationalism and irrationalism,
saved by humor and wearying good health,
hearing his daemon's cold corrosive whisper
chill his continuous ardor for young girls.


Роберт Лоуэлл Леопарди, Бесконечность
(С английского).

Мне мил отличный холм, стоящий рядом,
Он очень по душе живым оградам.
Когда приду туда раскидывать умом,
с полгоризонта скрыто за холмом.
Я рассуждаю там о нескончаемых просторах
что за горами.
Там тишина, что для меня невыносима.
Но в сердце у меня покой.
Я слышу, как буянит ветер в кронах.
Я сравниваю тишь во мне и эти звуки.
А в мыслях бесконечность, мёртвые сезоны
и этот самый, что сейчас при мне и жив,
да слухи, что пойдут про нас, и малый выбор...
и тянет: ум сгубить и кануть в море.

Robert Lowell Leopardi, The Infinite

That hill pushed off by itself was always dear
to me and the hedges near
in that cut away so much of the final horizon.
When I would sit there lost in deliberation,
I reasoned most on the interminable spaces
beyond all hills,
the silence beyond my possibility.
Here for a little my heart is quiet inside me;
and when the wind lifts roughing through the trees,
I set about comparing my silence to those sounds,
I think about the infinite, the dead seasons,
his one that is present and alive,
the rumors we leave behind us, our small choice...
it is sweet to destroy my mind, and drown in this sea.

Leopardi L'Infinito

Sempre caro mi fu quest'ermo colle,
E questa siepe, che da tanta parte
Dell'ultimo orizzonte il guardo esclude.
Ma sedendo e mirando, interminati
Spazi di la da quella, e sovrumani
Silenzi, e profondissima quiete
Io nel pensier mi fingo; ove per poco
Il cor non si spaura. E come il vento
Odo stormir tra queste piante, io quello
Infinito silenzio a questa voce
Vo comparando: e mi sovvien l'eterno,
E le morte stagioni, e la presente
E viva, e il suon di lei. Cosi tra questa
Immensita s'annega il pensier mio:
E il naufragar m'e dolce in questo mare.

Примечание.
Джакомо Леопарди (1798-1837), один из лучших итальянских поэтов-романтиков.
Сын графа, родом из Папской области. Слабый, болезненый, горбун, разочарованный
неудачник в течение всей его недолгой жизни. Написал немного, но самоучкой, не
выходя из отцовской библиотеки, стал эрудитом и знатоком многих языков. Его
стихи переведены во многих странах, в том числе в России. Стихотворение "L'Infinito" Лоуэлл переводил и опубликовал дважды. Это одно из самых известных стихотворений Леопарди.



Владимир Ягличич Предисловие

Владимир Ягличич Предисловие к Антологии англоязычной
поэзии XIV-XX веков.
(С сербского).

1.
Давно ни книжки не купил.
Исчез классический рядок.
В саду, что мне всегда был мил,
достойных книг найти не смог.

Распалось время - как просев,
срывается кусками прочь.
А книги взяты на посев
и спрятаны в глухую ночь.

Лишь полуграмотность сильна.
Развалы книг, любой жернал:
уже не в моде старина.
Одна лишь пошлость правит бал.

Как поналезла из болот,
как развела поганый смрад,
а комментирующий сброд
всему тому ещё и рад.

Осталось проклинать свой век,
не то искать иной маршрут:
бежать под сень библиотек. -
Но страх берёт, что их сожгут.

Стеснён наш сад. Вокруг заплот.
Пока совсем не извели,
считаю, что его спасёт
лишь помощь всей родной земли.

2
Нам искони за что-то мстят.
Вменяют всякие грехи.
Нас безнаказанно бомбят.
Моя защита - лишь стихи.
Но в мире есть и благородство.
Есть души, что знакомы мне -
они не те, кому неймётся:
они на светлой стороне.
У них - лишь чистые посевы.
Они поддержат бедняка,
чья доля - горе и тоска.
В их песнях - ни вражды, ни гнева.
Не сыщешь лучших голосов.
Они за мир и сень лесов.

3
Вопрос: к чему нам все тревоги,
совсем не близкий нам простор,
чужие скользкие дороги ?
Полно своих покатых гор !
Ответ: наш поиск бескорыстен.
Нам скучен мрак привычных нор.
Взыскуем беспощадных истин.
У нас на всё открытый взор.

Не хвастаем: сопоставляем,
чей человечней макияж.
Что видим, всё берём в расчёт.
Не упиваемся раздраем.
Готовимся не для продаж.
Хотим прикинуть, что нас ждёт.


Владимир Ягличич Педговор Антологији англојезичког
песништва XIV-XX века
1
Не купих кньигу, давно.
Нема класичне алеје
у врту, данас славном:
што би надохват далье је.
 
Нема. Постоји зјап времена.
Не да се меньа, нестаје.
Враhа се, вальда, до семена,
ноhи сазданьа, бесане.
 
Полуписменост издаје,
куда нас жедне преводе
власт, часописи, кньижаре.
Сад су та дела демоде.
 
Ко прегажена бара.
Одвијугали дим.
И војска критичара
сасвим се слаже с тим.

Остаје да се жали.
Или сумньа у намене.
Библиотеке? Али,
до једне, биhе спальене.
 
Зато се крају приводи
и ограджује перивој.
Све ближеhи се природи,
тихој подршци земльиној.
2
Део смо неке давне глобе,
застрте општом амнезијом;
зато све ово: ви на нас бомбе,
ја вам узвраhам - поезијом.
Духови врсни, одабрани,
не вама хрле, пре би к мени:
они нису на вашој страни,
веh уз свет један поробльени.
 
Ту има клице у семенки,
ту има шуме за дом сенки,
ту има хуле за поганог,
и топле сузе за прогнаног,
ту има влаге у облаку
и живог блата за власт сваку.
3
Лако је: нашто да тражимо
просторе све неблискије?
Свак у ров свој! А лажимо
да нема стазе склискије.
Лако: слепо обневажимо
то што свак види, с чистине!
- Пут смртно лепши ми тражимо
беспоштедношhу истине.
 
Питамо, не да ликујемо,
чија је скупльа шминка,
веh ко колико вреди.
И у чему се разликујемо
од мноштва бучних савременика?
- Само у том што следи.
 
Владимир Ягличич  Двор
(С сербского).

Он вёл со мною в сумерках беседы,
хотя всё кашлял без конца.
Старик про все мирские беды
судил со знаньем мудреца.

А боли в нетерпенье злом
терзали грудь, как пассатижи,
и речь сплелась тугим узлом,
а смерть кралась к нему всё ближе.

Теперь тот сирый двор в цветах.
Их ветер посыпает пылью.
Могила скрыла мёртвый прах.
Те толки стали давней былью.

Вариант.
Двор.
Он вёл со мною в сумерках беседы.
Болел. Был очень одинок...
Старик вникал в мирские беды
и сам судил о них, как мог.

А смерть кралась к нему всё ближе.
Кряхтел и говорил с трудом.
А боль его, как пассатижи,
терзала в нетерпенье злом.

Теперь беседовать мне не с кем.
Могила съела мёртвый прах.
Забор скрипит под ветром резким,
а сирый двор - в живых цветах.

Владимир Ягличич Двориште

Старац је причао, у сутону,
шта, нисам све разумео,
ал волех речи што у мир утону,
какве је причати умео.

И кад закркльа, кад је кашаль
речено у сплет уврзо,
бол груди секну страшан:
да hе умрети убрзо.

Све тамније су стазе у цвеhу,
(лахор их прахом брише)
којима са ньим неhу
проhи никада више.
Владимир Ягличич  Цивилизация
(С сербского).

Я всё же добился успеха,
и большего, чем ждал.
Но велика ль утеха,
когда народ страдал ?

Да, я дождался эха,
пришёл ответный вал.
Ах ! Если б не помеха
от тех, что нас терзал.

Убийца кровью не смущён.
С ним вкупе власть.
И важен мне не свой успех...

Когда народ порабощён,
а лютый враг пирует всласть,
несчастье мучает нас всех.

Владимир Ягличич Цивилизација

Било је, било, успеха
више него по заслузи.
Ал каква је то утеха,
с ценом у дечјој сузи?

Беше песме, и еха -
да се захвалим музи.
Ал оста свет - тле греха:
затвори, калаузи,

убица крвав нехат -
све власт из сенке плати...
За успехом не патим

поготово не личним -
патим због неуспеха
јер је наш, заједнички.

Владимир Ягличич Масштаб
(С сербского).

Ровесники, владельцы премий,
давно уж члены академий.
Конечно, заслужили -
они не простофили.
Талантливы, достойны,
послушны и пристойны.

Выходят в свет без затруднений
собрания их сочинений.
Так смотрят гордо, будто Крезы,
на золочёные обрезы.
Тома пекутся как в печи -
за них берутся толмачи.

Совсем не малые романы
с успехом пишут постоянно,
а, если критики не злы,
их балуют за похвалы;
за все рекламные их строчки,
как шавок, водят на цепочке.

А если б было всё иначе
(пытаюсь сам решить задачу):
кто б сочинял так много баек
для незатейливых хозяек ?
Кого хвалили бы без счёта,
гоня таких, как я, в болото ?

А чем бы сам мог похвалиться ?
Что силы были на пределе ?
Что еле-еле смог отбиться
как сдать в психушку захотели ?
Закрыли для меня печать.
Хотели посадить за что-то.
И днём и ночью волчья рать
за мной вела свою охоту.

Но я и до сих пор готов
отдать весь пыл мой без остатка
и снова побудить бойцов
вступить в отчаянную схватку.

И раз всё это мой масштаб,
а не любовь лишь только к фразе.
так докажу, что я не слаб
вести людей, поднявшихся из грязи.

Владимир Ягличич Мере

Моји врсници песници
сви су веh академици,
сигурно и по заслузи,
а не, као ја, баксузи,
и суштински даровити -
суздржани и повитни.

Изашли из својих забрана
имају дела сабрана,
кньига за кньигом ниче,
преводима се диче,
и заменише ниске
страсти за златотиске.

Пишу велике романе,
нико никад да омане,
свако свог критичара
брижно негује, ствара -
и за успешну продају
на повоцу их водају.

Ал да је нешто друкчије,
(мисао каткад мучи ме)
ко би писао бајчице
за доконе домаhице,
ког би у блато свалили,
ког на сва уста хвалили?

Чиме ја да се похвалим?
У вечној изнудници
шта са мном нису пробали?
Нудили су ме лудници,
тамничким апартманима,
рукописе одбијали,
и ноhима и данима
у мрачном лову вијали.

А кад би, овде-онде,
име у вести промакло,
само би бојнике фронтне
на нову хајку подстакло..

Ако је ово мера ти
сврстај се у том рату,
јер ја hу своје терати
чак и у живом блату.












Владимир Ягличич Карл Пятый


Владимир Ягличич Карл Пятый
(C сербского).

Как только умерла безумная Хуана,
переменился император Карл,
лишь ненасытным всё ещё остался.
Форелью угощался,
любил паштеты из угрей.
От одного из пап
имел освобожденье от постов.
Хотя с мирскою жизнью распростился,
а всё же до конца ещё король.
Он выбрал Тахо и решил здесь умереть.
О Господи ! Но как он поступил !
Он выбрал гроб и в нём улёгся
да ищет реквием, чтобы его отпели.
Так мы сплотились рядом с ним,
произнося священные слова,
хотя то было святотатством.
Храм тёмен, лишь подсвечники мерцают.
Потеют свечи. Цезарь дремлет как дитя,
скрестивши руки на груди.
К чему ?
Что умирает вместе с ним ?
Мечта о мировой империи ? Эпоха ? -
Каштановая роща,
бесшумная, но быстрая река. -
Здесь вынужденно совершился
отказ от незаконченной борьбы.
Закат сиявшей ярче солнца
попытки всех объединить и примирить.
Здесь признано, что было зря,
всё то, что делал в жизни.
Могущество, которого достиг,
лишь стало новым пораженьем.
В могилу ничего с собой не унесёшь.

Придите, нищие, и пожалейте короля !

Vladimir Jaglicic  Карло Пети
 
Од кад је царица блажена умрла
променио се цар.
Истина, и далье облапоран,
сатире пастрмке
и паштету од јегулье,
али сам отац папа
даде му разрешенье поста,
јер, цар је он ипак био и
одрекавши се света овог,
приспе овде, на Тиху, да умре.
Али, Господе, шта чини?
У мртвачки је ковчег легао,
опело тражи да му отпојемо,
а ми се уокруг натисли
и свете речи изговарамо,
први пут као хулу.
Црква је мрачна, чираци светле само,
и паке свеhе, и цар ко дојенче спава,
руке на груди скрстив.
Чему?
Шта са ньим умире?
Епоха једна, сан о царствију светском?
Овде, у шуми кестена,
на бистротихој реци,
догодише се:
од борбе одустанак,
залазак велики злаhен сунцем,
покушај помиреньа,
признанье да је узалуд све,
да моh је пораз нов,
да човек ништа у гроб снети неhе.

Приджите, нишчи, пожалите цара.


Владимир Ягличич    Святая Великомученица Людмила
(С сербского).

Чехами Косово признано -
сделан предательский шаг.
Кто поступает низменно -
видимо, сам себе враг.

От ветра трясутся листья.
В сучьях упорства нет.
Славянскому единству
снова сломали хребет.

А я б хоть сейчас к святыне
опять обновил свой след -
пришёл бы к сербской княгине,
что чехам открыла свет.

Как сердце ни успокаивай,
попытка будет пустой.
Кроме Марины Цветаевой,
не знаю такой святой.

От лютой беды не спрятаться,
и помощи - никакой.
Отныне одни лишь натовцы
всех давят железной рукой.

Владимир Ягличич    Льудмила

Чешка држава против Срба?
Чешка признала Косово?
Зар ньена деца голотрба
против себе hе поново?

Зар да порекнем лишhе
кад затрепери чисто?
Да не верујем више
у словенско јединство?

Да ми је ногу, ја бих, дрско
и ходочасно, пешке,
владарки, кнегиньи српској,
и заштитници Чешке.

Заштиту таквог вожда
има ли наше доба плеве?
А такве није било, можда,
све до Цветајеве.

За владавину најгорих
дошло је доба. Зато
узалуд вековни напори,
и сад је штити НАТО?.


Владимир Ягличич  О правах человека.
(С сербского).

Красивым слогом изъяснялся Томас Пейн.
Но "Paine" - не "радость" и совсем не "право".
"Paine" - это "боль".
Плантатор о рабах сказал бы:
"Кому ж ещё работать ?
Мы поселились здесь на новых землях,
чтоб стать владельцами.
Индейцы - лежебоки,
на гибель обречённые вояки.
Скорее встретят смерть в бою,
чем пахотой займутся.
От мёртвых пользы нет.
Вот африканец может покориться.
Услышит грозный свист хлыста
и будет опасаться карающей руки.
Таким и хижины пригодны, чтоб плодиться.
Число работников растёт".
Красивым слогом изъяснялся Томас Пейн.
Но в Массачусетсе теперь
нам начали твердить о человеческих правах.
Черна их кожа, две руки и две ноги.
Откуда в нас такое убежденье,
что мы владельцы тех не наших рук
и можно без суда прикончить человека
за то, что непочтительно взглянул;
за то, что пожелал быть с нами равным.
Но как теперь нам обходиться с ними,
с ещё себя не осознавшей силой,
с их чёрной магией и каннибальством,
с болезнями, что исстари их мучат
и заражают городские гетто.
Они здесь появились, приведя
с собой своих чертей и бесов,
и сохранив все предрассудки.
Мы их нашли за океаном, перевезли сюда,
но не избавили от прежних бед.
А как от них освободиться,
помимо терпеливого служенья
своим родным и Богу ? -
Итак мы уничтожили индейцев
и сделали рабами чернокожих.
Теперь у нас на очереди Мир:
не досконально нам понятный шар,
что затерялся во Вселенной.
Что делать дальше мы не знаем.
Что выстроишь на существующих основах ?
Когда ж возникнет "Дивный Новый Мир"** ?
До той поры о человеческих правах
возможно говорить лишь со стеклянною усмешкой.

Владимир Ягличич Поводом льудских права
 
Лепо је писао Тома Пејн*,
али "пејн" значи бол, а не радост,
понајманье право.
Плантаже дувана вапе за радницима,
а ко да ради?
Дошли смо у нову земльу
да постанемо господари.
Црвенокошци су ленчуге,
изумируhа ратничка фела,
пре изаберу смрт него
плуг у рукама,
а од мртвих никакве користи.
Ал црни Африканци умеју да се покоре,
зачути претеhи фијук бича,
презати од замаха господареве руке,
множити се и плодити у чатмарама,
месити будуhу радну снагу.
Лепо је писао Тома Пејн,
али сад нама у Масачусетсу
на нос излазе права човекова.
Црна пут, две руке и ноге,
откуд нам и помисао
да су те тудже руке наша својина,
да можемо човека убити без казне,
због мутног погледа у оку,
због помисли да би нам раван могао бити.
Јест, али куда сад с ньима,
са снагом несвесном себе,
са вуду магијом и льудождерством,
с будуhим болестима расе
која hе преплавити градска гета?
Они су код нас по своје дошли,
као и лжаво што је.
Своју смо пресуду и своје огледало
повукли преко океана,
беде се не ослободисмо
А шта је ослободжење
ако не мирни слуга
ближньима и Богу?
Црвенокошце смо затирали,
црнце робовима чинили,
а сад је на реду свет,
полусмислена кугла изгубльена
у васельени.
За далье hемо видети.
На таквом темельу шта да изидаш
до нови врли свет**?
Дотле, о правима човека
чаврльамо,
уз осмех стаклени.

Примечание.
*Томас Пейн (1737-1809)- англичанин, сын ремесленника, не получивший классического образования, бывший в молодости моряком и менявший разные профессии, попал в Америку в 37 лет с помощью Бенджамена Франклина и проявивший себя в Англии, во Франции и в Америке как философ-рационалист, писатель, публицист, ставши одним из "отцов-основателей" США. Наиболее известные его работы: памфлет "Здравый смысл" (1776), трактат "Права человека" (1791), философский труд "Век разума" (1794). Его выступления вдохновляли американских
повстанцев, боровшихся против английских колониальных войск. Как революционер-
республиканец он был членом французского Конвента, примыкал к жирондистам, выступил против казни короля (за его высылку); якобинцами был заключён в тюрьму и чудом избежал казни. В конце жизни его популярность в Америке завершилась
забвением, в частности из-за выступлений против клерикалов. Томас Пейн всегда
последовательно выступал за полное искоренение узаконенного в США рабства.
**Дивный новый мир - ссылка на роман антиутопию Олдаса Хаксли (1932 г.).
Аldous Leonard Huxley (1894-1963).


Владимир Ягличич  Линкольн
(С сербского).

Мы победили Юг. Уже стихает брань.
Не станет мятежа и произвола.
Я должен прочно сшить разодранную ткань:
не допущу Державу до раскола.
Уже заплачена кровавая цена.
Мы храбро шли на гибельные риски.
Вся сила духа оказалась нам нужна,
а Грант, вдобавок, выпил много виски.
Мы выиграли славное сраженье.
Весь Мир нас ободрял, смотря из-за кулис...
Так вечером иду на представленье -
глядеть на шалости актёров и актрис
в потешной мелодраме... Как знать, что там
был роковой рубеж, где должен пасть и сам ?

Владимир Ягличич Линколн

Рат је завршен. Поражен је Југ.
Држава јака расколе не трпи.
Схватио сам у чему је мој дуг:
у игли која поцепано крпи.
Ал успех има цену крви льудске.
А што се Гранта тиче - и вискија.
Ко хоhе проhи кроз ушице уске
мора сву душу на нос да искија.
Али је било доста. Нек поприште
пренесе се на светла позорнице:
вечерас hу и ја у позориште
да гледам глумце, публику, глумице.
Но да л представа може да ода ми
на ком попришту пашhемо ми сами?


Роберт Лоуэлл - 13 Стихи

Роберт Лоуэлл  Марло
(С английского).

Забот не знал, но служба тайная опасна.
Любил разгул и развлекался невпопад.
Уверен был, что проживу хоть пятьдесят.
Пил в Дептфорде с друзьями, а напрасно.
Мы в двадцать девять угадать судьбу не властны.
В театрах лишь триумфы шли подряд.
Любой дружок по похожденьям был как брат,
хоть чёрт их разберёт, к чему они причастны.
Ценил свой круг друзей. Платил за всех верзил.
Когда вспылил за фрезеровы* шутки,
он нож воткнул мне в глаз и с тем мозги пронзил.
Бастард взошёл на крест за пошлые погудки !**
Труды ж мои, однако, не пропали,
потом все пьесы отчеканят на металле.

Robert Lowell  Marlowe

Vain surety of man's mind so near to death,
twenty-nine years with hopes to total fifty -
one blurred, hurried, still undecoded month
hurled Marlowe from England to his companion shades.
His mighty line denies his shady murder:
"How incontrollably sweet and swift my life
with two London hits and riding my high tide,
drinking out May in Deptford with three friends,
one or all four perhaps in Secret Service.
Christ was a bastard, his Testament's filthily Greeked** -
I died seating, stabbed with friends who knew me -
was it the bar-check ?...Tragedy is to die...
for that vacant personage, Posterity;
my plays are stamped in bronze, my life in tabloid".

Примечания.
*Фамилия убийцы - Фрезер. Дело замяли. Было решено, что он убил друга-писателя при самозащите.
**
В оригинале строчка звучит как богохульство. В переделке она изменена.

Роберт Лоуэлл Мария Стюарт
(С английского).

Снежинки в танце залепили им все взоры.
Вдвоём с любовником помчались без дороги,
прикончив мужа, уносили ноги.
Съезжали вниз, катя по косогору.
Бурьян - весь в пиках - выстроил заборы.
Грозил их задержать да изловить в итоге.
Вслепую мчались в сумрачной тревоге.
Спасала лишь машина в эту пору.
Взревел мотор, прогнав с пути народ.
Увы ! Один чудак забрался на капот.
Разлёгся там, вцепился понахальней,
совсем загородил фронтальное стекло.
Прогнать такого было тяжело.
Кошмар был долог. Завершился спальней.

Robert Lowell Mary Stuart

They ran for their lives up nightslope, gained the car,
the girl's maxi-coat, Tsar officer's, dragged the snow,
she and he killed her husband, they stained the snow.
Romance of the snowflakes ! Men swam up the night,
grass pike in overalls with scythe and pitchfork;
shouting, "Take the car, we'll smash the girl".
Once kings were on firstname terms with the poor,
a car was the castle, and money belonged to the rich....
They roared off hell-wheel and scattered the week mob;
happily only one man splashed the windshield -
they dared not pluck him, it was hard at night
to hold to the road with a carcass on the windshield -
at nightmare's end, the bedroom, dark night of marriage,
the bloodiest hands were joined and took no blood.

Примечание.
Роберт Лоуэлл, вдохновлённый ночными скачками королевы Марии Стюарт на коне,
в этом сонете решил покатать её в автомобиле.

Роберт Лоуэлл Рембрандт
(С английского).

Хоть в трещинках лицо - моё бы так дышало !
Вот пара брачная: поближе подойди.
Жених притронулся к невестиной груди.
Почти как гобелен для украшенья зала.
Не грудь - подснежники. Взрастили их дожди.
Голландцы часто мешковаты - груды сала.
Тучна их живность.- Им примером стала.-
И вот Вирсавия. На чрево погляди !
Обтёрта насухо ей преданной рабой.
Та обожает в госпоже любую складку
и каждый палец проверяет для порядка.
Хозяйка с гордостью любуется собой.
Не сыщешь идола прекраснее и глаже,
чем эта дама на картине для продажи.

Robert Lowell Rembrandt

His face crack... if mine could crack and breathe !
His Jewish Bridegroom, hand spread on the Jewish Bride's
bashful, tapestried, level bosom, is faithful;
the fair girl, poor background,, gives soul to his flayed steer.
Her breasts, the snowdrops, have lasted out the storm.
Often the Dutch were sacks, their women sacks,
the obstinate, undefeated hull of an old scow;
but Bathsheba's ample stomach, her heavy, practical feet,
are reverently dried by the faithful servant,
his eyes dwell lovingly on each fulfilled sag;
her unfortunate body is the privilege of service,
is radiant with an homage void of possession....
We see, if we see at all, through a copper mist
the strange new idol for the marketplace.

Роберт Лоуэлл Робеспьер и Моцарт на подмостках.
(С английского).

Для Робеспьера был премудрым лишь он сам.
Без гильотины обращалась жизнь в ненастье.
"Крушите замки, созидайте новый храм". -
Был тут же сам казнён, когда лишился власти.
Проклятия и смех вздымались к облакам.
Его Республика не обещала счастья,
а Добродетель обратилась в стыд и срам.
"Смотрите на финал из всех замочных скважин !"
Да мало кто глядеть его приник.
Спектакль поярче обеспечил Людовик.
Тот был, действительно, силён и эпатажен...
У Моцарта пассаж взлетал, как метеор,
но занавес затем не падал, как топор.

Robert Lowell Robespierre and Mozart as Stage

Robespierre could live with himself: "The republic
of virtue without la terreur is a disaster.
Loot the castles, give bread to Saint Antoine".
He found the guillotine was not an idler
hearing death to Robespierre from Convention floor,
the high harsh laughter of the innocents,
the Revolution returning tо grand tragedy -
is life the place where we find the happiness,
or not at all ?... Ask the voyeur
what blue movie is worth a seat at the keyhole....
Even the prompted Louis Seize was living theater,
sternly and lovingly judged by his critics, who knew
a Mozart's insolent slash at folk could never
cut the gold thread of the suffocated curtain.

Роберт Лоуэлл Господь-часовщик
(С английского).

Не нужно истеричного нажима.
Да, жизнь нас всех в конце не пощадит.
Сужденье это неопровержимо,
так говорят теория и быт.
Но в жизни заодно нерасторжимы
её огонь и то, что в нём горит.
Различны лишь составы и режимы.
Огонь всё съест и никогда не сыт.
Огарки снова - для другого старта -
вбирает жизнь в какой-то новый миг.
Согласно мненьям Пейли* и Декарта,
Господь берёт их, будто часовщик,
и запускает в хитрый аппарат.
Часы не отстают и не спешат.

Robert Lowell Watchmaker God

Say life is the one-way trip, the one-way flight,
say this without hysterical undertones -
then you could say you stood in the cold light of science,
seeing as you are seen, espoused to fact.
Strange, life is both the fire and fuel; and we,
the animals and objects, must be here
without striking spark of evidence
that anything that ever stopping living
ever fall back to living when life stops.
There's a pale romance to the Watchmaker God
of Descartes and Paley; He drafted and installed
us in the Apparatus. He loved to tinker;
but having perfected what He had to do,
stood off shrouded in his loneliness.

Примечание.
*Уильям Пейли (1743-1805) - английский философ, апологет христианства, отстаивавший разумный замысел в природе.


Роберт Лоуэлл Жизнь и цивилизация
(С английского).

Срез вашей юбки выше на вершок,
чем ваши безупречные колени.
Изъяны не видны сквозь ткань чулок -
и я любуюсь совершенством ног.
Гармонию, что дарит людям Бог,
доводит до немыслимой ступени
прилежный и взыскательный знаток,
как ретушёр, что проясняет тени.
Прогресс - дитя начального посева.
Вольтер и Локк увидели в нём прок,
в цивилизации - большой скачок.
Не потому ль Луна впадает в дрожь,
увидев Эрос, что в полёте вхож
и кувыркается в созвездье Дева ?

Robert Lowell Life and Civilization

Your skirt stopped half a foot above your knee,
diamonded your birthmarks by your black mesh tights;
and yet I see your legs as perfect legs -
who would want to finger or approach
the rumination in your figured seater ?
Civilization will always outdo life,
if toleration means to dear and hurt -
that's Locke, Voltaire; the Liberal dies for that,
Bites his own lip to warm his icy tooth,
and faces all vicissitudes with calmness.
That's why there are none, that's why we're none,
why, unenlightened, we shiver once moon
whenever Eros arcs into the Virgin -
as you, no virgin, made me bear myself.

Примечание.
Эрос - околоземный астероид, куда американцы уже успели послать и потом
посадить свой космический аппарат.

Роберт Лоуэлл Pompadour's Daughter
(С английского).

Семейный ужин в иностранном заведенье.
Кто ж матери теперь в любовники попал ?
Кто ж bell'Antonio ? Заводчик ? Генерал ? -
Старьё ! Как круглые мячи в их облаченье.
Их шуточки звучат как оскорбленья.
Кто веселился, кто вопил, один рычал...
Столица. Не ждала что ждёт провал.
Хотелось заблистать в парижском окруженье.
А тут всё сплетни. Не выдерживают нервы.
Хотелось завести не больше двух друзей -
а их не отогнать. Тут целый Колизей.
Мне б муженька сыскать из робкого резерва -
чтоб, кроме роз, его ничто не занимало,
да толку нет о том вещать кому попало.

Robert Lowell Pompadour's Daughter

"Our family reunions in what new foreign bar ?
Which lover will one's mother service this week ?
Her shipowners, generals, peers were bell'Antonios,
almost by definition jerks, les vieux,
bantering insolence stuffed in wet footballs -
charging on her they did not cheer or shout; they growled....
When I sought fame in Paris, I little knew
how near the fall was: speeches, lecture halls,
vast wombs of echoes bound by injured nerve.
I hoped I'd stay a woman if I only loved
one or two friends. I found a million friends....
Now I want to marry the least man,
the top of whose husbandry is breeding flowers -
no sense in shouting truth rom the wrong window".

Примечание.
Bell'Antonio - персонаж из фильма. Красавчик (может быть, даже импотент).

Роберт Лоуэлл Для Джонатана Эдвардса Бог - наихудший грешник.
(С англиского).

Самый ранний спортсмен не летает без толка:
видит красное - тут же несётся на пир.
В удальце просыпается жадный вампир.
Подлетит к пастуху, доберётся до волка.
Эдвардс мыслил. Он зорко оглядывал мир.
Понимал, кто паук, кто слепень и кто пчёлка.
Хоть то не был какой-то чудак-балаболка.
Хоть не лез в мудрецы из первейших задир...

Что ни ночь, я желаю стать лучше во сне.
Как могу, от грехов очищаюсь - как тёркой.
Но в неделе семь дней ! Что мне делать семёркой ?...
Что же Эдвардс о Боге поведает мне ?
Что б ни пил из лекарств - он не станет моложе,
да и "лучший наш мир" не улучшит похоже.

Robert Lowell The Worst Sinner, Jonathan Edwards' God

The earliest sportsman in the earliest dawn,
waking to what redness, waking a killer,
saw the red cane was sweet in his red grip;
the blood of the shepherd matched the blood of the wolf.
But Jonathan Edwards prayed to think himself
worse than any man that ever breathed;
he was a good man, and he prayed with reason -
which of us hasn't thought his same worse ?
Each night I lie me down to heal in sleep;
two or three mornings a week, I wake to my sin -
sins, not sin; not two or three mornings, seven.
God himself cannot wake five years younger,
and drink away the venom in the chalice -
the best man in the best world possible.

Примечание.
Джонатан Эдввардс (1703 -1758) - проповедник, философ, богослов, дед Аарона
Бэрра, третьего вице призидента США. Неутомимый мудрый и красноречивый церковный
деятель, оставивший необъятное количество талантливых учёных трудов.


Роберт Лоэлл Dies Irae - День Гнева - Судный День.
(С английского).

В День Гнева я - Увы ! - в руках у Сатаны,
лишившийся наивности гуляка.
Но Бог везде со мной, среди любого мрака
мне, что ни будь вокруг, слова его слышны.
Он всем велит, по первому же знаку,
не требуя наград и выгод от войны,
смелей спасать всех тех, кого должны,
и быстро прекращать любую драку.
Он прибыл к нам с небес, решив меня спасти.
Он запретил мне лгать и предаваться гневу.
Он не велел вилять то вправо, то налево.
Готов вести, но лишь по честному пути.
Чтоб, рассердясь, не улетел в небытиё,
нам нужно выправлять своё житьё-бытьё.

Robert Lowell Dies Irae

On this Day of anger, when I am Satan's,
forfeited to that childness sybarite -
Our God, he walks with me, he talks with me,
in sleep, in thunder, and in wind and weather;
He strips the wind and gravel from my words,
and speeds me naked on the single way....
You who save those you must save free; you whose
least anger make my faith derelict,
you came from nothing to the earth for me,
my enemies are many, my friends few -
how often do you find me, God, and die ?
Once our Lord looked and saw the world was good -
in His hand, God has got us in his hand;
everything points to non-existence except existence.

Роберт Лоуэлл  Христиане
(С английского).

Не модник, я держал лишь только с Богом связь,
и напрямик к нему всегда все мысли плыли.
Давид с Вирсавией со мной не говорили.
На встречу с женщиной привык ходить крестясь.  
А если Вера управлять мной не бралась,
я не спешил примкнуть ко всякой сбродной силе,
пустые броские идеи не взманили -
милее были мне Господня ипостась
да рай на небе для слепых и угнетённых...
Но, даже с Верою, не скрылся от угроз.
Мы не воротим к жизни массу истреблённых !
Нас угнетает истребительный психоз.
Летят гружёные взрывчаткой эскадрильи
и будут смерть нести, покуда целы крылья.

Robert Lowell Christians

When I am oldfashioned, I hear words,
inner things in us the Lord God alone sees....
David and Batsheba will never tell me
I step on a thumbtack each time I go to a woman,
if Faith ceases to be a torture-machine, it stops -
I miss the white militia, the subtle schoolmen's
abstract-expressionist idea of salvation:
the haven of their heaven sure and uniform,
rest for the weary and sight for the blind.
Yet we were not the kinder when we had the Faith,
and thought the massacred could be reformed,
and move like ironsides through the unwithering white,
squadron on squadron, stiff and sharp and pure -
they move in a body if they move at all.









Монгольфьер-141



Монгольфьер-141
(Стихи посвящаются Уильяму Шекспиру, его Музе и
Сергею Александровичу Луговцеву,
истинному рыцарю русского Венка Сонетов).
1
Мой взор тобой не вечно восхищён.
День на день не похож, и утром рано
ты - как цветок, что к жизни пробуждён
под небом, где ни тучки, ни тумана.
Ты - пташка из ликующих времён.
Ты - героиня дамского романа.
И я тогда твоей красой сражён
и просто восторгаюсь, если гляну.
А к вечеру ты выглядишь усталой.
Уже рассеяна, утомлена.
Исполнив за день труд совсем не малый,
от всех своих забот почти больна.
А взгляд мой, будто нож и рвёт экраны -
ему видны все явные изъяны.
2
Ему видны все явные изъяны.
Нескромен и придирчив каждый взор.
Глаза - надёжная и верная охрана.
Мы не преминем рассмотреть в упор
что встретим - хоть нарочно, хоть нежданно -
любые колеры, любой узор,
при том и все сужденья невозбранны
и любопытство иногда - не вздор.
Да, есть в тебе, подруга, недостатки.
Об этом мне все чувства говорят -
хоть список размещай в тетрадке.
Но сердцем оценил какой ты клад !
На слух набор упрёков не смешон,
но сердцем весь их перечень прощён.
3
Но сердцем весь их перечень прощён.
Нет смысла в рассуждениях о стати.
Возможно, я и сам не Аполлон
и не пижон из первосортной знати.
Нас не допустят в герцогский салон,
не пригласят на светский бал в палате.
Камзол мой прост. Не пышен твой роброн.
Мы спать ложимся в скромные кровати.
Ты не блестишь, как дамы при дворе,
и я не выдаю себя за лорда.
Не щеголяем оба в серебре,
но ходим независимо и гордо.
Пусть ты совсем не королева Анна,
для сердца ты любезна и желанна.
4
Для сердца ты любезна и желанна.
Мила, хоть говорлива, хоть тиха, -
и что ни скажешь: вскользь, не то пространно -
так это не пустая чепуха...
Пусть даже автор - обладатель сана,
ты видишь грани каждого стиха.
Ты не похвалишь песен горлопана,
в которых только пошлая труха.
В тебе живая непреклонность духа.
В явлениях ты видишь всю их суть.
Тебе не свойственны потери слуха,
и будет посрамлён, кто хочет обмануть.
Не только голос - ум твой брал в полон,
хоть был в речах не только райский звон.
5
Хоть был в речах не только райский звон,
твои лились потоками отрады,
бодря мой дух, когда он был смятён.
Лишь для тебя слагал я серенады
и заглушал истошный грай ворон.
А ты не раз спасла меня из ада,
что, то и знай, грозил с любых сторон.
Как был один, меня брала досада.
Увы ! Всесильный дар нам не был дан.
При всём моём пристрастии хвалебном,
я приглушу грохочущий орган
и твой талант не назову волшебным.
Ты мне была поддержкой постоянно.
Увы ! Касанья не лечили раны.
6
Хотя касанья не лечили раны,
не перечесть, как много ран и мук,
приносит жизнь, сминая наши планы,-
тогда нужны подруга или друг.
Не всё ж нам подкрепляться из стакана !
Вино и зелья чуть смягчат недуг,
но мало толку, если мы лишь пьяны.
Нам нужен тот, кто делит наш досуг.
нам нужен унисон переживаний.
Мы слышим наш сердечный перестук
порою даже с дальних расстояний,
когда мы в море на бортах фелюг.
Ты услаждаешь мне и явь и сон,
но не амбре твоим я завлечён.
7
Но не амбре твоим я завлечён,
не платьем, не причёской, не походкой,
я знаю, ты серьёзней всех матрон
и споришь грацией с любой красоткой.
Достойному отвесишь ты поклон
и не захочешь спорить с грубой тёткой.
Тебе нейдёт занудный светский тон,
зато в селе ты всех дивишь чечёткой.
Ты не из тех, что мчат на помеле.
Ты можешь быть строптивою и кроткой.
Всегда упруго ходишь по земле.
Ты обладаешь разумом и смёткой.
Есть многие причины без обмана,
чтоб мне к тебе тянуться неустанно.
8
Чтоб мне к тебе тянуться неустанно,
расставлены приманки и силки.
С тобой вся жизнь блаженная нирвана,
а без тебя я как в петле тоски.
И тут же мне подобием аркана
тебя рисуют резвые дружки,
то тянут на тенистые поляны
то на пирушки в тесные кружки.
Любовь и дружба спорят за главенство,
то я в гульбе - и в кости всё продул;
то в думаю про брачное агентство,
и в голове один неясный гул.
Хотел прогнать сомненья хоть на пядь,
но доводам ума не совладать...
9
Но доводам ума не совладать
с твоим непобедимым обаяньем.
На облике твоём стоит печать,
                                 
                                       
суждённая лишь редкостным созданьям.
В том я могу и Ад подозревать,
и небеса с их радостным сияньем.
Пусть станешь просто пестрядь надевать -
все будут льнуть и духом и сознаньем
В твоих глазах то радость, то печаль,
они как пара нежных незабудок,
и в них недосягаемая даль.
Посмотришь - и теряется рассудок.
И мысли - в рассыпную, в бегство,              
хоть мне б на них хотелось опереться.
10
Хоть мне б на них хотелось опереться,
но мысли с сердцем часто не в ладу.
Я холодею и не знаю, как согреться:
с тобой расставшись, лучшей не найду.
Я разрываюсь и не вижу средства
хоть как-нибудь избыть сво беду.
Вопрос сложнее всех, что были с детства:
как мне ввести тебя в свою среду.
Как одолеть приятельскую спесь ?
Они себя сочли почти что знатью.
Подумай и сама: прикинь и взвесь:
сумеешь ли осилить неприятье ?
И чем мне дальше жизнь свою считать,
когда бы от тебя смел оторвать ?
11
Когда бы от тебя смел оторвать
нелепое моё существованье,
отринув махом божью благодать,
моё вседневное очарованье -
кем мне тогда пришлось бы стать ?
А если наша жизнь - одно страданье
и цель твоя везде меня терзать ? -
так благо нахожу и в том терзанье.
Всего ужасней - просто пустота,
одно лишь прозябанье без кумира,
лишь мрак и безнадёжная тщета
в сплошной грязи безжалостного мира.
К тебе ж смогло с любовью притерпеться
порабощённое тобою сердце.
12
Порабощённое тобою сердце
идти с тобой готово в шторм и штиль.
Я - вроде твоего единоверца.
Мы вместе мнём крапиву и ковыль.
Будь ты полна, хоть сахара, хоть перца,
пойду с тобой в молебен и в кадриль.
Могу тебе служить, как самодержцу,
начну сдувать с тебя и снег и пыль.
Ты - очень разная, всегда другая:
то весела, то злишься м ворчишь.
И я тебя, бывает, разругаю,
бывает посмеюсь, когда шалишь.
Мне внятно всё, на чём ты настоишь.
Ты - хуже, чем чума; и ты же - мой фетиш.
13
Ты - хуже, чем чума; и ты же - мой фетиш.
Мы - разные, характеры не схожи.
Мы выросли под сенью разных крыш.
Так мне любезней ты; тебе - малыш.
Мне ж кажется, что мы одно и то же.
Юнцом я выбрал книги - не бердыш.
А ты в своём селе плела рогожи.
Я лицедейством приобрёл престиж.
Но кажется, что я тебя убоже.
Как взглянешь на тебя - уже не устоишь.
Во-первых, ты свежее и моложе;
и, во-вторых, улыбчиво глядишь.
Ты вводишь в грех; и ты ж меня казнишь.
14
Ты вводишь в грех; и ты ж меня казнишь.
Нашёл тебя - забылись все ненастья.
Впервые ощутил уют и тишь.
Мне, наконец, попалась птица счастья,
хоть ты не шёлк и весело финтишь.
Гуляют франты, окна наши застя.
Один готов сманить тебя в Париж.
Кто я   для них ? - Не джентльмен и без власти,
хоть всюду принят; в моде как актёр.
Хотя зовут в пиры и на охоты,
боюсь, что кто-то подползёт как вор.
Не все дружки большие доброхоты.
И, если близ тебя иной пижон,
мой взор тобой не вечно восхищён.
15
Мой взор тобой не вечно восхищён.
Ему видны все явные изъяны,
но сердцем весь их перечень прощён.
для сердца ты прекрасна и желанна,
хоть был в речах не только райский звон.
Увы ! Касанья не лечили раны,
и не амбре твоим я завлечён,
чтоб мне к тебе тянуться неустанно.
Но доводам ума не совладать,
хоть мне б на них хотелось опереться,
когда бы от тебя смел оторвать
порабощённое тобою сердце.
Ты - хуже, чем чума, и ты же - мой фетиш.
Ты вводишь в грех, и ты ж меня казнишь.
Оповещение:
Со всеми сонетными венками автора, собранными в отдельную электронную книгу,
можно знакомиться по следующему адресу:

https://drive.google.com/file/d/1UsnoFDMqc_Aj33wZT1Fc7HXB0F8shglI/view?usp=sharing



Владимир Ягличич Константин Драгаш



Владимир Ягличич   Константин Драгаш

Владимир Ягличич  Константин Драгаш
(С сербского).

Царь встретил смерть в сраженье.
Как написал историк, он был умён,
несуетлив и скромен. Он делал то, что должен.
Он быстро разгадал желания Мехмеда -
и, с подданными разделив,
он сам избрал себе судьбу.
Ему ни в чём обычно не везло.
В женитьбе - тоже.
Он Богородицу на улицы понёс -
икона выпала из рамки.
Четыре дня, в ненастье, солнце было мрачным.
Царь понял, что никто: ни римский папа,
ни повелители французов или немцев,
ни русские, ни сербы, ни болгары - не помогут.
Нет каталонских, нет венецианских кораблей.
И небо провалилось, чтоб высосать его.
Одна земля - опора.
Когда иноплеменники нахдынут на святыню,
то меч пребудет до конца с последним императором Царьграда,
Как люб ему, как дорог сердцу меч !
"Прощай же, Византия !" - вскрикнул этот родич сербов.
"Прощай страна, что ценит веру наших предков !
Приходит новый день. За новым чёрным днём
опять настанет утро - хоть новая, но чёрная заря.
Кровь мучеников рдеет на дорогах и на плацах,
где наших праведников будут проклинать.
Грядущее грозит столетиями рабства.
Как я хотел бы в это не вникать,
Хотел бы позабыть истекшие века.
Но мне моё сознание пророчит, не смолкая.
И совесть упрекает, что не исполнил, что велел мне долг.
Воображение витает где-то между добром и злом,
а вечность предстаёт покрытой тенью областью терзаний".
 
Владимир Ягличич  Константин Драгаш

Цар је умро бореhи се,
био је уман и скроман, ако је веровати
једном историчару. Брз да схвати дужност,
није му дуго прониhи требало Мехмеда.
Одабра судбину своју сам,
с поданицима је поделивши.
Ништа му није на руку ишло,
чак ни да се ожени.
А кад је Богородицу изнео на улице,
из рама икона испаде,
олуја поче, у дан четврти помраченога сунца.
И схвати цар да помоhи од римског папе,
од француског кральа, од немачког цара,
од Срба, Руса, од Бугара - нема.
Нигде бродова из Венеције, из Каталоније,
провалило се небо да га усиса,
земльа га држи још,
само мач веран остаhe последньем цару Византије,
пре него насрну на олтар иноплемени.
Мач ньегов заволе срце ньегово!
Збогом, последньи царе српске крви, збогом Византијо,
збогом римска империјо, веро предака збогом!
Починье нови дан, а црн је нови дан,
починье ново јутро, тамно је ново јутро,
крв праведника шкропи наше улице и тргове,
крв праведника проглашених кривима,
векови ропства су пред нама.
Можете ме ослободити сазнаньа,
можете ме ослободити историје,
али ме не можете ослободити свести
о мојој својини одузетој и дугу неодуженом.
Негде изнад добра и зла моја утвара лебди
и дуго, у дугу вечност, с места патнье сен не помера.

Примечания.
Здесь повествуется о предсмертных мыслях и словах последнего императора Византии
Константина XI Драгаша. Его империя окончательно погибла под натиском турок в 1453 году. Погибший император родился в 1404 году, правил в 1449-1453 гг. Драгошем он был назван, потому что его мать Елена была сербиянкой, дочерью другого Константина Драгаша.
(Константин Драгаш, он же Константин Деянович (1355-1395) - был внуком сербского
короля Стефана Дечанского и дедом последнего византийского императора Константина
XI Драгаша. После битвы при Марице (1371 г.), когда было разгромлено Сербское
царство, всё переменилось. Вслед за отцом Деяном и своим старшим братом Йованом, Константин стал с 1378 г. феодальным магнатом (деспотом) обширной области в восточной Македонии (Вельбуджского деспотства) и правил как вассал турецкого султана. Как союзник турок принял участие в битве против валахов при Ровине (1395 г.). Турки тогда победили, но Константин Драгаш был убит, а деспотство было впоследствии включено в состав Оттоманской империи).

Владимир Ягличич   Робеспьер
(С сербского).

Враг революции.
Он речь держал о человечности,
когда казнил Дантона и сторонников рассудка
и толпы граждан посылал на гильотину -
и неизвестных, и известных.
Был наш...
Он новую религию придумал
и проповедовал в речах гуманность. -
Стал нам врагом.
С чего бы ? Его душила кровь Дантона,
и оттого уж нет ему спасенья.
И оттого стрелял Меда,
что челюсть Робеспьеру раздробил.
Пусть больше ничего не говорит !
Он всё уже сказал.
Ему Самсон и голову потом
отсёк от тела.
Кровь кормит Революцию
а не какая-то идейная причина.

Владимир Ягличич Робеспјер

Непријатель револуције,
одржао је говор о човечности.
Док је убијао -
Дантона, обожавателье разума,
док је слао јатима на гильотину,
знане и незнане,
наш је још био.
Али, он нову религију заводи,
он о човечности говоре држи,
непријатель је постао.
Зато га гуши Дантонова крв,
зато му спаса нема,
зато је Меда пуцао
и чельуст му раздробио.
Не треба више да каже ништа,
све је рекао.
Зато hе Самсон и ову главу
да одвоји од тела.
Револуцију храни крв,
а не у име чега.

Примечание.
В стихотворении названо имя молодого жандарма Меда. Этот хвастливый военный всю
жизнь настойчиво утверждал, что именно он прострелил челюсть Робеспьера при аресте, ставя это себе в большую заслугу. За более чем двести лет никакая экспертиза не смогла сколько-нибудь уверенно установить, то ли стрелял жандарм,
то ли Робеспьер пытался совершить самоубийство, то ли стреляли оба. Сам Меда (не
то Мерда), служил в разных армиях, участвовал в нескольких походах, дослужился до
полковника и был убит в Бородинской битве.

Владимир Ягличич  Приск
(С сербского).

Мы добирались дикими степями.
Волов впрягали. Где на лодках, где верхом.
Заместо хлеба ели просо,
и пили не вино, а медовуху.
Нас всюду принимали с честью.
Была еда, питьё. Стелили мягко
и клали с молодухами, чтоб слаще спали.
Ни я, ни Максимин не знали, кто наш третий.
Он нам Вителием назвался.
Мы поняли, что ехал с тайной целью.
Лоб был слегка плешив,
затылок рыжеват, в глазах усмешка.
Решили, ты его удачно выбрал, Цезарь
Добравшись, стали во дворе и ждали смерти,
пока не обслужили молодайки из гарема,
и спрос пошёл о той, чей перстень он носил.
Потом для нас запели барды
и в песнях вспоминали битвы и походы.
Тот варвар многих истребит, о Цезарь.
И нет конца и края будущим страданьям.
Вителий был с большим почётом принят.
Не мог и шага сделать без эскорта.
Не будь к нему излишне строг.
Всё, что возможно было, он исполнил.
Мы возвращаемся живыми, Цезарь,
хотя, по сути, дела не свершив.
Наш вклад в историю не состоялся.
Дикарь к нам ближе, чем когда-то Ганнибал,
и гуси не спасут при будущей осаде.
Аттила, это то же, что мы сами, Цезарь !
Но как сказать про это в очи Риму,
да и тебе - ведь знаешь сам - страшась, что знаешь ?
Я там увидел нас самих
и нашу очевидную погибель:
то Божий Бич - судьба сегодняшнего мира.

Владимир Ягличич  Приск

Кроз дивлье землье јездили смо
на коньима, чуновима, на воловским запрегама,
уместо хлеба просо смо јели,
место вина пили медовину.
Свуда нам указиваху почаст.
Од јестива и пиhа до удобних лежаја,
с младим женама за угоднију ноh.
Ни ја ни Максимин не познавасмо оног треhег,
сем да Вителије му беше име,
али смо знали да тајних намера има.
Ньегово благо проhелаво чело,
жути залисци и тајновит осмех,
говорили су: добро си одабрао, о царе!
Гостили смо се у дворишту ньеговом, ишчекујуhи смрт,
док су нас служиле младе жене из харема,
док се распитивао за Хонорију чији прстен носи.
После су нам певали бардови,
сеhајуhи се царских похода.
Многе hе поклати госа овај, царе,
и нема краја страданьу будуhем.
Вителија нарочитом пажньом
обасуше: ни мрднути без пратнье.
Зато не суди строго о ньему,
учинио је што може.
Враhамо се живи,
али необавльена посла, о царе,
и то је сав наш допринос историји.
Варвари су ближе него Ханибал што је био,
и гуске нас неhе спасити будуhе опсаде.
Атила, то смо ми сами, царе,
али како то Риму реhи у очи,
или теби који знаш и бојиш се онога што знаш?
Нас саме видео сам тамо,
нашу пропаст очиту,
бич божји, будуhност света овога.

Примечание.
Речь идёт о полулегендарных исторических событиях, сбивчиво, мало и противоречиво
толкуемых в источниках. Стихотворение - это как бы отчёт римского дипломата Приска о посольском посещении ставки Аттилы. Аттила - повелитель гуннской державы, сплотившей многие кочевые и прочие племена, в том числе германские, и
захватившей в IV-V веках значительные области в Западной Европе. Венгерсие короли
впоследствии объявили себя потомками Аттилы. Грозного Аттилу, вождя варваров,
тогда называли Flagellum Dei - "Гнев Божий" или "Бич Божий". Посольство Приска
историки предположительно относят к 448 году, когда Аттила двинул своё войска на
Запдно-Римскую империю. Приск отчитывается перед императором Валентинианом,
правившим тогда в Равенне. Начало войны связано с незамужней сестрой императора
Гонорией (417-455). Полный её титул Domina Nostra Iusta Grata Honoria Pia Felix
Augusta. Августой она называется как внучка императора Феодосия Великого, как
дочь Констанция III, который кратковременно перед смертью делил пост императора с
императором Гонорием. Наконец, она сестра действующего императора. Гонорию уличили в том, что она завела любовника. Любовника казнили. Гонорию помиловали по
заступничеству матери, но выслали из Равенны под надзор родственников в Константинополь. Надеясь получить свободу, Гонория якобы посылает кольцо Аттиле с
просьбой о помощи. Тот понимает этот поступок как приглашение обручиться с нею.
Далее он будто бы объявил, что идёт на Рим по невесту. Этот его поход был неудачен. В 453 г. он умер, перепившись на своём свадебном пиру, когда выбрал в
жёны красавицу Ильдико. По другой версии его заколола какая-то из других жён.
Согласно германскому эпосу "Старшая Эдда", его убила супруга Гудрун.

Владимир Ягличич Рустикело
(С сербского).

Не то шутник, не то свихнувшийся умом -
он говорил о невозможном по природе.
Спешу всё записать, скрипя своим пером.
Хоть я - не Геродот, теперь стал кем-то вроде.

Внимаю бодрому тому говоруну,
пока тюремщики, нахмурившись, грозятся.
Слова ж его звенят, родившись в злом плену,
пронзают мрачность стен - взметаются и мчатся.

Он славно говорит, вторгаясь в тишину.
Я мчусь за ним в край Кублай-хана на Восток.
Хочу сберечь для всех что сказано в плену.
"Il millione !" - Эта книга будет в моде.
Пусть видят, как наш мир и разен, и щирок
за счёт того, чего не может быть в природе !

Исправленный вариант:

Он в каземате будоражил тишину:
вёл из тюрьмы в край Кублай-хана, на Восток.
Он бестолково фантазировал в плену.
Вслед книге будет возмущение в народе:
Из тьмы не выбраться. На свете нет дорог
к раздолиям, которых нет в природе.

Примечание.
Рустикело - попавший в генуэзский плен гражданин города Пизы. Он - грамотей,
занимавшийся переводами, редактированием и, возможно, сочинением рыцарских романов. Служил во время крестового похода в 1272 г. английскому королю Эдуарду I переводчиком и проводником по Италии. Известен под именами Rustichelo da Pisa и
Rusticiano. В плену (в 1298 г.) он встречается с другим пленником - венецианским моряком Марко Поло (1254-1324). Марко Поло беспрерывно рассказывает о своих продолжительных дальних совершенно невероятных путешествиях и приключениях в разных странах Азии и, главное, в Китае. Рустикело берётся записать рассказы Марко Поло и создать книгу. Книга стала известной под разными названиями: "Книга Марко Поло", "Миллион", "Книга чудес", "Книга о разнообразии мира".


Роберт Лоуэлл Стихи-12 Смерть графа Роланда

Роберт Лоуэлл Смерть графа Роланда
(С английского).

Король Марсилий Сарагосский
не слишком был благочестив.
Всё кейфовал в тени олив.
Уверенный своём несметном войске,
мог оскорбить угрозой броской. -
Так мавры стали драться, не спустив.
Война ! И у Роланда - нервный срыв:
как ошалел в своём геройстве.
Хотел, чтоб пособил архангел Михаил.
Сам в рог слоновой кости вострубил.
Где несподручно было бить из арбалета,
меч Дюрендаль, рубил врагов в котлеты....
Был битый мрамор под одной из скал -
Роланд споткнулся там и замертво упал.

Robert Lowell Death of Count Roland

King Marsilius of Saragossa
does not love God, he is carried to the shade of the orchard,
and sits reclining on his bench of blue tile,
with more than twenty thousand men about him;
his speech is only the one all kings must make,
it did to spark the Franco-Moorish War....
At war's end Roland's brains seeped from his ears;
he called for the Angel Michal, his ivory horn,
preyed for his peers, and scythed his sword, Durendal -
farther away than a man might shoot a crossbow,
toward Saragossa, there is f grassy place,
Roland went to it, climbed the little mound:
a beautiful tree there, four great stones of marble -
on the green grass, he has fallen back, has fainted.


Роберт Лоуэлл Жан Жуэнвиль и Людовик Святой
(С английского).

Я был готов пешком уйти из Жуэнвиля -
не как паломник, а как рыцарь на войну.
Оставил замок и детишек на жену.
И не глядел назад - а то б остановили.
Я знал уже, что наш король в плену,
что прежний наш успех пошёл под хвост кобыле,
что выкуп сарацинам заплатили,
а знать зовёт вождя назад в свою страну.
Меж наших рыцарей, один был очень хмур,
сперва меня назвал Филиппом де Немур.
Я ж угадал, что то король по изумруду...
Взмолился тотчас: "Сир ! Ты здесь необходим !"
Король не спорил: "Если я отбуду,
кто ж станет биться впредь за Иерусалим ?"

Robert Lowell Joinville and Louis IX

"Given my pilgrim's scarf and staff, I left
the village of Joinville on foot, barefoot, in my shirt,
never turning my eyes for fear my heart would melt
at leaving my mortgaged castle, my two fair children -
a Crusader ? Some of us were, and lived to be ransomed.
Bishops, nobles, and Brothers of the King
strolled free in Acre, and begged the King to sail home,
and leave the meaner folk. Sore of heart then,
I went to a barred window, and passed my arms through the bars
of the window, and someone came, and leant on my shoulders,
and placed his two hands on my forehead - Philip de Nemours ?
I screamed, "Leave me in peace !" His hand dropped by chance,
and I knew the King by the emerald on is finger:
"If I should leave Jerusalem, who will remain ?"".

Примечания.
Луи Девятый, он же Людовик Святой (1214 - 1270) - чтимый французами король,
участник Крестовых походов. Жан де Жуэнвилль (1223 -1317) - знатный дворянин,
будущий регент Шампани, участник крестовых походов во главе небольшого отряда рыцарей, близкий друг и помощник короля.Он же - историк, писатель, биограф Людовика Святого, переживший короля чуть ли не на полвека. В сонете Лоуэлла рассказывается, что Жуэнвилль в Палестине, в тяжелейших обстоятельствах, поддержал решение короля не уезжать от своей армии преждевременно.

Роберт Лоуэлл Кольридж и Ричард II
(С английского).

Сэм Кольридж не впадал в блаженство
от вечной фантазийности мечты;
от сходства с Ричардом Вторым: по-женски
смирять усилия заместо суеты.
Король не правил властно, как король:
а будто наблюдал крушенья в зеркала -
и жизнь каким-то айсбергом плыла,
а он лишь исполнял немую роль.
Не прочь был Кольридж, чтобы чёрные рабы
без бунта жили до конца тысячелетий,
и не желал для них иной судьбы.
А в Англии в тот век от разных перипетий
в них видели лишь зло и много фальши -
так всех почти отправили подальше.

Robert Lowell Coleridge and Richard II

Coleridge wasn't flatter-blinded by
his kinship with Richard II...a feminine friendism,
the constant overflow of imagination
proportioned to his dwindling will to act.
Richard unkinged saw shipwreck in the mirror,
not the king; womanlike, he feared
he must see himself more frequently to exist,
the white glittering inertia of the iceberg.
Coleridge had the cheering fancy only blacks
would cherish slavery for two thousand years;
though most negroes in 1800 London were
cowardlooking and further exiled
from the jungle of dead kings that Coleridge,
the one poet who blamed his failure on himself.

Примечания.
Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772-1834) - один из лучших британских поэтов XIX века,
яркий представитель "озёрной школы", журналист, оппозиционный политик, филолог,
философ. В юности учился в школе вместе с Чарлзом Лэмбом, долгие годы сотрудничал с Робертом Саути и Вордсвортом. Прошёл долгий путь от почитания
французской революции к разоблачению её жестокостей, от попыток учредить коммуну
в Пенсильвании к усвоению немецкой философии в Геттингене, затем к религиозности. Глубоко изучал творчество Шекспира. Был одним из обновителей
английской поэзии. Создал ряд блестящих поэтических произведений, полных творческой фантазии. Страдал от пристрастию к опиуму.

Роберт Лоуэлл Кольридж
(С английского).

Отличный монумент. Вокруг стучит капель.
С пожарной лестницы - потоки дождевые.
Вдыхаю эту влагу не впервые.
А снизу вход в подвал. Нью-Йорк. Апрель.
Бодрит ли Кольриджа такая канитель ?
Ватаги юношей, живые, боевые.
Расстрел...И залитые кровью мостовые.
Одно подспорье: опий или хмель.
Прекрасно видел, что творится вздор.
Бродил, не одобряя ужас стычки.
Был в страхе по усвоенной привычке.
В бездействии испытывал надлом,
как старый вяз с уже пустым нутром.
Лишь мыслил, как бессильный прожектёр.

Robert Lowell Colridge

Coleridge stands, he flamed for the one friend....
This shower is warm, I almost breathe-in rain
horse clopping from fire escape to skylight
down to a dungeon courtyard. In April, New York
has a smell and taste of life. For whom... what ?
A newer younger generation faces
the firing squad, then their blood is wiped from the pavement....
Coleridge's laudanum and brandy,
his alderman's stroll to positive negation -
his passive courage is paralysis,
standing him upright like tenpins for the strike,
only kept standing by a hundred scared habits...
a large soft-textured plant with pith within,
power without strength, an involuntary imposter.

Роберт Лоуэлл  Битва на Босвортском поле
(С английского).

Внезапный ливень вызвал сель.
Ручей бежал дурным карьером.
Куда девалась вся форель ?
Казнили близких Сталин с Робеспьером,
и Ричард Третий, что взлелеял злую цель,
за дело брался не иным манером.
Он был жестоким и коварным изувером,
пока от ран в бою не выветрился хмель.
Остался ль он судьбой доволен ?
Он заслужил презренье и позор.
Оправдывали тем, что был с рожденья болен,
писавшие о нём Шекспир и Томас Мор.
Увлёкшийся борьбой, он умер как король -
так рад был, доигравши эту роль.

Robert Lowell Bosworth Field

In a minute, two inches of rain stream through my dry
garden stones, clear as cristal, without trout -
we have gone down and down, gone the wrong brook.
Robespierre and Stalin mostly killed people they knew,
Richard the Third was Dickon, Duke of Gloucester,
long arm of the realm, goddam blood royal,
terrible underpinning  of what he let breathe
No wonder, we have dug him up past proof,
still fighting drunk on mortal wounds,
ready to gallop down his own apologist.
What does he care for Thomas More and Shakespeare
pointing finger at his polio'd body;
for the moment, he is king; he is the king
saying: it's better to have, lived, than live.
                                                                         
Примечание.
В сонете Роберта Лоуэлла вспоминается об одном из последних сражений войны Алой и Белой Роз состоявшемся 22 августа 1485 г. в Лейстершире, когда был убит один из последних представителей династии Ланкастеров и власть захватил Генрих Тюдор.

Роберт Лоуэлл Сэр Томас Мор
(С английского).

Вот Томас Мор - Гольбейновский портрет:
и цепь из золота, и Золотая Роза.
Густые брови. Бархатный берет.
Суровый мудрый взгляд. Значительная поза.
Святой мой покровитель с давних лет.
А тут в его гнетёт смертельная угроза.
Он силился открыть всем людям лучший свет,
но яркую мечту гнетёт сухая проза.
Он возле короля прослыл любимцем,
но тот - чуть что - смахнёт одним мизинцем,
сменяет на паршивое село.
И вот до топора уже дошло.
"Дай руку, друг, чтоб выйти на народ,
а дальше сам взойду на эшафот".

Robert Lowell Sir Thomas More

Holbein's More, my patron saint as a convert,
the gold chain of S's, the golden rose,
the plush cap, the brow's damp feathertips of hair,
the good eyes' stern, facetious twinkle, ready
to turn from executioner to martyr -
or sauter with the great King's bluff arm on your neck,
feeling that friend-slaying, terror-dazzled heart
ballooning off into its awful dream -
a noble saying, "How the King must love you !"
And you, "If it were a question of my head,
or losing his meanest village in France..."
then by the scaffold and the headsman's axe -
"Friend, give me your hand for the first step,
as for coming down, I'll shift for myself".

Примечания.

Томас Мор (1478-1535) - английский юрист, государственный деятель, философ,
филолог, историк, поэт, писатель-гуманист. Увлекался трудами Пико де Мирандола.
Дружил с Эразмом Роттердамским. Знаменитая "Похвала глупости" была написана Эразмом в доме Мора. Мор боролся с протестантством и враждовал с Лютером. В
в 1529-1532 гг. был лордом-канцлером. Король Генрих VIII возвёл его в рыцари.
Томас Мор был одним из первых и выдающимся социалистом-утопистом. Эти взгляды
изложены в его книге "Утопия". С королём Мор не поладил. Римский папа не утвердил
развод Генриха Восьмого с Екатериной Арагонской. Мор не признал законности брака
короля со второй женой Анной Болейн, не признал главенства короля в британской
церкви. Отказался присягнуть королю в верности и был казнён за измену. В 1935 г.
римская католическая церковь присвоила Томасу Мору ранг святого.

Роберт Лоуэлл Портрет Карла V.
(C английского).

Карл Пятый в представленье Тициана:
кадь в латах, мощь, - и золото руна;
две челюсти не сходятся сполна,
фламандские слова жуются постоянно.
Сей муж на деле был такого плана,
что за кулисами всегда велась война.
Святой Францмск не бился бы так рьяно.
Ему б та цель была страшна.
Европу строил он сколоченным объектом.
Своих врагов рассаживал по клеткам.
Монархов было свыше двадцати.
Он не желал быть равным и без власти.
Отрёкся, как Сатурн, уже в конце пути:
не собирал часов, пока не все есть части.

Robert Lowell Charles V by Titian

But we cannot go back to Charles V
barreled in armor, more gold fleece than king;
he haws on the gristle of a Flemish word,
his upper and lower Hapsburg jaws won't meet.
The sunset he tilts at is big Venetian stuff,
the true Charles, done by Titian, never lived.
The battle he rides offstage to is offstage.
No St.Francis, he did what Francis shied at,
gave up office, one of twenty monarchs
since Saturn who willingly made the grand refusal.
In his burgherish monastery, he learned he couldn't
put together a clock with missing parts.
He had dreamed of a democracy of Europe,
and carried enemies with him in a cage.


Роберт Лоуэлл Анна Болейн
(С английского).

Коровы Поттера и Кёйпа - картины навсегда -
хоть были тощими луга, где плещет Рейн.
Предметы поважней выискивал Гольбейн
и ради короля не пожалел труда.
Жаль не занялся Анною Болейн
и по несчастью не настала череда:
в любом музее отвели бы ей кронштейн -
была прекрасна, белогруда и горда.
Но что сравнилось бы с природной красотой,
с фаллической страстностью самцов,
с обильной роскошью их шкуры ?
Искусству нужно породниться с простотой,
без почитания заумных мудрецов,
а увлекаясь мощностью натуры.

Robert Lowell   Anne Boleyn

The cows of Potter and Albert Cuyp are timeless;
in the depths of Europe, scrawly pastures
and scrawlier hamlets unwatered by paint or Hegel,
the cow is king. None of rear-guard painters,
lovers of nature and haters of abstraction,
make an art of farming. With s bull's moist eye,
dewlap and misty phallus, Cuyp caught the farthest glisten,
tonnage and rumination of the sod....
There was a whiteness to Anne Boleyn throat,
shiver of heresy, raison d'etat,
the windfall abandon of a Giorgione,
Renaissance high hand with nature - only the lovely,
the good, the wealthy serve the Venetian, whose art
knows nothing yet of husbandry and cattle.

Роберт Лоуэлл Смерть Анны Болейн
(С английского).

Блюститель нравов Волси был в могиле,
так за три года, правда или лгут,
её, как подтвердил историк Фруд,
пять раз в изменах мужу уличили.
Снаружи град. Потоки влаги льют.
Ей голову большим платком накрыли.
Посетовала: "Что же не спешили ? -
Все муки прекратятся, как убьют".
Тюремщик успокоил. Был не лют.
Мол, голову без боли отсекут.
Смеясь, сказала: "Сожалею,
что у меня коротенькая шея."
Король был щедр. Прогнал лишь иностранцев.
Велел впустить на казнь любых британцев.

Robert Lowell Death of Anne Boleyn

Summer hail flings crystals on the window -
they wrapped the Lady Anne's head in white handkerchief....
To Wolsey, the nightcrow, but to Anthony Froude,
stoic virtue spoke from her stubborn lips and chin -
five adulteries in three years of marriage;
the game was hotly charged. "I hear say I'll
not die till noon; I am very sorry therefore,
I thought to be dead this hour and past my pain".
Her jailer told her that beheading was no pain -
"It is subtle". "I have a little neck",
she said, nd put her hands about it laughing.
They guessed she had much pleasure and joy in death -
no foreigners admitted. By the King's abundance
the scene was open to any Englishman.








Роберт Лоуэлл Стихи-11 Молитва Ювенала

Роберт Лоуэлл Стихи-11 Молитва Ювенала
Роберт Лоуэлл Молитва Ювенала
(С английского).

Первый вариант.
Пусть боги изберут, что нам ценнее.
Они добрей к нам, чем мы сами...
По воле безрассудства и минуты
у нас в мечтах жена и дети.
Какими ж будут - знает только небо.
Желая вымолить что надобно, проси
сначала здоровья для души и тела;
проси рассудка, не боящегося смерти
(ведь долголетие - лишь малый дар судьбы)
и мужества проси, чтоб гнало гнев да скуку,
чтоб быть Гераклом для свершенья подвигов.
Как бога вечно почитай Успех.
Пуст он царит и во дворце и в храме...
Учу тому, что знаешь ты и сам.

Второй вариант.
Пусть боги изберут, что нам ценней.
Они нас любят большею любовью,
чем сами мы себя в безумстве наших дней.
Но если просишь, вымоли здоровье
для тела и души. - Оно всего нужней.
Когда ж нужна Любовь супруги да сыновья,
дочерняя Любовь - да понежней -
что выйдет не предскажет мудрость совья.
(И небо наперёд не ведает о Ней).
Не бойся смерти, не проси о долголетье.
Проси о мужестве и о рассудке,
чтоб быть бодрей в недобрые минутки,
чтоб стойко биться, если машут плетью.
Вымаливай успеха: всюду, в каждом храме.
Учу тому, что люди знают сами.

Robert Lowell Juvenal's Prayer

What's best, what serves us...leave it to the gods.
We're dearer to the gods than to ourselves.
Harassed by impulse and diseases desire,
we ask for wives, and children by those wives -
what wives, and children heaven only knows.
Still if you will ask for something, pray for
a healthy body and a healthy soul,
a mind that is not terrified of death,
thinks length of days the least of nature's gifts -
courage that drives out anger and longing...our hero,
Hercules, and the pain of his great labor....
Success is worshipped as a god; it's we
who set her up in palace and cathedral,
I give you simply what you have already.

Примечание.
Приведённые мысли автор черпал из десятой сатиры Ювенала. Она перевeдена Лоуэллом
с латыни на английский. ("The vanity of Human Wishes"). Та же тема присутствует
также в сонете Лоуэлла "Sound mind, sound body".

Роберт Лоуэлл Vita Brevis
(C английского).

Стрела не ускоряет поиск меты.
Летит, свистит - готовит свой клевок.
А тачка на арене мнёт песок,
не бьётся о стоящие предметы.
Но мы, готовясь прочь уйти со света
всё норовим приблизить смертный срок.
Так каждое из солнц, покинувши Восток,
потом исчезнет, как падучая комета.
Друг Лиций ! Вспомни карфагенскую беспечность.
Смерть вечно под залог кидает горсть костей.
Поставь всю жизнь на каждый из бросков.
Простится ли тебе что бестолков ?
То будет дивный час погибельных затей -
и нашу жизнь поглотит вечность.

Robert Lowell Vita Brevis


The whistling arrow flies less eagerly,
and bites the bullseye less ferociously;
The Roman chariot grinds the docile sand
of the arena less violently to round the post....
How silently, how hurriedly we run
through life to die. You doubt this, animal
blinded by the light ? Each ascending sun
dives like a cooling meteorite to its fall,
Licio. Did dead Cartage affirm what you deny ?
Death only throws fixed dice, yet you will raise
the ante, and stake your life on every toss.
those hours will hardly pardon us their loss,
those brilliant hours that wore away our days,
our days that ate into eternity.

Примечания.
Приведённый сонет Роберта Лоуэлла представляет собой перевод известного сонета
Луиса де Гонгора и Арготе (1561-1627), знаменитого испанского поэта, родом из
Кордовы.
Тот же сонет в русском переводе Павла Грушко:

О скрытной быстротечности жизни

Не столь поспешно острая стрела
Стремится в цель угаданную впиться
И в онемевшем цирке колесница
Венок витков стремительных сплела,
Чем быстрая и вкрадчивая мгла
Наш возраст тратит. Впору усомниться,
Но вереница солнц - как вереница
Комет, таинственных предвестниц зла.
Закрыть глаза - забыть о Карфагене?
Зачем таиться Лицию в тени,
В объятьях лжи бежать слепой невзгоды?
Тебя накажет каждое мгновенье:
Мгновенье, что подтачивает дни,
Дни, что незримо поглощают годы.

Роберт Лоуэлл Хорошая жизнь
(С английского).

Чтоб почивать в садах среди прохлады,
где в дымке вязы схожи с кубками вина;
чтоб даром взять всё то, чем жизнь красна,
забыли долг и честь все римские отряды.
Воякам по душе парады и награды.
Да, как для птиц, подкормка им нужна.
Бесчисленная рать развращена
и лишь рыгает с перепоя где не надо.
Теперь здесь вотчина льстецов и наглецов.
Их заправилы меж собою в драчке
и терпят Цезарей лишь только за подачки.
Народ волнуется и ропщет в возмущенье.
Но нет пока узды для подлецов.
Бессонница - их мзда за рабское служенье.

Robert Lowell Good Life

To see their trees flower and leaves pearl with mist,
fan out above them on the wineglass elms,
life's frills and the meat of life: wife, children, houses;
decomposition burning out in service -
or ass-liking for medals on Caesar's peacock lawn,
tossing birdseed to enslaved aristocrats,
vomiting purple in the vapid baths.
Crack legions and new religions hold the Eagle -
Rome of the officers, dull, martyred, anxious to please.
Men might ask how her imperial machine,
never pleasant and a hail of gallstone,
keeps beating down its Caesars raised for murder,
though otherwise forgotten...pearls in the spiked necklace -
the price of slavery is ceaseless vigilance.

Примечание.
В сонете "Хорошая жизнь" живописуется обстановка в Римской империи после смерти
императора Коммода (193 год н.э.). В ходе соперничества столичных и провинциальных военных подразделений, разных хунт и клик, императоров стали часто
сменять: прогонять или убивать. Стали выдвигаться новые династии. В один год
могли поменяться по очереди три императора. Государству грозил коллапс. Такая
обстановка могла длится и полвека и дольше.

Роберт Лоуэлл Рим в шестнадцатом веке
(С английского).

Паломник ! Старый Рим не весь открыт гостям.
Ведь древностям не просто сохраниться.
На Авентине - только лишь гробницы;
на месте Форума мы бродим по камням.
Со временем шутить не стоит и богам.
Исчезли стены, охранявшие столицу.
Язычники успели окреститься.
Разрушен не один прекрасный храм.
Со временем пока никто не совладал,
ни грозный Цезарь, ни бесстрашный Ганнибал.
Остался Тибр, хоть узок он и хил,
текущий вечно меж холмов и храмин,
что город омывает что есть сил.
Но так же вечен Рим, и так же постоянен.

Robert Lowell Rome in the Sixteenth Century

You come to Rome to look for Rome, O Pilgrim !
In Cristian Rome there is no room for Rome,
the Aventine is its own mound and tomb;
her Capitol that crowned the forum rubble,
a laid out corpse her smart brick walls she boasted of;
her medals filed down by the hand of time
say more was lost to chance and time
than Hannibal or Caesar could consume.
Only the Tiber has remained, a small
shallow current which used to wash a city,
and now bewails her sepulcher. O Rome !
from all your senates, palms, dominions, bronze
and beauty, what was firm has fled. Whatever
was fugitive maintains it permanence.


Роберт Лоуэлл Аттила, Гитлер
(С английского).

Адольф касался всего с опаской:
"Как долго ещё протяну ?
Мир кончится виттовой пляской".
Аттила, когда скакал на войну,
себя убаюкивал тряской:
в седле предавался сну,
схожему с мрачной сказкой.
А в мыслях ценил глубину.
То был кочевник-философ.
Внешне был сер и сир,
а думал про рухнувший мир:
С чего бы ? С каких перекосов,
оставив лишь кучи отбросов,
пепел, дохлятину, грязный сортир ?

Robert Lowell   Attila, Hitler

Hitler had fingertips of apprehension,
"Who knows how long I'll live ? Let us have war.
We are the barbarians, the world is near the end".
Attila mounted on raw meat and greens
galloped to massacre in his single fieldmouse suit,
he never left a house that wasn't burning,
could only sleep on horseback, sinking deep
in his rural dream. Would he have found himself
in his coarsest, least magnanimous,
most systematic, most philosophical...
a nomad stay-at-home: He who has, has;
a barbarian wondering why the old world collapsed,
who also left hi festering fume of refuse,
old tins, dead vermin, ashes, eggshells, youth ?

Роберт Лоуэлл Мохаммед
(С английского).

Мохаммед, вроде Генриха Восьмого,
связался с верою, когда в ней шёл разлад,
когда враги безбрачия святого,
закрыв монастыри, отвергли целибат.
Монахов заняли литейным делом.
Сменили их буддистскую бубню
страшащим пением остервенелым,
призывами к разбою и огню.
О целомудрии бренчал лишь римский Папа,
а джихадисты проявляли дикий вкус:
юнцов и девушек забрав в тугие лапы,
везли на торг, не то к себе в улус.
Любви алкали и аскеры и подружки,
как жаждут дождика все жабы и лягушки.

Robert Lowell Mohammed

Like Henry VIII, Mohammed got religion
in the dangerous years, and smashed the celibates,
haters of life, tough never takers of it -
changed their monasteries to foundries,
reset their on activist Buddhistic rote
to the schrecklichkeit and warsongs of his tribe.
The Pope still twangs his harp for chastity -
the boys of the jihad on a string of unwitting camels
rush paradise, halls stocked with adolescent
beauties, both sexes for simple nomad tastes -
how warmly they sleep in tile-abstraction alcoves;
love is resurrection, and her war a rose:
woman wants man, man woman, as naturally
as the thirsty frog desires the rain.

Роберт Лоуэлл   Реноме
(С английского).

"Мы льём людскую кровь по нашей гордой воле.
Закроют двери - не стучим. Придём опять.
Мольбы - впустую: не дадим дышать.
Фортуна не даёт им доброй доли.
Лишь к тем как князь могу я сострадать,
кто стал покорным и привычным к боли
да терпит рабскую работу и мозоли".
Тимур изволил как-то раз сказать:
"Не став рекою, капля - корм для пыли.
Глаза, не зревши, как широк Босфор, -
лишь пара желудей. В них только муть - не взор".
Пустыни, горы и моря - бесчисленные мили...
Тимур нёс всюду смерть и истребленье.
И, вместо славы, там теперь трава забвенья.

Robert Lowell Fame

We bleed for people, so independent and selfsuspecting,
if the door is locked, they come back tomorrow, instead of knoking -
hearts scarred by complaints they would not breathe;
it was not their good fortune to meet their love;
however long they lived, they would still be waiting.
They knew princes show kindness by humiliation...
Timur said something like: "The drop of water
that fails to become a river is food for the dust.
The eye that cannot size up the Bosphorus
in a single drop is an acorn, not the eye of a man...."
Timur's face was lire the sun on a dewdrop;
the path to death was always under his foot -
this the sum of the world's scattered elements,
fame, a bouquet in the niche of forgetfulness.

Примечания.
Основа сонета Fame - газели индийского поэта Мирзо Галиба (1797-1869), писавшего на урду и фарси, (газели, взятые Робертом Лоуэллом из их переложения на английский).

Тимур, иначе Тамерлан, известный жестокий завоеватель (1336-1405).

Роберт Лоуэлл    Старый Тимур
(С английского).

Старик был нездоров, забылся тяжким сном.
Он не ушёл от старческой планиды.
Приснились внуки, злые от обиды.
Те, едучи, столкнулись вдруг с холмом...
Но это был курган - большая пирамида:
полмиллиона отчекрыженных голов -
то череп, то кирпич, но больше черепов -
творение чудовищного вида.
Пред ней была ничто любая стела,
и Арка Триумфальная бледнела -
неслыханно безжалостное дело !
Старик был явный несравненный модернист -
творил, как требует безбожное искусство.
То был безумный безответственный артист,
забывший человеческие чувства.

Robert Lowell   Timur Old

To wake some midnight, on that instant senile,
clasping clay knees...in that unwarlike posture
meet your grandsons, a sheeted, shivering mound,
pressed racecar hideously scared, agog with headlight -
Timur… his pyramid half a million heads,
one skull and then one brick and then one skull,
live art that makes the Arc de Triomphe pale.
Even a modernist must be new at time,
not a parasite on his own tradition,
its too healthy sleep that foreshadows death.
A thing well done, even a pile of heads
modestly planned to wilt before the bilder,
is art, if art is anyting won from nature....
We weep for the sword as much as for the victims -

fealty affirmed when friendship was a myth.

Роберт Лоуэлл     Норманны
(С английского).

Отчизна норманнов - разгулье для ветров.
Те люди строили суда и пополняли экипажи,
а в северных морях ходили даже
до устья Темзы и Гренландских берегов.
Воздушные дивизии в барраже
со взрывчатой нагрузкой их бортов -
наследники тех парусных флотов
сейчас берут весь Третий мир под стражу.
Пиратствуя везде, в любом бассейне,
те викинги гуляли ина Рейне.
Сам Карл Великий, увидав тот флот,
предвидел время будущих невзгод.
А норманны, рождённые в печали,
себе блаженства после смерти ждали.

Robert Lowell   Northmen
 
These people were provinciials with the wind
behind them, and a gently swelling birthrate,
scattering galleys and their thin crews
of pirates from Greenland to the lung of the Thames....
The Skyfleets hover coolly in mirage;
our bombers are cleen-edged as Viking craft,
to pin the Third World to its burning house....
Charlemagne loved his three R's, and feared the future
when he saw the first Northmen row out on the Rhine:
we are begotten in sorrow to die in joy -
their humor wasn't brevity but too few words,
ravishment trailing off in the midnight sun,
illumination, then bewilderment,
the glitter of the Viking in the icecap.


















Pоберт Лоуэлл Цицерон и др.

Роберт Лоуэлл   Цицерон, сакральное убийство.
(С английского).

Иная мысль - как вечный приговор -
не в Библии - тогда у Тацита блеснёт,
а то у Эзры Паунда в стихах:
мужей, таких, как Марий с Цицероном,
с вершины власти сдувает бриз, как шелуху.
Бараны кормятся на смёрзшейся стерне.
Республику подмял второй триумвират.
Империя грохочет, как духовой оркестр.
Чья рать начнёт сражаться всем на благо ?
Укрывшись, Цицерон остался непреклонным.
Среди пергаментов, хозяином в дому,
беседовал с моргающими докторами.
Решил, что руки затряслись - и впрямь тряслись.
Ищи причину немощи ! - Но тут не трусость.

Robert Lowell Cicero, the Sacrificial Killing

It's, somewhere, thought beats stupidly -
a scarlet patch of Tacitus or the Bible,
Pound's Cantos lost in the rockslide of history ?
The great man flees his greatness, fugitive husk
of Cicero or Marius without a toga,
old sheep sent out to bite the frosty stubble.
The republic froze and fattened its high ranks,
the Empire was too much brass for what we are;
who asks for legions to bring the baby milk ?
Cicero bold, garrulous in his den
chatting as host on his sofa of magazines;
a squad of state doctors stands by him winking...
he minds his hands shaking, and they keep shaking;
if infirmity has a color, it isn't yellow.

Роберт Лоуэлл Овидий и дочь Августа.
(С английского).

"Мои кумиры - лишь Любовь и Красота.
Меня за то сочли певцом разврата.
Такой была жестокая расплата
за смелые и звонкие уста.
Гадаю, кто оговорил меня когда-то.
Был выслан Августом в суровые места.
Вот дочь свою прогнал он неспроста...
Теперь вокруг меня лишь дикие сарматы.
Я щедро настрочил для всех добра.
Когорта компиляторов бранится,
но жадно рвёт сосцы Кормилицы-Волчицы,
чтоб надоить оттуда серебра.
Волчица ! Славный Тибр ! Я жив едва-едва...
Зато дочь Августа, возможно, клеветница,
пребудет навсегда жива".

Robert Lowell Ovid and Caesar's Daughter

"I was modern, and in Caesar's eye,
a tomcat with the number of the Beast -
now buried where Turkey faces the red east,
or wherever Tomi my place of exile was.
Rome asked for art in earnest; at her call
came Lucan, Tacitus and Juvenal,
the black republicans who tore the tits
and bowels of the Mother Wolf to bits...
Thieves pick gold
from the fine print and volume of the Colossus.
Because I loved and wrote too profligately,
Imperial Tiber, O my yellow Wolf,
black earth by the Black Roman Sea, I lie
libeled with the boy-crazy daughter of
Caesar Augustus who will never die".

Роберт Лоуэлл   Антоний
(С английского).

"Мигрень. Стемнело. Спать легли певцы и мимы.
Бреду под кров в сени фонтанных дуг.
Вода на мраморе течёт неутомимо.
Мутит сознание, потом уходит в люк.
Александрия не чуждалась Рима -
по братски жили и дивили всех вокруг.
Надежды были в нас неугасимы.
Я счастлив был как твой сердечный друг...
Мы правы, выбрав смерть: быстрей придёт финал
ужасных мук в слепых потёмках страсти.
Я к бронзовой груди прижму свои запястья...
Но грозный Белый Бык свиданья ждать устал.
Мне горн Юпитера велит, пока живу,
внимать Ему и возноситься к божеству".

Robert Lowell   Antony

"The headache, the night of no performance, duskbreak:
limping home by the fountain's Dionysiac gushes,
water smote from marble, the felon water,
the watery alcoholic going underground
to a stone wife.... Were an empire, soul-brothers
to Rome and Alexandria, their imperishable
hope to go beyond the growth of hope.
Am I your only lover who always died ?
We were right to die instead of doing nothing,
fearfully backstepping in the dark night of lust.
My hand is shaking, and your breasts are breathing,
white bull's eyes, watchful knobs, in cup of tan
flat on the leather and horn of Jupiter -
daring to raise my privates to the Godhead".

Роберт Лоуэлл Антоний и Клеопатра.
(С английского).

Отважные бойцы гулять любили всласть.
Хранимы были строгими вождями.
Антоний мог за каждым под парами
послать эскорт: имел такую власть.
Но раз и с ним случилась та напасть:
лежит не под руном - под облаками.
В нетрезвой голове горело пламя.
Мечтал избыть свою губительную страсть.
Он принял зелье, чтобы морок отступил:
вода, папирус и венерин волос*.
И Клеопатра возвышает голос:
"Пей свой настой - хоть осуши весь Нил !"
И тут Антоний постигает понемногу,
что страсть у нас обоих - не от Бога.

Robert Lowell Antony and Cleopatra

Our righteous rioters once were revelers,
and had the ear and patronage of kings:
if the kings were Antony, he gave
army escorts, and never lost servant.
At daybreak he fell from heaven to his bed:
next day he handled his winehead like old wine;
yet would not the fleece of the cirrus, gold, distant,
maidenhair burning heaven's blue nausea,
and knew he lacked all substance: "If I could cure
by the Nile's green slot, a leaf of green papyrus -
I'll taste, God willing, the imperial wine no more,
nor thirst for Cleopatra in my sleep".
"You will drink the Nile to desert", she thinks.
"If God existed, this prayer would prove he didn't".

Примечание.
*"Венерин волос" - название красивой разновидности папоротника (Adiantum).


Роберт Лоуэлл Клеопатра без лифа
(С английского).

Кормленье грудью - труд обычный дома.
Не выставляли персей въявь, как раритет.
Холостяков пугал такой предмет,
но вообще не вызывал оскомы.
Грудь грела до поры семейные хоромы.
Муж прагматично наблюдал тот силуэт -
не как поэт, поклонник и эстет,
что сослан был за то из Рима в Томы.
Мужья ценили формы и объёмы
по настроению: приятны или нет.
Но Клеопатра, не завися от диет,
Влияла так, что всех брала истома.
Полунагая, со змеиным обаяньем,
шла с каждым в жар любви - за наказаньем.

Robert Lowell Cleopatra Topless

"If breast-feeding is servile and for the mammals,
The best breasts in the nightclub are fossils -
a single man couldn't go nearer than the bar;
by listing, I feel the rotations of her breeze;
dancing, she flickered like the family hearth.
She was the old foundation of western marriage....
One was not looking for a work of art -
what do men want ? Boobs, bottoms, legs...in that order -
the one thing necessary that most husbands
want and yet forgo. She's Cleopatra,
no victim of strict diet. but fulfilment -
chicken turtle climbing up the glass,
menaging her invertebrae like hands -
the body of man's crash-love, and her affliction".

Роберт Лоуэлл Nunc est bibendum, Cмерть Клеопатры.
(С английского).

"Nunc est bibendum, nunc pede liberum…
Нам пить пора, ритмично бить свободною стопой
о землю, сотрапезники"... На пир позвали,
и ты, царица, порешила без ума
увлечь своим нагим развратом, Капитолий.
Любимица Фортуны - и вот пьяна, без сил;
и Цезарь укротил твой дух. Вдруг протрезвела
и ясно видишь весь ужас хмурой правды.
Всего один корабль твой спасся от огня,
а следом мчится на триреме Цезарь,
как будто ястреб нападает на голубку.
Ты ищешь гордый и смелый способ умереть,
чтоб не позориться в триумфе Цезаря,
без сана; женщиной, униженной врагами.

Robert Lowell Nunc est bibendum, Cleopatra's Death

Nunc est bibendum, nunc pede liberum
the time to drink and dance the earth in rhythm.
Before this it was in famous to banquet,
while Cleopatra plotted to enthrone
her depravity naked in the Capitol -
impotent, yet drunk on fortune's favors !
Caesar has tamed your soul, you see with a
now sober eye the scowling truth of terror -
O Cleopatra scarcely escaping with a single ship
Caesar, three decks of oars - o scarcely escaping
when the sparrowhawk falls on the soft textured dove....
You founds a more magnanimous way to die,
not walking on foot in triumphant Caesar's triumph,
no queen now, but private woman much humbled.

Примечание.
Текст сонета Роберта Лоуэлла согласуется с содержанием латинской оды Горация 1.37 "К пирующим". Вся эта ода также была им переведена на английский под названием Cleopatra. Эта ода известна также в русских переводах.

Роберт Лоуэлл Калигула-1
(С английского).

Что даст мне власть, обещанная впредь ?
Какого ждать восторга и привета ?
Студёная зима и пасмурное лето.
Не стар, но не зовут на ловлю лук да сеть.
Не радуют ни снадобья, ни снедь.
Красотка, что взманит и принца, и поэта,
хотя пусть будет без стыда полуодета,
не сможет даже кости мне согреть.
Мне врач толчёт для зелья жемчуга,
чтобы очистить кровеносные сосуды.
Здоровья нет - так я Отчизне не слуга.
Но как Тиберий врачевать себя не буду.
Тиран казнит, льёт кровь. Отвратный прецедент.
Для исцеления я стану пить абсент.

Robert Lowell Caligulla-1

"I am like the king of a rain-country, rich
though sterile, young but no longer spry enough
to kill vacation in boredom with my dogs -
nothing cheers me, drugs, nieces, falconry,
my triple beds with coral Augustan eagles -
my patrician maids in waiting for whom
all princes are beautiful cannot put on
low enough dresses to heat my skeleton.
The doctor pounding pearls to medicine
finds no formula to cleanse a poisoned vein.
Not even our public happiness sealed with blood,
our tyrant's solace in senility,
great Caesar's painkiller, can strengthen my blood,
green absinthe of forgetfulness, not blood".

Примечание.
В юные годы друзья Роберта Лоуэлла присвоили ему иронично звучащее прозвище Cal,
которое можно было расшифровать по-разному, например, Кальвин, Калибан, Калвин
Кулидж, Каллиграф, Калигула и др. Поэт обращался к Калигуле как к историческому персонажу, в характере которого находил некоторые черты, напоминавшие его самого. У Лоуэлла есть рифмованное стихотворение длиной в 51 строку "Caligula" и два нерифмованных сонета, посвящённые тому же лицу: "Caligula-1" и "Caligula-2".

Роберт Лоуэлл Калигула-2
(С английского).

Калигула ! Мой тёзка ! Сапожок !
Во мне признали в школе образ твой,
сравнив живую со скульптурной головой, -
и кличку дал мне ученический кружок.
Я внешностью своей потрафить всем не мог:
и с тонкой шеей и без хватки боевой,
и стойка представлялась всем кривой.
Дивил всех рыжею щетиной щёк.
Ты б разрешил одну лишь шею на весь твой Рим.
Одним бы махом разрубил, как доску.
Зато зверинец для арен тобою был любим.
Сам больше претерпел от рук врагов мучений,
чем каждый из зверей во время представлений...
Ищу, Калигула, себе другого тёзку.

Robert Lowell Caligula-2

My namesake, Little Boots, Caligula,
tell me why I got your name at school -
Item: your body hairy, badly made,
head hairless, smoother than your marble head;
Item: eyes hollow temples, red
cheeks roughed with blood, legs spindly, hands that leave
a clammy snail's trail on your scarlet sleeve,
your hand no hand could hold...bald head, thin neck.
you wished the Romans had a single neck.
That was no artist's sadism. Animals
ripened for your arenas suffered less
than you when slaughtered - yours the lawlessness
of something simple that has lost in law.
me namesake, not the last Caligula.


Роберт Лоуэлл Последний жених императрицы Мессалины
(С английского).

Он думает: "На что же я иду ?"
Супруга Клавдия берёт другого мужа.
Он знатен, зрел, красив, и, может быть, не хуже.
Патриций, старший в замечательном роду.
Храбрится, но предчувствует беду.
А Мессалина наряжается, не тужа,
вся - в пурпуре, меж алых роз к тому же,
и ложе брачное постелено в саду.
Ей, по обычаю, положен миллион.
Сидят - отсчитывают деньги казначеи.
Толчётся челядь: кто умней и кто бойчее.
Жених в раздумья погружён:
"Отвечу "Нет !" - убьёт императрица.
Отвечу "Да !" - так Клавдий, как проспится".

Robert Lowell Empress Messalina's last Bridegroom

Tell me what advice you have to give
the fellow Caesar's consort wants to marry -
the last man, the most beautiful an old
patrician family has to offer...soon turned
from life to death by Messalina's eye.
She has long been seated, her bridal veil
is purple, her lover's bed of imperial roses
rustles invitingly, quite openly, in the garden -
now by ancient rule, her dowry of a million
sesterces is counted out - signatories,
lawyers, the green-lipped diviner, attend on tiptoe....
"Say no, you'll die before the lamps are lit.
Say yes, you'll live till the city hears... her husband,
the Emperor Claudius last in Rome to know".

Примечания.
Основа сонета - Десятая сатира Ювенала, которую Роберт Лоуэлл перевёл с латыни на
английский. (Имеются также русские переводы этой сатиры). О Мессалине пространно
писали другие римские авторы: в частности Светоний и Тацит. Мессалина - третья
жена императора Клавдия, сосватанная ему Катилиной. Она мать двоих детей: дочери
Клавдии Октавии и сына Британника. Император Клавдий во всём до самого финала попустительствовал этой жене. Она была с 13 лет совершенно развращённой, бесстыжей, жадной, жестокой, мстительной, хитрой, но и глупой женщиной. Незаконную свадьбу она затеяла, чтобы сместить Клавдия. Новый муж консул Gajus Silius готовился стать новым императором. Возможно, он был инициатором странной - напоказ - свадебной церемонии. Оба участника свадьбы и заговора были потом казнены.


Роберт Лоуэлл   Eженедельный Ювенал. Поздняя империя.
(С английского).

В Сатурнов век, как он писал о времени,
ещё встречалась нравственность на свете.
Достойный смирный сын: держал всё на примете
и тряс манерной кисточкой на темени.
Он был из расхоложенного племени,
из касты, что уже глядела в нети.
На юмористов расставляют сети,
но смех не любит ни узды, ни стремени.
Как поступить, вдруг нападут сатурнианцы ?
Сам Маркс - обожествлённый Ювенал -
со всей его чудной алхимией не знал !...
Но дамы посмелей: не убегут на шканцы.
Родители решат проблему без затей.
Они привычны жить без собственных детей.

Robert Lowell Weekly Juvenal, Late-Empire

In the days of Saturn, so he wrote,
Chastity still lingered on the earth -
a good son, soft-textured, eyes in the back of his head,
with snobbish tassel on his plunger,
his apocalyptic disappointments
sobbing thunder for his melting caste -
poets' jamble-jangle to make confused thought deep...
Roma-Meretrix, in your sick day
only women had the hearts of men.
Marx, a Juvenal in apotheosis, thought
the poor were Saturnians shaking us from below -
his romantic alchemy. he had no answer -
tomorrow-yesterday the world was young,
and parents had no children of their own.

Примечание.

В этом сонете Роберт Лоуэлл обратился к шестой сатире Ювенала.
Финал сонета соответствует отдельным строчкам из этой сатиры. Но в сонете
упоминаются как Ювенал, так и Маркс. Это Маркс был постоянным корреспондентом
американской газеты "Нью-Йорк Таймс". На учение Маркса Роберт Лоуэлл смотрит скептически.


Владимир Ягличич Новые стихи

Владимир Ягличич Новые стихи
(С сербского).

Владимир Ягличич Приглашение
Олегу Павлову (1971-2018)
(С сербского).

Казню себя не раз, не два - не тридцать:
могли б в Москве потолковать, Олег.
Но просто я не мог без спроса заявиться,
и вдруг исчез мне близкий человек.

Вот так нежданно и навек. Могли бы
снять целый фильм, гуляя у Кремля...
Гуляем, смотрим на незыблемые глыбы,
а там под ними уж дымит земля.
 
Потом извергнет гибельное пламя,
и станет рвать сердца нам на куски.
Одни замолкнут с мёртвыми устами,
другие будут гибнуть от тоски.

Вот умер ты, но книга есть на счастье -
Там плеск теней с Платоновской стены.
Вся наша жизнь - отважное участье
в течение без нас ведущейся войны.

Шагать бы нам, Олег, среди промозглой тьмы,
чтоб Юрий с Виктором беседовали с нами,
чтоб видела Москва нас вместе - и кто мы,
и пили б мы за то, чтоб вечно быть друзьями.

Не встретились. Москва не близко ныне -
но сохраняет окрыляющую власть.
И я весь в мыслях о твоей кончине.
Она для нас, для всех, великая напасть.

И всё-таки, Олег, ты мне назначил встречу.
Так подтверди на той Платоновской стене.
Мне тень подскажет, лишь её замечу:
в котором из миров, в какой такой стране.

Владимир Ягличич Позив
Олегу Павлову (1971-2018)

Могли смо, Олег, прошетати Москвом,.
било је такве прилике - ал ти знаш,
никад се ником не јавим, и просто,
одлази човек, а себи не призна

да се то - једном, и занавек, могло
памтити, филм је могло да се сними...
И шетали смо, ал свак шета подно
вулкана који управо се дими,

по ерупцији масовног убиства
чији је израз - експлозија срца...
И оде човек, ко да на све приста,
а није, веh га мучки нешто скрца...

И ево, кньига по смрти се раджа,
читају сенке зида Платоновог...
Живот, живота вечног дрска краджа,
без нас извесног постојаньа новог.

Могли смо, Олег, корачати Москвом,
попити пиhе-два с Виктором, с Јуром,
утврждивати олье шта смо, ко смо,
у општој ноhи, космичкој и штурој.

Остаде Москва на невидној црти,
да недохватност окрилати превласт.
Мислим о твојој изненадној смрти
као о некој најави за све нас.

Још нешто, Олег. Морам да осетим,
бар као сенка на платонском зиду:
позва ме писмом, тад, да те посетим,
ал који свет си имао у видe.

Примечания автора (Владимира Ягличича).

Книга Олега Павлова „Дневник больничного охранника“ опубликована в Сербии в моем переводе, через несколько дней после его внезапной кончины. До этого мы переписывались. Я даже побывал в Москве в январе 2016 г., но не зашёл к нему, и мы не встретились...
Виктор и Юра - это Виктор Широков и Юрий Лощиц, с которыми я встретился в Москве тогда, в январе...
Платоновая стена – Аллегория из „Державы“, о пещере и тенях на стене.

Владимир Ягличич Баланс
(С сербского).

Старея, мы, к несчастью, уязвимы.
Не крепки, - с Ахиллесовою пяткой.
Мы топчем землю - от неё отдача.
Потом болят сосуды - не иначе.
Покой уходит прочь неуловимо,
взамен мчит страх с осиною повадкой,
и стрелы сыплются. Увы ! - Не мимо:
как по Гомеру - в цель неотвратимо.

Но что Гомер ? Где ж та Господня сила,
чтоб нас избавила от вечной казни ?
Нет Божества, и мы всегда в боязни
и внутренне ведём с собою спор.
Как смерть прогнать, чтоб нынче отступила
и унеслась до времени в простор ?

Но всякий вымысел - пустые грёзы.
Читаю книги. Постигаю прозу.
Былое мне важней сиюминутных дел.
По-детски, сам с собой, играю в прятки,
хоть стали шатки окровавленные пятки.
Я всё из тех, кому чужды метаморфозы,
и с ними я храню доставшийся предел -
весь этот мир, что краше всех обнов.
Порою чувствую себя, как птица,
глядящая с высот на мир, что краше снов
и фантастичней, чем любые небылицы.

Владимир Ягличич  Равнотежа

Старост, то је пета, Ахилова пета,
и неравнотежа, насупрот скорашньој.
Газиш земльу - ньен бол исконски прелази
у крвне судове... Па ко кога гази?
Мир је искореньен из дубине света
да уступи места предосети страшној:
зрак вe бртви стрела, снажно одапета,
али где је Хомер, циль ньен да гонета?

Какав Хомер, где Бог, несреhу да спречи?
Како неумитност да лучим од казне,
из одсуства Бога мир поткопан назрем?
Вальа блажен бити са собом у спору
и смрт учинити - недоступним нечим
на неодреджено време, у простору.

Наум, у науму своме, обневажен...
Зато, старијему, ствари су ми драже,
и пролазни льуди и ньихова дела -
као да у мени не умире дете,
мада нога клеца, уз крваве пете -
као да смо део непролазне страже
што је све светове чувати умела -
и овај - тајанствен, и страшан и диван -
као пред откриhе лета млада птица
да разазна древни план у зраку сниван:
мудрост која, дуго, беше бесмислица.

Владимир Ягличич   Победа
(С сербского).

В мире ловких и наглых пройдох
для того, чтобы выжить бедняге:
победить, даже сделать хоть вздох -
только воздух помог в передряге.

Что ж ! Уже не полезу в огонь
и не стану с той кликой свариться.
Мы простимся - ладонь о ладонь.
И позволят мне жить и стариться.

Долго думал, с натугой решал:
как та братия прямо с ходу
мне простит, что я долго дышал
и без спроса у них пил воду ?

Владимир Ягличич Победа
 
У свету силних хохштаплера
ја сам - несреhни сиромашак.
Победжујем ко атмосфера,
ко чист, с дна света, ломни дашак.
 
Пустиhе ме, можда, да старим,
да им не кварим само план.
Само за живот да не марим.
Да се опростим, длан о длан.
 
Да л опростиhе збор тих, истих,
(страшна је то и помисао) -
што толику им воду испих,
што тудж сам ваздух удисао?

Владимир Ягличич  Веранда
(С сербского).

На той веранде тётка летом ткала,
а дядя рядом с нею мирно спал.
Как помню, он похрапывал бывало,
а ткацкий стан размеренно стучал -

шумел, стучал: отсчитывал мгновенья.
И я не ждал напастей и невзгод,
покуда дядя спал без треволненья
и ткацкий стан не убавлял свой ход.

Владимир Ягличич   Трем

Под оним тремом стриц је лети
спавао, стрина разбој ткала.
Хрче, ко тога да се сети,
справа је ревно чекетала.

Слушаш, ти звуци време чате:
не застрепи пред казном,
док стриц не преспи летнье сате,
и док чекеhе разбој.

Владимир Ягличич  Разговоры с самим собой
(С сербского).

Я сам собой могу разговориться
и думаю: кому же внять под силу ? -
Хотя бы так, как бойкая синица:
расслышит голос и присядет на могилу.

В лесу и в поле, всюду, где я буду,
и в стойле, заглянув в глаза скотине,
я часто говорю что на сердце - повсюду,
чтоб ветер разносил слова в долине.

Все вещи в доме и вся зелень, не переча,
давно привыкшие к моей причуде,
пытаются понять услышанные речи,
но этого никак не могут люди.

Владимир Ягличич Говор

Често говорим сам са собом,
јер мислим: неко слуша.
Ко, с незнаним се сревши гробом,
цвркутава грмуша.

Било у куhи, у польу, шуми,
у штали, медж говедима,
сакрално ме и зрак окуми,
и прихвати ледина.

И куhне ствари, и влажне травке,
свако се немо труди
да схвати моје тужне јавке -
само не могу льуди.

Владимир Ягличич Планктон
(С сербского).

Пути - везде, им нет предела.
Безмерная голубизна.
Вся явь как будто улетела.
Я перенёсся в царство сна.

Не то успех, не то крушенье:
лечу к лазурной вышине.
Всё продолжение рожденья
едва-едва подвластно мне.

Помимо моего желанья,
итог - ни радость, ни беда -
парю над сердцем мирозданья.
Ветра уносят в никуда.

Исход решился в одночасье.
Так повелел мой горний страж.
А будто с моего согласья -
так то не правда, а мираж.

Но мне пора была в дорогу -
в святой простор за облака,
где стану ясно виден Богу.
Стремлюсь туда уже века.

Я одинок, хотя и в стае.
Какая б ни была среда,
всегда лечу и уплываю,
куда мчат ветер и вода.

Не корм, не семя для посева -
весь род мой, массы, много тонн
всё льются, как в китово чрево.
Зачем ? - Не знает сам планктон.

Владммир Ягличич Планктон

У безмерју сам неком плавом,
окружен могуhностима
И свет се чини сном, не јавом:
има ме, и ньега има.

Можда несреhа, можда среhа,
да креhем се, до краја.
То је вальани исход зачеhа,
на које немам утицаја.

Чини се да, и без моје волье,
ни добро је, ни лоше,
док плутам бескрајним плавим польем,
валима некуд ношен.

А чинило се вишньа сила
уз свест ме изузима,
да је мој живот вольа била -
ал то је илузија.

Она ми треба, јер не могу
без нье чак ни да плутам.
простором којим, да л видльив Богу,
веh вековима лутам.

Усамльен, ја сам у јатима
безбројног мноштва рода.
Куд нас је однела, ил вратила,
окружујуhа вода?

Хоhе ли род мој у ждрело кита
упловити, на тоне?
Ал за циль пута зар ко пита
плутајуhе планктоне.

Владимир Ягличич Немощь
(С сербского).

Нет дня, чтобы не умер кто-то,
а я при этом - как не зряч.
Вокруг и глянуть неохота.
Скорбят - а мне не слышен плач.

Жена согреет. Сплю укромно.
Разбудит детская возня
да дребезжанье телефона:
оно нервирует меня.

В итоге не дадут покоя.
Но аппетит во мне силён.
Меня не выгнать и клюкою
с любой пирушки под трезвон.

А как иначе ? Фактам верю:
по псам прирученным сужу. -
Бывали смирными в пещере.
Их не тянуло к мятежу.

К чему в нас тяга к возмущенью ?
Мы миром взяты на постой,
но в нём свои установленья
и не гостям менять в нём строй.

Ведь стоит миру искупаться
в кровавом омуте войны -
разрушится людское братство,
и гибнуть все обречены.

Возможно ль поступить иначе,
шагая строем на погост,
где непосильная задача
хотя бы счесть всех ставших в хвост.

Вся кровь бурлит. Напасть безбожна -
как тёрн, лишает нас дорог.
Мириться с нею невозможно.
Она нам ранит пальцы ног.

И всё-таки бреду на службу,
где как-никак дают оклад,
и жизнь пока влачу недужно
без веры в лучший результат.

Как нам нужна живая струнка !
Мы продолжаем нашу быль,
боясь, что вскрикнем, как у Мунка,
и зарыдаем, как Рахиль.

Владимир Ягличич Немошh

Сваки се дан у свету гине,
живим као да тога није,
уживам, ко да ме зло не брине
мнозином опште погибије.
 
Спавам сву ноh ко мало дете,
згреје ме жена, пробуде деца,
одговарам, кад ме се сете
телефоном (тај звук ме штреца
 
и изнервира - све у свему,
кад ме на миру не оставе).
Кад једем, не мрвим на мушему,
идем на свадбе, сахране, славе,
 
гледам да мрава не згазим, ни да
пригньечим муву, ил комарца...
Да будем среhан, не заридам
снемоhалошhу мудрог старца.
 
Шта може друго човек? Псина,
лако свикла на све солуције...
Јесу ли больи били пеhина,
ил крвав метеж револуције?
 
Чему бунтовна убедженост
свету у ком смо само гости,
када постоји уредженост
с крхким оквиром смирености...
 
Јер довольно је да се льушне
свагданьи свет у топлој крви,
да изгубим све црте мушке,
граджанској послуши да похрлим...
 
Умемо ли и друкчи бити,
сем једнолика гробна пратньа...
Јер не смемо ни замислити
колико лица има патньа.
 
А ипак нешто стално бурка
крв, и не да јој да се сложи
с неправдом која трн шипурка
ко да забада у прст ножни,
 
док на посао одлазим, редно,
да примим плату двонедельну,
да постојанье неугледно
стекне смисао и коб жельну...
 
Мраз или јара - ја се свикнем,
на леду - пазим да не склизнем...
На скверу мунковски да не крикнем,
у плач Рахилин бризнем.


Владимир Ягличич Наследие
(С сербского).

Явились тучи с дождём,
вдруг застучали градом:
как заявили: "Льём - не льём,
мы вечно с вами рядом".

И солнце вспыхнуло потом.
Живит всю землю взглядом.
Деревья - сразу, всем гуртом,
смотрелись свежим садом.

В красе необычайной
весь мир стал полон тайной:
прекрасный и цветной.

Но кто б сказал, какой ценой
был оплачен этот рай земной ?
Всё было создано не мной.

Вариант (шесть последних строк).

В красе необычайной
весь мир стал полон тайной.
Всё стало ярким и цветным.

Но кто б сказал, какой ценой
оплачен этот рай земной ?
Увы ! Всё было не моим.

Владимир Ягличич

Течевина

Поче, издалье, пльусак,
зазвони улицама:
то неко каже „ту сам
и кад нисам медж вама“

Избистри сунце, потом,
под стрехом поточиhе,
ненадном се лепотом
сва стабла подбочише.

Да, свет још може бити
кутак лепоте скрити,
уз све те топле боје...

Ко би, напокон, рекао
колико тог сам стекао
а ништа није моје.

Владимир Ягличич Понимание и признание
(С сербского).

Незнаменитый - вот мой итог.
Талант у меня обычен.
Людям потребен поэт-пророк,
а голос мой тих - не зычен.

Утром встречаю рассвет.
Гляну - и сердце радо.
Трудных и скорбных вопросов нет:
быть ли мне, или не надо ?

Делал лишь то, что мог,
честно и не лениво.
Значит, не бросят упрёк.
Отзыв дадут справедливо.

Если ж сквозь зубы похвалит сноб
и охладит все грёзы,
так и прохватит меня озноб,
будто от злой угрозы.

Но для чего мне в горнюю высь
вдруг возносить заслуги,
если певцы и получше нашлись
тут же - в нашей округе ?

Мне не впервой из задних рядов
глядеть на венки и трофеи,
если отмечена ценность трудов
и гордо стоят корифеи.

Владимир Ягличич Увид

Ништавност - све куд допрех,
мој таленат је - осредньи.
Свет - величанствен, ко пре,
а ја у ньему - последньи.

Будним ме затекну свитаньа,
с увидом да је - о среhе! -
битнији свет од питаньа
биhе ме, или неhе.

Јер, равнодушно биванье
и синова и оцева,
није занемариванье,
него праведна оцена.

Тек каткад глас промакне
повладживаньа сновитог...
Из које снаге, одакле?
Још веhе пропасти, очито.

Но, зар је важно толико
име сопствено промаhи?
Веh сам одавно навико
друга имена пронаhи

у ловорима, трофејима -
како их ките венци...
Достојан корифејима
да останем у сенци.

Примечание.
Стихотворение Вдадимира Ягличича "Увид" во многом явно перекликается с известным русским стихотворением Евгения Абрамовича Боратынского:
Мой дар убог и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли моё
Кому-нибудь любезно бытиё:
Его найдёт далёкий мой потомок
В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношеньи,
И как нашёл я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.




Роберт Лоуэлл Проснувшись в скверном настроении

Роберт Лоуэлл Проснувшись в скверном настроении

(С английского).

Ночной дежурный, студент второго курса
из Бостонского Университета,
поднялся из кошмара снов в его туманной голове,
подпёртой смыслом смыслов.
Вот он, как кот крадётся в коридоре...
Лазурный день,
а синее моё окно становится мрачнее.
Воронье бормотанье на застынувшей дорожке.
Чего-то не хватает, а сердце напряглось.
Мне будто угрожает убийственный гарпун.
(Здесь клиника для тех, чьи души не здоровы).

Как мне использовать свою юмористическую жилку ?
Я улыбаюсь Стэнли. Ему уже за шестьдесят.
Был в Гарварде когда-то защитником в бейсболе,
известным всей Америке (насколько то возможно !).
Старается казаться до сих пор двадцатилетним парнем.
Прям, будто проглотил аршин,
а мускулы его - как у тюленя
в большой лохани.
Всё брызгается из викторианской ванны.
Но у него гранитный царский профиль
под красной шапочкой для гольфа, что носит днём и ночью.
Все мысли в нём лишь о своей фигуре,
поддержанной шербетом да имбирным элем.
Но это он так только говорит.

День завершается в больничном холле
под колпаком ночного света...
Фарфоровые лампы.
Бюст короля Луи, -
шестнадцатого по порядку, -
без парика.
Малыш надушен спермацетом.
Он - в блеске пряжек на кафтане в день рожденья.
На креслах там бегут лошадки.
Такие бравые победные фигуры
обычно костенеют с юных лет.

В пределах дня в больнице
на стрижку пациентов идут часы.
От римско-католической прислуги
учёный звон совсем не громыхал.
(Там не было баптистов и "Майского Цветка" -
одни упёртые адепты Римской Церкви).

Здесь, в Новой Англии, от плотных завтраков,
я вешу двести фунтов.
Сегодня утром гуляю Петухом.
Надел французский моряцкий свитер.
В нём шея - как у черепахи.
Я бреюсь возле металлических зеркал.
В них, ознакомился,что будущее ненадёжно.
Я здесь среди замученных соседей,
умалишённых от рожденья.
Они меня и вдвое старше, и вдвое легче.
Но я - такой же старожил.
Мы прячем друг от друга наши бритвы.


Robert Lowell Waking In The Blue

The night attendant, a B.U. sophomore,
rouses from the mare's-nest of his drowsy head
propped on The Meaning of Meaning.
He catwalks down our corridor.
Azure day
makes my agonized blue window bleaker.
Сrows maunder on the petrified fairway.
Absence! My heart grows tense
as though a harpoon were sparring for the kill.
(This is the house for the "mentally ill.")

What use is my sense of humor?
I grin at Stanley, now sunk in his sixties,
once a Harvard all-American fullback,
(if such were possible!)
still hoarding the build of a boy in his twenties,
as he soaks, a ramrod
with the muscle of a seal
in his long tub,
vaguely urinous from the Victorian plumbing.
A kingly granite profile in a crimson gold-cap,
worn all day, all night,
he thinks only of his figure
of slimming on sherbet and ginger ale -
more cut off from words than a seal.

This is the way day breaks in Bowditch Hall at McLean's;
the hooded night lights bring out "Bobbie,"
Porcelian '29,
a replica of Louis XVI
without the wig -
redolent and roly-poly as a sperm whale,
as he swashbuckles about in his birthday suit
and horses at chairs.
These victorious figures of bravado ossified young.

In between the limits of day,
hours and hours go by under the crew haircuts
and slightly too little nonsensical bachelor twinkle
of the Roman Catholic attendants.
(There are no Mayflower
screwballs in the Catholic Church.)

After a hearty New England breakfast,
I weigh two hundred pounds
this morning. Cock of the walk,
I strut in my turtle-necked French sailor's jersey
before the metal shaving mirrors,
and see the shaky future grow familiar
in the pinched, indigenous faces
of these thoroughbred mental cases,
twice my age and half my weight.
We are all old-timers,
each of us holds a locked razor.

Примечание.
В этом стихотворении речь идёт о клинике в окрестностях Бостона, которая
специализируется на психо-неврологических болезнях. Это учреждение оставило важный
след в истории американской поэзии. В ней по нескольку раз и в течение длительных
сроков лечились, кроме Роберта Лоуэлла, поэтессы Сильвия Плат и Анна Секстон.
Встречались и дружили между собой. Устраивали собеседования и семинары, приглашали на них своих студентов и другую публику.


Роберт Лоуэлл Марк Катон (Цензор) 234-149 д.н.э.
(С английского).

Любовный разговор, а в трубке колебанья.
Отодвигаю на два фута телефон.
Досадно. Силюсь сохранить своё дыханье.
Но не любил болтать с женой Катон,
а как Юпитер нападал всегда в молчанье.
Был сдержан, не болтлив и мудро властен он
и лаконично добивался пониманья.
Он знал имперский стратегический закон,
что невозможно победить при промедленье.
В глухом Сенате был не нужен Демосфен.
Он кратко настоял в суровом заявленье
что должен быть разрушен Карфаген !
Он знал, что вражеское золото в боях
берётся с пылью, когда сотрёшь всё царство в прах.

Robert Lowell Marcus Cato 234-149 B.C.

My live telephone swings crippled to solitude
two feet from my ear; as so often and so often,
I hold your dialogue away to breathe -
still this is love, Old Cato forgoing his wife,
then jumping her in thunderstorms like Juppiter Tonans;
his forthrightness gave him long days of solitude,
then deafness changed his gifts for rule to genius.
Cato knew from the Greeks that empire is hurry,
and dominion never goes to the phlegmatic -
it was hardtop be Demosthenes in his stone-deaf Senate:
"Carthage must die", he roared...and Carthage died.
He knew a blindman looking for gold
in a heap of dust must take the dust with the gold,
Rome, if built at all, must be built in a day.


Марк Катон (Утический) 95-46 д.н.э.

Катон, ещё юнец, диктатору был мил.
Но Сулла всех людей считал лишь жалким прахом,
пытал и головы рубил единым махом.
Загадка, что никто злодея не убил.
Учитель Сарпедон подростку объяснил,
что ненависть пасует перед страхом,
и юношу повёл другим достойным шляхом.
Тот стал философом-платоником да пил.
Как яростный трибун, защитник государства,
камнями даже был на форуме побит.
Когда постиг, что поражение грозит.
он сам своим мечом, предотвратил мытарства.
Не дал себя спасти сподвижникам своим:
как римлянин погиб за свой любимый Рим.

Marcus Cato 95-46 B.C.

As a boy he was brought to Sulla's villa, The Tombs,
saw people come in as men, a leave as heads.
"Why hasn't someone killed him?" he asked. They answered,
"Men fear Sulla even more than they hate him".
He asked for a sword, and wasn't invited back....
He drowned Plato in wine all night with his friends,
gambled his life in the forum, was stoned like Paul,
and went on talking till soldiers saved State,
saved Caesar....At the last cast of his lost Republic,
he bloodied his hand on the slave who hid his sword;
he fell in a small sleep, heard the dawn birds chirping,
but couldn't use his hand well...when they tried to put
his bowels back, he tore them....He's where he would be:
one Roman who died, perhaps, for Rome.

Роберт Лоуэлл Республика
(С английского).

Творец Утопии Платон как будто
задумывал из общества изгнать
всех несгибаемых республиканцев,
философов, поэтов и артистов,
кумиров несмышлёной молодёжи.
Возможно, эти планы зарождались
от испарений конского навоза
в античных государствах-городах.
Американец Герман Мелвилл, ночью,
ведя корабль, глядел на жар углей.
Огонь слепил сильней, чем снег и ветер.
Он понял, что смотреть в огонь опасно,
что лишний свет порой ведёт к несчастью,
как лишняя премудрость к одуренью.

Robert Lowell The Republic

Didn't Plato ban philosopher-professors,
the idols of the young, from the Republic ?
And diehard republicans ? It wasn't just
the artist. The Republic ! But it never was,
except in sky-ether of Plato's thought,
steam from the horsedung of his city-state -
Utopia dimmed before the blueprint dried...
America planned one...Herman Melville
fixed at that helm, facing a pot of coals,
the sleet and wind spinning him ninety degrees:
"I must not give me up then to the fire,
lest it invert my fire; it blinded me,
so did it me". There's a madness that is woe,
and there is a wisdom that is madness.

Роберт Лоуэлл Гораций: Прощение друга
(С английского).
"Когда республиканцы, чьим вождём был Брут,
побиты были при Филиппах, будто бабы.
Я даже потерял тогда свой малый щит.
Нас чуть не смяло беспорядочное бегство.
Меня прикрыл Меркурий и помог мне скрыться.
Тебя, Помпей, волна той битвы понесла,
ты кровью истекал в неистовом отливе.
Был изгнан...но прощён. Чем Рим тебя завлёк ?
Суровостью богов ? Нещадным жаром с неба ?
Устроим пир. Вздымай к устам кувшин с вином.
Да славятся в веках Юпитер и Венера.
Пусть розы нам вплетут в зелёные венки.
Как сладко мне пьянеть, раз друг вернулся целым.
Взметнём же горсть костей и снова их взметнём.

Robert Lowell  Horace: Pardon for a Friend

"Under the consulship of Marcus Brutus,
Citizen ! We lived out Philippi, the stampede
when two Republican legions broke like women,
and I threw away my little shield.
Minerva must have helped me to escape;
Pompey, the wave of battle sucked you under,
carried you bleeding in the frantic ebb -
to exile...and pardon. What brings you back to Roma,
our glum gods, our hot African sky ?
Let us give this banquet to the gods -
do not spare the winejar at your feet.
We'll twist red roses in our myrtle garlands,
it's sweet to drink to fury when my friend is safe -
throw down the dice, and then throw down the dice".

Ода Горация, использованная Робертом Лоуэллом как основа для его сонета:
Гораций Ода II, 7 [К ПОМПЕЮ ВАРУ*]
(Перевод с латыни А.С.Пушкина)
 
      Кто из богов мне возвратил
      Того, с кем первые походы
      И браней ужас я делил,
      Когда за призраком свободы
      Нас Брут отчаянный водил?
      С кем я тревоги боевые
      В шатре за чашей забывал
      И кудри, плющем увитые,
      Сирийским мирром умащал?
      Ты помнишь час ужасной битвы,
      Когда я, трепетный квирит,
      Бежал, нечестно брося щит**,
      Творя обеты и молитвы?
      Как я боялся! как бежал!
      Но Эрмий*** сам внезапной тучей
      Меня покрыл и вдаль умчал,
      И спас от смерти неминучей.
      А ты, любимец первый мой,
      Ты снова в битвах очутился...
      И ныне в Рим ты возвратился,
      В мой домик темный и простой.
      Садись под сень моих пенатов,
      Давайте чаши. Не жалей
      Ни вин моих, ни ароматов!
      Венки готовы. Мальчик! Лей!
      Теперь некстати воздержанье:
      Как дикий скиф, хочу я пить.
      Я с другом праздную свиданье,
      Я рад рассудок утопить***.
      Примечания:
      * Товарищ Горация по военной службе, Помпей Вар, не ограничился участием в битве при Филиппах, а вместе с остатками армии республиканца Брута участвовал в новой войне Секста Помпея против Октавиана, тоже окончившейся поражением республиканцев. В этой оде Гораций поздравляет своего друга с благополучным возвращением после войны и приглашает его на радостный пир. Ода Горация приводится в великолепном переводе А. С. Пушкина, хотя и не передающем размер подлинника.
      ** Вероятно, правильно понял это признание Горация А.С. Пушкин, который "не верит трусости Горация". "Хитрый стихотворец, Гораций хотел рассмешить Августа и Мецената своею мнимой трусостью, чтобы не напомнить им о сподвижнике Кассия и Брута". Гораций, бывший в битве при Филиппах в должности военного трибуна, не носил щита.
      *** Бог Гермес.
      **** В своем переводе А.С. Пушкин: 1) заменяет размер подлинника ("алкеева строфа") ямбами; 2) старается избегать римских черт для облегчения понимания русским читателем.
      Перевод Пушкина вызвал восторг Белинского: "Можно ли не слышать в них (т е. в стихах) живого Горация!" - восклицает Белинский.
Латинский подлинник Горация. Ода II.7
Quintus Horatius Flaccus II.7
O saepe mecum tempus in ultimum
 deducte Bruto militiae duce,
      quis te redonavit Quiritem
      dis patriis Italoque caelo,
Pompei, meorum prime sodalium,              
 cum quo morantem saepe diem mero
      fregi, coronatus nitentis
      malobathro Syrio capillos?
Tecum Philippos et celerem fugam
 sensi relicta non bene parmula,              
      cum fracta virtus et minaces
      turpe solum tetigere mento;
sed me per hostis Mercurius celer
 denso paventem sustulit aere,
      te rursus in bellum resorbens              
      unda fretis tulit aestuosis.
Ergo obligatam redde Iovi dapem
 longaque fessum militia latus
      depone sub lauru mea, nec
      parce cadis tibi destinatis.              
Oblivioso levia Massico
 ciboria exple, funde capacibus
      unguenta de conchis. Quis udo
      deproperare apio coronas
curatve myrto? Quem Venus arbitrum              
 dicet bibendi? Non ego sanius
      bacchabor Edonis: recepto
      dulce mihi furere est amico.


Монгольфьер-66


Монгольфьер-66. Венок сонетов
1
Я мучаюсь. Мне хочется покоя.
Актёрское служенье - суета.
Толпа течёт на зрелища рекою.
Она обычно хамовата и проста -
не сад, где чуть колышутся левкои.
Им любо увидать во мне шута.
Кто машет в жизни саблей и киркою,
тот, тешась, не жалеет живота.
И мне милы веселье и сатира,
забавный юмор и задорный смех;
и хочется поддеть хозяев мира,
которым дорог только их успех...
Но я не потакаю гопоте:
увидел, что трудяги - в нищете.
2
Увидел, что трудяги - в нищете.
Землевладелец пожинает блага -
батрак несёт всю тяжесть на хребте.
Увы ! - Зато смирнее, чем коняга.
Калека-мастер сядет в закуте.
Пошьёт - обута целая ватага,
а лавочник в душевной широте
покормит за радение беднягу.
Богач - добряк. Конечно, он - не тать.
Любитель подзаконного расчёта
сумеет всё итоги оправдать:
взяв фунт себе, даст шиллинг за работу.
Рачительная мысль не спит в застое -
и в золоте ничтожество пустое.
3
И в золоте ничтожество пустое -
не только в жизни: взять репертуар.
Пусть нынче в Англии, пусть в древней Трое;
пусть в дальнем королевстве дивных чар;
в лесах, горах и за морем - Герои,
которым чужд тлетворный жадный жар,
сражаются за прочные устои
с корыстными зачинщиками свар -
повсюду вслед - пленение богатством,
жестокая кровавая борьба,
где могут не считаться даже с братством,
и рады друга обратить в раба.
И Правда всюду страждет на Кресте,
и подлость на бесстыдной высоте.
4
И подлость на бесстыдной высоте.
И льстец спешит к сидящему на троне -
готов прибегнуть к подлой клевете.
Вся память о достоинстве - в загоне.
И слово "рыцарство" растёрто в пустоте.
И чем ни больше гнили в пустозвоне,
тем ярче ордена на животе
и тем полнее краденым ладони
И больше государственных измен,
свершаемых по вражеским заказам
любителями жить без перемен,
невыгодных наглеющим пролазам.
Тут честность выглядит хромой каргою;
Тут верность - в роли жалкого изгоя.
5
Тут верность - в роли жалкого изгоя.
Тут раненым, бывавшим на войне -
без рук, без ног вернувшимся из боя,
потом приходится страдать вдвойне,
как встретят невнимание глухое.
Они бедны не по своей вине -
зато полковники горды собою;
поставщики купаются в вине.
Тут войском правит рукосуйство
и небрежение к судьбе солдат.
Тут учат грабежу и злому буйству,
а для побитых наступает Ад.
Тут горько жить вдове и сироте.
Тут девственность на гибельной черте.
6
Тут девственность на гибельной черте.
В унылом тёмном царстве чистогана
нет мыслей о духовной чистоте,
не создают союзов без обмана;
не столько верят искренней мечте,
как содержимому богатого кармана.
И кое-кто в душе лелеет планы
держать с пяток красавиц на коште.
Порой задаст задачу занавеска,
когда спешу по улице пройти:
кто там за ней ? - Счастливая невестка,
не то рабыня плачет взаперти ?
Окно всегда молчит, оно немое.
Тут красота, окутанная тьмою.
7
Тут красота, окутанная тьмою.
Так я и сам страдаю от тоски,
и летний день прохладен, как зимою,
а в памяти тугие узелки.
Уныние - занятие хромое.
Но ты, мой Друг, расставил маяки:
всё самое прекрасное, земное,
за что мы бьёмся, мраку вопреки...
Я должен смело выйти на подмостки,
начав своё борение со злом:
и твёрдым словом отметать загвоздки,
как будто бью заточенным колом;
будя там мощь, уставших в маете
и мужество, что мучится в тщете.
8
Тут мужество, что мучится в тщете.
Мне нужно вдохновить его для бунта.
Хочу быть прочною отвёрткою в винте,
чтоб подняла и самых робких с грунта;
чтоб был огонь, как пламя на холсте,
изобразившем битву при Сагунто;
чтоб содрогнулась правящая хунта
не в силах усидеть на высоте.
Хочу, чтоб "Глобус" стал большой трибуной;
чтоб наша сцена поднимала дух -
была б всегда восторженной и юной,
а не молельным домом для старух.
Что за театр, стающий сонной хатой
и хор искусств, замолкший и подмятый ?
9
О хор искусств, замолкший и подмятый !
На подозренье автор и актёр...
Все тексты проверяются Палатой.
Ей больше по душе халтурный вздор.
Балуем публику убогой платой.
Афишки в красках лепим на забор.
Используем сюжет замысловатый,
чтоб стал в тупик невежда-контролёр.
Всё сыплются придирки и доносы,
и - что ни день - помеха и запрет.
Что любо лордам, не имеет спроса,
а цензор рад, когда нам гасит свет.
Сплошная ежедневная напасть
и гнёт тупиц, которым дали власть
10.
Тут гнёт тупиц, которым дали власть.
Для них искусство вечно виновато.
Их не сдержать. И можно только клясть
любые проявления диктата.
Восстанешь - так легко угрязть
в такую грязь, что не сыскать возврата.
Так сам себе твердишь: "Не угораздь !
Но не страшись. Борись за то, что свято !"
А кто ж похвалит искренние чувства
и мужество того, кто смел и чист ? -
Лишь верные служители искусства:
сначала автор, а потом артист,
что не представят сцен, гонясь за платой,
где Правда - вроде дуры простоватой.
11
Тут Правда - вроде дуры простоватой,
тут жалкое убожество шутов.
За них всегда находится ходатай.
Кабацкий писарь хоть сейчас готов
состряпать действо перед красной датой
на радость лоботрясов и плутов;
набить им уши паклей или ватой;
насыпать каверз для бесстыжих ртов.
Совсем иное дело наша сцена:
она пересекает рубежи,
выводит мысль из тягостного плена.
У нас любовь чиста - без капли лжи.
Нас ужасают мстительная страсть
и скверна, разевающая пасть.
12
О скверна, разевающая пасть !
Здесь, вместо честного и злого перца,
способны клевету да пошлость спрясть
и тем толпе в доверие втереться;
способны ваш сюжет и образы украсть;
затрут и оболгут любого иноверца;
сплетут на вас губительную снасть -
накинутся бесчестно и без сердца.
Искусство - не простое ремесло.
В нём - с лаврами - пучки чертополоха.
Оно нам славу с бранью принесло.
Пусть нас рассудит новая эпоха !
А нынче мне порой изрядно туго.
Я мучаюсь, боясь покинуть друга.
13
Я мучаюсь, боясь покинуть друга.
Вокруг меня гудит осиный рой.
Враждебный свист как северная вьюга.
Я тоже гибну, как и мой Герой,
когда на мне разрублена кольчуга
и вижу, как сминается наш строй -
пусть даже сотрясенье от испуга
случилось на подмостках - за игрой.
Как часто нападает нервный шок -
и не на что надёжно опереться !
Где ж взять мне столько сил, чтоб превозмог
натугу, угрожающую сердцу.
И хоть не велика моя заслуга,
с кем будет друг делить часы досуга ?
14
С кем будет друг делить часы досуга ?
Нет ! Он не слабоват и не тщедушен.
Не тихая пугливая пичуга.
Лихой хозяин псарен и конюшен.
Нагрянет враг - им строится заструга.
Им не один гранитный форт разрушен.
Ему послушны клипер и фелюга.
Страдает молча, не ища отдушин.
Такие не рыдают, как белуга.
И даже мысли нет, что он бездушен,
к нему бежит за помощью округа.
И светлый нимб его не показушен.
Он твёрд, смотря на бедствие мирское...
Я ж мучаюсь... Мне хочется покоя.
15
Я мучаюсь. Мне хочется покоя.
Увидел, что трудяги - в нищете
и в золоте ничтожество пустое,
и подлость на бесстыдной высоте.
Тут верность - вроде жалкого изгоя.
Тут девственность на гибельной черте,
Тут красота, окутанная тьмою;
и мужество, что мучится в тщете;
и хор искусств, замолкший и подмятый;
и гнёт тупиц, которым дали власть.
Тут Правда - вроде дуры простоватой
и скверна, разевающая пасть.
Я мучаюсь, боясь покинуть друга.
С кем будет друг делить часы досуга ?


Мoнгольфьер-43

Монгольфьер-43, венок сонетов
1
Сомкнувши веки под покровом сна,
я не уйду в пустыню и в молчанье.
В мозгу шумят вихренья и мельканья.
Смещаются места и времена.
Первооснова бытия в шатанье
и фантастически искажена.
Лишь смутно копошатся в подсознанье
родные и чужие имена.
Проснувшись вспоминаю эти сны,
пытаюсь обнаружить их истоки,
решаю чем полезны и вредны,
стараюсь извлекать из них уроки
и непременно, хоть зимой, хоть летом,
бегу от встреч с любым пустым предметом.
2
Бегу от встреч с любым пустым предметом,
от скучных дней с бездельем и постом.
Мне веселей беседовать с эстетом,
чем толковать с монахом о святом.
Приглядываюсь к звёздам и кометам.
Они меня пленяют всем гуртом.
И не скажу, любуясь менуэтом:
"Сперва дела, а женщины - потом !"
Но вывод в том, что дружба - верх всего.
Любой из дней с тобой - награда.
Они - моя утеха и услада,
бодрящие во мне всё существо.
Когда прекрасным образом полна,
душа моя пьяна и без вина.
3
Душа моя пьяна и без вина.
Она обогащается твоею.
И мысль моя теперь изострена,
постигнув и приняв твои идеи
о том, как лучше б жить могла страна,
разумней скот растя и лучше сея;
как стало б краше, если б не война
и прочие безумные затеи.
Когда б прислушались к твоим советам,
насколько б стал весомее итог
согласно сделанным тобой же сметам.
Но власти не усвоили урок,
Взамен плугов поверили мушкетам.
Другие слепы - я упился светом.
4
Другие слепы - я упился светом,
внушавшем мне волшебные мечты,
что в этом мире, ласкою согретом,
в полях сражений вырастут цветы.
Всё это стало гимном недопетым,
но в помыслах так много чистоты,
что верю: несмотря на турникеты,
к тебе ещё не раз придёт весна.
Пока ещё не близко до финала,
и даль, что ждёт, прекрасна и ясна.
Хотя созрел, ты только у начала,
Твоим сияньем ночь озарена.
5
Твоим сияньем ночь озарена.
Ты изгоняешь все мои кошмары.
Лишь хоры звёзд я вижу из окна.
Приснишься мне - и вдруг звенят фанфары
и краше светит ясная луна.
Не так страшат разоры и пожары.
И тяга из печей не так дымна.
И полнятся кошары и амбары.
Знакомство наше - чудо из чудес.
Лишь как актёр привык я к эполетам.
Среди людей довольно мал мой вес.
Порой меня зовут твоим клевретом,
но счастлив я, как баловень небес.
И тень твоя дарит меня приветом.
6
И тень твоя дарит меня приветом.
Когда с тобой я искренне дружу -
так ты не веришь всяческим наветам.
Твердят о плате, за которую служу,
и жалят то остротой, то куплетом,
я даже зла за это не держу
и не грожу завистникам стилетом,
когда сажают не на ту баржу.
Едва меня коснёшься только тенью,
как дорога мне эта пелена !
Я б гордость ощущал, а не смущенье.
Душа моя была б восхищена,
а я вполне готов на всепрощенье.
Мне дружба больше золота ценна. -
7
Мне дружба больше золота ценна -
Она не лесть большим авторитетам.
Моя - девятке Муз посвящена.
Я - не приятель прощелыгам разодетым,
которых манят стол, забавы и казна.
Ты ж не скупец и не слывёшь аскетом.
В твоём дворце гулянки дотемна -
пресытишься - становишься поэтом.
Я вник в твои стихи во время чтений:
твой голос влёк, как колокол звеня,
по смыслу строк был слышен явный гений,
в их ритмах полыхала страсть огня,
проникновенность чувств и устремлений.
И вскрылся смысл всей жизни для меня.
Ничто не выше, вопреки клеветам.
8
Ничто не выше, вопреки клеветам,
я вовсе не прошу твоих щедрот,
не норовлю слоняться по паркетам,
не набиваю сладостями рот,
не обращусь некстати за советом,
не попрошу защиты от невзгод.
Не стану петь назойливым кларнетом.
Кто верный друг, тот лишних просьб не ждёт.
Не понятый, привычный к аксельбантам,
живущий в скуке, трутней не гоня,
теперь предстал невиданным талантом,
владыкой искрометного кремня,
примером всем певцам и музыкантам -
и вскрылся смысл всей жизни для меня.
9
И вскрылся смысл всей жизни для меня.
Веками побеждала тьму невзгод
твоя старинная могучая родня.
Вслед ей и ты отверг безделье без забот,
Пошёл туда, где выжжена стерня.
Сам в юности отправился в поход;
и, где земли не чуяла ступня,
одолевал потоки вплавь и вброд.
Во сне в тебе узнал я генерала,
шагавшего сквозь горы и долины.
Ты вёл полки, оружие блистало.
Ты сокрушал валы и равелины.
и у меня той ночью полыхало
в груди, взбодрённой встречей исполина.
10
В груди, взбодрённой встречей исполина
елозит, как наждак, чужая болтовня
о том, как мы вдвоём нашли причины,
удобность гаерской профессии ценя
и чтобы не залаяли кретины -
(Вот в том-то и скрывалась западня !!! )-
издать труды, что вдохновят Расина,
как будто то моя убогая стряпня.
С тех пор за мною числят плагиат...
И вот пошла словесная грызня.
Стать автором, конечно, был бы рад,
но у меня талантов - как у пня.
В душе, чтоб объяснить, кто создал клад,-
потребность всё представить в свете дня.
11
Потребность всё представить в свете дня,
велит мне вспомнить о годах ученья.
Ты рос, в надёжной памяти храня
полученные дома наставленья:
как нужно объезжать и содержать коня,
чтоб он, как друг, не подводил с сраженье;
как нужно помнить святцы: не бубня,
а глубже вникнув в сущность наставленья.
Тебя учили Плавт и Цицерон.
Ты разузнал, как круты Апеннины,
чем славен Цезарь, как упрям Катон,
каков был Красс и кем был Катилина,
запомнились Сенека и Нерон.
Ты различал, где личность, где личина.
12
Ты различал, где личность, где личина.
Когда тебе наскучила земля,
ты ринулся в безбрежные пучины,
став храбрым капитаном корабля.
Ты видел всё: и тропики, и льдины,
преследуя повсюду и трепля
разбойные чужие бригандины.
Твой шлюп надёжно слушался руля.
Тебя щадили грозы и циклоны.
Британии служил ты всех верней.
Ты был надёжным моряком Короны,
не требуя поместий и гиней.
Мне, если ты сегодня возле трона,
дни без тебя любой ночи темней.
13
Дни без тебя - любой ночи темней.
То ты в забавах, в окруженье знати,
и дни текут - не выдумать праздней:
у молодых красавиц на подхвате,
где в искрах плещут россыпи камней.
То ты меж лордов в гордой их палате
и объясняешь им, как можешь, поясней,
с чем нужно поспешить и что некстати.
Вся жизнь твоя - сплошной калейдоскоп,
мигание бесчисленных огней
и скачка по десяткам разных троп.
Где ты находишь сутки подлинней ?
Не постигаю, только морщу лоб.
Но, если снишься, - ночи ярче дней.
14
Но, если снишься - ночи ярче дней,
Ты навсегда вошёл во все театры.
Твои чернила чётки, без слюней.
Ты славен от Ла-Манша до Суматры.
Твои герои дантовых славней.
Ты будто был в гостях у Клеопатры.
Меж драматургами ты всех честней.
Ты выше, чем Вогезы или Татры.
С тобою я вошёл в тревожный мир -
он много больше, чем одна страна.
Теперь ты в нём известен как Шекспир.
За маскарад тобой уплачена цена.
А я ночами слышу пенье лир,
сомкнувши веки под покровом сна.
15
Сомкнувши веки под покровом сна,
бегу от встреч с любым пустым предметом.
Душа моя пьяна и без вина -
другие слепы - я упился светом.
Твоим сияньем ночь озарена,
и тень твоя дарит меня приветом.
Мне дружба больше золота ценна.
Ничто не выше, вопреки клеветам.
И вскрылся смысл всей жизни для меня
В груди, взбодрённой встречей исполина,
потребность всё представить в свете дня:
ты различал, где личность, где личина.
Дни без тебя - любой ночи темней,
но, если снишься, ночи ярче дней. 




Роберт Лоуэлл - 8. Стихи


Роберт Лоуэлл  Час скунсов
(С английского).
Псвящено Елизавете Бишоп*.

На Наутилусе* отшельница живёт,
хранит зимою свой спартанский дом.
У моря на пастьбе и овцы и приплод.
Сын стал епископом, а занятый скотом
наёмный фермер правит и селом.
Сама ж не славится умом.

Оберегая в тайне весь свой быт
чему учил викторианский век,
она старается, вплоть до истерик,
чтоб быстро прикусил язык
любой докучный человек,
что вдруг заскочит к ней на берег.

Наш Синий Холм теперь местами рыж.
Фиаско потерпел богатый рыболов.
Не вынес всяческих ударов.
Ял, что давал до девяти узлов
и повышал его престиж,
был продан с молотка ловцам омаров.

Хозяйка лавки занялась уборкой.
К началу осени дизайн переменила.
Набила сетки апельсиновою коркой -
обвешала сапожничью скамью.
Тому ж нет толку ни с гвоздков, ни с шила.
Теперь задумал завести семью.

Я раз во тьме, вскарабкался едва,
как на Голгофу, вверх на холм несмело:
мой  Форд - среди авто любовных пар.

Они легли на лавки - тело к телу -

стыдливо погасив глазницы фар.

Вскружилась голова…

Звучит приёмник, будто крутит свёрла.
"О беззаботная любовь. Отрада до седин !".
Во мне вскипает кровь, чему и сам не рад.
Беру кого-то в ярости за горло. -
Но то не Ад. Я сам свой Ад.
Здесь - ни души, лишь я один.

Лишь скунсы в центре панорамы.
Здесь, видно, главная их тропка.
Шагают всей семьёй, не спешно и не робко.
Мне кажется, в лучах луны,
глаза у них горят, почти красны
на фоне стен кладбищенского храма.

Последняя ступенька. На горе
открылась даль широкого размаха.
Весь выводок не зря забрался на погост.
Нашли с мамашей угощение в ведре.
Она там в жиже измочила хвост.
Во мне не стало никакого страха.

Robert Lowell Skunk Hour
(for Elizabeth Bishop*)

Nautilus** Island's hermit
heiress still lives through winter in her Spartan cottage;
her sheep still graze above the sea.
Her son's a bishop. Her farmer

 is first selectman in our village;
she's in her dotage.

Thirsting for
the hierarchic privacy
of Queen Victoria's century
she buys up all
the eyesores facing her shore,
and lets them fall.

The season's ill-
we've lost our summer millionaire,
who seemed to leap from an L. L. Bean
catalogue. His nine-knot yawl
was auctioned off to lobstermen.
A red fox stain covers Blue Hill.

And now our fairy
decorator brightens his shop for fall;
his fishnet's filled with orange cork,
orange, his cobbler's bench and awl;
there is no money in his work,
he'd rather marry.

One dark night,
my Tudor Ford climbed the hill's skull;
I watched for love-cars. Lights turned down,
they lay together, hull to hull,
where the graveyard shelves on the town....
My mind's not right.

A car radio bleats,
'Love, O careless Love....' I hear
my ill-spirit sob in each blood cell,
as if my hand were at its throat...
I myself am hell;
nobody's here-

only skunks, that search
in the moonlight for a bite to eat.
They march on their solves up Main Street:
white stripes, moonstruck eyes' red fire
under the chalk-dry and spar spire
of the Trinitarian Church.

I stand on top
of our back steps and breathe the rich air -
a mother skunk with her column of kittens swills the garbage pail.
She jabs her wedge-head in a cup
of sour cream, drops her ostrich tail,
and will not scare.
1959

Примечания.
*Элизабет Бишоп (1911-1979) - известная американская поэтесса, дружившая с
Робертом Лоуэллом с 1947 г. до его смерти. "Час скунсов", по содержанию и форме,
перекликается с написанным Элизабет Бишоп стихотворением "Armadillo" ("Броненосец").
**Наутилус - здесь это маленький, находящийся в частном владении островок в штате
Мэн.


Роберт Лоуэлл Россия, 1812
(С английского).

Стихия яростную силу собрала,
и никла голова французского Орла.
Оставили Москву - спалённую столицу.
Лишь луковки церквей продолжили дымиться.
Cнег падал с неба пополам с дождём
и стлался по земле сугробами со льдом.
Уже не видно, где начальники, где флаги:
не стало Армии - шагали как бродяги.
Cмешались фланги, поломался строй.
Больному и отставшему порой
укрытьем стали конские останки
да сено, да обломки на стоянке.
Один сигнальщик умер на посту
с обледенелым мундштуком во рту,
среди картечи, в снежном оперенье,
верхом - представши будто привиденье.
Будь славен, Страж, невиданной красы !
До дрожи трогают твои обмёрзшие усы...
Шёл снег, губил нещадно и с коварством,
людей, пленённых топким белым царством,
совсем разутых, хлеба - ни куска:
уже не люди, больше не войска.-
Нет. Это мистика, увиденная в смоге
трагичная толпа бредущих без дороги,
чья отрешённость, страшная на вид,
пугает и грозит, при том как будто мстит.
Не сами ль небеса, путём набега,
одели войско саваном из снега ?
Толпа - среди снегов: кто б ей помог ?
Страшась погибели, любой был одинок.
Уснёшь - помрёшь. Толпа не чтит запреты.
Бросают пушки, жгут лафеты.
Грозился русский Царь, пугал мороз.
Мороз был пострашней других угроз.
Среди полков, отважных и упрямых,
иные смерть нашли в глубоких снежных ямах.
Убитых, пленных, дезертиров и калек,
как в ту войну, мог насчитать не каждый век.
Приход Аттилы, Канны Ганнибала ! -
Любая Армия на смерть маршировала.
Десяток тысяч лягут спать -
и лишь четыре могут встать.
Сам маршал Ней, лихой начальник тыла
был должен отбивать у казаков кобылу.
Ночами крик: "Qui vive ! А ну-ка поскорей.
Живей прогоним пластунов от батарей !"
А то налёт отчаянных джигитов,
ничем не отличимых от бандитов.
Ордою налетят, потом ускачут прочь.
Такие вырежут всю армию за ночь.

Всё это было на глазах Кумира.
Он слышал, будто Дуб, как буйствует секира,
и валится один, а дальше новый сук:
сподвижник - то солдат, то просто верный друг.
Но кто-то верует ещё в его звезду,
в военный гений, упреждающий беду.
Хоть Император не похож на великана,
но тень его, большая, как с экрана,
сквозь полотно шатра его видна,
и слава выживет в любые времена.
А так как нынче был не в должной высоте,
друзья всё каялись за lese-majeste.
Его несчастье отразилось на других.
И содрогнулся он. Момент был слишком лих.
Внезапно ощутил тревогу.
Безбожник обратился к Богу:
"Бог воинств ! Неужели то финал ?"
Оцепенело и беспомощно стоял.
"Не это ль искупленье ? Дай ответ".
Из тьмы - неясно кто - промолвил: "Нет,
Наполеон". Воитель внял.
И легион меж тем под снегом погибал...

Robert Lowell Russia, 1812

The snow fell, and its power was multiplied.
For the first time the Eagle bowed its head —
dark days! Slowly the Emperor returned —
behind him Moscow! Its onion domes still burned.
The snow rained down in blizzards — rained and froze.
Past each white waste a further white waste rose.
None recognized the captains or the flags.
Yesterday the Grand Army, today its dregs!
No one could tell the vanguard from the flanks.
The snow! The hurt men struggled from the ranks,
hid in the bellies of dead horse, in stacks
of shattered caissons. By the bivouacs,
one saw the picket dying at his post,
still standing in his saddle, white with frost,
the stone lips frozen to the bugle’s mouth!
Bullets and grapeshot mingled with the snow,
that hailed ... The Guard, surprised at shivering, march
in a dream now; ice rimes the grey moustache.
The snow falls, always snow! The driving mire
submerges; men, trapped in that white empire,
have no more bread and march on barefoot — gaps!
They were no longer living men and troops,
but a dream drifting in a fog, a mystery,
mourners parading under the black sky.
The solitude, vast, terrible to the eye,
was like a mute avenger everywhere,
as snowfall, floating through the quiet air,
buried the huge army in a huge shroud.
Could anyone leave this kingdom? A crowd —
each man, obsessed with dying, was alone.
Men slept — and died! The beaten mob sludged on,
ditching the guns to burn their carriages.
Two foes. The North, the Czar. The North was worse.
In hollows where the snow was piling up,
one saw whole regiments fallen asleep.
Attila’s dawn, Cannaes of Hannibal!
The army marching to its funeral!
Litters, wounded, the dead, deserters — swarm,
crushing the bridges down to cross a stream.
They went to sleep ten thousand, woke up four.
Ney, bringing up the former army’s rear,
hacked his horse loose from three disputing Cossacks ...
All night, the quivive? The alert! Attacks;
retreats! White ghosts would wrench away our guns,
or we would see dim, terrible squadrons,
circles of steel, whirlpools of savages,
rush sabring through the camp like dervishes.
And in this way, whole armies died at night.

The Emperor was there, standing — he saw.
This oak already trembling from the axe,
watched his glories drop from him branch by branch:
chiefs, soldiers. Each one had his turn and chance —
they died! Some lived. These still believed his star,
and kept their watch. They loved the man of war,
this small man with his hands behind his back,
whose shadow, moving to and fro, was black
behind the lighted tent. Still believing, they
accused their destiny of lese-majeste.
His misfortune had mounted on their back.
The man of glory shook. Cold stupefied
him, then suddenly he felt terrified.
Being without belief, he turned to God:
‘God of armies, is this the end?’ he cried.
And then at last the expiation came,
as he heard someone call him by his name,
someone half-lost in shadow, who said, ‘No,
Napoleon.’ Napoleon understood,
restless, bareheaded, leaden, as he stood
before his butchered legions in the snow.

Примечание.
Здесь показан перевод, сделанный Робертом Лоуэллом с французского. Это начало стихотворения Виктора Гюго. "Искупление", часть, имеющая отношение к России и к 1812 году. Translated from the French by Robert Lowell.
Victor Hugo (1802 - 1885) "L'expiation".
Роберт Лоуэлл перевёл на английский только первую треть стихотворения Гюго.
Полные переводы текста Гюго на русский были сделаны Бенедиктом Лившицем и М.Кудиновым. Возможно, есть и другие переводы.


Роберт Лоуэлл Дельфин-Белобочка
(С английского).

Подруга ! Ты взяла меня врасплох.
Как у Расина, страстной речью Федры
в душе моей, перелопатив недра,
ты устранила весь переполох.
Я долго слушал и почти оглох
от критики, просыпавшейся щедро.
С упрямства моего отслаивалась цедра,
и жёсткость воли выстлал мягкий мох.
Я резок был в оценке существа
и трудностей минувшего союза,
но ты мне помогла как близкая мне Муза,
чтоб книга стала безобидна и трезва.
Но посочувствуй... Там и приврано слегка
насчёт сачков, снастей да рыбьего мирка...

я видел, что творят вокруг исподтишка.

Robert Lowell Dolphin

My Dolphin, you only guide me by surprise,
a captive as Racine, the man of craft,
drawn through his maze of iron composition
by the incomparable wandering voice of Phеdre.
When I was troubled in mind, you made for my body
caught in its hangman's-knot of sinking lines,
the glassy bowing and scraping of my will. . . .
I have sat and listened to too many
words of the collaborating muse,
and plotted perhaps too freely with my life,
not avoiding injury to others,
not avoiding injury to myself--
to ask compassion . . . this book, half fiction,
an eelnet made by man for the eel fighting

my eyes have seen what my hand did.
1973

Примечания.
Весной 1972 г. Роберт Лоуэлл написал первую версию этого стихотворения, которая
стала известной его ближайшим друзьям, в том числе Элизабет Бишоп.
В это время поэт расторг брак с Элизаветой Хардвик и заключил новый брачный союз
с Каролиной Блэквуд. Стихотворение "Dolphin" завершало книгу стихов "The Dolphin",
имевшую автобиографический характер. Элизавета Хардвик была возмущена предстоящей
публикацией, посчитав её вредной, злой, озорной, непродуманной, без всякой художественной ценности и неджентльменской. Поэт цитировал в ней строки из личных писем бывшей жены. Друзья и, больше других, Елизавета Бишоп уговорили поэта переписать стихотворение, сделать более приемлемым и необидным. Здесь представлена попытка перевести вторую (опубликованную) версию.


Роберт Лоуэлл Воспоминания о Вест-стрит и Лепке.
(С английского).

Cижу с утра в пижаме, книжным червяком.
Помимо вторников, не покидаю дом.
Он весь в моём распоряженье.
Здесь, в Бостоне, на Мальборо - покой,
и мусорщик наводит глянец.
Имеет пару чад, фургон для пляжа,
Есть у него напарник под рукой,
и сам он "Молодой Республиканец".
А у меня девятимесячная дочка,
по возрасту годится мне во внучки.
Проснётся с солнцем, и одёжка - будто пёрышки фламинго.

Идут спокойные пятидесятые года,

а мне уж сорок. Не пожалеть бы мне о времени посева ?
Я вёл себя как совестливый пламенный католик
и выступил с безумным заявленьем:
послал подальше президента и закон,
за что, вплоть до суда, как бык, попал в загон...
Так запихнула к парню, к чёрному, охрана -
в его вихры впилась марихуана.

То был военный сорок третий год.
Прогулки были на тюремной крыше,
на узкой, будто школьная площадка.
Раз в день оттуда видел я Гудзон,
Но сквозь веревки и бельё всё выглядело гадко.
Мы с Абрамовичем вели беседы
о метафизике, порой входили в жар.
То был какой-то легковесный пацифист,
при том заметно жёлт - как будто смазан сланцем.
Он объяснял: "загар" - и был вегетарианцем.
Носил верёвочную обувь и с задором
хвалил свою диету Брауну, и Бьёффу -
двум голливудским сутенёрам
В двубортных парах, каждый с парой кулаков.
обросшим силачам с негородским румянцем.
Они наставили ему, вскипевши, синяков.

Я был совсем несведущ и ни слова
не слышал о "Свидетелях Йеговы".
"Ты не католик ли ?" - спросил кого-то.
Он мне ответил: "Я - иеговист !"
Как оказалось, это был рецидивист,
приговорённый к смерти вождь преступной шайки -
главарь наёмных киллеров "Царь" Лепке.
Теперь он мог сказать об этом без утайки.
Такое значилось на полотенцах и футболке.
Он, вопреки запретам, мог на полке
и в шкафчике держать любимые вещички:
и радио, и два американских флага,
завязанные поперёк пасхальной лентой,
Довольно дряблый, оперированный, лысый,
теперь духовно он принадлежал
лишь только электрическому стулу,
и только тот висел над ним в эфире,
уже утратившим все связи...

Robert Lowell Memories of West Street and Lepke.

Only teaching on Tuesdays, book-worming
in pajamas fresh from the washer each morning,
I hog a whole house on Boston's
"hardly passionate Marlborough Street,"
where even the man
scavenging filth in the back alley trash cans,
has two children, a beach wagon, a helpmate,
and is "a young Republican."
I have a nine months' daughter,
young enough to be my granddaughter.
Like the sun she rises in her flame-flamingo infants' wear.

These are the tranquilized Fifties,
and I am forty. Ought I to regret my seedtime?
I was a fire-breathing Catholic C.O.,
and made my manic statement,
telling off the state and president, and then
sat waiting sentence in the bull pen
beside a negro boy with curlicues
of marijuana in his hair.

Given a year,
I walked on the roof of the West Street Jail, a short
enclosure like my school soccer court,
and saw the Hudson River once a day
through sooty clothesline entanglements
and bleaching khaki tenements.
Strolling, I yammered metaphysics with Abramowitz,
a jaundice-yellow ("it's really tan")
and fly-weight pacifist,
so vegetarian,
he wore rope shoes and preferred fallen fruit.
He tried to convert Bioff and Brown,
the Hollywood pimps, to his diet.
Hairy, muscular, surburan
wearing chocolate double-breasted suits,
they blew their tops and beat him black and blue.

I was so out of things, I'd never heard
of the Jehovah's Witnesses.
"Are you a C.O.?" I asked a fellow jailbird.
"No," he answered, "I'm a J.W."
He taught me the "hospital tuck,"
and pointed out the T-shirted back
of Murder Incorporated's Czar Lepke,
there piling towels on a rack,
or dawdling off to his little segregated cell full
of things forbidden to the common man:
a portable radio, a dresser, two toy American
flags tied together with a ribbon of Easter palm.
Flabby, bald, lobotomized,
he drifted in a sheepish calm,
where no agonizing reappraisal
jarred his concentration on the electric chair
hanging like an oasis in his air
of lost connections...

Примечание.
В 1943 г. Роберт Лоуэлл отказался регистрироваться как военнообязанный на
призывном пункте. Он посчитал идущую войну несправедливой в связи с бомбёжками
немецких городов и бедствиями гражданского населения. Поэт провёл десять дней
под арестом в Нью-Йоркской тюрьме на улице Вест-Стрит, потом отбыл пятимесячное
заключение в штате Коннектикут. Упомянутый здесь "Лепке" (Louis Buchalter, 1897-
1944), был вскоре казнён за убийство. William Biaff сидел в тюрьме за вымогательство. George Brown - за сводничество.


Роберт Лоуэлл-7 Стихи-цикл.


Роберт Лоуэлл Harpo Marx

(С английского).

Ты в фильмах обходился без словес.
Ты был как инструмент в руках арфиста.
Кино - не для бездарного артиста,
но ты в искусстве взвился до небес.
Хоть умер, но для нас ты не исчез.
Шёл чёрно-белый фильм, и в парке было мглисто.
Ты был почти что сед, а взор блистал лучисто,
как юный, возбуждая интерес.
Ряды машин, сплотившись гибко,
толпу зажали, как забор.
Я на твои морщины и улыбку,
готов был хоть с колен смотреть в упор,
как на одно из Дантовых видений, -

счастливый гений, изумительный актёр.

Robert Lowell  Harpo Marx

Harpo Marx, your hands white-feathered the harp —
the only words you ever spoke were sound.
The movie's not always the sick man of the arts,
yours touched the stars; Harpo, your motion picture
is still life unchanging, not nature dead.
I saw you first two years before you died,
a black-and-white fall, near Fifth in Central Park;
old blond hair too blonder, old eyes too young.
Movie trucks and five police trucks wheel to wheel
like covered wagons. The crowd as much or little.
I wish I had knelt… I age to your wincing smile,
like Dante's movie, the great glistening wheel of life

the genius happy…a generic actor.

Примечание.
Harpo Marx - Адольф (Артур) Маркс (1888-1964) - мимический актёр, киноартист,
музыкант. Автор собственной биографии "Harpo speaks". Лидер группы артистов
"Братья Маркс". Снялся вместе с братьями в целом ряде немых и звуковых комических
фильмах, имевших успех. Сам, как правило, работал в них только как мим. Выступал в
красно-рыжем парике. В 1933 г. побывал в СССР. Визит был официальным и с какими-то
заданиями, вроде курьерских. Во время 2-й Мировой войны развлекал на фронтах американских солдат. Умер после хирургической операции в грудной клетке.

Роберт Лоуэлл   Июль в Вашингтоне
(С английского).

Тугие спицы золотого колеса
коснулись ран земли, смотрящих в небеса;

и белая лебяжья сила
на Потомаке гладь оранжевую взбила.

Ныряют выдры, шкуры их влажны.
Еноты стиркою своей увлечены.

 Боливар, Сан Мартин с Хуаресом проплыли -
за спинами леса, несчитанные мили.

Там луки с копьями тропических племён,
которым мир достаться обречён.

Избранники... Блестят, как пригоршни монет.
Потом им предстоит, как нам, сойти на нет.

Не знаю их имён, ни дат в годах и днях:
побитые кружки, ряды колец на пнях.

Поехали, куда манили взоры,
к другому берегу - в пленительные горы.

Они там в синеве, как веки у девиц.
Казалось, чуть рванём - и мы у тех границ,

но что-то странное мешало нам невнятно.
Грести не стали и отправились обратно.

Robert Lowell   July In Washington

The stiff spokes of this wheel
touch the sore spots of the earth.

On the Potomac, swan-white
power launches keep breasting the sulphurous wave.

Otters slide and dive and slick back their hair,
raccoons clean their meat in the creek.

On the circles, green statues ride like South American
liberators above the breeding vegetation —

prongs and spearheads of some equatorial
backland that will inherit the globe.

The elect, the elected . . . they come here bright as dimes,
and die dishevelled and soft.

We cannot name their names, or number their dates —
circle on circle, like rings on a tree —

but we wish the river had another shore,
some further range of delectable mountains,

distant hills powdered blue as a girl's eyelid.
It seems the least little shove would land us there,

that only the slightest repugnance of our bodies
we no longer control could drag us back.

Роберт Лоуэлл  Дети Света
(С английского).

У пилигримов пёкся хлеб из глины да остей.
Заборы - выставки аборигеновских костей.
Голландская земля ту секту прогнала.
В Женеве не нашлось для них угла.
С собой им Люцифер дал огненное семя.
Они наставили строений из стекла.
От буйства в тех домах обрушилась скала.
В ночь, как при фонарях, сгорает всё дотла,
и пусто в алтарях, лишь воск течёт всё время.
Хотя судьба не всё ещё дожгла,
опять бездомным станет каиново племя.

Robert Lowell   Children of Light

Our fathers wrung their bread from stocks and stones
And fenced their gardens with the Redmen's bones;
Embarking from the Nether Land of Holland,
Pilgrims unhouseled by Geneva's night,
They planted here the Serpent's seeds of light;
And here the pivoting searchlights probe to shock
The riotous glass houses built on rock,
And candles gutter by an empty altar,
And light is where the landless blood of Cain
Is burning, burning the unburied grain.

Роберт Лоуэлл     Возвращение домой.
(C английского - пересказ).

Я вспомнил тот тридцатый год с тоской.
Мои друзья, что были сорванцами,
успели стать солидными дельцами,
а выглядят линялыми птенцами.
Иные уж собрались на покой.

Спустя года я снова встретил вас
и, неожиданно для непоседы,
в итоге откровеннейшей беседы,
узнал про ваши горести и беды:
задумался и слушал ваш рассказ.

Мы вместе посетили казино:
имбирь, мартини. Для добавки к джину
налили водки - чуть не половину...
И я себя повёл не чин по чину.
Причиной стало, может быть, вино.

Ударили б меня тогда кнутом -
так было б справедливо и за дело.
Но к нам пришло блаженство без предела,
казалось, что мы счастливы всецело.
Летели дни... Вам это надоело...
Какая же тоска заела нас потом !

Robert Lowell   Homecoming

What was is ... since 1930;
the boys in my old gang
are senior partners. They start up
bald like baby birds
to embrace retirement.

At the altar of surrender,
I met you
in the hour of credulity.
How your misfortune came out clearly
to us at twenty.

At the gingerbread casino,
how innocent the nights we made it
on our Vesuvio martinis
with no vermouth but vodka
to sweeten the dry gin -

the lash across my face
that night we adored . . .
soon every night and all,
when your sweet, amorous
repetition changed.


Роберт Лоуэлл   Дома после трёхмесячной отлучки
(С английского).

Нет больше нашей няньки, львицы,
что управлялась с детским садом
и заставляла плакать Мать.
Была любым затейницам под стать.
Брала свиные шкурки
и скручивала в бантики для птиц.
Они гляделись на магнолии нарядом
и были подкрепленьем для синиц
под снегом и под градом
во время нашей Бостонской зимы.

Три месяца - больничная постель !
Здоров ли Ричард ?
Дочь - в восторге.
Она в веснушках и в пижаме.
Потёрлись с ней носами.
Поправили курчавую кудель.
Мне говорят: "Всё правильно идёт".
А мне уж сорок лет плюс год.
Уже не сорок.
Играючи расту - взбираюсь на пригорок.
Лечился около тринадцати недель.
Мне щёку тронула девица -
напоминает: нужно бриться.
Одели в бирюзовые штанишки,
так стала вроде резвого мальчишки.
Схватила мыло, кисточку, салфетку...
"Постой ! - упрашиваю детку. -
сперва подумай и ответь:
ведь я не северный медведь !"

Не долечился. В доме нет порядка.
Не гнусь и не тружусь, не строю планов,
хотя внизу у нас хиреет грядка,
где целых семь сортов тюльпанов.
Увы ! Теперь там только ряд калек,
хоть выбор был весьма толков:
купил их у голландских знатоков. -
Теперь не отличишь от сорняков.
Их загубил дурной весенний снег.
Итог таков:
в грядущий год добьёт их первый снегопад,
а я не помогу, чему совсем не рад:
измучен, не силён, обременён.

Robert Lowell Home After Three Months Away

Gone now the baby's nurse,
a lioness who ruled the roost
and made the Mother cry.
She used to tie
gobbets of porkrind in bowknots of gauze -
three months they hung like soggy toast
on our eight foot magnolia tree,

and helped the English sparrows
weather a Boston winter.

Three months, three months!
Is Richard now himself again?
Dimpled with exaltation,
my daughter holds her levee in the tub.
Our noses rub,
each of us pats a stringy lock of hair -
they tell me nothing's gone.
Though I am forty-one,
not forty now, the time I put away
was child's play. After thirteen weeks
my child still dabs her cheeks
to start me shaving. When
we dress her in her sky-blue corduroy,
she changes to a boy,
and floats my shaving brush
and washcloth in the flush....
Dearest I cannot loiter here
in lather like a polar bear.

Recuperating, I neither spin nor toil.
Three stories down below,
a choreman tends our coffin's length of soil,
and seven horizontal tulips blow.
Just twelve months ago,
these flowers were pedigreed
imported Dutchmen; now no one need
distinguish them from weed.
Bushed by the late spring snow,
they cannot meet
another year's snowballing enervation.

I keep no rank nor station.
Cured, I am frizzled, stale and small.


Роберт Лоуэлл   Эпилог
(С английского).

Блеск фабулы, прикрас и построенья
сегодня помогли мне мало.
Хотелось проявить воображенье,
не углубляясь в память и в анналы.
Так в чём беда ? - И сам даю ответ:
глаза художника - не объектив, не лупа.
Они дрожат, как приласкает свет,
и верить только зренью глупо.
Природный зрительный прибор
даёт нам лишь любительские фото.
Тот снимок ярок, ослепляет, снят в упор,
но нет искусства без продуманной работы.
Нас факты вводят в заблужденье.
Взяв в руки кисть, не то стило,
точней раскрой всю суть явленья:
скажи конкретно, что произошло.
Пример: Вермееровский* свет,
текущий по лицу девицы, -
и ясно, и сомненья нет,
что та тоскует и томится...
Пусть каждое движенье век
так отражает наше фото,
чтоб виден был не просто кто-то,
а ясный и понятный человек.

Robert Lowell   Epilogue

Those blessed structures, plot and rhyme -
why are they no help to me now
I want to make
something imagined, not recalled?
I hear the noise of my own voice:
The painter's vision is not a lens,
it trembles to caress the light.
But sometimes everything I write
with the threadbare art of my eye
seems a snapshot,
lurid, rapid, garish, grouped,
heightened from life,
yet paralyzed by fact.
All's misalliance.
Yet why not say what happened?
Pray for the grace of accuracy
Vermeer* gave to the sun's illumination
stealing like the tide across a map
to his girl solid with yearning.
We are poor passing facts,
warned by that to give
each figure in the photograph
his living name.
1977

Примечание.
*Ян Вермеер (1632-1675) - голландский художник.



Жизнь - копейка

Жизнь - копейка.


Жизнь - копейка. Судьба - шарманочка.
Два притопа, один подскок.
Не тоскуй, а спляши цыганочку,
а искусен - станцуй вальсок.

Не надейся на хитрых союзников:
предадут тебя за пустяк.
Мало времени прожил меж узников
боевой адмирал Колчак.

Не вздымай батальоны флотские:
под конец ты им - не браток.
Вот и взвился над черепом Троцкого
припасённый на то альпеншток.

Что б ни сталось, а спрашивать не с кого,
раз с искусством интриг не знаком -
и приставят к стене Тухачевского
перед мерзким привычным стрелком.

Пришлось катиться, будто по льду,
с захваченных высоких сцен
Михоэлсу и Мейерхольду -
в них разглядели двух скорпен.

Долго-долго терпели Сталина.
Поместили в Москве в Мавзолей.
Глянешь вновь - монументы свалены.
Дух - как дым - улетел без углей.

Долго помнятся подвиги щельмовы.
Не забыты деянья Малют.
Слышишь сказки про честь Маннергеймову,
что морил ленинградский люд.

Не прельщайся обманной зорькою,
не вступай в соглашенье со злом.
Пожалей и помилуй Горького
и воздай - за талант - добром.

Не равняя себя с Маяковским,
не касайся его причуд.
Гений - сам - всенародно и броско
учинил над собою суд.

Звонко реяли песни Корнилова.
Был задорен вместе с дружком.
В грунт вбивали любого немилого
сам  генсек и его нарком.

Что бы ни было, - далее знаково.
Хоть и славен - исход знаком.
Обернулась медаль Пастернакова
Семичастновским кулаком.

А случалась в силе лукавина,
так не сразу разила штыком -
и сроднилась судьба Коржавина
с мандельштамовским горьким пайком.


Роберт Лоуэлл-6. Стихи. Цикл


Роберт Лоуэлл Здоровый дух в здоровом теле.
(С английского).

Здоровый дух ! Но чем ни старше стану,
так каждый год во мне упадок сил:
"Mens sana - но - in corpore insano"*.
Мне нужно  тридцать лет, чтоб завершил

и доработал, сохранив рабочий пыл,
 всё то, что нужно мне по собственному плану.
Отметив День Рождения, грустил:
придёт ли новый, или в бездну кану ?
Аттила умер вдруг от кровоизлиянья
из носа в ночь, как выбрал новую жену.
Меня ж гнетут семейные преданья.
Я, холодея, вспоминаю старину.
Меня две ласточки - соседи - иногда,
когда я нездоров, всё гонят от гнезда.

Robert Lowell Sound Mind, Sound Body

Mens sana ? O at last; from twenty years
annual mania, their chronic adolescence -
mens sana in corpore insano.
Will I reach three ten, or drop
the work half through ? Each new birthday is the last ?
Death is final and a fly-by-night,
the dirty crown on a sound fingernail.
On healthy days, I fall asleep mid-chapter -
death made Attila die of a nosebleed
on the first night of his child-bride. I linger,
I sun without sweating, hear out the old,
live on the dirt of family chronicle.
The married swallows on my work-barn scent
my kindred wakness, dare woop me from their nest.
1973

Примечание.
*Здесь значится: Здоровый дух в нездоровом теле.
С 1967 года поэт лечился литием, чтобы победить тяжёлый и очень опасный хронический недуг - маниакальный депрессивный упадок сил, связанный с
дурной наследственностью. Используется строчка из 10-й сатиры Ювенала:
"Здоровый дух в здоровом теле" - "Mens sana in corpore sano".


Роберт Лоуэлл     Мудрость Соломона
(С английского).

Нужны ль мне в пятьдесят сто жён ?
Вместо игры с неуёмной подружкой,
нынче милее мне дружба с подушкой.
Стоит ли дальше всё ставить на кон:
лгать пред людьми, что не стар и силён ?

Хватит взлетать гусеничной дужкой,
либо вздуваться прыгучей лягушкой.
Время отбросить тщеславие вон,
снять, наконец, катапульту с хребта.
Прочь все забавы, раз сделался старше.
Время не то уж. Гибкость не та.
Мне не нужны больше дамы-фиглярши:
груди - как башни, в устах - суета.
Слышу: звучат похоронные марши.


Robert Lowell Solomon's Wisdom



 "Can I go on keeping a hundred wives at fifty,
still scorning my aging and dispirited life
what I loved with wild idealism young ?
God only deals a king one hand to gamble,
his people chosen for him and means to lie.
I shiver up vertical like a baby pigeon,
palate-sprung for the worm, senility.
I strap the gross artillery to my back,
lash on destroying what I lurch against,
not with anger, but unwieldy feet -
ballooning like a spotted, warty, blow-rib toad,
King Solomon croaking, This too is vanity;
her lips are a scarlet thread, her breasts are towers -
himns of the terrible organ in decay".
1973


Роберт Лоуэлл Соломон, первый богач
(С английского).


Oн пил при жизни соки всех плодов земли,
был первым богачом и выглядел прекрасно.
Его под пологом цветочным погребли,
но даже смерть была над ним не властна.
Цветы его щитом нетленным облекли,
любые дрожжи стали не опасны -
он был целей, чем все земные короли,
и Господу смотрел в глаза иконостасно.
Он был в святой гробнице сбережён.
Сиял в ней ореолом небывалым,
как созданный на радость тысяч жён.
Он мог бы восхитить весь Вавилон,
явив, как мало был кончиной искажён
Мудрец, в конце концов довольный самым малым.


Robert Lowell   Solomon, the Rich Man in State


While still man, he drank the fruits of the world,
from the day of his youth to the night of death;
but here the matching of his fresh-cut flowers
is overdelicate and dead for death,
and his flowery coverlet lies like lead
asserting that no primitive ferment,
the slobbering poignance of the voyeur God,
will soil the wise man's earthly abandoned vestment
spread like King Solomon in the Episcopal morgue,
here at earth's end with nowhere else to go -
still sanguine, fit to serve a thousand wives,
a heaven that held the gaze of Babylon.
So calm perhaps will be our final change,
won from the least desire to have what is.
1973

Роберт Лоуэлл Генезис
(С английского).

Вначале Бытия верблюд взмутил болото.
Господь не думал ни о ком и ни о чём,
поскольку целую неделю шла Суббота.
Он лишь слегка ворчал за Голубым Холмом.
Но у Адама с Евой - новость и забота:
проверка - правда ли, что ходят нагишом.
По Раю топал Змей, как строевая рота.
Он славил Север и окрестный окоём.
А те вдвоём без радости... (Хотя едва ли !).
Орфей внедрял английский, сумев создать язык.
Рвал всякий цвет - при том, усиленно, девичий.
Господь за тем следил. Завёл такой обычай.
Детей Орфея те уроки доконали.
Убив отца, плясали и жарили шашлык.

Robert Lowell In Genesis

Blank. A camel blotting up the water.
God with whom nothing is design or intention.
In the Beginning, the Sabbath could last a week,
God grumbling secrecies behind Blue Hill....
The serpent walked on foot like us in Eden;
glorified by the perfect Northern exposure,
Eve and Adam knew their nakedness,
a discovery to be repeated many times....
in joyless stupor ?...Orpheus in Genesis
hacked words from brute sound, and taught men English,
plucked all the flowers, deflowered all the girls
with the overemphasis of a father.
He used too many words, his sons killed him,
dancing with grateful gaiety round the cookout.


Роберт Лоуэлл  Мужчина и женщина
(С английского).

Овечек на слепых колёсах понесло.
Вдруг пропадут - как ложное виденье -
вернём, предотвратим исчезновенье.
Женились - разошлись, но что-то вновь свело.
То из семьи - в село, то всю семью - в село.
Родня овечья - в вечном умноженье.
Но в сердце боль - отрава, помраченье...
И нет события, чтоб чем-то помогло.
Не смог найти своей святой Мадонны,
такой, как Бернсон* отыскал в Тоскане;
не повезло, как Галилею ране,
залюбоваться увеличенной Луной.
Спасибо, ночь ! Вот мы одни с женой.
Я, слыша тихий пульс, лишь щурюсь полусонно.



Robert Lowell  Man and Woman

The sheep start galloping in moon-blind wheels
shedding a dozen ewes - is it faulty vision ?
Will we get them back... and everything,
marriage and departure, departure and marriage,
village to family, family to village -
all the sheep's parents in geometric progression ?
It's too much heart-ache to go back to that -
not life-enhancing like the hour a student
first discovers the authentic Mother
on the Tuscan hills of Berenson*,
or of Galileo, his great glass eye
admiring the spots on the erroneous moon....
I watch this night out grateful to be alone
with my wife - your slow pulse, my outrageous eye.

Примечание.
*Бернард Бернсон (1865-1959) - известный знаток итальянской живописи эпохи
Возрождения. Неизменный ценный советчик Изабеллы Стюарт Гарднер, создавшей в
Бостоне знаменитое художественное собрание, носящее её имя.



Роберт Лоуэлл  Старый странник
(С английского).

Адепт вождей давнишнего запала,
ты петербургской достоевщиной пылал,
но после в благостной Европе пожелал
быть чем-то вроде интеллектуала.

Себя счёл немцем наивысшего закала.

Несчастный "Вечный Жид", ты братьев презирал,
зато от их лица как лидер выступал.
Начавши речь, позабывал начало.
Тебя, как Маркса, злили либералы -
ты их оплёвывал в своих статьях.
Так итальянцы бьют картечью птах.
Сам говорил, что мать остерегала.
Но толку нет шутить над несогласным.
Не спишь в зелёном колпаке, спи в красном.


Robert Lowell Old Wanderer

A nomad in many cities, yet closer than I
to the grace of 19th century Europe,
to the title of the intellectuals
boiling in Dostoyevsky's Petersburg -
more German than German, most Jewish of Jews, a critic
who talked - too much, and never stayed with the subject,
a small Jewish gentleman disliking Jews -
the ancient wailing wanderer in person.
Like Marx you like to splatter the liberal Weeclies
with gibing multilingual communiques
shooting like Italians all the birds that fly.
You voice your mother's anxious maternal warnings,
but it's no use humoring anyone who says
we'll sleep under a red counterpane than a green.

Примечание.
Этот сонет посвящён Израилю Ситковичу (Israel Sitkowitz) - 1909-1974. Выходец из
Литвы, он был известен как композитор и преподаватель игры на фортепиано.
Ситкович с 1952 г. по 1972 г. был вторым мужем писательницы и журналистки
Каролины Блэквуд (1931-1996), третьей жены Роберта Лоуэлла.


Роберт Лоуэлл Женщины, Дети, Коровы, Кошки.
(С английского).

"В Май Лай, в Сонгми… Неужто было это ?
"Убить людей и скот - и всё спалить огнём !"
(Сперва всю ночь терзался до рассвета).
Таков приказ. Случилось нынче днём -
"Убить всех женщин и детей, коров и кошек".
Летим. Внизу Пинквиль. Должны спалить дотла.
Боимся выстрелов из джунглей и окошек.
Вот кто-то там с ружьём !... Нет: женщина была.
"Стреляй !" - кричит мне лейтенант Ла Герр.
Мне ж только этого бесчестья не хватало !
"Стреляйте сами ! Я - не изувер"...
Я подошёл к ней - с ней дитя лежало.
Ему не больше года набежало.
Я думал вооружена... Проклятый офицер !

Robert Lowell Women, Children, Babies, Cows, cats

"It was at My Lay or Sonmy or some thing,
it was this afternoon.... We has these orders,
we has all night to think about it -
we was to burn and kill, then there'd be nothing
standing, women, children, babies, cows, cats...
As soon as we hopped the choppers, we started shooting.
I remember... as we was coming up upon one area
in Pinkville, a man with a gun...running - this lady...
Lieutenant La Guerre said, "Shoot her". I said,
"You shoot her, I don't want to shoot no lady".
She had one foot in the door.... When I turned her,
there was this little one-month-year old baby
I thought was her gun. It kind of cracked me up".
1973

Роберт Лоуэлл  Опознание в Белфасте
(С английского).

Британец запросто убьёт боевика;
а для детей берёт резиновые пули.
Но вдруг полиция схватила паренька,
что вздумал увернуться от патруля.
Искали смуглого. Взамен нашли блондина
Не тот, конечно ! Подозрений нет,
хотя, возможно, опалила мина.
К тому же прячет подозрительный предмет:
коробка спичек - не простых, а для сюрприза.
Он взял её с собою даже в храм.
Понадобилась экспертиза... -
Нет ! Спичек не зажжёшь ! - Я не сумел и сам.
"Зачем сбегал ?" - "От вашей вражеской повадки !"
Так это ж Ричард. Схвачен ! Всё в порядке.

Robert Lowell Identification in Belfast
(I.R.A. Bombing)

The British Army now carries two rifles,
one with rubber rabbit-pellets for children,
the other's of course for the Provisionals....
"When they first showed me the boy, I thought oh good,
it's not him because he is a blond -
I imagine his hair was singed dark by the bomb.
He had nothing on him to identify him,
except this box of joke trick matches;
he liked to have them on him, even at mass.
The police were unhurried and wonderful,
they let me go on trying to strike a match...
I just wouldn't stop - you cling to anything -
I couldn't believe I couldn't light one match -
only joke matches... Then I knew he was Richard".
1973

Роберт Лоуэлл Ненасилие
(С английского).

Про честь давно забыто в нашей круговерти.
Дуэльный кодекс всё же нынче чтут.
Убийцы нас в любой момент к барьеру позовут.
И в войнах большинство поёт во славу смерти:
Viva la Guerra ! Viva la muerte !
Как уживаются насилие и вера ?
Какой-то парадокс на всякий здравый суд.
Химера ! - Будто предложить прямой маршрут
в Китай через тоннель прокопанный с Таймс-Сквера.
Войну ведут за собственные флаги.
У всех сторон - свой вождь и свой святой.
Мне легче. Я веду сраженья на бумаге.
Что было, - стало лишь застывшей суетой.
Где множат мраморы на радость для эстетов,
я вижу только скопища скелетов.

Robert Lowell Non-Violent

Honor...somehow our age has casually lost it;
but in the sick days of the code duello,
any quick killer could have called us out -
a million died in the Spanish war, ninetenths murdered -
viva la Guerra, viva la muerte !
Could one be Christian and non-violent ?
As boys we never hoped to dig to China;
in the war, our unnegotiable few fell
the first to die for the unnegotiable flag,
pluming as crusaders from left to right....
To die in my war of words, the lung of infinitude;
past history is immobile in our committed hands...
till Death drops his white marble scythe - Brother,
one skeleton among our skeletons.
1973



Роберт Лоуэлл Елена
(С английского).

"Сзываю павших под лазурный свод.
В ушах удары мерного прибоя.
Среди багряных волн спешит галерный флот -
стараясь не шуметь, идёт на приступ к Трое.
Мне не забыть отважных воевод:
вожди, рубаки, бородатые герои.
Гребцы упрямы, не сбавляют ход.
Суда не нарушают строя.
Улисс готовится к жестокой драке,
потом не скоро доберётся до Итаки,
и Агамемнон в ванне Клитемнестры
умрёт от ран... Проводят медные оркестры...
Резные статуи богов изъела соль.
Прошу их облегчить мою юдоль".

Robert Lowell Helen

"I am the azure ! Come from the under world,
I hear the serene erosion of the surf;
once more I see our galleys bleed with dawn,
lancing on muffled oarlocks into Troy.
My loving hands recall the absent kings,
(I used to run my fingers through their beards)
Agamemnon drowned in Clytemnestra's bath, Ulysses,
The great gulf boiling sternward from his re keel....
I hear the military trumpets; all their brass.
blasting the rhythm to the frantic oars,
the rowers' metronome enchains the sea.
High on beaked vermillion prows, the gods,
their fixed archaic smiles smarting with salt,
reach out carved, indulgent arms to me".


Роберт Лоуэлл Смерть де Голля
(С английского).

Французы, услыхав про смерть де Голля,
шампанским напивались в тот же миг
и непристойно веселились вволю.
Так я подумал: разве не был он велик ?
И пресса пела о его всемирной роли.
Стал спрашивать людей, как ученик,
не отличившийся понятливостью в школе.
Таксист в Париже мне ответил напрямик:
"Он Черчилля затмил. Мы видим в нём оплот.
Америке он вызов бросил. Тем знаменит.
Пусть без него, никто нас не согнёт !"-
И тут запели ангелы в Нотр-Даме...
Увы ! У египтян проснулся аппетит.
Де Голля Насер разжевал с костями.

Robert Lowell De Gaulle est Mort

"When the French public heard de Gaulle was dead,
they popped champagne on all the squares -
even for Latins it was somehow obscene.
Was he their great man ? Three day later
they read in the American press he was...
I kept asking those student questions you hate;
I remember a Paris taxi-driver told me:
"I would have popped champagne myself....At last
France has someone better than Churchill to bury;
now he's dead, we know he defied America -
or would we have ditched them anyway ?"
His choigirls were pure white angels at Notre Dame;
I felt the Egyptians really wanted eat
Nasser - de Gaulle, much bigger, was digested".


Роберт Лоуэлл-5 Сталин и др.

Роберт Лоуэлл     Сталин
(С английского).

Деревья на ветру трясутся, как трещотки.
В живую изгородь нарочно введены,
не то без спроса принеслись со стороны
кусты да лозы, что теснятся в странной сплётке.
Сто видов зелени в любых тонах разводки.
Где листья посветлей, а где они темны.
Цветам порою не хватает белизны,
и всем растениям не сладко в загородке.
Там Сталин ! Для чего забрался он во власть ?
Чтоб миллионами удобрить все пустыни ?
Убил прислужников на корм для паучих.
Как в нём жестокость обратилась в страсть ?
Он с наслажденьем топчет местные святыни
и демонстрирует наглядно, как он лих.

Robert Lowell     Stalin

Winds on the stems make them creak like things of man;
a hedge of vines and bushes - three or four
kind, grape-leaf, elephant-ear and alder,
an arabesque, imperfect and alive,
a hundred hue of green, the darkest shades
fall short of black, the whitest leaf-back short of white.
The state, if we could see behind the wall,
is woven of perishable vegetation.
Stalin ? What shot him clawing up the tree of power -
millions plowed under with the crops they grew,
his intimates dying like the spider-bridegroom ?
The large stomach could only chew success. What raised him
was an unusual lust to break icon,
joke cruelly, seriously, and be himself.

Примечание.
В Интернете можно найти перевод этого стихотворения Роберта Лоуэлла, сделанный
Анатолием Кудрявицким.

Роберт Лоуэлл     Роберт Фрост
(С английского).

Настала полночь. В зале стало пусто.
Фрост взял пропахший нафталином том
и на форзаце начертал пером:
"В дар тёзке от собрата по искусству".
Я тут же охнул. - Фрост был недоволен
и заявил: "А сын мой сгоряча
скорей прикончит лучшего врача,
чем вдруг признается, что болен.
Одна ж из дочерей повсюду с честью,
как должно, сторонится от порока,
 для всех примером поведенья став". -
(А сам меня сразил любезной лестью).

Закончил: "Проявляю добрый нрав -
никто из близких в том не видит прока".

Robert Lowell     Robert Frost

Robert Frost at midnight, the audience gone
to vapor, the great act laid on the shelf in mothballs,
his voice is musical and raw - ye writes in the flyleaf:
For Robert from Robert, his friend in the art.
"Sometimes I feel too full of myself," I say.
And he, misunderstanding, "When I am low,
I stray away. My son wasn't your kind. The night
we told him Merrill Moore* would come to treat him,
he said, "I'll kill him first." One of my daughters thought things,
thought every male she met was out to make her;
the way she dressed, she couldn't make a whorehouse."
And I, "Sometimes I'm so happy I can't stand myself."
And he, "When I am too full of joy, I think
how little good my health did anyone near me."

Примечание.
* Названный в английском тексте Меррилл Мур (1903-1957) - известный психиатр (и
поэт). Он преподавал неврологию в Гарвардской медицинской школе. Писал научные труды об алкоголизме. (Его не нужно путать с известным пианистом и руководителем
оркестра, увлекавшимся свингом и буги-вуги).


Роберт Лоуэлл Бостонское Рождество
(С английского).

Под старые колядки
в раскрутке мир и местный сад,
шумят-звенят все башни и площадки,
весь бостонский фасад.
Звонят про Рождество -
дитя ж моё мертво.

Поди, поспорь с врачём !
Сын - мёртв. Богов и прошлых клятв мертвей;
молчит и не глядит из-под бровей.
Прогресс тут ни при чём,
а Ратуша даст крышу.
Найдутся гроб и ниша.

Но умер-то не кто-то:
семья гордится, зная свой статут, -
и Матерсы, и Эндикоты,
и Элиоты тоже тут.
В Конкорде шли единым флангам,
и залп вернулся бумерангом.

Кругом торжественно звонят,
чтоб мирно жили даже злые волки.
А дети ждут, что щедро им вручат.
Так Санта вешает не ёлке,
как праздничное яство,
скелет народоправства.

Изволь же не страшиться.
Рукоплещи и славь свою страну.
Когда ковчег начнёт крениться,
ты не пойдёшь ко дну.
Людей из наших мест
Левиафан не ест.

Америка качнула твой гамак,
и ангелы поют тебе давно.
А Санта, сонный старый маг,
тебе послал пушистое руно.
Чтоб стих смешок над мёртвым Королём,
сам Иисус накрыл тебя руном.

Robert Lowell The Boston Nativity

Now at the spun world's Hub
I listen to unchristian carollings
While Boston Common, Hill and Country Club,
Charlestown and King's
Chapel sing Christmas Day
To my dead baby's clay.

Doctors pronounce him dead.
Dead as the gods and oaths of yesterday;
See how the carrion puffs out deаth's head !
Progress can't pay
For burial. The Town Hall
Shall be his box and pall.

Child, the Mayflower rots
In your poor bred-out stock. Brave mould, here all
The Mathers, Eliots and Endicots
Brew their own gall,
Here Concord's shot that rang
Becomes a boomerang.

"Peace and goodwill om earth"
Liberty Bell rings out with its cracked clang.
If Baby asks for gifts at birth,
Santa will hang
Bones of democracy
Upon the Christmas Tree.

So, child, unclasp your fists,
And clap for Freedom and Democracy;
No matter, child, if the Ark Royal lists
Into the sea;
Soon the Leviathan
Will spout American.

Cradle of Freedom, rock your little man:
"Peace, peace", the sheepish angel sing,
While Santa, the benighted Magian,
Throws sheepskins on my carrion king,
Jesus the Maker of this holiday,
Ungirds loins' eternal clay.


Роберт Лоуэлл Красный и чёрный кирпич Бостона
(С английского).

Жизнь не продлится от того, что я влюблён,
но смысл - не в воздержании упорном.
Хоть в Бостоне - не южный небосклон,
кирпич из красного стаёт с годами чёрным.
На цвет влияют и осадки и сезон,
а свет весь год бывает жгучим и задорным.
Отказ от счастья - как кошмарный сон.
Любовь - не на века, но грех мечтать о вздорном.
Хоть я женат, хоть замужем она,
у нас ребёнок; мы друг дружку полюбили.
Нас греют кирпичи: они здесь в разном стиле.
Глядим на них, и боль в душе побеждена.
(Я в обожатели старинных стен завёрстан).
Я страстью к разным колерам подхлёстан.
"Чем Рим был славен, - говорю, - тем нынче Бостон.


Robert Lowell   Red and Black Brick Boston

Life will not extend, though I'm in love;
light takes on meaning any afternoon
now, ten years from now, or yesterday.
The arctic brightness bakes the red bricks black,
a color too chequered to splash its happiness -
the winter sun is shining on something worthy,
begging the visible be eternal.
Eternity isn't love, or made for children;
a man and woman may meet in love though married,
and risk their souls to snatch a child's attention.
I glow with the warmth of these soiled red bricks,
their unalikeness in similarity,
a senceless originality for fact,
"Rome was, - we told the Irish, - Boston is".


Роберт Лоуэлл Смерть и мост.
(Ландшафтный рисунок Фрэнка Паркера*).

Смерть грозно скачет по мосту, как шквал,
вдоль всех болот по взгорбиям гористым.
Художник бостонский пейзаж живописал,
как Данте - Ад, тревожащим и мглистым.
По воскресеньям наш телеканал,
как мусорщик, орал всегда со свистом:
"Да будет праздник чистым !". Никто не возражал.
Всевышний выставил себя социалистом.
Им предусмотрен наш Последний Приговор,
дана отставка оглашенным эшафотам.
Ему публичные расправы не нужны:
лишь костяки развесят вдоль опор.
Весь Бостон с Фрейдом запоют по нотам:
"Пути Господни непонятны и мрачны..."

Robert Lowell Death and the Bridge
(from a Landscape by Frank Parker*)

Death gallops on a bridge of red rail-ties and girder,
a onetime view of Boston humps the saltmarsh;
it is hand painted: this the eternal, provincial
city Dante saw as Florence and hell....
On weekend even, the local TV station's
garbage disposer starts to sing at daybreak:
keep Sunday clean. We owe the Lord that much;
from the first, God squared His socialistic conscience,
gave universal capital punishment.
The red scaffolding relaxes and almost breathes:
no man is ever too good to die....
We will follow our skeletons on the girder,
out of life and Boston, singing with Freud:
"God's ways are dark and very seldom pleasant".

Примечание.
*Фрэнк Партер (1917-2005, Francis Stanley Parter) - художник-импрессионист,
живший в г.Кембридж, Массачусетс. Многолетний друг Роберта Лоуэлла. Иллюстрировал десять его поэтических сборников.

Роберт Лоуэлл Видение
(С английского).

Гляжу сквозь дождь. Окно затенено.
Пять футов в ширину, вверх - более на фут.
За ним - стена, и в окнах предстают
воскресные столы, как здесь заведено...
Подтаял грязный снег. Под лестницей черно.
В устах Исайи чернь - не лестный атрибут.
И будто запахи конюшенные прут -
как что-то давнее опять воскрешено.
В ряду ровесников пропали миллионы...
Мой адрес: Запад, Шестьдесят Седьмая стрит.
Тогда по улице тянулись "эскадроны".
Сырой настил помётом конским был покрыт.
Должно быть, в стиле ей предписанной судьбы,
вдоль этой готики тогда везли гробы.

Robert Lowell Outlook

On my rainy outlook, the great shade is up,
my window, five foot wide, is raised a foot,
most of the view is blanked by brick and windows.
Domestic gusts of noonday Sunday cooking;
black snow grills on the fire-escape's blacker iron,
like the coal that touched Isaiah's unclean tongue....
I hear dead sounds ascending, the fertile stench
of horsedroppings from the war-year of my birth.
Since our '17, how many million gone -
this same street, West Sixty-Seven, was here,
and this same building, the last gape of true,
Nineteenth Century Capitalistic Gothic -
horsedroppings and drippings... hear it, hear the clopping
hundreds of horses unstopping...each hauls a coffin.
1973


Роберт Лoуэлл  День Поминовения*
(С английского).

Порой тону в веках, где скрылись поколенья,
когда костяк,- устав, как каменный,- замрёт.
Спасает громкий шум, что прямо в окна прёт -
с речами, с музыкой - и пробудит в мгновенье
из бесконечной лютой бездны истощенья.
Я буду жив, пока не стихнет тот народ.
Я всё ещё готов протанцевать фокстрот,
но не ожить другим, успевшим стать лишь тенью.
Напрасно из нацистского бедлама:
расхвасталась немецкая реклама -
не вышло ничего к прискорбию для нас -
курорт в Рейнланде моего отца не спас.
А за окном студент поёт из "Дон Жуана"**
на фоне ёмкого кирпичного экрана.

Robert Lowell Memorial Day*

Sometimes I sink a thousand centuries
bone tired then stone-asleep... to sleep ten seconds -
voices, the music students, the future voices,
go crowding through the chilling open windows,
fathomless profundities of inanition:
I will be dead then as the dead die here...
dada, dada dada da da.
But nothing will be put back right in time,
done over, though through straight for once - not my father
revitalizing in a simple Rhineland spa,
to the beat of Hitler's misguiding roosterstep…
Ah, ah, this house of twenty-foot apartments,
all all windows, yawning - the voice of the student singer's
Don Giovanni** fortissimo sunk in the dead brick.
1973

Примечание.
*День Повиновения ежегодно отмечается в США в последний понедельник мая в честь
всех павших в конфликтах и войнах, в которых участвовала страна.
**"Дон Жуан"; "Don Giovanni" - речь идёт о знаменитой опере Моцарта.

Роберт Лоуэлл Лёд
(С английского).

Зимою всюду лёд, и мы привыкли к хворям,
зато воды в бадью поменьше натечёт;
любая пробка просится на взлёт.
Даст Бог, и летние инфекции поборем.
Жаль, в стужу дышим в пол напора - с горем,
да и улыбка реже красит рот.
Коньки сердито режут чёрный лёд.
Что хорошо, что скверно, уж не спорим.
Мы не в ладах со скудным солнцем
в пути от динозавров к кроманьонцам.
Мы, как студенты около хирурга,
теперь вникаем в тайны демиурга
да изучаем собственный скелет
и мощи, что во льду хранятся с древних лет.

Robert Lowell Ice

Iced over soon; it's nothing; we're used to sickness;
too little perspiration in the bucket -
in the beginning, polio once a summer. Not now;
each day the cork more sweetly leaves the bottle,
except sudden falseness in the breath....
Sooner or later the chalk wears out the smile,
and angrily we skate on blacker ice,
playthings of the current and cold fish -
the naught is no longer asset or disadvantage,
our life too long for comfort and too brief
for perfection - Cro-Magnon, dinosaur...
the neverness of meeting nightly like surgeon'
apprentices studying their own skeletons,
old friends and mammoth flesh preserved in ice.
1973


Роберт Лоуэлл Конец года
(С английского).

Рать битых королей вся злобой налита.
Ушла. И боги мрут. Изорваны их стяги.
В библиотеках налицо вся ложь и правота,
а в фильмах блещут и бренчат кресты и шпаги.
Что ни прочтёшь - Розеттская плита:
прямые речи и фальшивые зигзаги,
а в прессе пошлых мнений суета,
безоговорочность творений на бумаге.
Итак: прошёл ещё один "чудесный год",
но, обезумевши, герои-капитаны
ведут корабль под буйные трезвоны
на скальный берег льдистого Гудзона.
Под Новый Год, как вереск, розовый восход.
На небе - блеск. Печать изобличает раны.

Robert Lowell End of a Year

These conquered kings pass furiously away;
gods die in flesh and spirit and live in print,
each library a misquoted tyrant's home.
A year runs out in the movies, must be written
in bad, straightforward, unscanning sentences -
stamped, trampled, branded on backs of carbons,
lines, words, letters nailed to letters, words, lines -
the typescript looks like a Rosetta Stone....
One more annus mirabilis, its hero hero demens,
ill starred of men and crossed by his fixed stars,
running his ship past sound-spar on the rocks....
The slush-ice on the east bank of the Hudson
is rose-heather in the New Year sunset;
bright sky, bright sky, carbon scarred with ciphers.
1973


Роберт Лоуэлл Предки
(С английского).

Сперва мне бороду зелёную достаньте,
да и напор крови ещё не так высок,
чтоб я сейчас скорее в землю лёг,
подумав с завистью о сказочном гиганте.
А то пришлось бы гангстеру Галланте*
преподнести мне на прощание венок
из лавров, как проводят за порог.
Нет. Пусть откупорит себе бутылку кьянти.
Но у меня амнезия и боль в спине
Мой дед больным лицом страшил людей.
Мужья в семье все жили меньше жён.
Любой был страшною напастью устрашён.
Где ж все ? Дед с бабушкой всё снятся мне.
Был дом, три отпрыска, держали лошадей...

Robert Lowell Gods of the Family

My high blood less hotly burns its mortal coil,
I could live on, if free to leave the earth -
hoping to find the Greenbeard Giant, and win
springtide's circlet of the fickle laurel -
a wreath for my funeral from the Gallant Gangster*.
I feel familiar cycles of pain in my back,
reticulations of the sprawning cell,
intimations of our family cancer -
Grandmother's amnesia, Grandfather's cancered face
wincing at my adolescent spots -
with us no husband can survive his wife.
His widow tried to keep his alive by sending
blackbordered letters like stamps from Turkestan.
Where are they ? They had three children, horses, Boston.
1973

Примечание.
*Carmine Gallante - жестокий и опасный, долгое время устрашавший Нью-Йорк предводитель одного из гангстерских кланов.




Роберт Лоуэлл-4 Цикл. Стихи об истории

Роберт Лоуэлл Ксеркс и Александр
(С английского).

Не бредни ли поэтов ? Вблизи Афона Ксеркс
поверхность моря замостил судами.
На палубах для колесниц возник бульвар.
За трапезами персы осушали реки.
Но кто расскажет, как убрался Царь Царей,
в другой раз, - с Саламина, на жалком судне,
а собственный его корабль там затонул ?...
Всего один лишь мир был мал для Александра.
Он весь свой век искал предел Земного Шара,
как будто был заядлым марафонцем,
но прежде он достиг другой конечной цели -
ему достался Вавилон в кирпичных стенах.
Нашёл могилу. Только смерть покажет въявь,
насколько тяжким и докучным было тело.


Robert Lowell Xerxes and Alexander

Xerxes sailed the slopes of Mount Athos (such
the lies of poets) and paved the sea with ships;
his chariots rolled down a boulevard of decks,
breakfasting Persians drank whole rivers dry -
but tell us how this King of Kings returned
from Salamis in a single ship
scything for searoom trough his own drowned...
One world was much too small for Alexander,
double-marching to gain the limits of the globe,
as if he were a runner at Marathon;
early however ye reached the final goal,
his fatal Babylon walled with frail dry brick.
A grave was what he wanted. Death alone
shows what tedious things our bodies are.

Роберт Лоуэлл Александр
(С английского).

Он мудро представлял отчаянный отпор,
готовя огненные адские удары.
Крепил упрямый дух своих фаланг
и не страшился демосфеновских филиппик.
Для штурма Тира вёз тараны на волах.
Читал, что мыслил Аристотель об Ахилле.
Сам сотню смелых вылазок возглавил.
Но сила таяла - сбегала, как роса.
Выказывал свою любовь и братство персам.
Поил их македонским, входил в запой.
С друзьями тоже пил , особо с Мидием.
Вновь пил, купался, спал, и Мидий - тут как тут.
И вновь попойка, ванна... Умер в тридцать два -
вся жизнь ! У нас одна надежда - на Христа.

Robert Lowell Alexander

His sweet moist eye missed nothing - the vague guerilla,
new ground, new tactics the time for his hell-fire drive,
Demosthenes knotting his nets of dialectic -
phalanxes oiled ten weeks before their trial,
engines on oxen for the fall of Tyre -
Achilles... in Aristotle's annotated copy -
health burning like the dewdrop on his flesh
hit in a hundred calculated sallies
to give the Persians the cup of love, of brothers -
the wine-bowl of the Macedonian drinking bout...
drinking out thee friendship, then meeting Medius,
then drinking, then bathing, then sleeping, then meeting Medius,
then drinking, then bathing...dead at thirty-two -
in this life only is our hope in Christ.

Примечание.
Медий состоял при Александре в должности виночерпия.

Роберт Лоуэлл Смерть Александра
(С английского).

Глаза у юных блещут ярче солнца.
Без слов шли македонские бойцы
три дня. Все были для него что овцы.
Была ль нужда внести героя в храм
и умолять богов об исцеленье ? -
Жрецы решили, чтоб побыл, где есть,
поскольку он уж умирает.
То самый лучший, может быть, исход...
Ему нет равных даже в преступленьях,
но, упрекнув великого Царя,
пусть каждый вспомнит, как он сам ничтожен,
насколько меньше у него заслуг.
Нет счёта нераскаянным Царям.
Так Александр был всех чистосердечней.

Robert Lowell Death of Alexander

The young man's numinous eye is like the sun,
for three days the Macedonian soldiers pass;
speechless, he knows them as if they were his sheep.
Shall Alexander be carried in the temple
to pray there, and perhaps, recover ? But
the god forbid it, "It's a better thing
if the king stay were he is." Ye soon dies,
this after all, perhaps, the better thing."...
No one was like him. Terrible were his crimes -
but if you wish to blackguard the Great King,
think how mean, obscure and dull you are,
your labors lowly and your merits less -
we know this, of all the kings of old,
he alone had the greatness of heart to repent.

Роберт Лоуэлл Бедный Александр, бедный Диоген.
(С английского).

Науку Александр продвинул дальше,
чем прочие и даже Аристотель.
Он ногу мог поставить на что угодно -
хотя бы там лежал сердитый пёс.
Но вот сыскалась очень гордая собака.
Завёл себе однажды нишу Диоген.
Владельцы вилл его пока терпели.
Собака, циник, cunis, canis Диоген !
Тот бедный Диоген взрычал на Александра:
"Не загораживай мне солнца ! Будь так добр !"
Он там привык лакать питьё с ладони,
когда однажды школяры стянули кубок.
Сказал: "В Афинах больше нет мужчин -
одни спартанские мальчишки !"

Robert Lowell Poor Alexander, poor Diogenes

Alexander extended philosophy
farher than Aristotle or the honest man,
and kept his foot on everything he touched -
no dog stretching at the Indian sun.
Most dogs find liberty in servitude;
but this is the dog who justified his statue -
Diogenes had his niche in the Roman villas
honored as long as Rome could bear his weight -
cunis, cynic, dog, Diogenes.              
Poor Diogenes growling at Alexander,
"You can do one thing for me, stand out of my sun."
When the scoolboys stole his drinking cup,
he learned to lap up water in his hands -
"No men in Athens... only Spartan boys."

Роберт Лоуэлл  Студент
(С английского).

Жоффр Францию сгубил пассивной обороной.
Сыскали в пуританских кельях иных святых,
чтоб повели нас на ходулях по ущелью.
Мы кляли мрачно-ледяные небеса.
Был маршал Сталин - нечто схожее с актёром
в тяжёлом фильме про коварство и про кровь:
шутил со смертью, пережёвывая мясо.
И жвачка тотчас же смердела, застряв в зубах.
Мне б в двадцать лет не развиваться дальше
и жить расслабленно, привольно, как и все -
блудить и на колени стать пред властью,
украсить классикой незамкнутый свой склеп...
Любовь за пятьдесят - внушение сирен:
влечёт неисцелимо в реку смерти.

Robert Lowell Student

France died the motionless lines of Marshal Joffre...
We have found new saints and Roundhead cells
to guide us down the narrow path and hard,
standing on stilts to curse their black-ice heaven -
Marshal Stalin was something of an artist
at this vague, dream like trade of blood and guile -
his joke was death - meat stuck between his tooth
and gum began to stink in half a second.
If I could stop growing, I would stop at twenty,
free to be ill-at ease again as everyone,
go a-whoring, a-kneeling before the masters,
wallpapering my unlocked cell with paper classics...
Love at fifty is outdrinking the siren;
she sings the Kill-river of no cure.

Роберт Лоуэлл Пожизненный профессор
(С английского).

Везде война. Античность не в почёте,
но кафедра навек в его руках,
смыл с бородавок и морщин чернила,
банальный, ядовитый, развеселый.
О чём ни квакнет, оппонента топит.
Есть секретарша, у неё магнитофон.
Его студенты пишут: "Мы имеем бомбы.
Для торжества нам нужен крепкий дух.
Восточную Германию и Польшу сдуем.
Россию сгубит ядерный тайфун.
Рассыплем в пыль Китай с Каиром и Дамаском !"
Такой Макиавелли скупил бы весь наш мир.
Он нас дурачит целых двадцать лет.
Упрямый до поры, когда получит сдачу.

Robert Lowell Professor of Tenure

Wars have silenced half the classic tongues...
The professor holds the chair of tenure,
ink licked from the warts and creases of his skin,
vapor of venom, commonplace and joy -
whenever he croaks, a rival has to plunge,
his girl with a tape recorder has a total recall,
his students scribble - Of course we have the bombs;
what's wanting is the nerve to play the music,
smash East Germany and Poland in two days,
burn Russia with our nuclear typhoon,
blast Cairo, Damascus, China back to sand.
This Machiavel is one the world can buy;
he's held us to the rough these twenty years,
unchanging since he found no salad in change...

Роберт Лоуэлл Дадим ли птицам жить ?
(С английского).

Нам от пещер, устами мудрецов
дано благословенье на убийство.
Завещано: к оружию привыкнуть,
им овладеть, но помнить, что смертельно.
Досталось Троцкому и отпрыскам царя,
Антуанетте с Че Геварой.
Власть им бряцает. Том Пейн* сказал:
Берк** сожалел о перьях, не думая о птицах.
В руках народа ружья выстрелят в народ.
Дельфином духа, сунувшем свой нос
в багряные рассветные пары,
как и Рембо, овладевало опьяненье.
Найдётся ли ружьё, что не убьёт стрелка ?
Смиряем свой азарт из опасенья.

Robert Lowell Can Plucked Bird Live ?

From the first cave, the first farm, the first sage,
inalienable the human right to kill -
"You must get used," they say, " to seeing guns,
to using guns." Guns too are mortal. Guns
failed Che Guevara, Marie Antoinette,
Leon Trotsky, the children of the Tsar -
chivalrous ornaments to power. Tom Paine* said
Burke** pitied the plumage and forgot the dying bird.
Arms given the people are always used against the people -
a dolphin of spirit poking up its snout
into the red steam of that limitless daybreak
would breathe the intoxication of Rimbaud...
Are there guns that will not kill the possessor ?
Our raised hands - fear made wise by anger.

Примечания.
*Том Пейн (1737- 1809) - англо-американский писатель, политический деятель,
член фванцузского Конвента в 1791 г., идеолог амриканской независимости, "крестный отец США".
**Берк (1729-1797) - англо-ирландский парламентарий, публицист, политик, консерватор.

Роберт Лоуэлл Джордж Элиот*
(С английского).

Со светлым ликом Приснодевы, в чепце,
но в профиль вроде белой носорожки,
она, как Эмерсон**, чуралась сада.
Казалось, то погост, мешающий писать.
Не меньше юных слуг нуждалась в праве жить.
Её союз стал самым истинным из браков,
хоть в Англии его и морманским сочли.
В викторианский век случилась редкость.
Была бездетной, издавалась. Жили вместе.
Дружили, спорили, не разошлись.
Не помешали серые глаза, повисший нос,
огромный рот, большая челюсть.
Джордж Элиот ! Была зорка, как граф Толстой
Не хуже, чем графиня, и без Толстого.

Robert Lowell George Eliot*

A lady in bonnet, brow clear than the Virgin,
the profile of a white rhinoceros -
like Emerson**, she hated gardens, thinking
a garden is a grave, and drains the inkwell;
she never wished to have a second youth -
as for living, she didn't leave it to her servants,
her union, Victorian England's one true marriage,
one Victorian England pronounced Mormonage -
two virgins; they published and were childless. Our writers often
marry writers, are true, bright, clashing, though lacking
this woman's dull grey eyes, vast pendulous nose,
her huge mouth, and jawbone which forbore to finish:
George Eliot with Tolstoy's once inalienable eye,
George Eliot, a Countess Tolstoy... without Tolstoy.

Примечания.
*Джордж Элиот (1819-1880)- псевдоним выдающейся английской писательницы-феминистки, романами которой зачитывалась викторианская Англия и сама королева.
Её романы до сих пор переиздаются и экранизируются. Её талант признавали Диккенс и Теккерей. С ней были знакомы Тургенев и Софья Ковалевская.
**Эмерсон (1803-1882) - писатель, поэт, эссеист, пастор, лектор, один из виднейших философов США.

Роберт Лоуэлл Че Гевара (Центральный парк).
(С английского).

Неделя Че Гевары. Вели охоту. Ранен.
Был день в плену, по-гангстерски продали
за деньги на расправу. Раз пересилили -
убили. На труп вооружённого пророка
смотрели с фонарём в корыте по навесом...
Листва была ещё зелёной в полдень,
затем горела, раскрошилась; свисали с дерева
ещё живые сучья; потом они распухли
под небоскрёбом возле парка...
Подобный латинянин был в Манхэттене новинкой.
При виде двух скреплённых беззаконных рук
и у меня остановилась кровь, как от удара о скалу.
Изгой уснул. Кязьки когда-то так с деревьв,
назначив приз, следили за боями.

Robert Lowell Che Guevara
(Central Park)

Week of Che Guevara, hunted, hurt,
held prisoner one last day, then gangstered down
for gold, for justice - violence cracked on violence,
rock on rock, the corps of our last armed prophet
laid out on a sink in a shed, revealed by flashlight...
The leaves light up, still green, this afternoon,
and burn to frittered reds; our tree, branch-lopped
to go on living, swells with homely goiters -
under uniform sixteen story Park apartments...
the poor Latins much too new for our new world,
Manhattan where our clasped, illicit hands
pulse, stop my bloodstream as if I'd hit rock...
Rest for the outlaw...kings once hid in trees
with prices on their heads, and watched for game.

Роберт Лоуэлл Гюго у могилы Теофиля Готье.
(С английского).

Смерть меня ждёт не за дальней заставой.
Я стал одиноким с недавних пор.
Тучи находят студёной лавой.
Все умирают. - Таков приговор.
Отчаянный стук над дубравой.
Рубят дубы на гераклов костёр.
И лошади Смерти рвутся оравой
в звёздное небо в полный опор.
День угасает. И лошади рады.
В нём волны вздымались к ветрам с вершин.
Вы были сродни им, Творцы-Громады:
Дюма, Мюссе, Готье и Ламартин.
Служили Красоте. - Но вот гроза
и время глянуть Истине в глаза.


Robert Lowell Hugo at Theophile Gautier's Grave

I have begun to die by being alone,
I feel the summit's sinister cold breath;
we die. That is the law. None holds it back,
and the great age with all its light of departs.
The oaks cut for the pyre of Hercules,
what a harsh roar they make
in the night vaguely breaking in the stars -
Death's horses ross their heads, neigh, roll their eyes;
they are joyful because the shining day now dies.
Our age that mastered the high winds and waves
expires... And you, their peer and brother, join
Lamartine, Dumas, Musset. Gautier,
the ancient spring that made us young is dry;
you knew the beautiful, go, find the true.


Премудрости Карла Юнга

Премудрости Карла Юнга

Хотя, возможно, мирозданье
нас не побалует с любовью,
в нас есть - духовное сознанье,
не только сгустки плоти с кровью.

Когда ты щедро одарён,
твой дар не будет лишь твоим:
он ставит пред тобой задачу.
Гордясь, что небом награждён,
ты можешь так или иначе
талантливо служить другим.

Не нужно быть игрушкой рока.
Реши, кем стать. Держись зарока !

Покуда не поймёшь, что двигает тобой,
давая неожиданный итог,
всё, что случится - впрок или не впрок -
ты будешь называть судьбой.

Когда вас мучают другие, лишь нервы теребя,
вглядитесь зорче, дорогие !
И вы познаете себя.

Как в химии, иное вещество
рождается в итоге их реакций
и связанных с реакцией явлений,
так в столкновениях различных мнений
и в спорах всевозможных фракций
во всех вопросах выясняют существо.

В сраженье с тьмой в сознании людей
полезно осознание своей.

Не вздумай удержать собравшегося прочь,
иначе не придёт желающий помочь.

Кто глянет в сердце, у того глаза ясны,
а глянет хоть куда вовне - так видит сны.
Не черпай истины из мутного колодца -
кто взглянет в сердце - тот проснётся.

Бывает, нам важней что усмотрели,
чем каковы все факты в самом деле.

Уйти от них, не побывав в узилище страстей,
пустейшая затея из затей.

Ты одинок не от того, что нет людей, -
им просто дела нет до всех твоих идей,
не то чужды им, как ты ни радей.

Депрессия - как дама в чёрном -
навряд ли будет говорить о вздорном.
Пусть сядет возле вас, как бедная вдова -
и вслушайтесь в её слова.

В своём движенье маятник ума
качается не меж добром и злом.
Его не трогают ни свет, ни тьма.
Не говорит о споре ночи с днём.
Он не нацелен окружить нас хмурью -
качается меж разумом и дурью.

Нет светлых дней без доли темноты
и красоты без доли дурноты;
и в счастье нам всегда сопутствует ненастье.
Повсюду часто видим мы контрасты.

Мир полон тайн и безграничен.
Любой из нас - как мир. И в этом неотличен.

Иному впору башмаки, другому жмут.
Не ведом годный всем свод правил и статут.



Примечания.
Карл Густав Юнг (1875-1961) - швейцарский философ и психолог, основатель "аналитической психологии", основатель фрейдистского общества в Цюрихе. Впоследствии разошёлся с З.Фрейдом во взглядах. Совершил немало научных
подвигов в разных сферах. Получил большое число почётных научных званий и наград
во многих странах.


Мечехвосты . (Венок сонетов).

Мечехвосты. (Венок сонетов).
1.
Бывал в Киргизии и пил кумыс,
а в жаркий выходной сидел в арыке.
Ждал в Варне облегчения в мастике.
В Баку под вентиляторами кис.
От Солнца не упрячешься под тис.
Лучи ошеломительны и дики.
На Юге северяне - горемыки.
Так не спешил в Египет и Тунис.
Предпочитал - к бурятам и зырянам.
Когда слонялся там и день и ночь
да лазал в разных зарослях Тарзаном
почёл светила выше Иеговы:
не убегал от них куда-то прочь.
Отрадно жить, где небо бирюзово.
2.
Отрадно жить, где небо бирюзово.
Так грел свои бока и обмерзал.
Бежал в аэропорт и на вокзал,
то налегке, то взяв запас спиртного, -
без дерзких притязаний зверолова,
но о зверье да птицах помышлял.
Поглядывал, кто бродит между скал;
подслушивал в тайге лесные зовы;
искал в ветвях, не прячутся ли совы;
не выглянет ли снежный человек,
пока я где-то на чужбине буду,
не то иное редкостное чудо,
чтоб удивить наш любопытный век.
О всём, что есть, мечтал судить толково.
3.
О всём, что есть, мечтал судить толково
и не вступать с другими в нудный спор,
услышавши случайный разговор.
Спокойно жил на берегу Азова.
Считал: все догмы - вредные оковы,
а, встретив факт, рассматривал в упор.
Постиг, что море - колдовской раствор.
А, впрочем, это уж давно не ново.
Что ж ново ? Нов был чахлый кок-сагыз,
что в детском садике сажал на грядке.
Дивили предвоенные порядки
и дружный хор всех сталинских подлиз.
Увидел на плечах военных скатки...
Узнал, что где-то есть Тресковый мыс.
4.
Узнал, что где-то есть Тресковый мыс -
кричащий штрих вселенского дизайна,
мной в старости увиденный случайно
за драпировкой замкнутых кулис.
Небесный свод там благостно провис,
храня доисторические тайны.
Всё явленное там необычайно.
Чреда всех эр пошла на компромисс.
Там я увидел мечехвостов в море,
тех самых, кем был славен ордовик,
заплывших в наши дни без всяких виз.
Плывут - всей местной мелюзге на горе.
Полмиллиарда лет и каждый миг
там чистят пляж, щитки направив вниз.
5.
Всё чистят пляж, щитки направив вниз, -
чтоб не ушли ни черви, ни букашки,
ни прочие непрыткие бедняжки.
Охотники в броне наглее крыс.
Вдруг показалось, это стая лис
ведёт свою охоту: без затяжки,
без никакой ошибки и промашки. -
Так диву б дался всякий стеногрыз.
Едва кого-то схватят - босанова !
На пляже засияет красота.
Как выползут личинки - можно снова,
вдругорядь драить берег дочиста.
Всегда на страже долгие лета
чудные твари - в латах как подковы.
6.
Чудные твари - в латах как подковы !
У мечехвостов небрезгливый вкус.
Любой из них настойчив и не трус.
Они по сути даже не суровы.
У них блестят в погожий день покровы.
В еде им не опасен перегруз,
и меньше люб кто худ и кто кургуз.
В делах любви они "всегда готовы",
пока из них не выкачают кровь.
Она у мечехвостов голубая -
не красная - другая, дорогая.
И без неё прости-прощай любовь !
А иначе едят без останова
всё то, в чём видят признаки живого.
7.
Всё то, в чём видят признаки живого,
охотники, в крови которых медь,
хватают как привычную им снедь,
не думая, - как "рыцари" Ежова.
Весь океан - их дойная корова.
А людям нужно плазму заиметь,
что им поможет быстро рассмотреть,
есть в тканях гниль, не то они здоровы.
Что ж мечехвосты ? Случай очень прост.
Ровесники кембрийских трилобитов,
видавшие мохнатых троглодитов,
как их ни мучат, не объявят пост,
не выскажут обиду и каприз -
взрыхлив песок, всегда берут свой приз.
8.
Взрыхлив песок, всегда берут свой приз.
При каждом меч, чем весь их род гордится.
При случае он может пригодиться:
не дай Бог, попадётся скверный склиз,
не то героя опрокинет бриз,
так на спине он может очутиться.
Тут меч назад поможет воротиться.
А то, как в цирке: можно и "на бис".
Ровесников их Рок в "Перми" убил.
И повезло лишь рыбам и тритонам
да птицам и кораллам сохраниться,
и мечехвосты не лишились сил:
сумели пережить "Девон" с "Карбоном" -
все тут как тут, где мелочь шевелится.
9.
Все тут как тут, где мелочь шевелится.
Тресковый мыс - по-местному Кейп-Код.
Когда я побывал у этих вод,
тех тварей там паслось лишь единицы.
Но царство их большое: без границы.
Их древний род не только там живёт...
Их свозят на поля и сыплют в огород.
Их прах на удобрение годится.
Тех мечехвостов превращают в тук.
Процеживают пляжи будто ситом.
Но род их оказался плодовитым.
Их кое-где и посейчас едят,
хоть большинству те пиршества претят.
Как взглянешь под щитки - трясёт испуг.
10.
Как взглянешь под щитки - трясёт испуг.
Представьте эти щупальца и жвала -
и в страшном сне такого не бывало !
Карикатура на отъявленных хапуг.
Набор орудий сатанинских слуг...
Но что за чёрт ? - Мечи не из металла.
На удивленье - никакого жала.
Затейный вариант ершей и щук,
не то марионеточный мамлюк.
Весь страшный арсенал - для обороны.
Не так уж агрессивны мечехвосты.
К тому же нет у них, у всех, форпоста.
В любом сраженье им каюк,
но оснастились сверх-вооружённо.

11.
Но оснастились сверх-вооружённо...
Такой невероятный оборот:
морская тварь лишь пользу нам несёт,
а мы ей всё вредим неугомонно,
небрежно, грубо, скверно, нерезонно.
В опасности редчайший древний род,
что век до века чудом лишь живёт,
а мы несём им гибель беззаконно.
На наш подход нельзя не подивиться:
они нужны учёным и врачам,
их плазма поставляется в больницы,
что очень вредно доверять рвачам.
Творится нескончаемый бедлам.
Жалчайший стать сверх-грозным тщится.
12.
Жалчайший стать сверх-грозным тщится...
В безумной истребительной войне,
где люди вечно служат Сатане.
И посейчас подобное творится:
пустеют города, горят столицы,
людей теснят ни по какой вине,
и страны тонут в огненной волне...
Дерзнув, не устрашившись опалиться,
шагали победительные фрицы,
чтоб смерть найти в захваченной стране...
Иные полководцы на коне
спешили за наградами к царице
и труп врага тащили на ремне.
Но весь их род - не крабы, а мокрицы.
13.
Но весь их род - не крабы, а мокрицы...
Звенели рельсы, подъезжал вагон.
Задраен так, что не расслышишь стон.
Откроется колёсная темница,
и в ней уж никому не пробудиться...
Колымский прииск, мёрзлый террикон.
Беспалый люд идёт из шахты вон.
Им позабыли выдать рукавицы...
Невинна ль атлантическая зона ?
Не там ли применялся рабский труд ?
Не там ли гибли массово бизоны.
Индейцы всё ещё, не радуясь, живут.
А кто ж установил для них статут ? -
Клещи, да пауки, и скорпионы.
14.
Клещи, да пауки, и скорпионы !
Их множество. Они и здесь и там.
Не слишком соответствуют мечтам -
и мы от них сбегаем в Робинзоны.
Не тут-то было. Разные иконы
везде рекомендуют тот же хлам.
Простейший выход: стань хоть кем-то сам !
Достигнув, не мечись в Наполеоны.
Задача не легка. И всё смешалось.
Грыз тьму наук, однако не разгрыз.
Но как-никак, а в памяти осталось,
как сочен и как сладок был анис.
Я рад, что - хоть судьба и посмеялась -
бывал в Киргизии и пил кумыс.
15.
Бывал в Киргизии и пил кумыс.
Отрадно жить, где небо бирюзово.
О всём, что есть, мечтал судить толково.
Узнал, что где-то есть Тресковый мыс.
Там чистят пляж, щитки направив вниз,
Чудные твари в латах как подковы.
Всё то, в чём видят признаки живого,
взрыхлив песок, всегда берут как приз.
Возьмут всю мелочь, лишь зашевелится.
Как взглянешь под щитки - трясёт испуг.
Так оснастились: сверх-вооружённо.
Жалчайший стать сверх-грозным тщится.
Но весь тот род - не крабы, а мокрицы,
клещи да пауки и скорпионы.


Степени времени

Степени времени (Венок сонетов).
1.
Топча мои картонные твердыни,
ночной наряд не знаю что искал.
Не думали, что сыщут криминал.
Искали кое-как, не лазя в скрыни.
Игрушки - по неведомой причине
отправленные в следственный подвал -
спустя три дня дотошный спец отдал,
греха не видя ни в какой пружине.
Тот дознаватель был хитёр - не глуп.
Хотел не доказательств, а признанья.
Битьём и пыткой мучал полутруп,
злым бредом дополняя показанья.
Привычно, быстро, даже без старанья,
милиция гоняла моль из шуб.
2.
Милиция гоняла моль из шуб.
Отца из дома взяли безвозвратно,
Беда семьи была невероятна...
Страна гудела в сотни медных труб,
и плебс кричал, сорвав печати с губ,
что не позволит гадящим отвратно
вредить да лгать изустно и печатно
и прятать злость, всклокочив рыжий чуб,
точа при том отравленный свой зуб.
А кто расчётливей смекал приватно,
как будет хорошо и благодатно,
когда погонят лишних из халуп.
Заря тех дней вовеки незакатна.
Невольно возвожу то время в куб.
3.
Невольно возвожу то время в куб.
Великую хвалёную Россию
вводили в боевую эйфорию.
Всю власть забрал в ручищи Скалозуб,
и в раж вошли Щукарь и Курощуп.
Строптивым быстро пригибали выю.
Вокруг, на все посты передовые,
назначили надёжных Карацуп.
Вождь выстроил прекрасный пьедестал
из лучших мраморов, которые достал,
и воцарился... В качестве святыни
под ним Предтеча возлежит поныне.
(Хоть Самого текущий век убрал,
какой бы смысл ни видел в том Бартини).
4.
Какой бы смысл ни видел в том Бартини,
порой кратка судьба крепчайших скал,
Забыты Кир, и Ксеркс, и Ганнибал.
Кто ж славы не хотел, как сладкой дыни,
да погрязал в бушующей пучине ?
Великий Вождь сподвижников менял.
Любой соперник быстро пропадал,
и новым слугам Вождь вручал по дрыне.
Сановники катились, как по льдине.
И Полубог, зарвавшись сам, карал.
кого попало, близкого к вершине.
Вождь нормы на отстрелы рассылал.
Но этот двор был тих, как сеновал.
Там не было жильцов в высоком чине.
5.
Там не было жильцов в высоком чине:
аптекарь, слесарь, юноша-трепач,
да техник-протезист, да дама-врач,
а мой отец бренчал на мандолине,
торгуя в бакалейном магазине.
Мне - пять, сестрёнке - два. Впадала в плач
от всяких музыкальных передач.
Отец души не чаял в старшем сыне.
В тринадцать он гонял рубанком стружку,
то он натуралист, то книголюб.
Приёмники паял, держал электрощуп.
Вывинчивал да ввинчивал шуруп.
Мог сделать и скворечник, и кормушку...
Как помню, во дворе рос крепкий дуб.
6.
Как помню, во дворе рос крепкий дуб,
а рядом с ним - высокая берёза:
два символа поэзии и прозы.
Берёза - прелесть, дуб - силён и груб.
Я насыпал в кормушки горсти круп.
Дуб был в своей сухой листве в морозы.
Берёза по весне роняла слёзы.
Случалось, обнажался белый луб,
когда голодный конь срывал кору зубами.
Порой, случалось, жгло их снизу пламя.
В ином жильце рождался лесоруб -
так шла расправа с нижними сучками.
Своей судьбой деревья схожи с нами.
А двор был на события не скуп.
7.
А двор был на события не скуп.
Не слишком городской, чуть деревенский.
Там жил когда-то Сашка Безыменский -
поэт, хоть и не Блок, не Сологуб.
И Юрке Левитану двор был люб.
Там тишина была почти вселенской,
Уже не бил в колокола Успенский.
Шумел-плясал лишь молотовский клуб...
Мой брат достиг девятого десятка
и до конца его немалых лет
пред ним стоял отцовский силуэт.
Всё мнилось: жив - ушёл от псов порядка.
Он узнавал отца в ином мужчине,
хоть след былого замела пустыня.
8.
Хоть след былого замела пустыня,
но брат в плену несбыточных надежд
ловил слова несведущих невежд.
Но пильщик из глухой таёжной стыни
и узник из колымской благостыни
не мог сбежать ни в Рим, ни Будапешт,
ни в Питер, ни в иранский Решт.
Ведь и могил не рыли в мёрзлой глине...
Как и пространство, время не линейно
и прочно запирает рубежи.
Нам остаётся только верить лжи
и Господа молить благоговейно.
В ответ моленьям, сколько слёз ни лей -
двор летом был в пуху от тополей.
9.
Двор летом был в пуху от тополей,
и было всё, точь-в-точь, как надо.
Пастух сзывал коров в большое стадо.
Собаки громко спорили, кто злей.
Все утюги краснели от углей.
Звучали песни в парках и с эстрады.
Вожди, встречая разные парады,
всходили на столичный Мавзолей.
Весь мир дивился маршу миллионов.
Взлетал то дирижабль, то стратостат.
Пришли в восторг от Сталинских законов.
Кончался голод. Всё пошло на лад.
Асфальт вздымали шляпки шампиньонов.
10.
Асфальт вздымали шляпки шампиньонов.
И Безыменским надоел их хлам:
решили старый дом продать жильцам -
да так, чтоб поскорее и без стонов.
Всё было в рамках правил и законов.
Мы взяли верх - с друзьями пополам.
Вот тут и вышел скверный шум и гам.
Скандал взгремел без всяких мегафонов.
Не удавалось поделить чулан.
Не поняли чертёж, не уяснили план.
Суд был мудрей Шемяк и Соломонов:
"Чулан, - признал он, - Ваш ! Но всё равно,
раз тем нужней, пускай пробьют окно !".
В окно летели танго с патефонов.
11.
В окно летели танго с патефонов.
В несчастном доме началась пурга.
А Вождь страны сидел у очага
и проклинал друзей-хамелеонов,
ведущих лиц высоких эшелонов,
которым - знал - не верность дорога,
а место у большого пирога.
И стал он этих гробить как шпионов.
Начальников военных легионов,
возглавивших большие округа,
лупила то и знай стальная кочерга -
как скопище удавов да питонов.
Увидел Вождь и как среди аллей
всю зелень облепляет масса тлей.
12.
Всю зелень облепляет масса тлей.
Крадут зерно и гложут клубни мыши.
А голуби вникают в тайны с крыши.
Бандит и диверсант ползут из всех щелей.
Где слабина - сидит вредитель в нише.
Ползёт внизу, карабкается выше.
Призыв Вождя: сыщи их, не жалей.
Гони врага с насиженного места,
не глядя на заслугу и мундир.
Пиши, чтоб злыдней брали из квартир.
Устройте им колымскую Мацесту.
И пусть они заходятся до стонов
под перестук загруженных вагонов.
13.
Под перестук загруженных вагонов
в Москву заехал бравый Риббентроп.
Советует избрать меж разных троп
ведущую к дверям банкирских схронов,
к картинам фешенебельных салонов,
устроить сообща невиданный гоп-стоп.
Сыскался друг, сосущий кровь, как клоп.
Примкнули к банде яростных тевтонов.
Прельстились целью древних фараонов.
Не посмотрели в телескоп и перископ.
Затеяли невиданный потоп.
Не слишком то пугаясь разных стонов.
Строчил, чтоб поскорей да поподлей,
искал слова, старательный старлей.
14.
Искал слова старательный старлей.
Он пригласил соседку для беседы,
чтоб что-то рассказала про соседа.
"Да он по мне хоть тотчас околей !
Не знаю, что свершил тот Бармалей.
По мне он хуже немца или шведа.
Пусть на него обрушатся все беды.
Он - привереда, полный дуралей"...
И минул год. Прошу вернуть отца.
Ту даму вновь позвали на беседу.
Прислушались к тому же бреду.
И загубили жертву до конца.
15.
Топча мои картонные твердыни,
милиция гоняла моль из шуб.
Невольно возвожу то время в куб,
каков бы смысл ни видел в том Бартини.
Там не было жильцов в высоком чине,
но помню, во дворе рос крепкий дуб,
и двор был на события не скуп,
хоть след былого замела пустыня.
Двор летом был в пуху от тополей,
асфальт вздымали шляпки шампиньонов.
В окно летели танго с патефонов.
Листву обсасывала масса тлей.
Под перестук загруженных вагонов
искал слова старательный старлей.


Роберт Лоуэлл Стихи об истории.

Роберт Лоуэлл   Ксеркс и Александр
(С английского).

Не бредни ли поэтов ? Вблизи Афона Ксеркс
поверхность моря замостил судами.
На палубах для колесниц возник бульвар.
За трапезами персы осушали реки.
Но кто расскажет, как убрался Царь Царей,
в другой раз, - с Саламина, на жалком судне,
а собственный его корабль там затонул ?...
Всего один лишь мир был мал для Александра.
Он весь свой век искал предел Земного Шара,
как будто был заядлым марафонцем,
но прежде он достиг другой конечной цели -
ему достался Вавилон в кирпичных стенах.
Нашёл могилу. Только смерть покажет въявь,
насколько тяжким и докучным было тело.

Robert Lowell Xerxes and Alexander

Xerxes sailed the slopes of Mount Athos (such
the lies of poets) and paved the sea with ships;
his chariots rolled down a boulevard of decks,
breakfasting Persians drank whole rivers dry -
but tell us how this King of Kings returned
from Salamis in a single ship
scything for searoom trough his own drowned...
One world was much too small for Alexander,
double-marching to gain the limits of the globe,
as if he were a runner at Marathon;
early however ye reached the final goal,
his fatal Babylon walled with frail dry brick.
A grave was what he wanted. Death alone
shows what tedious things our bodies are.

Роберт Лоуэлл Александр
(С английского).

Он мудро представлял отчаянный отпор,
готовя огненные адские удары.
Крепил упрямый дух своих фаланг
и не страшился демосфеновских филиппик.
Для штурма Тира вёз тараны на волах.
Читал, что мыслил Аристотель об Ахилле.
Сам сотню смелых вылазок возглавил.
Но сила таяла - сбегала, как роса.
Выказывал свою любовь и братство персам.
Поил их македонским, входил в запой.
С друзьями тоже пил , особо с Мидием.
Вновь пил, купался, спал, и Мидий - тут как тут.
И вновь попойка, ванна... Умер в тридцать два -
вся жизнь ! У нас одна надежда - на Христа.

Robert Lowell   Alexander

His sweet moist eye missed nothing - the vague guerilla,
new ground, new tactics the time for his hell-fire drive,
Demosthenes knotting his nets of dialectic -
phalanxes oiled ten weeks before their trial,
engines on oxen for the fall of Tyre -
Achilles... in Aristotle's annotated copy -
health burning like the dewdrop on his flesh
hit in a hundred calculated sallies
to give the Persians the cup of love, of brothers -
the wine-bowl of the Macedonian drinking bout...
drinking out thee friendship, then meeting Medius,
then drinking, then bathing, then sleeping, then meeting Medius,
then drinking, then bathing...dead at thirty-two -
in this life only is our hope in Christ.

Примечание.
Медий состоял при Александре в должности виночерпия.

Роберт Лоуэлл   Смерть Александра
(С английского).

Глаза у юных блещут ярче солнца.
Без слов шли македонские бойцы
три дня. Все были для него что овцы.
Была ль нужда внести героя в храм
и умолять богов об исцеленье ? -
Жрецы решили, чтоб побыл, где есть,
поскольку он уж умирает.
То самый лучший, может быть, исход...
Ему нет равных даже в преступленьях,
но, упрекнув великого Царя,
пусть каждый вспомнит, как он сам ничтожен,
насколько меньше у него заслуг.
Нет счёта нераскаянным Царям.
Так Александр был всех чистосердечней.

Robert Lowell Death of Alexander

The young man's numinous eye is like the sun,
for three days the Macedonian soldiers pass;
speechless, he knows them as if they were his sheep.
Shall Alexander be carried in the temple
to pray there, and perhaps, recover ? But
the god forbid it, "It's a better thing
if the king stay were he is." Ye soon dies,
this after all, perhaps, the better thing."...
No one was like him. Terrible were his crimes -
but if you wish to blackguard the Great King,
think how mean, obscure and dull you are,
your labors lowly and your merits less -
we know this, of all the kings of old,
he alone had the greatness of heart to repent.

Примечание.
Медий состоял при Александре в должности виночерпия.

Роберт Лоуэлл Смерть Александра
(С английского).

Глаза у юных блещут ярче солнца.
Без слов шли македонские бойцы
три дня. Все были для него что овцы.
Была ль нужда внести героя в храм
и умолять богов об исцеленье ? -
Жрецы решили, чтоб побыл, где есть,
поскольку он уж умирает.
То самый лучший, может быть, исход...
Ему нет равных даже в преступленьях,
но, упрекнув великого Царя,
пусть каждый вспомнит, как он сам ничтожен,
насколько меньше у него заслуг.
Нет счёта нераскаянным Царям.
Так Александр был всех чистосердечней.

Robert Lowell Death of Alexander

The young man's numinous eye is like the sun,
for three days the Macedonian soldiers pass;
speechless, he knows them as if they were his sheep.
Shall Alexander be carried in the temple
to pray there, and perhaps, recover ? But
the god forbid it, "It's a better thing
if the king stay were he is." Ye soon dies,
this after all, perhaps, the better thing."...
No one was like him. Terrible were his crimes -
but if you wish to blackguard the Great King,
think how mean, obscure and dull you are,
your labors lowly and your merits less -
we know this, of all the kings of old,
he alone had the greatness of heart to repent.

Роберт Лоуэлл Бедный Александр, бедный Диоген.
(С английского).

Науку Александр продвинул дальше,
чем прочие и даже Аристотель.
Он ногу мог поставить на что угодно -
хотя бы там лежал сердитый пёс.
Но вот сыскалась очень гордая собака.
Завёл себе однажды нишу Диоген.
Владельцы вилл его пока терпели.
Собака, циник, cunis, canis Диоген !
Тот бедный Диоген взрычал на Александра:
"Не загораживай мне солнца ! Будь так добр !"
Он там привык лакать питьё с ладони,
когда однажды школяры стянули кубок.
Сказал: "В Афинах больше нет мужчин -
одни спартанские мальчишки !"

Robert Lowell   Poor Alexander, poor Diogenes

Alexander extended philosophy
farher than Aristotle or the honest man,
and kept his foot on everything he touched -
no dog stretching at the Indian sun.
Most dogs find liberty in servitude;
but this is the dog who justified his statue -
Diogenes had his niche in the Roman villas
honored as long as Rome could bear his weight -
cunis, cynic, dog, Diogenes.              
Poor Diogenes growling at Alexander,
"You can do one thing for me, stand out of my sun."
When the scoolboys stole his drinking cup,
he learned to lap up water in his hands -
"No men in Athens... only Spartan boys."

Роберт Лоуэлл  Студент
(С английского).

Жоффр Францию сгубил пассивной обороной.
Сыскали в пуританских кельях иных святых,
чтоб повели нас на ходулях по ущелью.
Мы кляли мрачно-ледяные небеса.
Был маршал Сталин - нечто схожее с актёром
в тяжёлом фильме про коварство и про кровь:
шутил со смертью, пережёвывая мясо.
И жвачка тотчас же смердела, застряв в зубах.
Мне б в двадцать лет не развиваться дальше
и жить расслабленно, привольно, как и все -
блудить и на колени стать пред властью,
украсить классикой незамкнутый свой склеп...
Любовь за пятьдесят - внушение сирен:
влечёт неисцелимо в реку смерти.

Robert Lowell Student

France died the motionless lines of Marshal Joffre...
We have found new saints and Roundhead cells
to guide us down the narrow path and hard,
standing on stilts to curse their black-ice heaven -
Marshal Stalin was something of an artist
at this vague, dream like trade of blood and guile -
his joke was death - meat stuck between his tooth
and gum began to stink in half a second.
If I could stop growing, I would stop at twenty,
free to be ill-at ease again as everyone,
go a-whoring, a-kneeling before the masters,
wallpapering my unlocked cell with paper classics...
Love at fifty is outdrinking the siren;
she sings the Kill-river of no cure.

Роберт Лоуэлл Пожизненный профессор
(С английского).

Везде война. Античность не в почёте,
но кафедра навек в его руках,
смыл с бородавок и морщин чернила,
банальный, ядовитый, развеселый.
О чём ни квакнет, оппонента топит.
Есть секретарша, у неё магнитофон.
Его студенты пишут: "Мы имеем бомбы.
Для торжества нам нужен крепкий дух.
Восточную Германию и Польшу сдуем.
Россию сгубит ядерный тайфун.
Рассыплем в пыль Китай с Каиром и Дамаском !"
Такой Макиавелли скупил бы весь наш мир.
Он нас дурачит целых двадцать лет.
Упрямый до поры, когда получит сдачу.

Robert Lowell Professor of Tenure

Wars have silenced half the classic tongues...
The professor holds the chair of tenure,
ink licked from the warts and creases of his skin,
vapor of venom, commonplace and joy -
whenever he croaks, a rival has to plunge,
his girl with a tape recorder has a total recall,
his student scribble - Of course we have the bombs;
what's wanting is the nerve to play the music,
smash East Germany and Poland in two days,
burn Russia with our nuclear typhoon,
blast Cairo, Damascus, China back to sand.
This Machiavel is one the world can buy;
he's held us to the rough these twenty years,
unchanging since ye found no salad in change...

Роберт Лоуэлл Дадим ли птицам жить ?
(С английского).

Нам от пещер, устами мудрецов
дано благословенье на убийство.
Завещано: к оружию привыкнуть,
им овладеть, но помнить, что смертельно.
Досталось Троцкому и отпрыскам царя,
Антуанетте с Че Геварой.
Власть им бряцает. Том Пейн сказал:
Берк сожалел о перьях, не думая о птицах.
В руках народа ружья выстрелят в народ.
Дельфином духа, сунувшем свой нос
в багряные рассветные пары,
как и Рембо, овладевало опьяненье.
Найдётся ли ружьё, что не убьёт стрелка ?
Смиряем свой азарт из опасенья.

Robert Lowell Can Plucked Bird Live ?

From the first cave, the first farm, the first sage,
inalienable the human right to kill -
"You must get used," they say, " to seeing guns,
to using guns." Guns too are mortal. Guns
failed Che Guevara, Marie Antoinette,
Leon Trotsky, the children of the Tsar -
chivalrous ornaments to power. Tom Paine said
Burke pitied the plumage and forgot the dying bird.
Arms given the people are always used against the people -
a dolphin of spirit poking up its snout
into the red steam of that limitless daybreak
would breathe the intoxication of Rimbaud...
Are there guns that will not kill the possessor ?
Our raised hands - fear made wise by anger.

Примечания.
*Том Пейн (1737- 1809) - англо-американский писатель, политический деятель,
член фванцузского Конвента в 1791 г., идеолог амриканской независимости, "крестный отец США".
**Берк (1729-1797) - англо-ирландский парламентарий, публицист, политик, консерватор.

Роберт Лоуэлл Джордж Элиот*
(С английского).

Со светлым ликом Приснодевы, в чепце,
но в профиль вроде белой носорожки,
она, как Эмерсон**, чуралась сада.
Казалось, то погост, мешающий писать.
Не меньше юных слуг нуждалась в праве жить.
Её союз стал самым истинным из браков,
хоть в Англии его и морманским сочли.
В викторианский век случилась редкость.
Была бездетной, издавалась. Жили вместе.
Дружили, спорили, не разошлись.
Не помешали серые глаза, повисший нос,
огромный рот, большая челюсть.
Джордж Элиот ! Была зорка, как граф Толстой
Не хуже, чем графиня, и без Толстого.

Robert Lowell   George Eliot*

A lady in bonnet, brow clear than the Virgin,
the profile of a white rhinoceros -
like Emerson**, she hated gardens, thinking
a garden is a grave, and drains the inkwell;
she never wished to have a second youth -
as for living, she didn't leave it to her servants,
her union, Victorian England's one true marriage,
one Victorian England pronounced Mormonage -
two virgins; they published and were childless. Our writers often
marry writers, are true, bright, clashing, though lacking
this woman's dull grey eyes, vast pendulous nose,
her huge mouth, and jawbone which forbore to finish:
George Eliot with Tolstoy's once inalienable eye,
George Eliot, a Countess Tolstoy... without Tolstoy.

Примечания.
*Джордж Элиот (1819-1880)- псевдоним выдающейся английской писательницы-феминистки, романами которой зачитывалась викторианская Англия и сама королева.
Её романы до сих пор переиздаются и экранизируются. Её талант признавали Диккенс и Теккерей. С ней были знакомы Тургенев и Софья Ковалевская.
**Эмерсон (1803-1882) - писатель, поэт, эссеист, пастор, лектор, один из виднейших философов США.

Роберт Лоуэлл    Че Гевара (Центральный парк).
(С английского).

Неделя Че Гевары. Вели охоту. Ранен.
Был день в плену, по-гангстерски продали
за деньги на расправу. Раз пересилили -
убили. На труп вооружённого пророка
смотрели с фонарём в корыте по навесом...
Листва была ещё зелёной в полдень,
затем горела, раскрошилась; свисали с дерева
ещё живые сучья; потом они разбухли
под небоскрёбом возле парка...
Подобный латинянин был в Манхэттене новинкой.
При виде двух скреплённых беззаконных рук
и у меня остановилась кровь, как от удара о скалу.
Изгой уснул. Князьки когда-то так с деревьев,
назначив приз, следили за боями.
 

Robert Lowell    Che Guevara
(Central Park)

Week of Che Guevara, hunted, hurt,
held prisoner one last day, then gangstered down
for gold, for justice - violence cracked on violence,
rock on rock, the corps of our last armed prophet
laid out on a sink in a shed, revealed by flashlight...
The leaves light up, still green, this afternoon,
and burn to frittered reds; our tree, branch-lopped
to go on living, swells with homely goiters -
under uniform sixteen story Park apartments...
the poor Latins much too new for our new world,
Manhattan where our clasped, illicit hands
pulse, stop my bloodstream as if I'd hit rock...
Rest for the outlaw...kings once hid in trees
with prices on their heads, and watched for game.


Роберт Лоуэлл-3 Стихи. Цикл.

Роберт Лоуэлл Под царским присмотром.
(С английского).

Ни пива, ни салфеток. Лампы - вполнакала.
А мыться можно здесь по-королевски.
Ванн очень много - как скамеек в храме.
На каждой мыло и доска для чтенья.
А на моей очки и томик Маркса на французском.
Хоть Библию читай и отмывайся -
счищай грязь жизни у себя с ногтей.
(Вариант 6-й и 7-й строк, предложенный Галиной Бройер:
"Когда мы Библию прочли, отмылись мы -
очистив жизни грязь из-под ногтей".
Что было бы по вкусу потомкам Велиала,
все груди - на подбор, не отличить от спин.
Впервые так удачно и помыт, и высох.
Но в дёснах кровь. Кусаю яблоко - там след.
Не всё по силам. Змеиный яд не выпью.
Боюсь, что встретится стервятник царский,
нагой и с лысой головой,
со взглядом оловянных глаз Медузы.

Robert Lowell Under the Tsar

No beer or washrag, half the lightbulbs bust,
still the baths are free, a treat for kings,
rows of tubs like churchpews infinite,
on each a readings-board, a pair of glasses,
a cake of scouring soap, and Marx in French.
When we have read our bible, we are washed -
the dirt of lifetime cleaned from our fingernails,
our breast, as the sons of Belial dreamed. are chests,
we are like our backs. We, who were wet and cold,
soak... dry for the first time in our lives.
But our hurt gums still leave a smear of blood on the apple;
we can't do all things, drink the spit of the snake
and meet the naked condor of the Tsar,
his slightly bald Medusa's pewter eye.

Примечания.
Велиал - падший ангел. В стихотворении содержится намёк на гомосексуальность его сыновей. Велиал и его семейство упоминается в "Потерянном Раю" Мильтона
(I.500; II.109) и в библейской "Книге Судей" (19.22 - 25).

Роберт Лоуэлл Романовы
(С английского).

Английский - как расистская помойка.
Признаемся: вины не скрыть.
Нарушен исторический закон.
Остались Чёрные и Красные. Кто ж бел ?
В английском вдруг исчезло это слово.
Класс уничтожен и сведён в небытие,
новейшие клинки сильнее старых ядов.
Поймёт ли полный самомнения правитель
пустопорожность своего рассудка ?
В подвале расстреляли, а после расчленили
Царя, Царицу с дорогими гемофильными детьми.
"Те Деятели, - высказался Ленин, -
отправили на смерть шестнадцать миллионов".
Так кормят сказками юнцов с промытыми мозгами.
Романовы - а с ними мы - немало проиграли.

Robert Lowell Romanoffs

Let's face it, English is a racist last ditch.
We plead guiltry, the laws of history tell us
irrelevant things that happen never happened.
The Blacks and Reds survive, but who is White ?
The Word has fallen from the English tongue,
a class wiped out, their legacy, non-existence.
The new blade is too sharp, the old poisons
Does arrogance give the ruler solitude
to study the desolation of his thought -
the starred cellar, where they shot and then dismembered
Tsar, Tsarina, the costly hemophilic children -
"Those statesmen," said Lenin, ."sent 16 million to death".
Such fairy stories beguiled our brainwashed youth -
we, the Romanoffs with much to lose.


Роберт Лоуэлл Из Праги 1968
(С английского, вольный пересказ).

Однажды в Гарварде я утром насчитал
десятки взлётов; возможно, что до сорока.
Никто не смог бы спать, хотя бы и хотел.
А в Праге пробудил тебя прилёт
российского десанта: как молот бил по наковальне.
Так я надеялся, что ты уже вернулась в Гарвард
и ходишь здесь в каком-то из музеев,
решив, что лучшие там гаитяне и сиенцы,
но выставили не картины - просто фото...
Мы стали флиртовать, когда свалился Гарри Трумэн.
Меня (уж в возрасте) прельстила старая девица:
её колготки, туфельки, бельё и лифчик
да бесконфликтные разоблаченья.
Ложились, не нуждаясь в разговорах.

Robert Lowell From Prague 1968

Once between 6 and 7 a.m. at Harvard, we counted
ten jets, or maybe forty, one thunder-rivet
no one could sleep through, though many will.
In Prague on the eve of the Liberation, you woke
to the Russian troop-planes landing, chain on anvil,
and thought you were back at Harvard. I wish you were,
up and out tramp through the one museum.
You thought the best paintings between the Sienese
and Haitians were photographs. We've kept
up flirting since the fall of Harry Truman.
Even an old fool is flattered by an old girl,
tights, shoes, shirts, pinkthings, blankthings, my watch, your bra,
untidy exposures that cannot clash… We lay,
talking without any need to say.

Роберт Лоуэлл  Чапаев
(С английского).
1.
Непросохшая плёнка шумнула,
будто кто-то подслушал рыб.
И с экрана, крича, надвинулись -
на меня и на всех, и на вас,
начихав на своё благородство,
самокрутки зажав в зубах,
офицеры последних призывов
из ширинки русских степей.
Самолёты, снижаясь, гудели
и сгорали внизу до тла.
И английская бритва - хоть брей коня -
адмиральские щёки скребла.
Зорче оком взгляни на меня, мой край.
Чуден жар воспринявшей земли.
Захлебнулась винтовка Чапаева.
Помоги мне и выбраться дай.

2
Пять суток шёл на нас дракон, поднявши пять голов.
Мы отступали - пространство разбухло, как тесто.
Сон поглощал все звуки, но те протекали сквозь сон.
Пройдённый путь заставлял развернуться вспять.

Шёл дракон пятиглавый; на него - наша лава вприпляску.
Множилась наша пехота, черноголовая масса.
Как из аорты лилась сила белых ночей - при ножах.
Наши глаза превращались в сосновые иглы.

Мне б синий клок от моря, хоть бы с игольное ушко !
доступный даже каторжным гребцам, усаженным попарно на самье,
но это вроде русской сказки: нет тюри, есть дишь липовая ложка.
Эй, глянь на трёх парней, идущих из железной двери ГПУ !

Чтоб уберечь чудесные творенья Пушкина от дармоедов
идут юнцы - ценители его зубастых виршей.
То обучилось племя знатоков-пушкиноведов при пистолетах...
Мне б синий клок от моря, хоть бы с игольное ушко !

Шёл поезд на Урал. И командир Чапаев призывал
с широкого звучащего экрана, смотря в разинутые рты:
очистить деревянную ограду, шагнуть через экран и утонуть -
и, как Чапаев, который утонул и умер, вскочить на своего коня !

Robert Lowell Chapayev

1.
Unreeling, speaking from the wet film -
They must have had a shepherd of sounds for the fish -
the loud images were moving in
upon me - and upon all, upon you too...

They had given up their privileged smallness,
their teeth gripped the deadly last cigarettes.
The brand new White Russian officers
stood against the open loins of the steppes.

A low rearing was heard - airplane
streaking in burning to the very end -
an English razor blade, large enough to shave a horse,
scraped Admiral Kolchak's cheek.

After me, oh land, refit me -
the heat of the fixed earth is beautiful -
Chapayev's smoking rifle has jammed.
Help me, untie me, separate me…

2
Passing the dragon with five heads. For five whole days,
I shrank back, I was proud of our huge open spaces rising like dough.
Sleep had swallowed the sounds, but sound wore through my sleep.
Behind us, the harnessed highways rushed and ran us down.

A five-headed dragon. Our cavalry, drunk with dancing, riding on;
our infantry, a fur-capped, blacktopped mass, widening,
rushing like an aorta, power in the white night - no, knives !
They slashed our eyeballs to strips of flesh like pine needles.

If only I have an inch of blue sea, as little as needle's eye,
enough for the lowest cardholders, convicts chained two and two, to hoist sail,
but this is plain Russian tale without a drink to go with it, or a wooden spoon.
Hey, who are those three boys coming out of the iron gates of the GPU !

To keep Pushkin's wonderful goods from falling to parasites,
our youthful lovers of his white-toothed verse
were becoming learned, a tribe of Pushkin-specialists with pistols...
If only I had an inch of blue sea, as little as a needle's eye !

The train was going toward the Urals. Commander Chapayev spoke
from the sonorous screen into our open mouths -
Oh to clear the tall wooden fence, go through the screen, and drown...
Like Chapayev, to drown, to die on one's own horse !


Осип Мандельштам Чапаев
1
От сырой простыни говорящее,
Знать нашелся на рыб звукопас.
Надвигалась картина звучащая
 На меня и на всех, и на вас.
Начихав на кривые убыточки,
С папироской смертельной в зубах,
Офицеры последнейшей выточки
На равнины зияющей пах.
Было слышно жужжание низкое
Самолетов, сгоревших до тла,
Лошадиная бритва английская
Адмиральские щеки скребла.
Измеряй меня край, перекраивай,
Чуден жар прикрепленной земли.
Захлебнулась винтовка Чапаева.
Помоги, развяжи, раздели.
 
2
День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток
Я, сжимаясь, гордился пространством за то, что росло на дрожжах.
Сон был больше, чем слух, слух был старше, чем сон, — слитен, чуток,
А за нами неслись большаки на ямщицких вожжах.

День стоял о пяти головах, и, чумея от пляса,
Ехала конная, пешая шла черноверхая масса —
Расширеньем аорты могущества в белых ночах — нет, в ножах —
Глаз превращался в хвойное мясо.

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!
Чтобы двойка конвойного времени парусами неслась хорошо.
Сухомятная русская сказка, деревянная ложка, ау!
Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?

Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,
Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов —
Молодые любители белозубых стишков.
На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!

Поезд шел на Урал. В раскрытые рты нам
Говорящий Чапаев с картины скакал звуковой...
За бревенчатым тылом, на ленте простынной
Утонуть и вскочить на коня своего.

Роберт Лоуэлл  Пятидесятница, 1942
(С английского).

В сплошном огне летит Господня птица.
Сицилия. Харибда. Пентекост.
Бомбардировшики - чтоб разгрузиться -
спешат, пока ещё нет в небе звёзд.
И праздничное небо опустело.
Внизу лежат в обломках Мессершмитт
и Фоккер. Немец-лётчик то и дело
вопит, сгорая на лету: "Подбит !"
В Палермо ходит слух, что злобно рвётся,
сжимая щупальцы свои как краб,
джихадом вечно бредящий араб,
чтоб в мире утвердиться на престоле
и истребить под корень крестоносцев...
Творится зло помимо Божьей воли.

Robert Lowell Pentecost, 1942

Day breaks, the Dove is flying and his words
Tongue the dead air with burning. Over sea,
Our flying forteresses unload their birds
Beyond Charybdis on soft Sicily
And atrophy the Pentecostal sky
Above the fuselage of Messerschmitt
And Fokker. The pilot, falling from on high,
Suddenly full of burning, scrams: "A hit."
Palermj, city where the Arab blazed
Jihad, these ashes are our curses hurled
Head-foremost at the mobile underworld
Whose shadows stretch their fingers out to kill
Crusaders and their idols. God be praised,
All passes through the darkness of his Will.

Примечание.
Пентекост, иначе Пятидесятница, православных Троица - религиозный праздник.

Роберт Лоуэлл  Монте Кассино
(С английского).

И ангел радости, и ангел мира
вскричали, что пришёл Эммануил.
Верховный Пастырь при поддержке клира
гремящей сталью Землю разбомбил.
Нас гром застиг у стен Монте Кассино…
"Где ж скрыться нам, когда повсюду ад,
где Искупитель гонит нас в пучину -
и даже крылья ангелов горят ?
Спаси ж нас, Пастырь ! Скрой от гнева Сына
и укажи нам безопасный кров". -
"Такого нет: ни замка, ни плотины.
Но помогу вам всем без долгих слов.
За то, что впредь к покорности готовы,
я шлю вам в помощь Майкла Птицелова".

Robert Lowell Monte Cassino

Angels of peace and joy go round the clock
Proclaiming that Emmanuel is come;
But the cold shepherd hides behind his flock,
And the steel feathers whistle down and bomb
Monte Cassino Abbey, where w prey:
"Where shall we run to ? O where shall we hide ?
The Angels' wings are flaming on this day,
The riders of the sky are stupefied
With justice. Father Shepherd, let us run
And find a place of hiding from the face
Of our Redeemer." "But, my dearest son,
My son," you whisper, "there's no hiding-place,
Though in the armor of obedience
Michael, the Fowler, fly to your defense."

Примечание.
Именем Эммануил часто нарекали Иисуса Христа.
Стихотворение "Монте Кассино" имеет, повидимому, сатирический смысл и под именем
Майкла Птицелова (Michael Fawler) выведена какая-то реальная фигура.

Роберт Лоуэлл  Спартанцы, погибшие в Фермопилах.
(С английского).

Я думаю, друзья и жёны были правы, опасаясь.
Наверное могли сказать спартанцам,
ушедшим в Фермопилы, что ждёт их утром смерть ?
Ксеркс, увидав восход, налил вина в честь солнца...
В несметном войске людей хватало - но не солдат.
С грозою в Грецию вторгался смертный, а не бог.
Но Леонид пошёл с тремя лишь сотнями гоплитов,
готовых защитить свободу. Они друг другу
любовно, будто жёны и мужья, их золотые -
как на картинах Боттичелли - кудри причесали,
идя на бой в удушливом ущелье,
и приготовились сражаться там до смерти.
"Эй, путник ! Передай от нас спартанцам:
мы полегли, но соблюли спартанские законы".

Robert Lowell The Spartan Dead at Thermopylae

A friend or wife is usually right I think
in her particular fear, though not in general -
who told the Spartans at Thermopylae
that their death was coming with the dawn ?
That morning Xerxes poured wine to the rising sun...
in his army many men, but few soldier,
it was not a god who threatened Greece but man...
Leonidas and his three hundred hoplites
glittering with liberation, combed one another's
golden Botticellian hair at the Pass -
friends and lovers, the bride beside the bridegroom -
and moved into position to die.
Stranger, take this message to the Spartans:
"We lie here obedient to your laws."

Робарт Лоуэлл Dames du Temps Jadis
(С английского).

Скажи мне, где, в какой стране
искать мне Флору- римлянку,
Архипиаду и Таис,
что всех прекрасней;
где Эхо - та, чей голос отвечал
издалека, хоть через реку.
Она была полна сверхчеловеческой красы.
Где Элоиза, умница,
и - за любовь к ней -
оскоплённый в Сен-Дени
Пьер Абеляр ?
Где Жанна, лучшая из Лотарингских дев,
которую сожгли в Руане англичане ?
Где, Матерь Божья, прошлогодний снег ?

Robert Lowell Dames du Temps Jadis
Say in what country, where
is Flora, the Roman,
Archipaida or Thais
far lovelier,
or Echo whose voice would answer
across the land or river -
her beauty more than human.
Where is our wise Eloise
and Peter Abelard
gelded at Saint Denis
for love of her -
Jehanne the good maid of Lorraine
the English burned at Rouan ?
Where, mother of God, is last year' snow ?


Роберт Лоуэлл  Асуанская плотина
(С английского).

Когда б рабы для фараона так старались,
как нынче египтяне Насера при русских мастерах !
Я видел русских и представил их на стройке пирамид.
Дневной их вклад весомей, чем выдаст весь Египет...
Увы ! Мохаммед Абдулла Фаттах аль Кассас,
учёный, - в страхе, что плотина замедлит сток реки,
а отмели и дюны не станут больше ограждать
речную дельту от угрозы затопленья морем,
причём погибнет не меньше миллиона ферм.
Водохранилище иссушат, разрастаясь, гиацинты.
Улитки, с ними черви-кровососы неотвратимо
отравят больше, чем пять сотен миль каналов...
Бесчисленные лодки рыбачат в изобильном Ниле,
и траурное судно фараона причалило опять.

Robert Lowell Aswan Dam

Had Pharaoh's servant slaved like Nasser's labor,
Egyptian manhood under Russian foremen,
the pyramid... I saw the Russian and imagined
They did more tangible work in a day than all Egypt....
Dr.Mohammed Abdullah Fattah al Kassаs
fears the Dam will slow the downstream current,
dunes and sandbars no longer build up buffers
along the Delta and repuls the sea -
the Mediterranean will drown a million farms,
wild water Hyacinths evaporate Lake Nasser,
snails with wormlike bloodflukes slide incurably
to poison five hundred miles of new canals...
Rake-sailed boats have fished the fertile Nile;
Pharaoh's death-ship come back against the shore.
                                                                                                                                                                                         


Роберт Лоуэлл-2 El Desdichado и др.

Роберт Лоуэлл      El Desdichado
(Согласно Жерару де Нервалю).
С английского.

Я - принц Аквитанский, утративший трон,
несчастный вдовец в неизбывном горе.
Все песни сменились на тягостный звон,
и смерть - моя Звезда, укрытая в просторе.

Но ты пришла, подобная Авроре.
Даруй же мне отрадный чудный сон:
Pausilippo, голубое море,
цветущий сад и чистый небосклон.

Не Феб, не Амур ! - Лузиньян ? Бирон ?.
Губы всё жжёт поцелуй Королевы.
Слышу сирен - и опять влюблён.

Дважды уже переплыл Ахерон.
Лира Орфея сменила напевы.
Слышу плач Феи и набожный стон.

Robert Lowell El Desdichado

I am the widower, the destitute,
the Prince of Aquitaine whose tower is gone,
the shadow. My star is death. My starry lute
carries my melancholia's black sun.

You who have cheered me in the tomb's dark night
give me the flower that used to cool my brows,
Pausilippo, and the Aegean light,
the arbor where the vine supports the rose.

Am I Apollo or love ? Lusignan, or Biron ?
My queen kisses still burn and blind my eye,
I've swum in grottoes where the siren sings.

Twice victor, I have crossed the Acheron,
held Orpheus' lyre, supported on its strings
now the saint's anguish, now the fairy's cry.

Gerar de Nerval El Desdichado (1865)

Je suis le tenebreux,- le Veuf, - l'inconsole,
Le Prince d'Aquitaine a la tour abolie:
Ma seule etoile est morte, et mon luth constelle
Porte le soleil noir de la Melancolie.

Dans la nuit du Tombeau, Toi qui m'as console,
Rends-moi le Pausilippe et la mer d'Italie,
La fleur qui plaisait tant a mon coeur desole,
Et la treille ou le Pampre a la rose s'allie.

Suis-je Amour ou Phoebus ?.... Lusignan ou Biron?
Mon front est rouge encor du baiser de la Reine;
J'ai reve dans la grotte ou nage la Sirene...

Et j'ai deux fois vainqueur traverse l'Acheron:
Modulant tour a tour sur la lyre d'Orphee
Les soupirs de la Sainte et les cris de la Fee.
   
Перевод Н.Стрижевской

Я в горе, я вдовец, темно в душе моей,
Я Аквитанский принц, и стены башни пали:
Моя звезда мертва,— свет солнечных лучей
Над лютней звонкою скрыт черной мглой Печали.

Как встарь, утешь меня, могильный мрак развей,
Дай Позиллипо мне узреть в лазурной дали,
Волн италийских бег, цветок горчайших дней,
Беседку, где лозу мы с розой повенчали.

Амур я или Феб? Я Лузиньян, Бирон ?
Царицы поцелуй мне жжет чело доныне;
Я грезил в гроте, где сирена спит в пучине…

Два раза пересечь сумел я Ахерон,
Мелодию из струн Орфея извлекая,—
В ней феи вздох звучал, в ней плакала святая.    
   
Примечания.
В соревновании переводчиков, повидимому, победила Н.Стрижевская.
Ахерон - в мифологии это река скорби, огибающая подземное царство.
Pausilippo - холм у берегов Неаполитанского залива, сейчас в черте разросшегося Неаполя. В древности там был сооружён тоннель на дороге между Неаполем и Поццоли (36 год до новой эры). Название - искажённое греческое - "Утоление боли".
Лузиньяны - древний аквитанский рыцарский род. Семейство феодалов, сыгравших
большую роль в крестовых походах. В том числе Гвидо де Лузиньян (умер в 1194 г.)
был Иерусалимским королём в 1186-1192 гг. Разбитый Саладином, потом был синьором Кипра.
Одно из ответвлений этого рода владело Киликией и оставило заметный след в армянской истории.
Бироны - из города Бирон в Аквитании, связанные с Лузиньянами. Среди них Шарль Арман де Гонто (Gontaut). Жил в 1562-1602 гг. Он был генералом, адмиралом, пэром, наконец главным маршалом Франции.

(Значительное место в творчестве Роберта Лоуэлла занимают переводы. В числе прочих он переводил О.Мандельштама, Б.Пастернака, А.Ахматову. Есть отзывы, что от его переводов из Мандельштама И.Бродский был не в восторге).
А вот отзыв Владимира Андреевича Лукова (литературовед, 1948-2014) о приведённом сонете Жерара де Нерваля.

"Можно утверждать серьезную трудность цикла сонетов «Химеры». Процитируем для начала первый сонет под названием El DESDICHADO ( «Несчастный» ):

Я из мрака – вдовец – неутешный,
Принц Аквитанский из разрушенной башни,
Моя единственная звезда это смерть, и моя украшенная звездами лютня
Несет черное солнце Меланхолии.

В ночи могилы ты, которая меня утешаешь,
Верни мне Позилипп и море Италии,
И цветок, который любит моя растерзанная душа –
Искривленную ветку винограда вместо прямой и стройной розы.

Я – Амур или Феб? Лузиньян или Байрон?
Мой лоб еще горит от поцелуя королевы,
Я грезил в гроте, где плавает сирена…

Я дважды победителем пересекал Ахерон,
Модулируя на лире Орфея
То вздохи святой, то крики феи.

Сонет практически не поддается интерпретации. Начнем с названия. EL DESDICHADO – надпись на щите Айвенго на ристалище в Ашби. Никакой связи. «Вдовец» в масонстве носит десятки интерпретаций. «Принцев Аквитанских разрушенной башни» история знает не менее пяти – кто имеется в виду? Позилипп – остров с гротом близ берегов Средиземного моря, где одно время скрывался Вергилий. Лузиньяны – известная средневековая семья, имеющая отношение к культу феи Мелузины. И так далее. Жан Ришер в работе «Эзотеризм Жерара де Нерваля» дал десятки комментариев этих имен и пришел к открытому выводу: Нерваль один мог знать их роль в своем сонете. «Мой лоб еще горит от поцелуя королевы», - возможно, это Прозерпина, возможно, нет. Одно дело – восхищаться красотой этого трудного сонета, другое – понимать его, тем более, что это сложнейшее стихотворение из всего цикла".
 
Роберт Лоуэлл Наполеон пересекает Березину
(С английского).

Там орлы соберутся все вместе.

Тень Карла Пятого подкинула шараду,
и пешкам кое-что придётся претерпеть:
и Снеговик даст взбучку, и Медведь.
В таких делах всех предков впомнить надо.
Шумят Наполеоновы парады:
драгунский блеск и маршевая медь.
Орлы на Русь готовы налететь,
но им навряд ли нужно ждать пощады.
Российская Земля ! Господь и Слава
восстанут из драконовских болот.
Березина не всех утопит в тине:
не здесь, так дальше предстоит расправа.
Поход на Русь - дорожка к гильотине.
Весь путь к чистилищу - позор, огонь и лёд.

Robert Lowell Napoleon Crosses the Berezina

"There will the eagles be gathered together"

Here Charlemagne's stunted shadow plays charades
With pawns and bishops whose play-canister
Shivers the Snowman's bones, and the Great Bear
Shuffles away to his ancestral shades,
For here Napoleon Bonaparte parades;
Hussar and cuirassier and grenadier
Ascend the tombstone steppes to Russia. Here
The eagles gather as the West invades
The Holy Land of Russia. Lord and glory
Of dragonish, unfathomed waters, rise !
Although your Berezina cannot gnaw
These soldier-plumed pontoons to matchwood, ice
is tuning them to tumbrils and the snow
Blazes its carrion-miles to Purgatory.

Роберт Лоуэлл Пётр Великий во Франции
(С английского).

"Пётр видел и Париж, и парижан.
Не раззолочен, без перчаток, кафтан расстёгнут.
Рот искажали конвульсивные гримасы.
Клал шляпу и не накрывался,
и за дверями тоже... А вид был величав,
и, без сомненья, свойствен по природе.
Он пил неимоверно много, в один присест -
по кварте бренди, вин по две бутылки и по два пива. -
Он в Фонтенбло чуть не упал с коня.
С ним был толмач-француз.
Сам знал английский и латынь - как консул.
Луи Пятнадцатый тогда был юн.
Ему представили Петра, тот засмеялся
и принца приподнял до уровня своих очей.
Он сам был явно старше".

Robert Lowell Peter the Great in France

"He saw us and Paris with open eyes -
no gloves, gold buttons, a brown coat mostly unbuttoned,
his frequent mouth-convulsions frightful to watch...
his hat on the table, never on his head,
even outdoors...an air greatness
natural to him could not be mistaken.
What he drank was inconceivable: at meals,
a quart of brandy, two beers, two bottles of wine -
at Fontainebleau he nearly lost his horse.
For side he had a French interpreter,
though he spoke English and Latin like a consul...
Peter, presented to the child Louis Quinze,
hoisted him up to his eye-level, and smiled -
the superiority of age was felt."                                                    
 
 Pоберт Лоуэлл Наши мёртвые поэты
                                                   
От них известий нет. Там только горе.
Я слышу тех, кто бодро рапортуют,
и плавают в опустошенье, как броненосцы.
В ответах злобный умысел: "Он жив".
Так светоч сталинский сказал о друге,
отправленном в Сибирь:
"На холоде ему вольготней сочинять".
Джин Стаффорд в детстве, чтоб одеться,
карабкалась на стул: "Так проще !" -
Но можно вообще нe облачаться, не чистить зубы,
стирать всю почту, не открыв.
Порой я слышу только ваши голоса.
Вас солнце летом не украсит снова
нарядами из листьев и цветов...
В вас nostalgie de la boue -
тоска по грязи, что укрывает обезьян
и всех простейших.
Права людей для вас не существуют.

Robert Lowell Our Dead Poets

Their lines string out from nowhere, stretch to sorrow.
I think of the others who once had the top billing,
ironclads in our literary havoc,
now even forgotten by malice. "He exists",
as an old Stalinist luminary said of a friend
sent to Siberia, "Cold helps him to compose".
As a child Jean Stafford stood on a chair to dress;
"It's so much easier". It's easier not to dress;
not brush our teeth, flick off unopened mail.
Sometimes for days I only hear your voices,
the sun of summer will not adorn you again
with her garment of new leaves and flowers...
her nostalgie de la boue that shelters ape
and protozoa from the rights of man.

Примечание.
Jean Stafford (1915 - 1979), американская писательница, жена Роберта Лоуэлла  с 1940 г. по 1948 г.                                                                                        
 Роберт Лоуэлл Анненский: Белая зима, чёрная весна.
(С английского).

Пол-праздника ушло на погребенье. Велели,
чтобы не час, не два звенели нам колокола.
Пугая, нос торчал, как сальная свеча
из гроба. Уж не хотел ли
прогнать весь дух, что шёл от тела и одежды ?
Мы до утра не задували свечек.
Снег падал, засыпая путь как хлебной крошкой.
Прощай, Зима, носившая дерюгу должника.
Теперь немая чёрная весна пришла с холодным взглядом.
И только плесень потекла с покрытых дранкой крыш,
как жидкая овсянка на дорогу.
На лицах стала зеленеть щетина... Живём. Галдят на вязах
выводки птенцов, вытягивая шеи.
Кричат, что дальше только грязь, а то и нет пути.

Robert Lowell Annensky: White Winter, Black Spring

Half-holiday for burial. Of course we punished
our provincial copper bells for hours.
Terribly the nose titled up like a tallow candle
from the coffin. Does he want
to draw breath from his torso in its morning suit ?
We did not blow the candles until morning.
The snow fell somberly - now the roads are breadcrumbs.
Goodbye, poor winter honeycombed with debts -
now numb black spring looks at the chilly eye.
From under the mould on the roof shingles,
the liquid oatmeal of the roads,
the green stubble on our faces - life... in splinter elms
shrill the annual fledgelings with spikey necks.
They say to man his road is mud, or nothing.

Иннокентий Анненский Чёрная весна (тает).

Под гулы меди — гробовой
Творился перенос,
И, жутко задран, восковой
Глядел из гроба нос.
Дыханья, что ли, он хотел
Туда, в пустую грудь?..
Последний снег был темно-бел,
И тяжек рыхлый путь,
И только изморозь, мутна,
На тление лилась,
Да тупо черная весна
Глядела в студень глаз —
С облезлых крыш, из бурых ям,
С позеленевших лиц.
А там, по мертвенным полям,
С разбухших крыльев птиц…
О люди! Тяжек жизни след
По рытвинам путей,
Но ничего печальней нет,
Как встреча двух смертей.
 
Тотьма 19 марта 1906


Роберт Лоуэлл-1 Стихи

Роберт Лоуэлл Кивер (подражание Рильке)
(С английского).

Ночные звуки, стук и скрип колёс,
а Блюхер ждёт, упорно барабаня.
Клавир дрожит, работает вразнос.
Нужны патроны для кровавой бани.
На зеркало уставился, как Сцилла,
Лицо багровым стало, будто медь.
Он угрожает за подвохи тыла
острастку дать и пушками греметь.
Наш брандербуржец закусил губу -
как увидал святой алтарь в золе;
как будто бы его покинул брат;
как будто друг в измене виноват.
И чужаком на блещущем столе
стал чёрный кивер с черепом на лбу.

Robert Lowell The Shako (After Rilke)

 Night and its muffled creakings, as the wheels
Of Blucher’s caissons circle with the clock;
He lifts his eyes and drums until he feels
The clavier shudder and allows the rock
And Scylla of her eyes fix to his face:
It is as though he looks into a glass
Reflecting on this guilty breathing-space
His terror and the salvos of the brass
From Brandenburg. She moves away. Instead,
Wearily by the broken altar, Abel
Remembers how the brothers fell apart
And hears the friendless hacking of his heart,
And strangely foreign on the mirror-table
Leans the black shako with its white death’s-head.

Роберт Лоуэлл   Салем
(С английского).

Здесь, в Салеме, дожди из брызг, стервея,
сквозь холст проникнут внутрь любой каюты.
Здесь все суда - овечками Морфея -
стремятся ночью в порт, ища приюта.
У моряков, попавших в эту зону,
на головах короны белой пены.
В той самой гавани с плота Харона
сгружали иногда немало тлена.
В морской воде хватает дребедени.
То Салем помнит - и не без причин.
На Мелях ловко бились ветераны.
Нашли и в Новой Англии мужчин,
отбивших силищу Левиафана !
Британский Лев пригнул свои колени...

Robert Lowell Salem

In Salem seasick spindrift drifts or skips
to the canvas flapping on the seaward panes
until the knitting sailor stabs at ships
nosing like sheep of Morpheus through his brain's
asylum. Seaman, seaman, how the draft
lashes the oily slick about your head,
beating up whitecaps! Seaman, Charon's raft
dumps its damned goods into the harbor-bed,-
There sewage sickens the rebellious seas.
Remember, seaman, Salem fisherman
Once hung their nimble fleets on the Great Banks.
Where was it that New England bred the men
who quartered the Leviathan's fat flanks
and fought the British Lion to his knees?”

Роберт Лоуэлл В клетке
(С английского).

Все сроки были на массовке:
нашёлся час для муз.
Пришли в застиранной джинсовке.
Артистка пела дивный блюз.
И кто-то захихикал в зале,
а канарейки дали трель.
Потом нам всем лопаты дали
и быстро отвели в тоннель...
Там грязь была, азбест, и пар, и прах.
Там встретил я сектанта-иудея,
из-за постов - не выдумать худее.
Проклятый век с его вознёй и мутью !
Меня как человека мучил страх,
а птички всё клевали в клетке прутья.

Robert Lowell In the Cage

The lifers file into the hall,
According to their houses - twos
Of laundered denim. On the wall
A colored fairy tinkles blues
And titters by the balustrade;
Canaries beat their bars and scream.
We come from tunnels where the spade
Pick-axe and hod for plaster steam
In mud and insulation. Here
The Bible-twisting Israelite
Fasts for his Harlem. It is night,
And it is vanity, and age
Blackens the heart of Adam. Fear,
The yellow chirper, beaks its cage.

Примечание.
Роберт Лоуэлл в 1940 г., затем в 1943-1944 гг. подвергался арестам и заключению
в тюрьму за отказ от регистрации для призыва в армию. Он ссылался на то, что как
верующий католик считает шедшую тогда войну несправедливой из-за бомбёжек германских городов.

Роберт Лоуэлл Старое пламя
(С английского).

Былое пламя ! Первая жена !
Запомнила ль ты наши списки птиц ?
Я дом наш в Мэне летом видел снова.
Всё тот же, на верху холма.
Почудилось, что там и ты сама.

Початками индейского маиса,
украшенная дверь, а на шесте -
наш славный полосатый флаг.
Снаружи дом обит вагонкой
от бывшей красной школы.

Но там другой владелец,
да и хозяйка - как новая метёлка.
Там антикварный магазин.
В нём оловянная посуда
и прочая добыча пиратского посёлка.

Не те соседи. Выросла граница.
Не сбегаешь звонить шерифу,
не вызовешь такси до Бата,
где винная торговля,
когда решишь напиться.

Там никого, чтобы годился
тебе в любовники
и крался под окно,
чтоб нужно было мне его душить,
накинув шарф на горло...

Да будут здравы новые жильцы,
и целым флаг над старым домом,
что те восстановили на холме,
и подмели, и обновили мебель,
сумели всё обстроить и проветрить.

Всё стало лучше.
Там, где мы трепетали да ярились,
где снег лежал зимой,
теперь уже не мы жужжим, как осы,
под тентом с книгами.

Скажи мне, призрак, старая любовь,
тем прежним голосом,
пылая в озаренье,
что не давало нам всю ночь заснуть,
когда мы были вместе или порознь ?

Мы слышали зимой бульдозер на холме,
утюживший там снег.
Он там светил то красным фонарём,
то синим.Потом согнал весь снег
к обочине дороги.

Robert Lowell The Old Flame

My old flame, my wife!
Remember our lists of birds?
One morning last summer, I drove
by our house in Maine. It was still
on top of its hill -

Now a red ear of Indian maize
was splashed on the door.
Old Glory with thirteen stripes
hung on a pole. The clapboard
was old-red schoolhouse red.

Inside, a new landlord,
a new wife, a new broom!
Atlantic seaboard antique shop
pewter and plunder
shone in each room.

A new frontier!
No running next door
now to phone the sheriff
for his taxi to Bath
and the State Liquor Store!

No one saw your ghostly
imaginary lover
stare through the window
and tighten
the scarf at his throat.

Health to the new people,
health to their flag, to their old
restored house on the hill!
Everything had been swept bare,
furnished, garnished and aired.

Everything's changed for the best -
how quivering and fierce we were,
there snowbound together,
simmering like wasps
in our tent of books!

Poor ghost, old love, speak
with your old voice
of flaming insight
that kept us awake all night.
In one bed and apart,

we heard the plow
groaning up hill -
a red light, then a blue,
as it tossed off the snow
to the side of the road.

Примечание.
Это стихотворение Роберт Лоуэлл посвятил своей первой жене Джин Стаффорд (1915-1979). Их брак продолжался с 1940 по 1948 год. Jean Stafford - известная (в том числе в России) талантливая писательница, мастерица в области короткого рассказа. Лауреат Пулитцеровской премии (1970 г.). Известны её книги: "В зоопарке", "Скверная компания".

Роберт Лоуэлл Разговор о горестях в браке.
(С английского).

"Когда жара, могу окон не закрывать.
Цветёт магнолия. Не ночь, а благодать.
Но мужу дома вечно не сидится,
бежит туда, где есть доступные девицы.
Гуляке домоседство невтерпёж.
Готов нарваться в похождениях на нож.
А то убьёт жену и станет охать,
что в этой подлости виновна злая похоть...
Напьётся виски и вернётся утром в пять.
Единственная мысль: как мне себя спасать ?
Вяжу к бедру, поняв его заботу,
автомобильный ключ и нужную банкноту.
И так он нынче жгучей страстью увлечён,
что топчется всегда при мне, как слон".

Robert Lowell "To Speak of Woe That Is in Marriage"

"It is the future generation that presses into being by means of
these exuberant feelings and supersensible soap bubbles of ours."
Schopenhauer

"The hot night makes us keep our bedroom windows open.
Our magnolia blossoms. Life begins to happen.
My hopped up husband drops his home disputes,
and hits the streets to cruise for prostitutes,
free-lancing out along the razor's edge.
This screwball might kill his wife, then take the pledge.
Oh the monotonous meanness of his lust...
It's the injustice... he is so unjust-
whiskey-blind, swaggering home at five.
My only thought is how to keep alive.
What makes him tick? Each night now I tie
ten dollars and his car key to my thigh...
Gored by the climacteric of his want,
he stalls above me like an elephant."

Роберт Лоуэлл Вода
(С английского).

С утра в рыбацком городке
рабочая братва
в гранитные карьеры
плыла на острова.

Там дюжины неброских,
но каменных домов,
что, вроде цепких мидий,
стоят между холмов.

Меж ними сеть заливов,
проходов и запруд
заманивают рыбу
туда, где ей капут.

Припомни, как сидели на скале.
Сквозь призму дней
цвета лишь ярче,
радужней, красней.

Однако то была
лишь серая скала.
Промокнув - зеленела.
Во влаге было дело.

Скалу подтачивало море.
Глядишь, а под ногой
всё сыпалось слоями:
кусок, потом другой...

Тебе приснилось,
будто, став русалкой,
моллюсков со скалы
счищаешь острой палкой.

Мечталось нам, что наши души,
как чайки, вновь воротятся туда...
Но было холодно на суше,
и стала студенеть вода.

Robert Lowell Water

It was a Maine lobster town —
each morning boatloads of hands
pushed off for granite
quarries on the islands,

and left dozens of bleak
white frame houses stuck
like oyster shells
on a hill of rock,

and below us, the sea lapped
the raw little match-stick
mazes of a weir,
where the fish for bait were trapped.

Remember? We sat on a slab of rock.
From this distance in time
it seems the color
of iris, rotting and turning purpler,

but it was only
the usual gray rock
turning the usual green
when drenched by the sea.

The sea drenched the rock
at our feet all day,
and kept tearing away
flake after flake.

One night you dreamed
you were a mermaid clinging to a wharf-pile,
and trying to pull
off the barnacles with your hands.

We wished our two souls
might return like gulls
to the rock. In the end,
the water was too cold for us.

Примечание.
Стихотворение "Вода" - это обращение поэта к его многолетней более зрелой годами
подруге Елизавете Бишоп. Дружба завязалась, когда оба были уже не молоды. Сохранилась переписка этих двух поэтов, которая была опубликована после их смерти. В своё время Роберт Лоуэлл посодействовал, чтобы Елизавета Бишоп получила видный пост секретаря в Библиотеке Конгресса США.
Еlizabeth Bishop (1911-1979) - талантливая и знаменитая поэтесса, получившая немало почётных наград, автор рассказов, человек нелёгкой и любопытной судьбы.

Роберт Лоуэлл Дети света
( С английского).

У наших предков пёкся хлеб с остями.
Плетень гремел индейскими костями.
Паломники из низменных земель
наслушались женевских пустомель;
не причащённые к святыням веры,
посеяли здесь семя Люцифера.
Прожектора, взамен лесной чащобы,
страша людей, глядят на небоскрёбы.
И канделябры, освящая прах,
зря льют свой воск в холодных алтарях.
Их свет, как Каинова кровь, всё время
горит и жжёт оставшееся семя.

Robert Lowell Children of Light

Our fathers wrung their bread from stocks and stones
And fenced their gardens with the Redmen's bones;
Embarking from the Nether Land of Holland,
Pilgrims unhouseled by Geneva's night,
They planted here the Serpent's seeds of light;
And here the pivoting searchlights probe to shock
The riotous glass houses built on rock,
And candles gutter by an empty altar,
And light is where the landless blood of Cain
Is burning, burning the unburied grain.
 
 Роберт Лоуэлл   Пьяный рыбак
(С английского).
Хотя приставлен был к коровам,
в душе был рьяным рыболовом.
Не жду, что денег даст мне Бог -
сижу-гляжу на поплавок.
Люблю, когда клюют форели:
крючок глотают, как сдурели.
Жаль, моль проела мой мешок -
моя вина, сберечь не смог.
 
Cтараюсь помнить дни недели;
борюсь, чтоб мошки не заели;
от гроз спасаюсь поживей;
всегда держу запас червей.
Но в брюхе у меня под старость
живой да алчный входит в ярость;
не обхожусь без коньяка
для заморенья червяка.

Рыбалка прежде ублажала,
была роскошеством сначала,
а нынче - толку ни черта ! -
Как джига на носу кита.
Рыбак в рассказах про уловы
подчас ввернёт дурное слово,
но ложью не позорит губ,
хоть стиль его порою груб.

Весь сток реки с нагрузкой хлама
сейчас идёт в земные ямы;
и в обуви моей песок.
А месяц смотрит. Он бы мог
призвать нас нынче к покаянью
за то, что злобные терзанья
терпела долгие века
и вот уж при смерти река.

А что в ней выудят потомки,
когда река нырнёт в потёмки,
оставив тонкий ручеёк ?
Что здесь добудут на крючок ?
Не Князь ли Тьмы придёт как враг
чтоб сам Христос схватил приманку ? -
Стикс станет алым спозаранку,
в нём сгинет Человек-Рыбак.

Robert Lowell   Drunken Fisherman

Wallowing in this bloody sty,
I cast for fish that pleased my eye
(Truly Jehovah’s bow suspends
No pots of gold to weight its ends);
Only the blood-mouthed rainbow trout
Rose to my bait. They flopped about
My canvas creel until the moth
Corrupted its unstable cloth.

A calendar to tell the day;
A handkerchief to wave away
The gnats; a couch unstuffed with storm
Pouching a bottle in one arm;
A whiskey bottle full of worms;
And bedroom slacks: are these fit terms
To mete the worm whose molten rage
Boils in the belly of old age?

Once fishing was a rabbit’s foot -
O wind blow cold, O wind blow hot,
Let suns stay in or suns step out:
Life danced a jig on the sperm-whale’s spout -
The fisher’s fluent and obscene
Catches kept his conscience clean.
Children, the raging memory drools
Over the glory of past pools.

Now the hot river, ebbing, hauls
Its bloody waters into holes;
A grain of sand inside my shoe
Mimics the moon that might undo
Man and Creation too; remorse,
Stinking, has puddled up its source;
Here tantrums thrash to a whale’s rage.
This is the pot-hole of old age.
Is there no way to cast my hook
Out of this dynamited brook?
The Fisher’s sons must cast about
When shallow waters peter out.
I will catch Christ with a greased worm,
And when the Prince of Darkness stalks
My bloodstream to its Stygian term ...
On water the Man-Fisher walks.

Примечание.
Это стихотворение Роберт Лоуэлл написал, будучи студентом.

Роберт Лоуэлл День Инаугурации: Январь 1953 г.
(С английского).
Cугробы схоронили Стьювезанта*.
Метро грохочет в темноте.
Трамвай шумит на высоте.
Манхэттен в лапах "Адаманта":
трудяг заслали вверх, на ванты;
иной - как белка на шесте...

Стоит в суровой красоте
конь гробившего войско Гранта****.
И сам он в славе, не в досаде.
И всем по сердцу Грантов мавзолей******.
Мы встали в ледяной блокаде.
И звёзд вверху - большая стайка,
(как атомов в полураспаде).
И все - то ярче, то тусклей.
Республиканцы славят Айка*****.

Robert Lowell Inauguration Day: January 1953
 The snow had buried Stuyvesant*.
 The subways drummed the vaults. I heard
 the El**'s green girders charge on Third,
 Manhattan's truss of adamant***,
 that groaned in ermine, slummed on want...
 Cyclonic zero of the word,
 God of our armies, who interred
 Cold Harbor's blue immortals, Grant****!
 Horseman, your sword is in the groove!
 Ice, ice. Our wheels no longer move.
 Look, the fixed stars, all just alike
 as lack-land atoms, split apart,
 and the Republic summons Ike*****,
 the mausoleum****** in her heart.

Примечания.
*Стьювезант - голландский колониальный губернатор, сдавший Новый Амстердам англичанам в 1664 г.
**EL - трамвайная линия. "Адамант"*** - строительная фирма.
****Улисс Грант - генерал, одержавший победу над генералом южан Робертом Ли в июне 1864 г., возле виргинского местечка Cold Harbor, при чём Грант потерял впятеро больше солдат, чем Ли. Впоследствии Грант стал президентом. Ike***** - это генерал Эйзенхауэр, тоже генерал, ставший президентом уже в XX веке.
******Мавзолей - это популярный у нью-йоркцев мемориал - гробница Улисса Гранта.


Трамбелл Стикни Стихи

Трамбелл Стикни Оставьте его...
(С английского).

Лучше б вы его не трясли.

Пусть отдохнёт

(без докучных забот).
Зачем заставили лежать в пыли ?
В мозгу лишь муть от раны в темя.
Приплыл в дурное время.

Он явно не в ладах с собою.
Лишь миг назад
метнул разумный взгляд,
и вновь стал схож с бычками  при забое.
Себя ж бил в грудь. Готов был к бунту -
и накрепко прикручен к грунту.

Ему б покой, по крайней мере.
Лекарства нет.
Чужак, хлебнувший бед,
стучался в замкнутые двери.
Доверчив был - юнец недолгих лет...
И получил ответ.


Другой вариант перевода.

Не беспокойте подростка.
Нужен покой.
При травме такой,
да в жёсткой пыли, да в извёстке !
Но как облегчить то бремя ?
Он в страхе всё время...
Я слышал, он бил себя в грудь.
Минуту назад
осмыслен был взгляд,
а вслед, как у бычка на бойне, в нём муть.
Он воплями вокруг ошеломлён.
Он к грунту пригвождён.
Надежды нет. Покой бы дал хоть что-то.
Не то конец.
Заморский гость. Беглец.
Он зря стучал в высокие ворота.
Просил помочь в другом углу Земли -
и помогли...

Trumbull Stickney Leave Him Now Quiet By the Way

Leave him now quiet by the way
To rest apart.
I know what draws him to the dust alway
And churns him in the builder's lime:
He has the fright of time.

I heard it knocking in his breast
A minute since;
His human eyes did wince,
He stubborned like the massive slaughter beast
And as a thing o'erwhelmed with sound
Stood bolted to the ground.

Leave him, for rest alone can cure —
If cure there be —
This waif upon the sea.
He is of those who slanted the great door
And listened—wretched little lad —
To what they said.


Трамбелл Стикни Живи одним лишь днём
(С английского).

Живи одним лишь днём, не глядя в ночь.
Господь жил в Будущем - и прянул в даль.
Всё Знание - безумная печаль.
Живи без дум. Гони сомненья прочь.
Вокруг Земли гуляют облака,
то грозный меч возносит метеор,
то радуга расстелет свой ковёр,
то серебром расплещется река.
Упейся сластью в радостных мечтах,
лишь слизывая с губ их свежий мёд.
Сбей из волос подобие венка.
Живи, как боги в древние века.
Следи, как Аполлон вершит свой лёт
над островком в трепещущих цветах.

Trumbull Stickney Live Blindly

Live blindly and upon the hour. The Lord,
Who was the Future, died full long ago.
Knowledge which is the Past is folly. Go,
Poor child, and be not to thyself abhorred.
Around thine earth sun-winged winds do blow
And planets roll; a meteor draws his sword;
The rainbow breaks his seven-coloured chord
And the long strips of river-silver flow:
Awake! Give thyself to the lovely hours.
Drinking their lips, catch thou the dream in flight
About their fragile hairs' aerial gold.
Thou art divine, thou livest, - as of old
Apollo springing naked to the light,
And all his island shivered into flowers.


Трамбелл Стикни  Ни лавров, ни наград.
(С английского).

В итоге нет ни лавров ни наград,
чтоб доказать, что жили не напрасно.
Не хвастаем. Но цель была прекрасна -
пусть даже без надежд, что наградят.
Мы шли к той цели, не боясь преград,
и жизнь в борьбе всегда была опасна,
но бились мы отчаянно и страстно -
и зов мечты для нас и нынче свят.
В итоге небо не было беззвёздным.
Нас окрыляла с факелом в руке,
хотя ломались собственные крылья,
в любом сраженье, даже самом грозном
отважная и гордая Нике -
и даже сказка становилась былью.

Trumbull Stickney Tho' lack
   
Tho' lack of laurels and of wreaths not one
Prove you our lives abortive, shall we yet
Vaunt us our single aim, our hearts full set
To win the guerdon which is never won.
Witness, a purpose never is undone.
And tho' fate drain our seas of violet
To gather round our lives her wide-hung net,
Memories of hopes that are not shall atone.
Not wholly starless is the ill-starred life,
Not all is night in failure, and the shield
Sometimes well grasped, tho' shattered in the strife.
And here while all the lowering heaven is ringed
With our loud death-shouts echoed, on the field
Stands forth our Nike, proud, tho' broken-winged.


Трамбелл Стикни  Возле Геликона
(С английского).

Сплошное чудо из живых картин:
в полях маис, на лозах виноград.
Вниз с гор течёт сосновый аромат -
тем слаще воздух солнечных долин.
Цвет моря и небес вдали един,
и всё, что есть, стаёт в единый ряд;
здесь всё - весёлый благодатный сад,
где будет хлеб и свет и вдосталь вин.
Вся бурная судьба здесь предстаёт
как горизонт и смутный ряд вершин.
Но путник не избрал, куда решиться.
Зато у птиц - осенний перелёт.
Чтоб не гадать, что там кричит их клин,
уж ставни заперла одна девица...

Trumbull Stickney Near Helikon
 
By such an all-embalming summer day
As sweetens now among the mountain pines
Down to the cornland yonder and the vines,
To where the sky and sea are mixed in gray,
How do all things together take their way
Harmonious to the harvest, bringing wines
And bread and light and whatsoe'er combines
In the large wreath to make it round and gay.
To me my troubled life doth now appear
Like scarce distinguishable summits hung
Around the blue horizon: places where
Not even a traveller purposeth to steer, -
Whereof a migrant bird in passing sung,
And the girl closed her window not to hear.


Трамбелл Стикни Страсти...
(С английского).

Страсти, которые мы отринули,
не мрут. В больной душе, в узле змеином,
они таятся и готовы вспрыгнуть.
Мы поклонялись силам, что нас терзали.

Trumbull Stickney The passions ...

The passions that we fought with and subdued
Never quite die. In some maimed serpent's coil
They lurk, ready to spring and vindicate
That power was once our torture and our lord.


Трамбелл Стикни Однажды...
(С английского).

С её - как ночь - глубоким взглядом
я видел в ней одну из птах,
не то казалась водопадом,
сверкавшим в радужных цветах.
Когда - как роза - трепетала,
так музыка в моих ушах звучала.

В душе не зря пылало пламя.
Однажды, как мечталось мне,
к её руке прильнуть устами
мне удалось наедине.
Я выставил две длани зыбкой -
она, смеясь, ответила улыбкой.

Немало лет прошло парадом.
Теперь проснусь, а встать нет сил.
Она мне часто снится рядом -
я будто в сети угодил.
Мы вновь одни без посторонних.
Её рука дрожит в моих ладонях.

Что было в жизни дорогого,
блаженней молодых утех ?
О, если б перед смертью снова
мне довелось испить тот смех !
В любую полночь ждал сторожко:
не стукнет ли судьба в окошко ?

Trumbull Stikney Once

That day her eyes were deep as night.
She had the motion of the rose,
The bird that veers across the light,
The waterfall that leaps and throws
Its irised spindrift to the sun.
She seemed a wind of music passing on.

Alone I saw her that one day
Stand in the window of my life.
Her sudden hand melted away
Under my lips, and without strife
I held her in my arms awhile
And drew into my lips her living smile, -

Now many a day ago and year!
Since when I dream and lie awake
In summer nights to feel her near,
And from the heavy darkness break
Glitters, till all my spirit swims
And her hand hovers on my shaking limbs.

If once again before I die
I drank the laughter of her mouth
And quenched my fever utterly,
I say, and should it cost my youth,
'T were well! for I no more should wait
Hammering midnight on the doors of fate.


Трамбелл Стикни Влюблённые в Луну
(С английского).

Их дивная Луна очаровала,
их увлекли вечерние озёра;
и страсть, возникши как-то слишком скоро,
потом и в полдень бурно полыхала.
Они во всём взалкали идеала.
Глаза горели пламенем задора.
Родились споры. Встретились заторы.
Мечты угасли в грохоте обвала,
и стон по ним не вечно мог продлиться.
Картина мира слишком величава.
Цветы увяли, а просторы зелены.
Над океаном пролетели птицы -
гнались за тенью... Больше не видны.

Trumbull Stickney They Lived Enamoured Of The Lovely Moon

They lived enamoured of the lovely moon,
The dawn and twilight on their gentle lake.
Then Passion marvellously born did shake
Their breast and drave them into the mid-noon.
Their lives did shrink to one desire, and soon
They rose fire-eyed to follow in the wake
Of one eternal thought, - when sudden brake
Their hearts. They died, in miserable swoon.
Of all their agony not a sound was heard.
The glory of the Earth is more than they.
She asks her lovely image of the day:
A flower grows, a million boughs are green,
And over moving ocean-waves the bird
Chases his shadow and is no more seen.


Трамбелл Стикни Держись...
(С английского).

Семирамида на цветенье роз
глядела сквозь курчавые ресницы.
Ей и сады висячие присниться
могли среди её волшебных грёз.
Троянская война - лишь небылица.
А Тициан землячек превознёс,
небесный луч вплетая в пряди кос.
Век трубадуров нам лишь только мнится.
Держись, глупышка, и не верь поэтам.
Впустую льются слёзы из-под век.
Напрасно сердце учащает бег.
Ослеплена, всем веришь наобум.
Не будь совой, ошеломлённой светом.
Обманы любят будоражить ум.

Trumbull Stickney Be still

Be still. The Hanging Gardens were a dream
That over Persian roses flew to kiss
The curled lashes of Semiramis.
Troy never was, nor green Skamander stream.
Provence and Troubadour are merest lies
The glorious hair of Venice was a beam
Made within Titian's eye. The sunsets seem,
The world is very old and nothing is.
Be still. Thou foolish thing, thou canst not wake,
Nor thy tears wedge thy soldered lids apart,
But patter in the darkness of thy heart.
Thy brain is plagued. Thou art a frighted owl
Blind with the light of life thou 'ldst not forsake,
And Error loves and nourishes thy soul.


Трамбелл Стикни Я слышу реку...
(С английского).

Я слышу, как река бредёт путём по свету.
Вода течёт, а песня остаётся.
И встала радуга - воротами для лета.

Trumbull Sticney I Hear a River...

I hear a river thro' the valley wander
Whose water runs, the song alone remaining.
A rainbow stands and summer passes under.


Трамбелл Стикни В прошлом
(С английского).

Там озеро будто дремало,
была нешумливой пора,
но утра совсем не бывало.
Тянулись одни вечера.

Там хлопья лихой раскраски
заполнили тихую гладь,
кружились в беспутной пляске,
и будто взялись воевать.

Прочно, как укрепленье,
берег закрыв, стоял
в унылом освещенье
тесный заслон из скал.

Там время прекратилось
у самых границ бытия !
И сердце у гребца забилось -
а храбрым гребцом был я...

Я был на малой лодке,
бродяга в затишье вод.
Вокруг в припляску, как в чечётке,
змеится пёстрый хоровод.

Продолжил путь, склонился к борту.
Гребу, ленивым теням вторя, -
меня несёт куда-то к чёрту
прилив текучих волн из моря.

Уже устал смотреть на воду.
Тревога в сердце. Жду беды.
Гляжу: в просторе небосвода
ещё не видно ни звезды.

Гребу обратно, снова к скалам -
они вокруг -
и окружают финиш валом,
вводя в испуг.

А волны чуют, как мне сложно,
уставши, действовать веслом,
но ясень прочен, и, возможно,
поднапрягусь - и доплывём.

Тут блеск на глади вод сильнее.
Он будит эту гладь, скользит.
Мелькают радужные змеи.
Но мне уж бездна не грозит.

Пусть время подойдёт к концу
у края бытия,
но ни к чему вздыхать гребцу -
гребцом на лодке буду я !

Trumbull Stickney In the Past

There lies a somnolent lake
Under a noiseless sky,
Where never the mornings break
Nor the evenings die.

Mad flakes of colour
Whirl on its even face
Iridescent and streaked with pallour;
And, warding the silent place,

The rocks rise sheer and gray
From the sedgeless brink to the sky
Dull-lit with the light of pale half-day
Thro' a void space and dry.

And the hours lag dead in the air
With a sense of coming eternity
To the heart of the lonely boatman there:
That boatman am I,

I, in my lonely boat,
A waif on the somnolent lake,
Watching the colours creep and float
With the sinuous track of a snake.

Now I lean o'er the side
And lazy shades in the water see,
Lapped in the sweep of a sluggish tide
Crawled in from the living sea;

And next I fix mine eyes,
So long that the heart declines,
On the changeless face of the open skies
Where no star shines;

And now to the rocks I turn,
To the rocks, around
That lie like walls of a circling sun
Wherein lie bound

The waters that feel my powerless strength
And meet my homeless oar
Labouring over their ashen length
Never to find a shore.

But the gleam still skims
At times on the somnolent lake,
And a light there is that swims
With the whirl of a snake;

And tho' dead be the hours i' the air,
And dayless the sky,
The heart is alive of the boatman there:
That boatman am I.


Трамбелл Стикни Гора Ликеон и др.


Джозеф Трамбелл Стикни   Гора Ликеон
(С английского).

Здесь в древности взирали на восток
два золотых орла, с ветрами споря.
И солнце, между ними сев в дозоре,
с Ликеона светило без тревог.

А та гора копила камни впрок
и дикий хаос обещала вскоре.
Вдали лежало синей гладью море.
К нему с горы сбегал речной поток.
Даль с древностью влекли мой интерес,
но я, поняв опасность камнепада,
взмолился Богу, чтоб сберёг от ада,
да вглядывался в призрачность небес.
Внезапный гром ударил, как из пушки, -
и стал неслышен звук в моей ракушке.

Joseph Trumbull Stickney   Mt.Lykaion

Alone on Lykaion since man hath been
Stand on the height two columns, where at rest
Two eagles hewn of gold sit looking East
Forever; and the sun goes down between.
Far down the mountain's oval green
An order keeps the falling stones abreast.
Below within the chaos last and least
A river like a curl of light is seen.
Beyond the river lies the even sea,
Beyond the sea another ghost of sky,-
O God, support the sickness of my eye
Lest the far space and long antiquity
Suck out my heart, and on this awful ground
The great wind kill my little shell with sound.

Примечание.
Гора Ликеон - иначе Волчья гора. Место в Аркадии, связанное с древним языческим культом. Там приносились кровавые жертвы богам, справлялся праздник Ликеа, проводилсь Ликейские игры. Местные жители считали Волчью гору тем пунктом, где родился Зевс. Критяне считали, однако, что он родился у них на горе Ида. Древнегреческий поэт Каллимах в гимне Зевсу задаётся вопросом, где родина Зевса и называет критян лжецами. В настоящее время на этой горе и вокруг ведутся археологические раскопки.


Джозеф Трамбелл Стикни   Раковины, найденные на суше.
(C  английского)

Бывает, в них, внутри, заключено
и много лет не затухает пенье.
С их губ шумит бурливое боренье,
затихшее уже давным-давно.

Просохла глина, обнажилось дно.
Приливы и отливные теченья
с их ритмами ушли навек в забвенье,
а в раковинах живы всё равно.

Какие руки их вернут обратно
в стихию с дикой древней красотой,
в их славный век, ушедший безвозвратно ?

Мир раковин гудит, но не воскреснет.
Так сжалимся - раздавим их пятой.
И пыль поглотит ангельские песни.

Joseph Trumbull Stickney On some shells found inland

These are my murmur-laden shells that keep
A fresh voice tho' the years be very gray.
The wave that washed their lips and tuned their lay
Is gone, gone with the faded ocean sweep,

The royal tide, gray ebb and sunken neap
And purple midday,--gone! To this hot clay
Must sing my shells, where yet the primal day,
Its roar and rhythm and splendour will not sleep.

What hand shall join them to their proper sea
If all be gone? Shall they forever feel
Glories undone and world that cannot be?—

'Twere mercy to stamp out this aged wrong,
Dash them to earth and crunch them with the heel
And make a dust of their seraphic song.

Joseph Trumbull Stickney (1874-1904) – американский поэт.

 
Трамбелл Стикни Колумб со своими кораблями
(С английского).

Вы скажете, Колумб, ведя свой флот,
неустрашимо рвался к главной цели,
и как бы грозно штормы ни шумели,
всегда с триумфом завершал поход.
Заморский торг давал большой доход -
к тому ж грабёж на каждой параллели.
Вы скажете, хвала им, что сумели.
Не к этому ль стремится весь наш род ?
Но я б ответил, многих слов не тратя.
Для храбрецов с достойным реноме,
для мыслящих и верных благодати,
ловцы удачи - с вывихом в уме.
На них, на каждом - чёртовы печати.
Слова их - бред. Дела - под стать чуме.

Trumbull Stickney Columbus with his argosies

You say, Columbus with his argosies
Who rash and greedy took the screaming main
And vanished out before the hurricane
Into the sunset after merchandise,
Then under western palms with simple eyes
Trafficked and robbed and triumphed home again:
You say this is the glory of the brain
And human life no other use than this?
I then do answering say to you: The line
Of wizards and of saviours, keeping trust
In that which made them pensive and divine,
Passes before us like a cloud of dust.
What were they? Actors, ill and mad with wine,
And all their language babble and disgust.


Трамбелл Стикни Одиночество
(С английского).

Осенний сад переменяет цвет:
рыжеет, в бурое одет.
На всех кустах
раскинул оперенье усталый свет.
не стало певчих птах.

У нас с тобой душа с душой близки.
Разлука нас доводит до тоски.
И день за днём
мы врозь - рассудку вопреки.
Что ж станется потом ?

(Слова, что ты душой со мной едина,
зовут упорно - до кончины -
теперь вдвоём
бороться и ломать все карантины,
надеясь, что пройдём).

Я раньше здесь бродил в часы досуга.
Теперь дарю тебе листву, моя подруга.
Такое время !
Осыпанная листьями округа -
как в диадеме.

Над садом с приунывшими цветами
мчат стаи птиц, гонимые дождями.
Галдят, присев.
Всё это можно наблюдать часами,
уже под свой напев.

Trumbull Stickney Loneliness

These autumn gardens, russet, gray and brown,
The sward with shrivelled foliage strown,
The shrubs and trees
By weary wings of sunshine overflown
And timid silences,--

Since first you, darling, called my spirit yours,
Seem happy, and the gladness pours
From day to day,
And yester-year across this year endures
Unto next year away.

Now in these places where I used to rove
And give the dropping leaves my love
And weep to them,
They seem to fall divinely from above,
Like to a diadem

Closing in one with the disheartened flowers.
High up the migrant birds in showers
Shine in the sky,
And all the movement of the natural hours
Turns into melody.

 

 Трамбелл Стикни Сонет
(С английского).

Печальный год закончился дождём:
издалека, сквозь яростные трубы,
за каплей капля - как им это любо -
летят в окошко, рвутся прямо в дом.
Весь этот стук выносится с трудом.
Страдает память. Нет досуга...
Моя невозвратимая подруга !
Все образы сбегают чередом.
В ряду с другими прожитыми днями,
один из летних вспомнился - как всплыл.
Пустырь в горах - весь в ранах от могил.
Увял Цветок - нежнейший меж цветами.
В том месте даже папоротник сгнил -
не сладил там с ужасными камнями.
 
Trumbull Stickney Sonnet
 
The melancholy year is dead with rain.
Drop after drop on every branch pursues.
From far away beyond the drizzled flues
A twilight saddens to the window pane.
And dimly thro' the chambers of the brain,
From place to place and gently touching, moves
My one and irrecoverable love's
Dear and lost shape one other time again.
So in the last of autumn for a day
Summer or summer's memory returns.
So in a mountain desolation burns
Some rich belated flower, and with the gray
Sick weather, in the world of rotting ferns
From out the dreadful stones it dies away.


Трамблл Стикни   Сэр, хватит слов.
(С английского).

Сэр ! Хватит слов !
Мне представляется, как слышу,
 зелёный хитрый взгляд кота
на ловле птичек моего рассудка.


Trumbull Stickney  Sir, say no more.

Sir, say no more.
Within me't is as if
The green and climbing eyesight of a cat
Crawled near my mind's poor birds.


Трамбелл Стикни  В шесть вечера

Темнеет, и на башне бой часов.
День кончился. Уже затихли доки.
Ползут людские серые потоки,
Ворота запирают на засов.
Истошный свист и гомон голосов.
Народ устал, в рванье, запали щёки.
Всё думаю: придут ли сроки
без жуткого засилья жадных сов ?
Дождёмся ль перемен в судьбе ?
Девицы вовсе без надежд на счастье
да юноши без сил и в худобе -
и полное бездушие во власти.
Ручаюсь, скоро в муках на столбе
закорчатся и авторы напасти.

Trumbull Stickney Six O'Clock

Now burst above the city's cold twilight
The piercing whistles and the tower-clocks:
For day is done. Along the frozen docks
The workmen set their ragged shirts aright.
Thro' factory doors a stream of dingy light
Follows the scrimmage as it quickly flocks
To hut and home among the snow's gray blocks. -
I love you, human labourers. Good-night!
Good-night to all the blackened arms that ache!
Good-night to every sick and sweated brow,
To the poor girl that strength and love forsake,
To the poor boy who can no more! I vow
The victim soon shall shudder at the stake
And fall in blood: we bring him even now.


Трамбелл Стикни   Пришёл последний день...
(С английского).

Равно - как Человек и Божий сын -
он должен был предстать посланцем Бога.
С зарёю, у небесного порога...
В конце пришествия он был один.

И был пронзительный тяжёлый рёв,
когда Его не стало в каждой сфере:
на суше, на морях и в атмосфере.
А сверх всего - и горизонт багров.

От зверских рыков пухнет голова...
Он раздражён подчас, им внемля.
Стенания заполнили всю Землю,
как самая живучая трава.

Приняв за сущность только внешний вид,
противники в жестоком озверенье
Его терзали, как для насыщенья.
Как человек Он ими был убит.

Восславленный на всём земном просторе,
Он видел в смертный час, как Змей с копьём
возник из моря в небе голубом,
чтоб утопить Светило в Мёртвом море.

Trumbull Stickney

And, the last day being come, Man stood alone
Ere sunrise on the world's dismantled verge,
Awaiting how from everywhere should urge
The Coming of the Lord. And, behold, none

Did come, - but indistinct from every realm
Of earth and air and water, growing more
And louder, shriller, heavier, a roar
Up the dun atmosphere did overwhelm

His ears; and as he looked affrighted round
Every manner of beast innumerable
All thro' the shadows crying grew, until
The wailing was like grass upon the ground.

Asudden then within his human side
Their anguish, since the goad he wielded first,
And, since he gave them not to drink, their thirst,
Darted compressed and vital. - As he died,

Low in the East now lighting gorgeously
He saw the last sea-serpent iris-mailed
Which, with a spear transfixed, yet availed
To pluck the sun down into the dead sea.
   


Трамбелл Стикни Мнемозина
(С английского).

Там нынче осень. В той стране, как помню,
дул тёплый бриз, когда я был в пути.
В тени на склонах было мне укромно,
когда покой хотелось обрести.

Теперь я зябну - вне страны, что помню.
Над нивами там ласточки кружат,
и каждый взлёт - как всплеск восторга в гимне.
Внизу пасётся уйма пёстрых стад.

Со мной в стране, которую я помню,
везде была красавица-сестра:
черноволоса, одевалась скромно.
Мы часто с ней певали у костра.

У нас, в стране, которую я помню,
певал весь детский круг, покуда рос.
И уголь в очаге пылал, как в домне.
Тот блеск навек рассыпан в каплях слёз.

Но было многое в стране, что помню,
тревожившее чистую лазурь:
и скотобойни, и каменоломни,
и частые гулянья гневных бурь.

Но как забыть, что то - моя страна,
хотя там кое-что идёт грозя мне ?
И людям в ней, и мне она нужна.
И то, что там часты дожди, я помню.

Trumbull Stickney Mnemosyne

It 's autumn in the country I remember.

How warm a wind blew here about the ways!
And shadows on the hillside lay to slumber
During the long sun-sweetened summer-days.

It's cold abroad the country I remember.

The swallows veering skimmed the golden grain
At midday with a wing aslant and limber;
And yellow cattle browsed upon the plain.

It 's empty down the country I remember.

I had a sister lovely in my sight:
Her hair was dark, her eyes were very sombre;
We sang together in the woods at night.

It 's lonely in the country I remember.

The babble of our children fills my ears,
And on our hearth I stare the perished ember
To flames that show all starry thro' my tears.

It 's dark about the country I remember.

There are the mountains where I lived. The path
Is slushed with cattle-tracks and fallen timber,
The stumps are twisted by the tempests' wrath.

But that I knew these places are my own,
I 'd ask how came such wretchedness to cumber
The earth, and I to people it alone.

It rains across the country I remember.


Трамбелл Стикни  Я привык полагать...
(С английского).

Я прежде думал,
что разум в теле - на первом месте,
но разуму не обойтись без тела.
Равно важны, - они неразделимы.
Так полагал при сочиненье песен.
Но нет и речи о простом сложенье...
Как сделать крест ? Не взять да сбить две части.
Задача: выловить в воде жердину,
приладить палисандровую доску.
Сначала притереть, потом прибить,
чтоб выступы и впадины сошлись.
Не устранишь зазоров - всё впустую.
От синеватой влаги всё сгниёт;
и в страхе перед морем станет тошно.

Trumbull Stickney I Used To Think

I used to think
The mind essential in the body, even
As stood the body essential in the mind:
Two inseparable things, by nature equal
And similar, and in creation's song
Halving the total scale: it is not so.
Unlike and cross like driftwood sticks they come
Churned in the giddy trough: a chunk of pine,
A slab of rosewood: mangled each on each
With knocks and friction, or in deadly pain
Sheathing each other's splinters: till at last
Without all stuff or shape they 're jetted up
Where in the bluish moisture rot whate'er
Was vomited in horror from the sea. 
 

 Трамбелл Стикни Служение
(С английского).

Я опять берусь за пенье.
Будь спокойна, дорогая,
не особенно ругая.
Я в каком-то детском рвенье.

Неизменные мотивы,
что подчас звучали глухо,
наконец, с подъёмом духа,
зазвенели вдруг на диво.

С чем уйдём и с чем воскреснем ?
Сердце бьётся учащённо.
(Что теперь поделать мне с ним ?)
Жизнь коленопреклонённо
посвящу служенью песням.

Тrumbull Stickney Service

Chide me not, darling, that I sing
Familiar thoughts and metres old:
Nay, do not scold
My spirit's childish uttering.

I know not why 't is that or this
I murmur to you thus or so:
Only I know
It throbs across my silences,

It blows over my heart,—a long
Infinite wind, again, again!
Again! and then
My life kneels down into a song.


Дилан Томас На полпути в тот дом . Цикл

 Дилан Томас На полпути в тот дом.
Цикл из десяти сонетов. Сонет 1.
 (С английского)

При ночнике, как в алтаре, в случайном доме,
подвергся рыцарь нападенью фурий.
Но Абаддон был на крючке Адама.
Тот Цербера наслал на этих тварей.
Глотатель новостей в экранном гаме,
съев мандрагору, разбирался в том содоме.
Хоть медяки уж положили на глазницы,
но рыцарь, как петух с небесного яйца,
вскочил, костяк раскрыт, и с ветром мчится.
Всего одна нога уносит удальца.
Туда, где я лежал, дошёл. Не дал покоя.
 (Мне - Христа ради - дали там ночлег).
Сказал: "Я - рыцарь давнего покроя.
Ночую там, где Рак и Козерог".

Sonnet 1

 Altarwise by owl-light in the half-way house
 The gentleman lay graveward with his furies;
 Abaddon in the hangnail cracked from Adam,
 And, from his fork, a dog among the fairies,
 The atlas-eater with a jaw for news,
 Bit out the mandrake with to-morrows scream.
 Then, penny-eyed, that gentlemen of wounds,
 Old cock from nowheres and the heaven's egg,
 With bones unbuttoned to the half-way winds,
 Hatched from the windy salvage on one leg,
 Scraped at my cradle in a walking word
 That night of time under the Christward shelter:
 I am the long world's gentlemen, he said,
 And share my bed with Capricorn and Cancer.

Примечания.
Любопытный перевод этого сонета и всей соответствующей серии из 10 сонетов можно найти у Василия Бетаки;
прозаическое переложение, сделанное Ириной Турчиной, есть здесь, на сайте Стихи.Ру.

Сонет 2

В мозгу метафоры о смерти - сколько всплыло:
когда птенец беспомощен и хил
 планета-пеликан, открыв грудную жилу,
вспоит своё дитя, чтоб он окреп и жил.
Кому от искорки родиться подфартило -
как знать, потом костром затмят глаза светил ?
И с факелом погибельным упрямо
 полезут в Абаддоновский форпост
 по чёрным трапам вон из области Адама,
не то с Иаковом взлетят в ночи до звёзд.
Тогда и волосы заменят им эрзацы -
крапивой с перьями взметнутся вон из лбов.
Из-под камней попрут подземные богатства.
В лесах начнёт благоухать болиголов.

Sonnet 2

 Death is all metaphors, shape in one history;
 The child that sucketh long is shooting up,
 The planet-ducted pelican of circles
 Weans on an artery the genders strip;
 Child of the short spark in a shapeless country
 Soon sets alight a long stick from the cradle;
 The horizontal cross-bones of Abaddon,
 You by the cavern over the black stairs,
 Rung bone and blade, the verticals of Adam,
 And, manned by midnight, Jacob to the stars.
 Hairs of your head, then said the hollow agent,
 Are but the roots of nettles and feathers
 Over the groundworks thrusting through a pavement
 And hemlock-headed in the wood of weathers.

Сонет 3

Где жертвой агнец был, зарыт скелет.
Уж три сезона, защищая деву,
Адам, пастух кастрированных стад,
боролся с Червем, искусившим Еву.
Зверь страшен был - с хвоста и до копыт.
В Саду Времён загрохотали плиты
 и рухнул свод. Свой мозг искал я в тачке
 могильщика, туда засунув горсть.
И Рип ван Винкль, восстав из долгой спячки,
воткнул меня по грудь в обсосанную кость.
Зашаркала Зима, последняя овца
 изо всего забитого загона.
Аврал. Переменяется погода.
На трапе в Ад трезвонят антиподы.

Sonnet 3

  First there was the lamb on knocking knees
 And three dead seasons on a climbing grave
 That Adam's wether in the flock of horns,
 Butt of the tree-tailed worm that mounted Eve,
 Horned down with skullfoot and the skull of toes
 On thunderous pavements in the garden of time;
 Rip of the vaults, I took my marrow-ladle
 Out of the wrinkled undertaker's van,
 And, Rip Van Winkle from a timeless cradle,
 Dipped me breast-deep in the descending bone;
 The black ram, shuffling of the year, old winter,
 Alone alive among his mutton fold,
 We rung our weathering changes on the ladder,
 Said the antipodes, and twice spring chimed.

Сонет 4

Что чаще служит мерой в словаре ?
Шаг бытия ? Восторг взаимных вспышек ?
Бесформенные тени ? Эхо пирамид ?
 (В ответ шлёт раненые шёпоты наш век).
Как ветром сдуло погоревших джентри.
 (Вопрос с подвохом: чтО тО был за покер ?).
Что за скелеты из бамбука на полях ? -
Страшилки-пугала для порченых мальцов ?
Затягивайте лиф, где разошёлся.
Верблюд мой, видя даже хоть сквозь саван,
любуется порой на шампиньоны:
их не было, и вот уж - тут как тут.
Вот так: повесят фото примадонны -
и все в восторге, а потом сорвут.

Sonnet 4

 What is the metre of the dictionary?
 The size of genesis? the short spark's gender?
 Shade without shape? the shape of the Pharaoh's echo?
 (My shape of age nagging the wounded whisper.)
 Which sixth of wind blew out the burning gentry?
 (Questions are hunchbacks to the poker marrow.)
 What of a bamboo man among your acres?
 Corset the boneyards for a crooked boy?
 Button your bodice on a hump of splinters,
 My camel's eyes will needle through the shroud.
 Love's reflection of the mushroom features,
 Still snapped by night in the bread-sided field,
 Once close-up smiling in the wall of pictures,
 Arc-lamped thrown back upon the cutting flood.

Сонет 5

Явились - с Запада архистратиг с мечами,
из рукава Христова - козырем - король,
затем вальты - при ножнах и с дамою червей;
да некто - масти пик - представился как рыцарь:
ругался, был нетрезв, но всё сосал бутылку.
А ночью и Адам поднялся, византиец.
Я ж, без кровинки, слёг в равнине Измаила.
Свой голод утолил весеннею рядовкой.
Из Азии меня унёс морской прилив,
а спас, за волосы схвативши, Моби Дик.
Он там в приполюсных горах, в солёном льду,
спаял медузу и Адама с ангелом.
Там белые медведи зубрят Вергилия,
сирены распевают о Богородице.

Sonnet 5

And from the windy West came two-gunned Gabriel,
From Jesu's sleeve trumped up the king of spots,
The sheath-decked jacks, queen with a shuffled heart;
Said the fake gentleman in suit of spades,
Black-tongued and tipsy from salvation's bottle.
Rose my Byzantine Adam in the night.
For loss of blood I fell on Ishmael's plain,
Under the milky mushrooms slew my hunger,
A climbing sea from Asia had me down
And Jonah's Moby snatched me by the hair,
Cross-stroked salt Adam to the frozen angel
Pin-legged on pole-hills with a black medusa
By waste seas where the white bear quoted Virgil
And sirens singing from our lady's sea-straw.


Сонет 6

На кратере в приливный час - мультфильм шлепков.
Он в библии воды - как масляный глазок.
Из щелей лавы льются гласные ракушек.
Морская тишина сгорает в скрутках слов.
Медуза злится на мелькание в глазах
и стала на плаву кусаться, как крапива.
А глаз сирены, поманив любовью, жалит.
И тут певцу язык подрезал старик-петух.
Вслед стал я жир топить на навощённой башне
в просаленные ночи, как распоётся соль.
Адам, любитель пошутить с картонной ведьмой,
сыскал в семи морях свой чёртов индекс -
волынку в сорняках - точь-в-точь как женский бюст -
и дул сквозь марлю, что взял из ран чистильщика.

Sonnet 6

Cartoon of slashes on the tide-traced crater,
He in a book of water tallow-eyed
By lava's light split through the oyster vowels
And burned sea silence on a wick of words.
Pluck, cock, my sea eye, said medusa's scripture,
Lop, love, my fork tongue, said the pin-hilled nettle;
And love plucked out the stinging siren's eye,
Old cock from nowheres lopped the minstrel tongue
Till tallow I blew from the wax's tower
The fats of midnight when the salt was singing;
Adam, time's joker, on a witch of cardboard
Spelt out the seven seas, an evil index,
The bagpipe-breasted ladies in the deadweed
Blew out the blood gauze through the wound of manwax.


Сонет 7

Вместите "Отче наш" на рисовом зерне !
Библейские слова звучат для всей планеты,
в любых её углах, в любой её стране.
Незыблемый закон и мудрые заветы
несёт нам бодрый шелест листьев по весне,
лишь нужно вникнуть в их язык и все секреты,
да нрав плюс азбуку природы знать вполне,
а разбираться в том -первейший долг поэта.
Мелодии царят на суше и на море.
У женщин музыка времён в самой груди.
Её познав, они позабывают горе.
А время - чудо, что случится впереди:
и с нищетой, и с закромами на запоре,
и с писаниной - что туда ни напруди.

Sonnet 7

Now stamp the Lord's Prayer on a grain of rice,
A Bible-leaved of all the written woods
Strip to this tree: a rocking alphabet,
Genesis in the root, the scarecrow word,
And one light's language in the book of trees.
Doom on deniers at the wind-turned statement.
Time's tune my ladies with the teats of music,
The scaled sea-sawers, fix in a naked sponge
Who sucks the bell-voiced Adam out of magic,
Time, milk, and magic, from the world beginning.
Time is the tune my ladies lend their heartbreak,
From bald pavilions and the house of bread
Time tracks the sound of shape on man and cloud,

On rose and icicle the ringing handprint.


Сонет 8

Мне уксусный душок твердит о той поре.
Она шипами бурыми грозила.
Распятие вершилось на горе.
Заранее готовилась могила.
Придавленная горем, на заре
шла раненою птицей Магдалина -
в слезах, вкусить кровавого амбре.
И вот гвоздей набили в плоть Христа.
И радуга соски окрасила в три цвета.
Считая будто совесть их чиста,
в углах укрылись сонные поэты.
Петух взглянул на Солнце в то мгновенье,
а я не смог смирить сердцебиенья.

Sonnet 8

This was the crucifixion on the mountain,
Time's nerve in vinegar, the gallow grave
As tarred with blood as the bright thorns I wept;
The world's my wound, God's Mary in her grief,
Bent like three trees and bird-papped through her shift,
With pins for teardrops is the long wound's woman.
This was the sky, Jack Christ, each minstrel angle
Drove in the heaven-driven of the nails
Till the three-coloured rainbow from my nipples
From pole to pole leapt round the snail-waked world.
I by the tree of thieves, all glory's sawbones,
Unsex the skeleton this mountain minute,
And by this blowcock witness of the sun
Suffer the heaven's children through my heartbeat.


Сонет 9

C пергамента, с папируса в архивах
вещают нам пророки да цари.
Там и цариц рисуют каллиграфы
с застёжками и пряжками на них.
Каирской хной украшены перчатки,
она - как нимб на змейках и чепцах.
В пустыне совершалось воскрешенье:
покойник в бандажах; врачи бубнят.
Покрытый льном и золотою маской,
наш рыцарь вновь собрался под венец.
А жрец и фараон ему стелили,
чтоб там от ран лечился молодец.
Так с блеском завершалась Одиссея,
но реки Ада тесно сдавливали шею.
 
Sonnet 9

From the oracular archives and the parchment,
Prophets and fibre kings in oil and letter,
The lamped calligrapher, the queen in splints,
Buckle to lint and cloth their natron footsteps,
Draw on the glove of prints, dead Cairo's henna
Pour like a halo on the caps and serpents.
This was the resurrection in the desert,
Death from a bandage, rants the mask of scholars
Gold on such features, and the linen spirit
Weds my long gentleman to dusts and furies;
With priest and pharaoh bed my gentle wound,
World in the sand, on the triangle landscape,
With stones of odyssey for ash and garland
And rivers of the dead around my neck.


Сонет 10

Пускай моряк, что возит богомольцев,
в пути наговорит им небылиц
и, как Атлант, поддержит их при качке,
что мучит даже птиц на берегу.
С небес звучит Евангельское слово.
Декабрьский тёрн терзает остролист.
Апостол Пётр на радужном причале
Левиафана спросит: "Чья рука
топила ревень в голубом канале ?
Пусть разведёт вверху над морем сад,
чтобы нырнул он в воду для начала.
Пусть два ствола квебрахо в дно вобьёт,
и, как совьёт там Червь гнездо из пакли,
я буду из него творить добро.
 
Sonnet 10

Let the tale's sailor from a Christian voyage
Atlaswise hold half-way off the dummy bay
Time's ship-racked gospel on the globe I balance:
So shall winged harbours through the rockbird's eyes
Spot the blown word, and on the seas I image
December's thorn screwed in a brow of holly.
Let the first Peter from a rainbow's quayrail
Ask the tall fish swept from the bible east,
What rhubarb man peeled in her foam-blue channel
Has sown a flying garden round that sea-ghost?
Green as beginning, let the garden diving
Soar, with its two bark towers, to that Day
When the worm builds with the gold straws of venom
My nest of mercies in the rude, red tree.

Примечание.
Опубликованный здесь сонетный цикл был полностью переведён ранее Василием
Павловичем Бетаки. Новый перевод сделан в связи с тем, что в текстах Дилана
Томаса и В.П.Бетаки, по творческим соображениям переводчика, встречаются
некоторые расхождения. Сонеты в английском тексте, как правило, незарифмованы.
В.П.Бетаки взял на себя труд использовать рифмы. В данном новом переводе, по
примеру В.П.Бетаки рифмы тоже введены, но лишь в двух сонетах из десяти.


Роберт Сервис Стихи

Роберт Сервис Предупреждение
(С английского).

Всего лишь год назад, в средине лета,
весь мир дышал отрадой и добром,
мы под Луной гуляли в море света,
и шёпот милой лился серебром.
Вдруг свет сомлел до тленья головешки.
Во мгле подружка стала на крыло.
Луна - как череп: щерилась  в усмешке.
А на меня смятение нашло.

Но то фантазия, не в самом деле.
Любимой я не выпустил из рук.
А та дивилась, как похолодели
мои уста, сомкнувшиеся вдруг.
Промчался год, и лунный свет струится.
Луна висит как вестник новых бед.
Я навещаю свежую гробницу
с разбитым сердцем. Это не секрет.

Robert Service Premonition

'Twas a year ago and the moon was bright
 (Oh, I remember so well, so well);
I walked with my love in a sea of light,
And the voice of my sweet was a silver bell.
And sudden the moon grew strangely dull,
And sudden my love had taken wing;
I looked on the face of a grinning skull,
I strained to my heart a ghastly thing.

'Twas but fantasy, for my love lay still
In my arms, with her tender eyes aglow,
And she wondered why my lips were chill,
Why I was silent and kissed her so.
A year has gone and the moon is bright,
A gibbous moon, like a ghost of woe;
I sit by a new-made grave to-night,
And my heart is broken - it's strange, you know.

Примечание.
В Интернете есть другие переводы этого стихотворения.

Роберт Сервис Только подумай !
(С английского).

Представь лучи, что сыщут имя
твоё на каменной плите,
где ты под звёздами ночными
укрытым будешь в темноте;
и ночь оценит бодрый слог
на ней начертанных стихов
о том, что жизнь твоя - толчок
в грудь дальних будущих веков.
Запомни радости и боли,
а зло забудь по доброте,
чтоб завершеньем всей юдоли
стал блеск небесный на плите.

Примечание.
Образцовый перевод этого стихотворения опубликовала
Ирис Виртуалис.

Robert Service Just think !

Just think ! Some night the stars will gleam
Upon a cold, grey stone,
And trace a name with silver beam,
And lo ! 'Twill be your own.
That night is speeding on to greet
Your epitaphic rhyme.
You life is but a little beat
Within the heart of Time.
A little gain, a little pain,
A laugh, lest you may moan;
A little blame, a little fame,
A star-gleam on a stone.

Роберт Сервис Балаганная "Звезда" и попрошайка
(С английского).

Здесь есть Моко, ручная обезьяна,
любимчик всех эстрад, герой реклам.
и что ни вечер, все зеваки там,
куда их зазывают шарлатаны.
Моко там ест еду из ресторана;
привык глотать сигарный фимиам;
одет, как джентльмен, изумляет дам.
(За сценой - хам и злобен с полупьяна).

А я воспитан, кажется, не глуп.
Сажусь в углу, как будто я всех хуже.
Я проклят как поэт - почти что труп;
и слёзы мёрзнут на лице от стужи.
"О Господи ! - прошу я покаянно. -
Дай мне удел учёной обезьяны".

Robert Service The Headliner and the Breadliner

Moko, the Educated Ape is here,
The pet of vaudeville, so the posters say,
And every night the gaping people pay
To see him in his panoply appear;
To see him pad his paunch with dainty cheer,
Puff his perfecto, swill champagne, and sway
Just like a gentleman, yet all in play,
Then bow himself off stage with brutish leer.

And as to-night, with noble knowledge crammed,
I 'mid this human compost take my place,
I, once a poet, now so dead and damned,
The woeful tears half freezing on my face:
"O God!" I cry, "let me but take his shape,
Moko's, the Blest, the Educated Ape."

Роберт Сервис   Вера
(С английского).

Что есть сейчас и в древности бывало -
всё в связке с человеческой Судьбой.
Задачи ставились наперебой.
То в бойнях их, то миром разрешала.
Судьба в Великой Книге предписала,
куда нам плыть. И путь тот - не любой:
она как кукол тащит нас гурьбой.
(Играя с неживыми, заскучала)…

Лишь с Верой выйдем к Счастью из недоли.
Пусть все враги закончат лютый бой.
Дадим присягу Неизвестной Воле.
Прочь стяг в крови ! - Поднимем голубой.
Когда утихнет наша лесосека,
увидим зори Золотого Века.
 
William Service   Faith

Since all that is was ever bound to be;
Since grim, eternal laws our Being bind;
And both the riddle and the answer find,
And both the carnage and the calm decree;
Since plain within the Book of Destiny
Is written all the journey of mankind
Inexorably to the end; since blind
And mortal puppets playing parts are we:

Then let's have faith; good cometh out of ill;
The power that shaped the strife shall end the strife;
Then let's bow down before the Unknown Will;
Fight on, believing all is well with life;
Seeing within the worst of War's red rage
The gleam, the glory of the Golden Age.

Роберт Сервис   Близнецы
(С английского.

У Джеймса Джон - любимый брат.
Был город пламенем объят.
Дом Джона был спалён огнём,
пока спасал он Джеймсов дом.
С начала мировой войны
Джон в бой пошёл, задрав штаны,
(Вариант:
Джон в бой пошёл на зов страны),
а Джеймс был дока и не прост,
прибрал его служебный пост.
Война, стрельба - не пироги.
Джон вспять вернулся без ноги -
и обмер: и понять нет сил -
Джеймс девушку его сманил.
Шло время. Джон загоревал,
а Джеймс полгорода прибрал:
богат, нахрапист и здоров.
Где ж Джон ? - Спроси у гончаров.

Robert William Service The Twins

There were two brothers, John and James,
And when the town went up in flames,
To save the house of James dashed John,
Then turned, and lo! his own was gone.

And when the great World War began,
To volunteer John promptly ran;
And while he learned live bombs to lob,
James stayed at home and -- sneaked his job.

John came home with a missing limb;
That didn't seem to worry him;
But oh, it set his brain awhirl
To find that James had -- sneaked his girl!

Time passed. John tried his grief to drown;
To-day James owns one-half the town;
His army contracts riches yield;
And John? Well, search the Potter's Field.

Примечание.
Отличный перевод этого стихотворения опубликовала Ирис
Виртуалис.

Роберт Сервис  Что ни день - целая жизнь
(С английского).

Всю жизнь вместил бы в краткий день,
с начала до конца,
как в скит, где лишь благая сень
и убрана грязца.
С утра гляжу на небосклон,
как мальчик лет пяти,
что любопытен и рождён
лишь в радости расти.
Угаснет солнце - отдых свой
приму я за игру.
Я знаю, что проснусь живой
и, не страшась, замру.
Всю жизнь, считая кратким днём,
с отвагою смотрю
и заявляю перед сном:
"Проснусь - и встречу зарю".

Robert William Service  Each day a Life

I count each day a little life,
 With birth and death complete;
I cloister it from care and strife
 And keep it sane and sweet.

With eager eyes I greet the morn,
 Exultant as a boy,
Knowing that I am newly born
 To wonder and to joy.

And when the sunset splendours wane
 And ripe for rest am I,
Knowing that I will live again,
 Exultantly I die.

O that all Life were but a Day
 Sunny and sweet and sane!
And that at Even I might say:
 "I sleep to wake again."

 
 Роберт Сервис Варшава
(С английского).

Я был в Варшаве, пережил бомбёжку:
разрывы, пламя, ужас и бедлам,
начало голода и массу драм.
Красивый город обращался в крошку.
Пришлось спешить в обратную дорожку:
вокзал закрыт, и полицейский там.
"Британия !" - кричу и быстро сам
(и страж помог) запрыгнул на подножку.

Весь славный город немцами распят.
Шлёт Лондону отчаянные зовы -
Британия на помощь не готова...
Последний поезд. Яростный солдат
пытался выгнать из купе толчками,
честил и чуть не угостил плевками.
 
Robert Service Warsaw

I was in Warsaw when the first bomb fell;
I was in Warsaw when the Terror came -
Havoc and horror, famine, fear and flame,
Blasting from loveliness a living hell.
Barring the station towered a sentinel;
Trainward I battled, blind escape my aim.
England ! I cried. He kindled at the name:
With lion-leap he haled me. . . . All was well.

England ! They cried for aid, and cried in vain.
Vain was their valour, emptily they cried.
Bleeding, they saw their Cry crucified. . . .
O splendid soldier, by the last lone train,
To-day would you flame forth to fray me place?
Or - would you curse and spit into my face?
                                        September, 1939


Роберт Сервис Есть люди, что не любят гонок...
(С английского).

Есть люди, что не любят гонок,
но гонкам в жизни нет конца.
Кто их боится, те с пелёнок
печалят близкие сердца.
Их тянет даль, влекут пучины.
В единый миг умчатся в путь,
стремятся покорять вершины
и нет в них жажды отдохнуть.

Им по плечу любые цели.
Они храбры, умны, сильны,
но мизерные надоели.
Им дай масштаб большой страны !
Хотят, чтоб дело вдохновляло
и звон потряс весь белый свет;
таких задач и впрямь немало,
но поприщ без борений нет...

Былые гонщики забыли
свой давний превосходный старт,
где ленту рвали те, кто в силе;
упорно - не входя в азарт.
Но блеск надежд пошёл на убыль.
Пошли другие времена.
Остыла молодая удаль -
и стала истина ясна.

Любой, кто увильнул от гонки,
прожил без шансов на успех.
За то, что прятался в сторонке,
его не грех поднять на смех.
Такому не бывать героем
и не прославиться в боях.
Такие в плен сдаются строем:
порок сидит у них в костях.

Robert Service The men that don't fit in

There's a race of men that don't fit in,
A race that can't stay still;
So they break the hearts of kith and kin,
And they roam the world at will.
They range the field and they rove the flood,
And they climb the mountain's crest;
Theirs is the curse of the gypsy blood,
And they don't know how to rest.

If they just went straight they might go far;
They are strong and brave and true;
But they're always tired of the things that are,
And they want the strange and new.
They say: "Could I find my proper groove,
What a deep mark I would make!"
So they chop and change, and each fresh move
Is only a fresh mistake.

And each forgets, as he strips and runs
With a brilliant, fitful pace,
It's the steady, quiet, plodding ones
Who win in the lifelong race.
And each forgets that his youth has fled,
Forgets that his prime is past,
Till he stands one day, with a hope that's dead,
In the glare of the truth at last.

He has failed, he has failed; he has missed his chance;
He has just done things by half.
Life's been a jolly good joke on him,
And now is the time to laugh.
Ha, ha! He is one of the Legion Lost;
He was never meant to win;
He's a rolling stone, and it's bred in the bone;
He's a man who won't fit in.

Роберт Сервис  Утешение
(С английского).

Когда судьба нехороша:
банкротство, потерял жену... -
порой не сыщешь и гроша,
и, кажется, идёшь ко дну;
удачи нет, надежды нет;
здоровье тает, смерти ждёшь.
Но солнце шлёт нам яркий свет,
и небо - голубое сплошь.

Голубизна небес дивит.
Лучи пронзают нас насквозь.
Земля улыбчиво живит.
Кто б ни был, тут бы всем пришлось
вдыхать цветочный аромат.
Звучит пленительная лесть.
Пичуги распевают в лад:
"Взбодрись ! Услышь Благую Весть.

Пока Земля ещё твой дом,
не подсчитать, как ты богат.
Пока способен жить трудом,
поверь, что будет результат.
Но и оборвыш из бродяг
пусть верит в радостную новь. -
Мы все владельцы высших благ.
Ведь Бог - за нас. а Бог - любовь".

Robert Service Comfort

Say! You've struck a heap of trouble -
Bust in business, lost your wife;
No one cares a cent about you,
You don't care a cent for life;
Hard luck has of hope bereft you,
Health is failing, wish you'd die -
Why, you've still the sunshine left you
And the big, blue sky.

Sky so blue it makes you wonder
If it's heaven shining through;
Earth so smiling 'way out yonder,
Sun so bright it dazzles you;
Birds a-singing, flowers a-flinging
All their fragrance on the breeze;
Dancing shadows, green, still meadows -
Don't you mope, you've still got these.

These, and none can take them from you;
These, and none can weigh their worth.
What! you're tired and broke and beaten? -
Why, you're rich -- you've got the earth!
Yes, if you're a tramp in tatters,
While the blue sky bends above
You've got nearly all that matters -
You've got God, and God is love.

 
Роберт Сервис Гора и озеро
(С английского).

Есть дивная гора почти до звёзд -
её цвета оттенками богаты.
Снега венчают несравненный рост.
То блещут в ней кораллы, то гранаты.
Бесстрастная, как девственная жрица,
сминает облака, как налетят. -
Спокойная и гордая царица...
И светлый омут, весь в мечтах у пят.

В ту гору водоём влюблён на век,
и я уже смотрю без удивленья,
как в нём зеркально блещет горный снег
и гладь воды трепещет в вожделенье.
Лобзая трон горы и насажденья,
сходя с ума, волнуясь всё сильней,
он четок к каждой смене настроенья:
грустит с горой и радуется с ней.

Мой омут был влюблён со дня рожденья
и не разлюбит до конца времён.
А я, любя, в тяжёлом сокрушенье:
смотрю на звёзды - встречный свет суров.
Звезда прекрасна, хоть полна презренья.
Несчастный омут ! Но и я таков.

Robert Service The mountain and the lake

I know a mountain thrilling to the stars,
Peerless and pure, and pinnacled with snow;
Glimpsing the golden dawn o'er coral bars,
Flaunting the vanisht sunset's garnet glow;
Proudly patrician, passionless, serene;
Soaring in silvered steeps where cloud-surfs break;
Virgin and vestal - Oh, a very Queen!
And at her feet there dreams a quiet lake.

My lake adores my mountain - well I know,
For I have watched it from its dawn-dream start,
Stilling its mirror to her splendid snow,
Framing her image in its trembling heart;
Glassing her graciousness of greening wood,
Kissing her throne, melodiously mad,
Thrilling responsive to her every mood,
Gloomed with her sadness, gay when she is glad.

My lake has dreamed and loved since time was born;
Will love and dream till time shall cease to be;
Gazing to Her in worship half forlorn,
Who looks towards the stars and will not see -
My peerless mountain, splendid in her scorn. . .
Alas! poor little lake! Alas! poor me!

 
Роберт Сервис   Энигма

Сержант шотландского полка

солдат решил учить наглядно -

посредством слова и тычка -

и погонял их беспощадно.

К ним проявила интерес

одна немолодая леди.

И вот, как надоумил бес,

осмелилась спросить в беседе:

"Скажи, сержант, любитель рубок,

белья, небось, на хлопцах нет,

так, верно зябнут из-за юбок.

Кончай их муштровать свет ?"

Услышав бабушкин совет

и красным став, подобно раку,

сержант, чтоб ей нарвать букет,

солдат поставил в раскоряку.


Robert Service   The enigma

The Sergeant of a Highland Reg-

-Iment was drilling of his men;
With temper notably on edge
He blest them every now and then.
A sweet old lady standing by,
Was looking on with fascination,
And then she dared this question shy,
That pertubates the Celtic nation.

"Oh gentle Sergeant do not scold;
Please tell me, though your tone so curt is:
These bare-legged boys look sadly cold -
Do they wear wool beneath their skirties?
The Sergeant's face grew lobster red,
As one who sends a bloke to blazes . . .
Then: "round about turn, squad," he said;
"Now blast you! bend and pick up daises.


Уильям Драммонд Стихи

Уильям Драммонд Святой Иоанн Креститель
(Вольный перевод с английского)

Предшественник Небесного царя,
одетый в шкуры, посреди пустыни,
не так страшился дикого зверья,
как вздорной человеческой гордыни.
Он пил медовый сок из-под корья,
акрид и зелень счёл за благостыню.
Совсем иссох, но взорами горя,
неистов был и в прошлом и доныне.
И он взывает к тем, кто верит в бога
«О вы, чья жизнь бесплодна и лиха !
Покайтесь ! Очищайтесь от греха !»
А кто же слышит ? Внемлющих немного.
И он кричит сквозь дни и расстоянья
об очищении и покаянье.
 (И он гремит из скальности пещерной:
«Раскайтесь и покончите со скверной !»)

William Drummond Saint John Baptist

The last and greatest Herald of Heaven’s King
Get with rough skins, hies to the deserts wild.
Among that savage brood the woods forth bring,
Which he more harmless found than man and mild.
 His food was locusts, and what there doth spring,
With honey that from virgin hives distilled;
Parched body, hollow eyes, some uncouth thing
Made him appear, long since from earth exiled.
 There burst he forth: All ye whose hopes rely
On God, with me amidst these desert mourn,
Repent, repent, and from old errors turn !
- Who listened to his voice, obeyed his cry ?
 Only the echoes, which he made relent,
Rung from their flinty caves, Repent ! Repent !

William Drummond (1585-1649) – шотландский поэт
родом из Hawthornden’а, около Эдинбурга.

Более точный перевод Юрия Князева:

Последний вестник горнего царя,
Одет во власяницу, средь пустыни,
К людскому роду верой не горя,
Глухую пустошь предпочел отныне.
Акриды ел, и цвета янтаря
Пил дикий мёд он с привкусом полыни,
И впалые глаза его не зря
Давно отвыкли от земной гордыни.
Воскликнул он: "Чти Бога своего!
Со мной в пустыне этой повтори:
- Я каюсь, каюсь за грехи мои".
Кто слышал глас? Кто воплю внял его?
И только эхо выло, отражаясь,
От мрамора пещеры: "Каюсь, каюсь..."

  Уильям Драммонд   Сонет: Сон
(С английского).

О чудный Сон, любимец Тишины !
Тебе подвластны пастырь и король.
Ты гасишь распри и врачуешь боль.
В тебе вопросы, что для нас сложны,
решаются под утро исподволь.
В тебе те люди, что удручены,
бывает, вспомнят, что они - не голь.
Всесильный Сон ! Раз мне заснуть не в мочь,
так сам приди, чтоб я забыл всё горе.
Напомни мне про ласковые зори.
Немного облегчи мучительную ночь.
Спеши ко мне, терпенья не терзая.
В тебе я будто Смерть свою лобзаю.

William Drummond   Sonnet

Sleep, silence' child, sweet father of soft rest,
Prince whose approach peace to all mortals brings,
Indifferent host to shepherds and to king,
Sole comforter of minds with grief oppressed,
Lo, by thy charming rod all breathing things
Lye slumb'ring, with forgetfulness possessed;
And yet o'er me to spread thy drowsy wings
Thou spares ,alas, who cannot be thy guest.
Since I am thine, O come, but with that face
To inward light which thou art wont to show,
With feigned solace ease a true-felt woe;
Or if, deaf god, thou do deny that grace,
Come as thou wilt, and what thou wilt bequeath;
I long to kiss the image of my death.

Уильям Драммонд   Сонет: Золотой век
(С английского).

Я всё шутил и буду впредь
над парадоксом "золотого" века:
то "медь" в стихах, то рифма - как калека...
Но есть творцы, за кем мне не поспеть.
Я не прошу, чтоб Феб покинул келью
и лоб в Аонской* бухте мне утёр.
Пусть нежным сладкопевцам чистит взор,
сев рядом с Аганиппскою* купелью.
Охладеваю к дереву Венеры.
С поры, когда к ней ластился не раз
и получил серьёзнейший отказ,
не лезу ни в друзья, ни в кавалеры.
Мне б - чтоб умащить - мирру, что слезится,
да кипарис, чтоб осенил гробницу.

William Drummond Sonnet

That I so slenderly set forth my mind,
Writing I wot not what in ragged rhymes,
And, charged with brass into these golden times,
When other tower so high, am left behind,
I crave not Phoebus leave his sacred cell
To bind my brows with fresh Aonian* bays;
Let them have that who tuning sweetest lays
By Tempe* sit, or Aganippe* well.
Nor yet to Venus' tree do I aspire,
Sith she for whom I might affect that praise
My best attempt with cruel words gainsays;
And I seek not that others me admire.
Of weeping myrrh the crown is which I crave,
With a sad cypress to adorn my grave.

Примечания.
"Географические названия: Аоnian bays, гора Tempe, река Aganippe - встречаются в разных старинных английских и античных источниках. Каким известным ныне
объектам они соответствуют, определить трудно. Чаще всего они относятся к Восточному Средиземноморью. Уильям Драммонд заимствовал их у сэра Филипа Сидни из 74-го сонета книги "Астрофил и Стелла".
Дополнение. По сообщению Косиченко Бр: 
"В Аонии (в Беотии) находились Геликон и источник Аганиппа (нимфа, дочь Пермеса); в Темпейской роще Дафна была обращена в лавр..."
Уильям Драммонд Сонет: Лютня
(С английского).

Припомни, лютня, лес, где ты росла,
где мать велась с любым стволом, как с кумом,
где ветры вас раскачивали с шумом,
Лишь птичьих песен было без числа.
А ты, в ответ, давала волю думам:
мелодия взлетала и плыла.
В ней плавная настроенность была
с трагическим предчувствием угрюмым.
Но нас певцы о скучном не влекут.
Ты удручаешь нас сиротским плачем.
Давай-ка лучше мы тебя припрячем !
И смолкни. Не вторгайся в наш уют.
Наткнётся кто-то на тебя в пыли -
несчастной черепахой заскули.

William Drummond Sonnet

My lute, be as thou wast when thou didst grow
With thy green mother in some shady grove,
when immelodious winds but made thee move,
And bids on thee their ramage did bestow.
Sith that dear voice, which did thy sounds approve,
Which used in such harmonious strain to flow,
Is reft from earth to tune those spheres above,
What art thou but a harbinger of woe ?
Thy pleasing notes be pleasing notes no more,
But orphan wailings to the fainting ear;
Each stop a sigh, tach sound draws forth a tear,
Be therefore silent as in woods before:
Or if that any hand to touch thee deign,
Like wedowed turtle still her loss complain.

Уильям Драммонд Сонет: Весна
(С английского).

Весна - ты юность, небо в жемчугах.
Ты снова здесь, и за тобою свита.
Зефиры чешут травы на лугах.
Ты - в пламени, но щедро всё полито.
Мне б ликовать ! Увы ! - Душа убита.
Моя Отрада навсегда в бегах.
Мемориал всего в пяти шагах,
от горести да муки нет защиты.
Весна ! Ты радостна и молода,
изящна, легкомысленна без меры,
а та, бальзамом полня атмосферу,
оставила здесь память навсегда.
Всё движется. Сменяются сезоны.
Она пришла б, не будь над ней препоны.

William Drummond   Sonnet

Sweet Spring, thou turn'st with all thy goodly train,
Thy head with flames, thy mantle bright with flowers:
The zephyrs curl the green locks of the plain,
The clouds for Joy in pearls weep down their showers.
Thou turn'st sweet youth, but, ah ! my pleasant hours
And happy days with thee come not again;
The sad memorials only of my pain
Do with thou turn, which turn my sweets in sours.
Thou art the same which still thou wast before,
Delicious, wanton, amiable, fair;
But she, whose breathe embalmed thy wholesome air,
Is gone; nor glad, nor gems, her can restore.
Neglected virtue, seasons go and come,
While thine forgot lie closet in a tomb.

Wильям Драммонд Сонет: Тлен
(С английского).

В подлунном мире всё съедает тлен.
Все царства и гранитные громады
со временем подвержены распаду
за дни и ночи вечных перемен.
Таланты Муз берут нас в вечный плен.
Духовный труд способен дать отраду.
Чаруют звуки. С ними нет нам сладу.
Умчат - сама душа поёт взамен.
Цветы нежны. Иным легко пропасть.
И расцветёт за утро, и увянет.
Эрот взыграет и резвиться станет:
выказывать свою дурную власть.
А я, любя, пишу о всех вокруг.
Проказливый затейник мне не друг.

William Drummond Sonnet (From "Poems").

I know that all beneath the Moone decayes,
And what by Mortalles in this World is brought,
In Times great Periods shall returne to nought,
That fairest States have fatall Nights and Dayes:
I know how all the Muses heavenly Layes,
With Toyle of Spright which are so dearely bought,
As idle Sounds of few, or none are sought,
And that nought lighter is than airie Praise.
I know fraile Beautie like the purple Flowre,
To which one Morne oft Birth and Death affords,
That Love a Jarring is of Mindes Accords,
Where Sense and Will invassall Reasons Power:
Know what I list, this all can not mee move,
But that (o mee!) I both must write, and love.


Уильям Драммонд Сонет: К чему...?
(С английского).

К чему смотреть на жаркий лик Светила
в эмалях, золотящихся окрест ?
И на Луну, отраду звёздных мест,
что ночью над Землёю покатила ?
Что толку, если даже поразила
краса земли как вечный манифест,
да ширь лесов, да мощь разливов Нила,
да высь горы, вознёсшей к небу крест ?
К чему мне песни жителей лесов ?
У соловьёв они тоскливей скрипки:
поют, как упрекают за ошибки.
К чему так много всяких голосов,
с тех пор, как нет уж дорогих для сердца ?
Нет никого, чтоб мог я опереться.

William Drammond Sonnet

What doth it serve to see sun's burning face,
And skies enameled with both the Indies' gold ?
Or moon at night in jetty chariot rolled,
And all the glory of that starry place ?
What doth it serve earth's beauty to behold,
The mountain's pride, the meadow's flow'ry grace,
The stately comeliness of forest old,
The sport of floods which woud themselves embrace ?
What doth it serve to hear the sylvans' songs,
The wanton merle, the nightingale's sad strains,
Which in dark shades seem to deplore my wrongs ?
For what doth serve all that this world contains,
Sith she for whom those once to me were dear,
No part of them can have now with me here ?

Уильям Драммонд Сонет: Так долго...
(С английского).

Мечта так долго тешила меня,
мерещилась в потоках океана...
Хоть остужай её среди огня !
За радостями гнался окаянно.
Надеялся, стихи свои бубня,
в шиповнике, что нёс в саду охрану,
найти вдруг Розу ярче света дня:
мираж, ничто, Царевну Несмеяну.
И вот итог: лишь ты меня пленила.
Ты - та Судьба, которой я прошу.
(Ты - то стило, которым я грешу).
Отныне кровь твоя - мои чернила,
ты - свиток, на котором я пишу.
Вблизи тебя я в чудном обаянье.
Ты - воплощенье вечного желанья.

William Drammond Sonnet (From Urania, or Spiritual Poems).

Too long I followed have my fond desire,
And too long painted on the ocean streams;
Too long refreshment sought amidst the fire,
And hunted joys, which to my soul were blames,
Ah ! when I had what most I did admire,
And seen of life's delights the last extremes,
I found all but a rose hedged with a briar,
A nought, a thought, a show of mocking dreams.
Henceforth on thee mine only good I'll think,
For only thou canst grant what I do crave;
Thy nail my pen shall be, thy blood mine ink,
Thy winding sheet my paper, study grave;
And till that soul forth of this body fly,
No hope I'll have but only onely thee.


Уильям Драммонд. Сонет: Трижды счастлив...
С английского).

Счастливец трижды тот, определённо,
кто выберет не город, а лесок,
чтоб жить с любимой мирно, без тревог,
сам по себе, отрадно и влюблённо.
И слушать там, как вдовый голубок
шлёт к небу гармонические стоны -
всё ж лучше, чем тот льстивый шепоток,
что слышен возле княжеского трона.
Здесь сладостные запахи струятся
от всех цветов, какие только есть.
Здесь жизнь без упоенья от богатства.
Здесь не в цене неправедная честь.
При том дворе, где происки да ложь,
лесной красы да счастья не найдёшь.


William Drammond Sonnet

Thrice happy he who by some shady grove
Far from the clamorous world doth live his own;
Tough solitaire, yet who is not alone,
But doth converse with that eternal love.
Oh, how more sweet is bird' harmonious moan,
Or the soft sobbings of the widowed dove,
Than those smooth whisp'rings near prince's throne,
Which good make doubtful, do the evil approve !
Oh, how more sweet is zephyr's wholesome breath,
And sighs perfumed, which do the flowers unfold,
Than that applause vain honor doth bequeath !
How sweet are streams to poison drunk in gold !
The world is full of horrors, falsehoods, slights,
Woods' silent shades have only true delights.


Уильям Драммонд Сонет: Хорошее...
(С английского).

Хорошего нам вечно слишком мало.
Краса недолговечна, как цветы.
И сласть, и горечь - всё судьба смешала.
Величие, по сути, - лишь мечты.
Порой споткнёшься - честь и ускакала.
Как лопнул банк - довёл до нищеты.
То слава мрёт без долгой суеты,
а то душа итог не подсчитала.
Помпезно называем нищий край.
Хотел земли. - Нет ! Рта не разевай !
Тщеславных ценят по итогам дела.
В учёности находятся пробелы...
Мы бьёмся до конца. - Успехи хлипки.
Но смерть мудра - укажет, в чём ошибки.

William Drammond Sonnet (From Flowers of Sion).

A good that never satisfies the mind,
A beauty fading like the April flowers,
A sweet with floods of gall that runs combined,
A pleasure passing ere in thought made ours,
A honor that more fickle is than wind,
A glory at opinion's frown than wind,
A treasury which bankrupt time devours,
A knowledge than grave ignorance more blind,
A vain delight our equals to command,
A style of greatness, in effect a dream,
A fabulous thought of holding sea and a land,
A servile lot, decked with a pompous name,
Are the strange ends we toil for here below,
Till wisest death make us our errors know.


Джордж Гаскойн Сонеты

Джордж Гаскойн Цепочка из семи сонетов на тему, предложенную Гаскойну сэром Александром Невилем.


Джордж Гаскойн* Сонет I

 (С английского).

Спешил, держал в уме какой-то вздор,
но глянул - и опешил восхищённо:
заметил пристальный блиставший взор,
загадку для моей простой персоны.
Казалось, плыл в потоке золотом
разряженных князей и пышной знати -
восторженной в безумии пустом,
в сиянии, как солнце на закате.
Там (будто по одной для всех святых)
красотки были в самом разном платье,
и Синтия - в нарядах дорогих -
могла б Амура заманить в объятья.
Приманки всюду ! Экая напасть !
Смотрел вокруг, и разгоралась страсть.

George Gascoigne* Sonnet I
 
In haste, post haste, when first my wandering mind
Beheld the glistring* Court with gazing eye,
Such deep delights I seemed therein to find,
As might beguile a graver guest than I.
The stately pomp of Princes and their peers
Did seem to swim in floods of beaten gold;
The wanton world of young delightful year
Was not unlike a heaven for to behold,
Wherein did swarm (for every saint) a Dame
So fair of hue, so fresh of their attire,
As might excel Dame Cynthia for Fame,
Or conquer Cupid with his own desire.
These and such like baits that blazed still
Before mine eye, to feed my greedy will.

Примечания.
*Джордж Гаскойн - талантливый английский поэт, драматург и образованный филолог,
автор первого английского трактата о стихосложении "Заметки и наставления".
Родился в промежутке от 1525 до 1542 г. Умер в 1577 г. Сын шерифа и судьи.
Изучал юриспруденцию, не пожелав ею потом заняться. Мечтал о блестящей карьере
при королевском дворе. Перед смертью, благодаря литературным талантам добился
покровительства королевы Елизаветы. Всю жизнь был авантюристом-неудачником.
Из-за чрезмерной расточительности поссорился с семьёй. Попал в долговую тюрьму.
Женился на замужней женщине, что привело к скандалу. Участвовал в войне и попал
в испанский плен. Потом его обвиняли в сговоре с врагом. Обо всех перипетиях
жизни этого поэта коротко и ярко рассказал Г.Кружков. Стихи Д.Гаскойна блестяще
переведены Г.Кружковым, А.Лукьяновым и Мариной Бородицкой.
**glistring - glittering.

Джордж Гаскойн Сонет II
(C английского).

Смотрел вокруг, и разгорелась страсть.
Поведал бы своим друзьям про яства,
что дразнят вкус, а в рот им не попасть:
положены на блюда из лукавства.
Ища такую, что согреет грудь,
стремясь в живые жаркие объятья,
я предпочёл морской тревожный путь,
чтоб повстречаться с новой благодатью.
Но жизнь на море - жуткая беда.
Упрятал голову в утробу трюма,
но качка гнёт меня туда-сюда -
что хоть топи отчаянные думы.
И каждый час - как день, и день - как год.
Проходит год, а страсть моя растёт.

George Gascoigne Sonnet II

Before mine eye, to feed my greedy will,
'Gan muster eke mine old acquainted mates,
Who helped the dish (of vain delight) to fill
My empty mouth with dainty delicates;
And foolish boldness took the whip in hand
To lash my life into this trustless trace,
Till all in haste I leapt a loof from land
And hoist up sail to catch a Courtly grace.
Each lingering day did seem a world of woe,
Till in that hapless haven my head was brought;
Waves of wanhope so tossed me to and fro
In deep despair to drown my dreadful thought;
Each hour a day, each day a year, did seem
And every year a world my will did deem.


Джордж Гаскойн Сонет III
(C английского).

Проходит год, а страсть моя растёт.
И вот я при дворе, в столице, снова.
Приличный сельский парень, не урод;
и здесь почти что все обнять готовы.
У многих знаки боевых наград.
И я на всех с почтением и в спешке
без устали смотрел, уставив взгляд,
страшась взамен презрительной усмешки.
А вслед гордыня сердце затрясла.
Хотел добыть регалии и банты.
Сыграли роль сердечные дела.
Я начал демонстрировать таланты.
Пришёл успех. Свершился сладкий сон.
Я был украшен и превознесён.

George Gascoigne Sonnet III

And every year a world my will did deem,
Till lo! at last, to Court now am I come,
A seemly swain that might the place beseem,
A gladsome guest embraced by all and some.
Not there content with common dignity,
My wandering eye in haste (yea post post haste)
Beheld the blazing badge of bravery,
For want whereof I thought myself disgraced.
Then peevish pride puffed up my swelling heart,
To further forth so hot an enterprise;
And comely cost began to play his part
In praising patterns of mine own devise.
Thus all was good and might be got in haste,
To prink me up, and make me higher placed.

Джордж Гаскойн Сонет IV
(С английского).

Я был украшен и превознесён,
но слишком поздно - без толку в итоге.
Обильна снедь, а вкус не восхищён.
Надел котурны - не поднимешь ноги.
Они стучат, как сучья на дубу,
что в тряске оживляют оперенье,
вплоть до удара, что решит судьбу -
и, сбросив, обречёт их на гниенье.
Страдали фермы. Нужен был надзор.
Платил долги, что сделал в раздраженье.
А съёмщиков унёс, к несчастью, мор.
Не знал, кому препоручить именья.
Отдал всё то, что было, - до вершка.
Не смог насытить аппетит покупщика.

George Gascoigne Sonnet IV

To prink me up, and make me higher placed,
All came too late that tarried any time;
Piles of provision pleased not my taste,
They made my heels too heavy for to climb.
Methought it best that boughs of boistrous oak
Should first be shread to make my feathers gay,
Till at the last a deadly dinting stroke
Brought down the bulk with edgetools of decay.
Of every farm I then let fly a leaf
To feed the purse that paid for peevishnesss,
Till rent and all were fallen in such disease,
As scarce could serve to maintain cleanliness;
They bought the body, fine, farm, leaf, and land;
All were too little for the merchant's hand.

Джордж Гаскойн Сонет V
(С английского).

Не смог насытить аппетит покупщика.
Что ж, стал смелее проверять расчёты,
что предъявила жадная рука
за якобы свершённые работы.
Надеялся, что мне поможет Бог.
Я, не страшась потери, брал авансы
и долго веселился, сколько мог,
но не сумел свести свои балансы.
Делец-ловкач мне преподал урок.
Вскопавши напоказ участки грунта,
усердно выжимал мой кошелёк,
едва узнав, что в нём звенели фунты.
Нечастый случай. Просчитался плут.
Вердикт поставил справедливый Суд.

George Gascoigne Sonnet V

All were too little for the merchant's hand,
And yet my bravery bigger than his book;
But when this hot account was coldly scanned,
I thought high time about me for to look.
With heavenly cheer I cast my head aback
To see the fountain of my furious race,
Compared my loss, my living, and my lack
In equal balance with my jolly grace,
And saw expenses grating on the ground
Like lumps of lead to press my purse full oft,
When light reward and recompense were found,
Fleeting like feathers in the wind aloft.
These thus compared, I left the Court at large,
For why the gains doth seldom quit the charge.

Джордж Гаскойн Сонет VI
(С английского).

Вердикт поставил справедливый суд.
А чуть помедли я отдать именье,
не нужен был бы нудный лишний труд:
разбор бумажных груд и словопренье.
И поплыла во всю моя баржа,
чтоб уличить ничтожество в бесчестье, -
и строгий суд, законность сторожа,
не стал спешить упиться лживой лестью.
От спешки иногда выходит вред.
Спонтанные новинки часто хлипки.
Споткнёшься в танце - радости как нет.
Летя к приманке, погибают рыбки.
Так мой совет - не всё решать скорей.
Не торопитесь ! Нужно быть мудрей.

George Gascoigne Sonnet VI

For why the gains doth seldom quit the charge:
And so say I by proof too dearly bought,
My haste made waste; my brave and brainsick barge
Did float too fast to catch a thing of naught.
With leisure, measure, mean, and many moe
I mought have kept a chair of quiet state.
But hasty heads cannot be settled so,
Till crooked Fortune gave a crabbed mate.
As busy brains must beat on tickle toys,
As rash invention breeds a raw devise,
So sudden falls do hinder hasty joys;
And as swift baits do fleetest fish entice,
So haste makes waste, and therefore now I say,
No haste but good, where wisdom makes the way.
 

Джордж Гаскойн Сонет VII

Не торопитесь. Нужно быть мудрей.
Об этом говорит пример улитки.
(Штурмуют замок. Залпы батарей.
Доспехи сняты. Брошены пожитки).
Один солдат, ползком, не напрямик,
забрался вверх и стал героем в схватке;
но пал, подставив лоб, отважный Дик -
напрасно поспешил, как в лихорадке.
Заразный жар обычно зол и лих,
а как спадёт - всё мука, хоть иначе.
Борзые суки прытче всех других,
но, как у всех, щенята их незрячи.
Так мой совет - не всё решать скорей.
Не торопитесь ! Нужно быть мудрей.


George Gascoigne Sonnet VII

No haste but good, where wisdom makes the way,
For proof whereof behold the simple snail
(Who sees the soldier's carcass cast away,
With hot assault the Castle to assail)
By line and leisure climbs the wall,
And wins the turret's top more cunningly
Than doughty Dick, who lost his life and all
With hoisting up his head so hastily.
The swiftest bitch brings forth the blindest whelps;
The hottest Fevers coldest cramps ensue;
The nakedest need hath ever latest helps.
With Nevil then I find this proverb true,
That Haste makes waste, and therefore still I say,
No haste but good, where wisdom makes the way.

Примечание.
Сэр Александр Невиль (1544-1614) - учёный и автор ряда
трудов на латыни.


Барнэби Барнс Стихи . Цикл.

Барнэби Барнс Тёмная ночь
(С английского, пересказ).

Не мучь заботами, не досаждай мне;
не добивай, отчаянная ночь.
Я будто перекатываю камни.
Мои заботы не сбегают прочь...
И впредь я тоже буду петь хваленья
лишь ей, хоть в том пока не преуспел.
Она красой пленяет дух и зренье
и светом озаряет мой удел.
Но проявились проблески в туманах
и ясный месяц вспыхнул в небесах.
Забывши о своих душевных ранах,
теперь гоню терзания и страх.
И ночь сбежала. Больше не грозится.
Исчезла тьма. Взамен пришла денница.

Barnabe Barnes Dark Night! Black Image of my foul Despair!
 
Dark Night! Black Image of my foul Despair!
With grievous fancies, cease to vex my soul!
With pain, sore smart, hot fires, cold fears, long care!
(Too much, alas, this ceaseless stone to roll).
My days be spent in penning thy sweet praises!      
In pleading to thy beauty, never matched!
In looking on thy face! whose sight amazes
My Sense; and thus my long days be despatched.
But Night (forth from the misty region rising),
Fancies, with Fear, and sad Despair, doth send!      
Mine heart, with horror, and vain thoughts agrising.
And thus the fearful tedious nights I spend!
Wishing the noon, to me were silent night;
And shades nocturnal, turnted to daylight.
1595
From "Parthenophil and Partenophe".

Примечание.

Барнэби Барнс (около 1569 - 1609) - английский поэт,

современник У.Шекспира, автор многочисленных сонетов,

мадригалов, элегий и од, объединённых в сборники "Партенофил и Партенофа" (1593) и "Божественная центурия духовных сонетов" (1595). Младший сын Ричарда

Барнса, епископа Дарема. Родился в Йоркшире, был студентом оксфордского колледжа Brosenose. Учёной степени не получил. Сведений о нём мало. Есть данные,

что он в 90-е гг. принял участие в военной экспедиции в

Нормандию - в поддержку французского короля Генриха IV.


  Барнэби Барнс "Короткий вздох..."
(Перевод с английского)

Короткий вздох - и шквал, валящий с ног;
а мы как пузырьки в потоках света.
То взглянет Смерть в обличии скелета,
то Солнце ободрит любой цветок.

Росой сверкает утром стебелёк,
а в полдень - сушь, всё жаром перегрето.
Вслед молнии взрывают лик планеты,
вселяя в Музу тысячи тревог.

То замолчит, то вновь грозит урчанье;

(Вариант: то тихий плеск, то яростный нахрап)
и волны мчат ухабом на ухаб;
а жизнь людей - спектакль, а не деянье.

Любой - лишь прах, недолговечный раб...
Все люди - как былинки в круговерти:
лишь родились - и ждут недолгой смерти.

Barnabe Barnes A Blast of Wind

A blast of wind, a momentary breath,
A wat'ry bubble symbolized with air,
A sun-blown rose, but for a season fair,
A ghostly glance, a skeleton of death;
A morning dew, pearling the grass beneath,
Whose moisture sun's appearance doth impair;
A lightning glimpse, a muse of thought and care,
A planet's shot, a shade which followeth,
A voice which vanisheth so soon as heard,
The thriftless heir of time, a rolling wave,
A show, no more in action than regard,
A mass of dust, world's momentary slave,
Is man, in state of our old Adam made,
Soon born to die, soon flourishing to fade.
1595

Примечание.
From the sequence “The Divine Century of Spiritual Sonnets”.
В Интернете в 2008 г. опубликован образцовый перевод

сонета A Blast of Wind, сделанный Александром Лукьяновым.

Барнэби Барнс "Любовным песням положу предел..."
(Перевод с английского).

Любовным песням положу предел.
Игривой Музе в пакостном плюмаже
не дам порхать для утоленья блажи
красоток, мастериц греховных дел.

Я Музе крылья ангела надел.
Пусть, как они, возносится туда же,
где души видят райские пейзажи,
туда, где Купидон не мечет стрел.

Он - с факелом, зажжённым в преисподне,
в слащавых песнях прославляет грех.
Я ж помню про страдания Господни.

Я не желаю чувственных утех.
Пусть Херувим зажжёт во мне горенье
и Дух Святой пошлёт мне вдохновенье.


Barnabe Barnes "No more lewd lays of lighter loves I sing"

No more lewd lays of lighter loves I sing,
Nor teach my lustful muse abused to fly
With sparrows' plumes, and for compassion cry
To mortal beauties which no succor bring.
But my muse, feathered with an angel's wing,
Divinely mounts aloft unto the sky,
Where her love's subjects, with my hopes, do lie.
For Cupid's darts prefigurate hell's sting;
His quenchless torch foreshows hell's quenchless fire,
Kindling men's wits with lustful lays of sin
Thy wounds my cure, dear Savior! I desire,
To pierce my thoughts, thy fiery cherubin,
By kindling my desires true zeal t'infuse,
Thy love my theme, and Holy Ghost my muse!
1595
From the sequence “The Divine Century of Spiritual Sonnets”.


Барнэби Барнс Взгляни в то зеркало...
(С английского).

В твоём правдивом зеркале видна
редчайшая из всех возможных граций,
с которой никакая не равна.
Красой твоей нельзя налюбоваться.
Но посмотри в то зеркало опять
и будь чуть-чуть добрей к моей печали.
Кто свёл меня с ума - легко понять:
всю силу чувств вложил я в пасторали.
Глянь в зеркало своё и вновь сравни
твою красу с моим безмерным горем.
Насколько тесно связаны они,
как страсть моя сродни с мятежным морем !
Краса и страсть ! Загадка - нет трудней:
которая из этих двух  сильней ?


Barnabe Barnes   Mistress! Behold, in this true speaking Glass
 
Mistress ! Behold, in this true speaking Glass,
Thy Beauty’s graces! of all women rarest!
Where thou may’st find how largely they surpass
And stain in glorious loveliness, the fairest.
But read, sweet Mistress! and behold it nearer!        
Pond’ring my sorrow’s outrage with some pity.
Then shalt thou find no worldly creature dearer,
Than thou to me, thyself, in each Love Ditty!
But, in this Mirror, equally compare
Thy matchless beauty, with mine endless grief!        
There, like thyself none can be found so fair;
Of chiefest pains, there, are my pains the chief.
Betwixt these both, this one doubt shalt thou find!
Whether are, here, extremest, in their kind?
1593
From "Parthenophil and Parthenophe".


Барнэби Барнс   Будь рядом, Муза ! Помоги писать...
(С английского).

Будь рядом, Муза ! Помоги писать.
Всё жду, когда появится желанье.
Бумага и перо - как наказанье,
а мысль кипит и просится в тетрадь
затем, чтоб не молчать, а запылать.
Я - в горести, нуждаюсь в пониманье.
Покуда не сгорит моё страданье,
здесь, у огня, со мною рядом сядь.
Моя любовь не станет холоднее,
раз ты ко мне сочувствия полна,
но если вздумаешь меня забыть;
но если ты в душе мне не верна, -
никто б не оскорбил меня сильнее.
Но знай, что я тебе не стану мстить.



Barnabe Barnes Write! write! help! help, sweet Muse! and never cease!
 
Write! write! help! help, sweet Muse! and never cease!
In endless labours, pens and paper tire!
Until I purchase my long wished Desire.
Brains, with my Reason, never rest in peace!
Waste breathless words! and breathful sighs increase!      
Till of my woes, remorseful, you espy her;
Till she with me, be burnt in equal fire.
I never will, from labour, wits release!
My senses never shall in quiet rest;
Till thou be pitiful, and love alike!      
And if thou never pity my distresses;
Thy cruelty, with endless force shall strike
Upon my wits, to ceaseless writs addrest!
My cares, in hope of some revenge, this lesses.
1593
From "Parthenophil and Parthenophe".
 

 Барнэби Барнс  Блаженство, где твоя обитель ?
(С английского).

Ответь, блаженство, где твоя обитель ?
Не там ли, где пасётся сельский скот,
в полях, где простоватый мирный житель
играет на свирели и поёт ?
Возможно, ты с небесною капеллой
объединилось в пламенной хвале
Создателю - и в облачности белой
поёшь от имени живущих на Земле ?
По разным храмам, где толпится паства,
ищу твои причальные столбы.
Кто до тебя мечтает достучаться,
туда приносят все свои мольбы.
Земля иль небеса твои причалы ?
Но здесь на прочный якорь ты не стало.

Barnabe Barnes Ah, Sweet Content, Where Is Thy Mild Abode?
 
Ah, sweet Content, where, is thy mild abode?
Is it with shepherds and light-hearted swains,
Which sing upon the downs and pipe abroad,
Tending their flocks and cattle on the plains?
Ah, sweet Content, where dost thou safely rest?      
In heaven with angels which the praises sing
Of him that made and rules at his behest
The minds and hearts of every living thing?
Ah, sweet Content, where doth thine harbour hold?
Is it in churches with religious men      
Which please the gods with prayers manifold,
And in their studies meditate it then?
Whether thou dost in heaven, or earth appear,
Be where thou wilt, thou wilt not harbour here!
1593
Fron "Parthenophil and Parthenophe".

 

Барнэби Барнс Оплот надежды...
(С английского).


Оплот надежды, прочная опора,
твердыня духа, каменный заслон,
спасающий народы бастион,
защитник от безумия и вздора,
от голода, нужды, вражды и мора;
создавший нас и давший нам закон,
Властитель мира до конца времён !
К Тебе мы обращаем наши взоры.
Меня не увлекут другие боги.
Ты стал мне светочем на всех путях.
Я с войском, что, не ведая тревоги,
победно мчит на белых скакунах
сквозь впадины и горные отроги
по выбранной Тобой для нас дороге.


Barnabe Barnes "Fortress of hope, anchor of faithful zeal"

 

Fortress of hope, anchor of faithful zeal,
Rock of affiance, bulwark of sure trust,
In whom all nations for salvation must
Put certain confidence of their souls' weal:
Those sacred mysteries, dear Lord, reveal
Of that large volume, righteous and just.
From me, though blinded with this earthly dust
Do not those gracious mysteries conceal;
That I by them, as from some beamsome lamp,
May find the bright and right direction
To my soul, blinded, marching to that camp
Of sacred soldiers whose protection
He that victorious on a white horse rideth
Taketh, and evermore triumphant guideth.
1595
From the sequence "The Divine Century of Spiritual Sonnets".



Барнэби Барнс Рассудок мой устал от огорчений...
(С английского).

Рассудок мой устал от огорчений.
О Муза, хроникёр моих скорбей !
Твои глаза за мною зря следят:
два сторожа - фонтаны подозрений.
Язык твердит - глашатай обвинений, -
что не люблю (в чём я не виноват).
Во мне не сердце - пламенный очаг.
Всегда любовь к тебе одной храня,
оно не ищет прочих увлечений.
Оно росло и зрело только так.
В нём вечный жар любовного огня -
его выковывал Господень гений...
Листву б легчайший ветер разметал,
а сердце - неподатливый металл.


Barnabe Barnes "This careful head, with divers thoughts distressed"

This careful head, with divers thoughts distressed,
My fancy's chronicler, my sorrow's muse;
These watchful eyes, whose heedless aim I curse,
Love's sentinels, and fountains of unrest;
This tongue still trembling, herald fit addressed
To my love's grief (than any torment worse);
This heart, true fortress of my spotless love,
And rageous furnace of my long desire:
Of these, by nature, am I not possessed,
Though nature their first means in me did move.
But thou, dear sweet, with thy love's holy fire,
My head grief's anvil made, with cares oppressed;
Mine eyes, a spring; my tongue, a leaf, wind-shaken;
My heart, a wasteful wilderness forsaken.
1593
From "Parthenophil and Parthenophe".

 

Барнэби Барнс Сжигай меня...
(С английского).

Сжигай меня, обдай желанным жаром,
чей дым милей, чем ладан, для меня.
Взбодри мой разум. Приучай к ударам,
построже всё, что делаю ценя.
Твори всё то, что хочешь, Партенофа.
Дразни, пытай, ошпаривай, позорь.
Заткни свой слух. Не слушай эти строфы.
Убей. На что угодно подзадорь.
Твой взор бросает огненные стрелы,
чтоб те вонзались в цель, животворя,
лишь исцеляя, раненое тело.
Взгрустнув, ты - ночь. Смеёшься, ты - заря.
Сжигай меня ! Измучай, издеваясь.
Но я, служа красе твоей, не каюсь.

Barnabe Barnes "Burn on, sweet fire, for I live by that fuel"

Burn on, sweet fire, for I live by that fuel
Whose smoke is as an incense to my soul.
Each sigh prolongs my smart. Be fierce and cruel,
My fair Parthenophe. Frown and control,
Vex, torture, scald, disgrace me. Do thy will!
Stop up thine ears; with flint immure thine heart,
And kill me with thy looks, if they would kill.
Thine eyes, those crystal phials which impart
The perfect balm to my dead-wounded breast,
Thine eyes, the quivers whence those darts were drawn
Which me to thy love's bondage have addressed;
Thy smile and frown, night-star and daylight's dawn,
Burn on, frown on, vex, stop thine ears, torment me!
More, for thy beauty borne, would not repent me.
1593
From "Parthenophil and Parthenophe".


Барнэби Барнс Отдай мне Сердце...
(С английского).

Отдай мне Сердце ! Не держи в неволе.
Мне без Него нет жизни и пути.
(Пока в плену, так в Сердце и прочти:
спокойно ли ? Не тяжко ли в недоле ?
И как привыкло к поднадзорной роли ?
Легко ли жить всё время взаперти ?).
Ах, Сердце ! Пусть всё станет, как сначала.
Будь вновь моим, как мы привыкли встарь.
Как мне на то умение найти ?
Лишь вспомни, как тогда торжествовало.
Не нужен был судебный секретарь.
Вернись ко мне: ведь Сердце - Ты сама.
И пристав ни к чему, ни пономарь.
Виню Тебя и жду, сходя с ума !

Barnabe Barnes Give me my Heart! For no man liveth heartless!
 
GIVE me my Heart! For no man liveth heartless!
And now deprived of heart, I am but dead,
(And since thou hast it; in his tables read!
Whether he rest at ease, in joys and smartless?
Whether beholding him, thine eyes were dartless?      
Or to what bondage, his enthralment leads?)
Return, dear Heart! and me, to mine restore!
Ah, let me thee possess! Return to me!
I find no means, devoid of skill and artless.
Thither return, where thou triumphed before!      
Let me of him but repossessor be!
And when thou gives to me mine heart again;
Thyself, thou dost bestow! For thou art She,
Whom I call Heart! and of whom, I complain.
 
From "Parthenophil and Parthenophe", 47


Джон Драйден В память мистера Олдхема и другое


Джон Драйден В память мистера Олдхема*
(С английского).

Прощай ! Хоть ведом ты не всем вокруг,
но с давних пор соратник мой и друг.
Единые в баталиях и штормах,
мы выплавлены в двух похожих формах.
В настрое наших лир был тот же звук.
Мы презирали дурней и ворюг.
Один предел нам виделся с начала,
но младший вдруг уже достиг финала.
Так Нис** застрял в лесу, спеша на зов,
а друг уже погиб в руках врагов.
Ты столько сделал - пребольшая лавка !
Когда б не умер, вышла бы прибавка.
В родной язык ты внёс бесценный вклад,
но не было тебе за то услад.
Да ты и не просил их за сатиру,
за жгучесть фраз, за дерзностную лиру.
Обида, хоть не частая отнюдь,
когда желали напрочь оттолкнуть
твои стихи, не выказав вниманья,
как к выкладке плодов до созреванья,
ища в них только сладкого звучанья...

Итак прощай ! Как видно, Рок хотел,

чтоб рано умер новый наш Марцелл***.

(Забракованный вариант:
Итак прощай ! Хочу, чтоб каждый знал,
что нас покинул новый Марциал*** ).
Ты должен быть увит и лавром и плющом,
но ночь накрыла траурным плащом.

John Dryden To the Memory of Mr Oldham*

Farewell, too little and too lately known,
Whom I began to think and call my own;
For sure our souls were near ally'd; and thine
Cast in the same poetic mould with mine.
One common note on either lyre did strike,
And knaves and fools we both abhorr'd alike:
To the same goal did both our studies drive,
The last set out the soonest did arrive.
Thus Nisus** fell upon the slippery place,
While his young friend perform'd and won the race.
Of early ripe! to thy abundant store
What could advancing age have added more?
It might (what nature never gives the young)
Have taught the numbers of thy native tongue.
But satire needs not those, and wit will shine
Through the harsh cadence of a rugged line.
A noble error, and but seldom made,
When poets are by too much force betray'd.
Thy generous fruits, though gather'd ere their prime
Still show'd a quickness; and maturing time
But mellows what we write to the dull sweets of rhyme.
Once more, hail and farewell; farewell thou young,
But ah too short, Marcellus*** of our tongue;
Thy brows with ivy, and with laurels bound;
But fate and gloomy night encompass thee around.

Примечания.
*Джон Олдхем (1653-1683) - английский поэт-сатирик, переводчик Ювенала.
Учился в Оксфорде. Резко отзывался о католиках, в том числе об иезуитах.
Его творчество с высокой похвалой, помимо Джона Драйдена, оценили
граф Рочестер и другие поэты, их современники.
**Нис - юный самоотверженный воин, сопровождавший Энея во время его странствий
и войн с италиками. О его гибели рассказывается в "Энеиде" Вергилия.
***Казалось логичным, что Джон Драйден должен был сравнить своего друга поэта с кем-то из знаменитых поэтов прошлого, например эпиграммиста Марциала, но по ошибке упомянул кого-то из знаменитой римской семьи Марцеллов. Сведущие коимментаторы, в том числе А.Лукьянов сообщают, что никакой ошибки Джон Драйден не сделал. Он имел в виду не поэта, а молодого Марка Клавдия Марцелла, (42 г. до н.э. -23 г. до н.э.),  племянника императора Августа. Тот всерьёз рассматривался Августом в качестве преемника будущего императора Октавиана. На беду Марк Клавдий Марцелл умер совсем молодым. Ранняя смерть  царственного юноши представилась Драйдену аналогом судьбы его ещё не раскрывшего всех своих способностей молодого друга поэта Джона Олдхема.


Джон Драйден Прощай, неблагодарный предатель !
(С английского).

Прощай, забывший обещанья !
Прощай, дикарь, несущий бредь !
И пусть невинные созданья
таким, как ты, не верят впредь.
Восторг от рокового шага
не передать, слаба бумага.
Но лишь на краткий миг то благо,
а дальше хочется сгореть.

Ты смог так ловко обмануть:
молил страдальца пожалеть...
Добился своего - и в путь,
а жертва уж попалась в сеть.
Хоть сетуй - никакого смысла.
Судьба на ниточке повисла.
Недолгое блаженство скисло...
Другого не любить мне впредь.

Ты клялся страстно, но притворно -
мечтая призом овладеть,
а, выиграв, исчез проворно
и стал бессовестно свистеть.
Своё сокровище нам надо
вручить достойному награды.
Когда ж лишь смерть для нас отрада,
тогда милее умереть.

John Dryden Farwell, Ungrateful Traitor

Farwell, ungrateful traitor,
Farewell my perjured swain,
Let never injured creature
Believe a man again.
The pleasure of possessing
Surpasses all expressing,
But 'tis too short a blessing,
And love too long a pain.

'Tis easy to deceive us
In pity of your pain,
But when we love you leave us
To rail at you in vain.
Before we have descried it,
There is no bliss beside it,
But she that once has tried it
Will never love again.

The passion you pretended
Was only to obtain,
But when the charm is ended
The charmer you disdain.
Your love by ours we measure
Till we have lost our treasure,
But dying is a pleasure,
When living is a pain.


Джон Драйден Спокойный вечер
(С английского).

Спокойный вечер. Небо было чистым.
Пришёл Аминтас, вслед за ним и я.
Весна влекла цветением душистым
и сладострастным пеньем соловья.
Заслушалась. Он лёг, вздыхая, рядом.
Казалось, в нём кузнечные меха.
Я разразилась озорным каскадом:
рассыпала своё ха-ха-ха-ха.

Он покраснел, унял избыток пыла.
Слегка притих, отпрянув от меня.
Но я его улыбкой подбодрила.
Добавила ему чуток огня.
Он вскрикнул: "Сильвия ! Умру от муки.
Не будь жестокой. Не свершай греха".
Уже к моей груди придвинул руки -
и слышит вновь моё ха-ха-ха-ха.

Он съёжился, испуганный до дрожи.
Мне стало жаль столь робкого юнца.
Шепнула: "Нет здесь никого, похоже".
Щекой коснулась до его лица.
Он стал смелее, встретив пониманье.
Мы не заметили прихода пастуха.
Он нас увидел посреди лобзанья -
и грянуло его ха-ха-ха-ха.

John Dryden Calm was the even, and clear was the sky.  
Song: from "An Evening's Love".

Calm was the even, and clear was the sky,
     And the new budding flowers did spring,
When all alone went Amyntas and I
     To hear the sweet nightingale sing;
I sate, and he laid him down by me;
     But scarcely his breath he could draw;
For when with a fear, he began to draw near,
     He was dash'd with A ha ha ha ha!
 
He blush'd to himself, and lay still for a while,
     And his modesty curb'd his desire;
But straight I convinc'd all his fear with a smile,
     Which added new flames to his fire.
O Silvia, said he, you are cruel,
     To keep your poor lover in awe;
Then once more he press'd with his hand to my breast,
     But was dash'd with A ha ha ha ha !

I knew 'twas his passion that caus'd all his fear;
     And therefore I pitied his case:
I whisper'd him softly, there's nobody near,
     And laid my cheek close to his face:
But as he grew bolder and bolder,
     A shepherd came by us and saw;
And just as our bliss we began with a kiss,
     He laugh'd out with A ha ha ha ha!

Джон Драйвен Эпитафия на гробнице сэру Пэлмсу Фэрборну в Вестминстерском аббатстве.
(С английского).

Под мрамором лежит твой прах:
примером нам, врагам - на страх.
Ты - символ, берегущий города.
О Фэрборн, чья душа горда,
хоть и не минула беда.
Живой и мёртвый, ты - святыня,
защитник вверенной твердыни.
Ты с турками, попав на Крит,
сражался как достойный бритт.
Твой меч знаком упрямым маврам.
Отвага увенчалась лавром.
Ты с юности привык к литаврам.
И юность, и цветенье лет
в твоей судьбе - один сюжет,
где над тобой был горний свет,
и Доблесть процвела в эфире,
как пламя в вышине, - лишь шире.
И ты стал свят в своём мундире.
Ещё неведом генерал,
чтоб так же доблестно он пал
и за кого бы так же мстили:
вслед тысячи врагов сразили...
Лишь скорбной памятью жива,
гробницу возвела вдова.

John Dryden Epitaph on Sir Palmes Fairborne's Tomb in Westminster Abbey.

Yee sacred reliques which your marble keepe,
Heere undisturb'd by warrs, in quiet sleepe;
Discharge the trust which when it was below
Fairborne's disdaunted [originally undaunted] soul did undergoe:
And be the towns Palladium from the foe.
Alive and dead these walls he will defend:
Great actions great examples must attend.
The Candian siege his early valour knew;
Where Turkish blood did his young hands imbrew:
From thence returning with deserv'd applause,
Against ye Moores his well-fleshed sword he draws
The fame, the courage, and the fame ye cause.
His youth and age, his life and death combine:
As in some great and regular design,
All of a piece, throughout, and all divine.
Still neerer heaven his vertue shone more bright
Like rising flames expanding in their height;
The Martyrs glory crown'd ye souldiers fight.
More bravely British Generall never fell:
Nor Generall's death was e're revenged so well.
Which his pleas'd eyes beheld before their close,
Follow'd by thousand victims of his foes.
To his lamented losse for times to come,
his pious widowe consecrates this tomb."

Примечание.
Пэлмс Фэрнборн (1644-1680) - с юных лет служил профессиональным наёмником,"солдатом удачи", в частности воевал против турок во время осады Кандии, служил в британских войсках в Северной Африке. Дуэлянт. Поднимался в чинах. Был введён в рыцарское достоинство. В 1680 г. стал начальником гарнизона в Танжере. 24 октября 1680 г. был убит мавританской пулей.!
 


Джон Драйден "Жизнь - обманщица" и др.

Джон Драйден Жизнь - обманщица
(С английского).

Смотрю на жизнь, какая та плутовка:
манит мечтой - пустышкой дразнит ловко.
Простак храбрится: "Вновь не обманусь".
А жизнь готовит новенькую гнусь:
и лжёт, и всё сулит благоволенье;
побАлует - и ввергнет в разоренье.
Увы ! Былые годы не вернёшь
и будешь рад тому, что сбережёшь.
Жизнь ставит всевозможные помехи -
среди обломков нелегки успехи.
Мечтал об алхимическом богатстве -

а в старости пора с котомкой знаться.


Вариант 6-й строки:

чуть приласкав, повергнет в разоренье,


John Dryden  Life a Cheat

When I consider life, 'tis all a cheat;
Yet, fooled with hope, men favour the deceit;
Trust on, and think to-morrow will repay:
To-morrow's falser than the former day;
Lies worse; and while it says, we shall be blessed
With some new joys, cuts off what we possessed.
Strange cozenage! none would live past years again,
Yet all hope pleasure in what yet remain;
And, from the dregs of life, think to receive
What the first sprightly running could not give.
I'm tired with waiting for this chemic gold,
Which fools us young, and beggars us when old.

 

Джон Драйден Гимн на канун дня Святого Иоанна
(С английского).

Пророк из леса ! Эхом неустанным
звучит тебе хвала над Иорданом,
и песни в честь тебя под небеса
с любовью шлют земные голоса.

Приплыл гонец с Олимпа с хитрым планом:
узнать, что ты вещал израильтянам,
и разузнать весь перечень чудес,
что ты вершил по манию небес.

Он слушал и дивился всё сильнее,
а сам нёс толпам только ахинею.
Лишь ты касался глубины сердец,
как будто речь ведёт сам Бог Отец.

В пустыне, в чащах горного отрога,
уверовал ты в истинного Бога.
Когда явился Божий Сын в наш свет,
ты мог с им обсуждать любой секрет.

Hymn For St. John's Eve

O sylvan prophet! whose eternal fame
Echoes from Judah's hills and Jordan's stream;
The music of our numbers raise,
And tune our voices to thy praise.

A messenger from high Olympus came
To bear the tidings of thy life and name,
And told thy sire each prodigy
That Heaven designed to work in thee.

Hearing the news, and doubting in surprise,
His falt'ring speech in fettered accent dies;
But Providence, with happy choice,
In thee restored thy father's voice.

In the recess of Nature's dark abode,
Though still enclosed, yet knewest thou thy God;
Whilst each glad parent told and blessed
The secrets of each other's breast.


Джон Драйден Троил и Крессида*
(С английского).

Будь стойким без упрёка,
не стань игрушкой рока.
Блаженна ль жизнь, когда любовь уйдёт ?
Нет ! Хоть любовь всю ночь не даст покоя,
хотя весь день заботами гнетёт -
но даст нам наслаждение такое,
что в час с души слетает всякий гнёт.

Оценят ли высоко ?
Осудят ли жестоко ?
За миг свиданья нужно пострадать.
Любовникам не помнятся мученья.
Им хочется томиться и вздыхать.
Они упрямо сносят огорченья
в надежде стать счастливыми опять.
 

John Dryden Troilus And Cressida*

Can life be a blessing,
Or worth the possessing,
Can life be a blessing if love were away?
Ah no! though our love all night keep us waking,
And though he torment us with cares all the day,
Yet he sweetens, he sweetens our pains in the taking,
There's an hour at the last, there's an hour to repay.

In ev'ry possessing,
The ravishing blessing,
In ev'ry possessing the fruit of our pain,
Poor lovers forget long ages of anguish,
Whate'er they have suffer'd and done to obtain;
'Tis a pleasure, a pleasure to sigh and to languish,
When we hope, when we hope to be happy again.

Примечание.
*Троил и Крессида - герои целого ряда средневековых сочинений на тему
Троянской войны. Среди этих сочинений новелла Боккаччо и большая блестящая
поэма Джеффри Чосера. Всемирную известность эти литературные герои приобрели благодаря пьесе Шекспира, которая одновременно соединяет в себе черты исторического повествования, трагедии и комедии.
Эта пьеса, впервые поставленная в Лондоне в1602 г.,  опублиеована в русских переводах
А.Фёдорова (1903 г.); Л.С.Некора (1949 г.); Татьяны Гнедич (1959 г.) и
Александра Владимировича Флори (2008 г.).

 Троил - молодой неопытный в любви царевич, сын царя Приама, один из младших братьев Гектора. Он беззаветно влюблён в красавицу Крессиду и добивается взаимности, благодаря помощи её дяди Пандара. Крессида - молодая вдова, дочь жреца Калхаса. Жрец бежит из осаждённой Трои в греческий стан. Греки берут в плен одного из Троянских вождей Антенора. Калхас предлагает грекам отпустить пленника в обмен на его дочь. За Крессидой является один из вождей греков Диомед. Крессида - как податливая жертва обстоятельств - вынуждена признать его своим новым избранником.
Стихотворение Джона Драйдена ничего об этом не рассказывает, но написано под впечатлением Шекспировской пьесы.


Джон Драйден Скрытое пламя
(С английского).


Во мне огонь; он сердце опалил,
но хоть и жгуч, да дорог мне и мил.
Всегда во мне, и днями и ночами.
Скорей умру, чем загашу то пламя.


А друг не знает. Тайна заперта.
Не выдадут глаза. Смолчат уста.
Я не вздыхаю. Прячу боль и слёзы.
И льются капли - как роса на розы.


Уж сердце стало таять как смола,
и скоро страсть сожжёт меня дотла.
Не даст ли вера мне успокоенье ?
А пламя не унять ни на мгновенье.


Ловлю в его глазах отрадный свет.
Пока молчу, не страшно что в ответ.
В итоге, затаившись. онемела...
Не упаду, раз рваться вверх не смела.


John Dryden Hidden Flame


I feed a flame within, which so torments me  
That it both pains my heart, and yet contents me:  
'Tis such a pleasing smart, and I so love it,  
That I had rather die than once remove it.  
 
Yet he, for whom I grieve, shall never know it;          
My tongue does not betray, nor my eyes show it.  
Not a sigh, nor a tear, my pain discloses,  
But they fall silently, like dew on roses.  
 
Thus, to prevent my Love from being cruel,  
My heart 's the sacrifice, as 'tis the fuel;  
And while I suffer this to give him quiet,  
My faith rewards my love, though he deny it.  
 
On his eyes will I gaze, and there delight me;  
While I conceal my love no frown can fright me.  
To be more happy I dare not aspire,  
Nor can I fall more low, mounting no higher.     
 

Джон Драйден    Грёзы
(С английского).

Мечты нам мало говорят о фактах.
Все грёзы - вроде пантомим в антрактах.
В них несусветный кавардак:
то царский двор, то сбор бродяг.
И лёгкий дым и тот, что дует жутко -
потом все вместе нас лишат рассудка.
Приснятся монстры: целые стада,
каких нигде не будет никогда.
Случается, что что-то из былого,
крутясь в мозгу, припомнится нам снова.
Вдруг сказку няньки можем мы опять,
став взрослыми за истину признать.
Заснув, свои дела решаем ночью
да хвастаемся вымышленною мочью.
Так гончая во сне рвёт зверя в клочья.
В итоге: что ни сон, любой - химера:
абсурдны - в меру или свыше меры.
 
John Dryden Dreams

Dreams are but interludes which Fancy makes;
When monarch Reason sleeps, this mimic wakes:
Compounds a medley of disjointed things,
A mob of cobblers, and a court of kings:
Light fumes are merry, grosser fumes are sad;
Both are the reasonable soul run mad;
And many monstrous forms in sleep we see,
That neither were, nor are, nor e'er can be.
Sometimes forgotten things long cast behind
Rush forward in the brain, and come to mind.
The nurse's legends are for truths received,
And the man dreams but what the boy believed.
Sometimes we but rehearse a former play,
The night restores our actions done by day;
As hounds in sleep will open for their prey.
In short, the farce of dreams is of a piece,
Chimeras all; and more absurd, or less.
 
 
 

Джон Драйден Майская Королева
(С английского).

I.
Под танцы и весёлые напевы
для назначенья Майской Королевы,
как полагалось каждый год,
собрался весь девичий хоровод.
Филлиду выбрали, а та - нежданно -
гирлянды не берёт, не видя Пана.

II,
Впрямь, Пан-флейтист не появился что-то,
и Граций не было, и не было Эрота.
Любезный бог всех сладостных страстей
сломал свой лук. Ему не до затей.
Ручается отставить всё веселье,
пока не будет Пана со свирелью.

III.
Остыньте, пастухи. Прервите праздник,
раз до поры стал кислым бог-проказник.
Но тот, кто до девичьих чар охоч,
обняв наяду, кинь свой посох прочь.
Украсит миртом краше ожерелья...
А Пан придёт - взбодрит не хуже зелья.

(И вновь начнутся танцы перед троном:
пастушки - в белом, пастухи - в зелёном).

John Dryden Beautiful Lady of the May

I.
A quire of bright beauties in spring did appear,
To choose a May-lady to govern the year;
All the nymphs were in white, and the shepherds in green,
The garland was given, and Phillis was queen;
But Phillis refused it, and sighing did say,
I'll not wear a garland while Pan is away.

II.
While Pan and fair Syrinx are fled from our shore,
The Graces are banished, and Love is no more:
The soft god of pleasure that warmed our desires
Has broken his bow, and extinguished his fires,
And vows that himself and his mother will mourn,
Till Pan and fair Syrinx in triumph return.

III.
Forbear your addresses, and court us no more,
For we will perform what the Deity swore:
But, if you dare think of deserving our charms,
Away with your sheephooks, and take to your arms;
Then laurels and myrtles your brows shall adorn,
When Pan and his son and fair Syrinx return.  
 

Джон Дпайден  Песенка
(С английского).

I.
Аминтас лёг на землю, плача
всерьёз, не то играя роль.
Вздыхал, твердя про неудачу;
звал Хлою, чтоб смягчила боль.
"Прильни к устам, своих не пряча
и облегчи мою юдоль !"

II.
Страдал, твердя про неудачу;
звал Хлою, чтоб смягчила боль.
"Люблю, напрасно время трачу.
Ведь я не щёголь, просто голь.
Но улыбнись мне, губ не пряча;
и облегчи мою юдоль !"

III.
А Хлоя думает иначе
и нежно шепчет: "Ты - король".
И шутит: "Вот ведь незадача,
что страсть тебе приносит боль.
Целуй меня. Я губ не прячу.
Я облегчу твою юдоль".

IV.
"Ты верным чувством всех богаче.
Ты хочешь ласки - что ж, изволь !
Ты любишь жизнь, а я - тем паче.
А смерть подальше отфутболь.
Целуй меня. Я губ не прячу
и облегчу твою юдоль".

John Dryden Roundelay

I.
Chloe found Amyntas lying,
All in tears, upon the plain,
Sighing to himself, and crying,
Wretched I, to love in vain!
Kiss me, dear, before my dying;
Kiss me once, and ease my pain.

II.
Sighing to himself, and crying,
Wretched I, to love in vain!
Ever scorning, and denying
To reward your faithful swain.
Kiss me, dear, before my dying;
Kiss me once, and ease my pain.

III.
Ever scorning, and denying
To reward your faithful swain.---
Chloe, laughing at his crying,
Told him, that he loved in vain.
Kiss me, dear, before my dying;
Kiss me once, and ease my pain.

IV.
Chloe, laughing at his crying,
Told him, that he loved in vain;
But, repenting, and complying,
When he kissed, she kissed again:
Kissed him up, before his dying;
Kissed him up, and eased his pain.


Джон Драйден " Счастливец" и др.

Джон Драйден   Счастливец
(С английского).

Блажен познавший высшую ступень
отрады  в свой счастливый день.
Он скажет в тот редчайший раз:
"Грядущее темно, но я живу сейчас !
Будь сушь, будь грязь ! Пусть дождь, пусть зной !
Та радость, что познал, теперь навек со мной.
Над прошлым даже Небеса, и те, не властны.
Так кто ж отнимет день, что прожит мной прекрасно ?"

John Dryden Happy the man...

Happy the man, and happy he alone,
He who can call today his own:
He who, secure within, can say,
Tomorrow do thy worst, for I have lived today.
Be fair or foul or rain or shine
The joys I have possessed, in spite of fate, are mine.
Not Heaven itself upon the past has power,
But what has been, has been, and I have had my hour.


Примечание.

1.Джон Драйден (1631-1700) - английский поэт, драматург, критик, баснописец.

2. Приведённое стихотворение, в разное время удачно и точно переведено

А.В.Лукьяновым и А.В.Флорей.


Джон Драйден   Загадка

(С английского).

 Грек, итальянец, следом англичанин -
восторг от их творений непрестанен.
Грек был отмечен мудростью отменной.
Второй был тоже признан всей Вселенной.
Природа, вечно умножая силы, -
всю мощь тех Первых в Третьего вложила.

John Dryden   Тrivia Question

Three poets, in three distant ages born
Greece, Italy, and England did adorn.
The first in loftiness of thought surpassed,
The next in majesty, in both the last:
The force of Nature could no farther go;
To make a third, she joined the former two.

Примечание.
В "Загадке", по всей видимости, говорится о Гомере, Вергилии и Мильтоне.


Джон Драйден Пленительная красота
(С английского).

В тебе небесное начало.
К тебе влекла меня мечта.
Я дрался, чтоб чужой не стала

пленительная красота.

Удача пособляет принцам,
ведущим битву за успех.
Сердца становятся гостинцем
тому, кто бесшабашней всех.

Но, проиграв своё сраженье,
 чтоб взять реванш и смыть позор,

соперник мой без промедленья

готовит новый трудный спор.

Как знать, не сделает ли трусом
меня моя святая страсть,
как всех вокруг сочту я гнусом,
решившим милую украсть ?

John Dryden * * *

You charm'd me not with that fair face
Though it was all divine:
To be another's is the grace,
That makes me wish you mine.

The Gods and Fortune take their part
Who like young monarchs fight;
And boldly dare invade that heart
Which is another's right.

First mad with hope we undertake
To pull up every bar;
But once possess'd, we faintly make
A dull defensive war.

Now every friend is turn'd a foe
In hope to get our store:
And passion makes us cowards grow,
Which made us brave before. 


Примечание.

Как выяснилось, это стихотворение более удачно и верно уже давно было переведено

А.В.Лукьяновым.


Джон Драйден Прекрасная иностранка. Песня.
С английского).

Красой ты губишь мой покой,
в тебе ж тревоги никакой.
Пришла, так с самого начала
моей властительницей стала.
Побывши рядом день-другой,
обвит цепочкою тугой,
и сердце стало жарче биться
в надежде ближе подступиться.
Твои улыбка или взгляд
победоноснее армад.
Будь с войском - войско одолеем,
тебя ж  почтим и возлелеем.
От магии в твоих глазах
в сердцах окрест и страсть и страх.
Ты сразу каждого пленила.
Покинув, лучше б всех убила.

John Dryden The Fair Stranger. A Song

Happy and free, securely blest,
No beauty could disturb my rest;
My amorous heart was in despair
To find a new victorious fair:
Till you, descending on our plains,
With foreign force renew my chains;
Where now you rule without control,
The mighty sovereign of my soul.
Your smiles have more of conquering charms,
Than all your native country's arms;
Their troops we can expel with ease,
Who vanquish only when we please.
But in your eyes, O! there's the spell!
Who can see them, and not rebel?
You make us captives by your stay;
Yet kill us if you go away.


Джон Драйден Счастливый миг
(С английского).

Как сердце ни страдает, всё едино:
пока в уме, её я не покину.
Она нежна и прелести полна,
когда со мной, и Смерть мне не страшна.
Достаточно сочувственного взгляда -
и прочь тоска; и вновь в душе отрада.
Когда грущу, страдая от обид,
меня её улыбчивость бодрит.

Гоня печаль, терзающую круто,
она дарит счастливые минуты.
Хотя года уж старили меня,
мы без блаженства не жили ни дня.
От дряхлости спасала оборона
за дверью под охраной Купидона.
Хоть время мчит и Смерть уж у ворот,
Любовь при нас - пока живём, не мрёт.

John Dryden One Happy Moment

NO, no, poor suff'ring Heart, no Change endeavour,
Choose to sustain the smart, rather than leave her;
My ravish'd eyes behold such charms about her,
I can die with her, but not live without her:
One tender Sigh of hers to see me languish,
Will more than pay the price of my past anguish:
Beware, O cruel Fair, how you smile on me,
'Twas a kind look of yours that has undone me.

Love has in store for me one happy minute,
And She will end my pain who did begin it;
Then no day void of bliss, or pleasure leaving,
Ages shall slide away without perceiving:
Cupid shall guard the door the more to please us,
And keep out Time and Death, when they would seize us:
Time and Death shall depart, and say in flying,
Love has found out a way to live, by dying.


Джон Драйден  Песня о юной леди, покинувшей город весной
(С английского).

1
От зимних бурь где снег, где лёд.
весенний месяц - без цветенья.
Какой-то сумасшедший год.
И птицы не заводят пенья.
Всё дело в Хлое: где она,
туда умчалась и весна.

2
Нет Хлои - тяжкая беда.
Влюблён - и  нет другой отрады.
Была и скрылась - ни следа.
Меня терзают муки ада,
а дар спасать от лютых ран
одной моей беглянке дан.

3
О Бог Любви, творец Лица,
что крепче и сильнее Веры
умеет покорять сердца,
красуясь свыше всякой меры ! -
Зачем не поступил мудрей:
не сделал Хлою чуть добрей ?

4
Когда войдёт в священный храм,
где тьма молельщиков простёрта,
пусть мёртвых воскрешает там,
неважно кто какого сорта.
И я бы тоже быть хотел
меж оживлённых Хлоей тел.

(пред нею лёжа весь в крови
во имя торжества любви).


John Dryden
 A Song To A Fair Young Lady Going Out Of Town In The Spring

1.
Ask not the cause why sullen spring
So long delays her flowers to bear;
Why warbling birds forget to sing,
And winter storms invert the year;
Chloris is gone, and Fate provides
To make it spring where she resides.

2.
Chloris is gone, the cruel fair;
She cast not back a pitying eye;
But left her lover in despair,
To sigh, to languish, and to die:
Ah, how can those fair eyes endure
To give the wounds they will not cure!

3.
Great god of love, why hast thou made
A face that can all hearts command,
That all religions can invade,
And change the laws of every land?
Where thou hadst plac'd such pow'r before,
Thou shouldst have made her mercy more.

4.
When Chloris to the temple comes,
Adoring crowds before her fall;
She can restore the dead from tombs,
And ev'ry life but mine recall.
I only am by love designed
To be the victim for mankind.


 

Джон Драйден Как сладка любовь
(С английского).

С восторгом, с молодою страстью,
в любви лишь прелести ценя,
впервые познаём мы счастье
от жгучести её огня.
Любовь - источник наслажденья,
с которым нет ни в чём сравненья.

Сплетаемые крепче руки -
опора любящим сердцам.
Где двое слёзы льют в разлуке -
они целительный бальзам,
а не сгодится для леченья -
поможет облегчить успенье.

Любовь и время нам охотно
вручают ценные дары.
Любовники живут вольготно,
но, к сожаленью, - до поры.
Потом скупеют доброхоты -
бедней становятся щедроты.

Любовь с речным разливом схожа:
сперва вздувается поток;
бушует, всякого тревожа;
потом уходит в должный срок.
А в старости все наводненья -
лишь слякоть и недоуменье.

John Dryden  Ah, how sweet is to love...

Ah, how sweet it is to love!
Ah, how gay is young Desire!
And what pleasing pains we prove
When we first approach Love's fire!
Pains of love be sweeter far
Than all other pleasures are.

Sighs which are from lovers blown
Do but gently heave the heart:
Ev'n the tears they shed alone
Cure, like trickling balm, their smart:
Lovers, when they lose their breath,
Bleed away in easy death.

Love and Time with reverence use,
Treat them like a parting friend;
Nor the golden gifts refuse
Which in youth sincere they send:
For each year their price is more,
And they less simple than before.

Love, like spring-tides full and high,
Swells in every youthful vein;
But each tide does less supply,
Till they quite shrink in again:
If a flow in age appear,
'Tis but rain, and runs not clear.


Джон Драйден    О души без небесного огня !...
(С английского).

О души без пламени чистых небес,
в чьих жирных умах лишь земной интерес !
Вы бодро и нагло приходите в храм
с претензией, будто угодны Богам.

John Dryden * * *

O souls, in whom no heavenly fire is found,
Fat minds, and ever grovelling on the ground!
We bring our manners to the blest abodes,
And think what pleases us must please the Gods.



Джон Драйден Человечество
(С английского).

Все взрослые - вроде высоких детей.
Желания у всех непостоянны:
порой они чрезмерны, порой пусты.
Душа, что скрыта в тёмном помещенье,
становится внутри него незрячей:
как крот в земле, копается вслепую -
рождает дурь, выходит с ней на свет
и на показ Вселенной.

John Dryden Mankind

Men are but children of a larger growth;
Our appetites are apt to change as theirs,
And full as craving too, and full as vain;
And yet the soul, shut up in her dark room,
Viewing so clear abroad, at home sees nothing;
But, like a mole in earth, busy and blind,
Works all her folly up, and casts it outward
To the world's open view.



Джон Драйден На смерть виконта Данди
(С английского).

Ты оказался лучшим из шотландцев,
спасавшим край от власти иностранцев.
Теперь ушёл. Другие люди там.
Отобран местный трон. Сменился храм.
Шотландия и ты не жили врозь.
Не думали об этом, а пришлось.
Ты пал как вождь, не знавший укоризны.
Был чёрный день в судьбе твоей отчизны.

John Dryden
Upon the Death of the Viscount of Dundee*

O last and best of Scots! who didst maintain
Thy country's freedom from a foreign reign;
New people fill the land now thou art gone,
New gods the temples, and new kings the throne.
Scotland and thou did each in other live;
Nor wouldst thou her, nor could she thee survive.
Farewell! who, dying, didst support the state,
And couldst not fall but with thy country's fate.

Примечание.
*Виконт Данди (1649-1689) - Джон Грэм Клеверхауз - полулегендарный исторический деятель, первый носитель указанного наследственного титула, который был упразднён после его смерти за отсутствием прямых наследников. Титул
был восстановлен в Англии только в 1953 году. Этот герой стал военным
предводителем нескольких кланов шотландских горцев; был католиком, сторонником
династии Стюартов, одним из вождей якобитов; принял участие в жестоком подавлении восстания пресвитериан.
В романах Вальтера Скотта: "Пуритане", "Ламмермурская невеста" - он представлен
как рыцарь на белом коне, как "Красавчик Данди" ("Bonnie Dundee"). Cогласно легенде пули его не брали. Его убила серебрянная пуговица с собственного камзола. Он погиб в бою в ущелье Киллиенкранки, когда горцы под его водительством дали отпор отряду Вильгельма Оранского.




Джон Драйден Эпитафия Леди Уитмор
(С английского).

В тебе был клад: ярка, добра, верна,
надёжный друг и нежная жена.
Спокойно спи ! Твой муж возвёл гробницу -
в тоске постиг: кого пришлось лишиться.
Пусть девушки спешат со всех сторон,
чтоб первыми отдать тебе поклон,
и лучших черт твоих хоть половину
заимствуют на долгую судьбину.
И пусть обеты, как и ты, блюдут,
чтоб так же чтили их, когда помрут.

John Dryden   Epitaph on the Lady Whitmore

Fair, kind, and true, a treasure each alone,
A wife, a mistress, and a friend, in one;
Rest in this tomb, raised at thy husband's cost,
Here sadly summing, what he had, and lost.
Come, virgins, ere in equal bands ye join,
Come first and offer at her sacred shrine;
Pray but for half the virtues of this wife,
Compound for all the rest, with longer life;
And wish your vows, like hers, may be returned,
So loved when living, and, when dead, so mourned.

Примечания.
Леди Уитмор - Frances Whimore (1666-1695) - по мужу Мидделтон. Одна из придворных дам королевы Марии II. Она изображена на портрете, написанном художником Неллером (Godfrey Kneller). Либо речь идёт о её матери Frances Brooke
(1640-1690) - по мужу Whitmore. Она известна, наряду с другими придворными дамами, по коллекции картин художника Питера Лели "Виндзорские красавицы".


Ричард Уилбер Взгляд в историю и др.

Ричард Уилбер  Взгляд в историю
(С английского).
I
На снимке Мэтью Брэди* пять солдат:
все пали наземь с мукою во взоре.
Как я хочу, чтоб ожил тот отряд !
Я - сирота, как Гамлет в лютом горе.

Отцы мои - отважные бойцы,
замолкшие в янтарной атмосфере;
по внешности не просто молодцы -
отшельники, незыблемые в вере.

Дорога, силясь, вьётся по холму.
Палатки и деревья по карнизу.
Оружие убитым ни к чему.
Простор достался во владенье бризу.

А в чаще - вспышки, орудийный гром.
Бойцы ! Опять за лесом канонада.
Мы отстоим ту пустошь за холмом.
Мы помним долг и как нам биться надо.

II
То перед нами - не Бирнамский Лес
и вовсе не Троянская равнина,
где шквал огня плывёт наперерез...
История богата на картины.

И в ней конец всему обычно прост.
Как в море: нет бортов, чтоб не взрастила
на них вода свой илистый нарост.
Все старые калоши - как могилы.

Таков почти любой мемориал.
Куда ни глянут облака в кочевье,
куда бы луч небесный ни взирал -
повсюду мёртвые каменья и деревья.

III
Моряк, пришедший с войны,
я тщетно хочу снискать
желанной мне тишины,
хоть землю обрёл опять.

Мёртвым уже не суметь
мне диктовать приказы,
если не смогут впредь
жить по второму разу.

Буду блистать в лазури,
гордый, когда сумею
ходить в леопардовой шкуре
и в коже морского змея.

Взмою с волною ловко
и не скачусь под уклон:
выкажу сноровку

предка из давних времён.

Стану похож - раз навсегда -
на самовзращённый каштан,
который рисует вода,
рождая живой фонтан.

Richard Wilbur Looking into History

I.
Five soldiers fixed by Mathew Brady’s eye  
Stand in a land subdued beyond belief.  
Belief might lend them life again. I try
Like orphaned Hamlet working up his grief

To see my spellbound fathers in these men  
Who, breathless in their amber atmosphere,  
Show but the postures men affected then  
And the hermit faces of a finished year.

The guns and gear and all are strange until  
Beyond the tents I glimpse a file of trees  
Verging a road that struggles up a hill.  
They’re sycamores.
                    The long-abated breeze

Flares in those boughs I know, and hauls the sound  
Of guns and a great forest in distress.
Fathers, I know my cause, and we are bound  
Beyond that hill to fight at Wilderness.

II.
But trick your eyes with Birnam Wood, or think  
How fire-cast shadows of the bankside trees  
Rode on the back of Simois to sink
In the wide waters. Reflect how history’s

Changes are like the sea’s, which mauls and mulls  
Its salvage of the world in shifty waves,
Shrouding in evergreen the oldest hulls
And yielding views of its confounded graves

To the new moon, the sun, or any eye  
That in its shallow shoreward version sees
The pebbles charging with a deathless cry  
And carageen memorials of trees.

III.
Now, old man of the sea,  
I start to understand:
The will will find no stillness
Back in a stilled land.

The dead give no command  
And shall not find their voice  
Till they be mustered by  
Some present fatal choice.

Let me now rejoice
In all impostures, take
The shape of lion or leopard,
Boar, or watery snake,

Or like the comber break,  
Yet in the end stand fast  
And by some fervent fraud  
Father the waiting past,

Resembling at the last
The self-established tree
That draws all waters toward  
Its live formality.

Примечания.
*Мэтью Брэди (1822-1896) - историк с камерой, его называют отцом американской
фотожурналистики. В его фотоснимках запечатлена американская гражданская война
1861-1865 гг.


Ричард Уилбер Июньский свет
(С английского).


Твой голос мне ожёг не только уши.
Я услыхал его июньским днём.
Был у окна, и ты предстала в нём
в воздушной оболочке мягче плюша,
по-летнему пронизанной огнём.

Ты, вспыхнувши в порыве озорном,
схватила плод и бросила мне грушу,
уверенно, как знала, что не струшу,
как бы плеснула колдовским вином.
Фатальный жест перевернул мне душу.

Весёлый дар твой под журчащий смех
пал в руки мне священной благодатью -
как небеса открыли мне объятья -
таким был древний вечный дар для всех.

Richard Wilbur June Light

Your voice, with clear location of June days,
Called me outside the window. You were there,
Light yet composed, as in the just soft stare
Of uncontested summer all things raise
Plainly their seeming into seamless air.

Then your love looked as simple and entire
As that picked pear you tossed me, and your face
As legible as pearskin’s fleck and trace,
Which promise always wine, by mottled fire
More fatal fleshed than ever human grace.

And your gay gift—Oh when I saw it fall
Into my hands, through all that naive light,
It seemed as blessed with truth and new delight
As must have been the first great gift of all.


Ричард Уилбер Свадебный тост
(С английского).

Евангельский рассказ достоин веры.
Когда Христос пришёл на свадьбу в Кану -
по счёту Иоанна -
вина в шесть ванн налили по три меры.

"Немало ! - Иоанн сказал народу. -
Но если мы Любовь благословляем,
тогда не позволяем
себе на это ужимать расходы.

Вся истина - в любви. Она - награда,
сама основа нашего ученья.
В ней наше назначенье.
Всё - для неё. В ней счастье и отрада.

Пусть ваши чувства будут постоянны.
Жених с невестой ! Жаль, что есть привалы,
где и питья-то мало.
Но пусть в нём будет вкус вина из Каны !"

Richard Wilbur A Wedding Toast

St. John tells how, at Cana's wedding feast,
The water-pots poured wine in such amount
That by his sober count
There were a hundred gallons at the least.

It made no earthly sense, unless to show
How whatsoever love elects to bless
Brims to a sweet excess
That can without depletion overflow.

Which is to say that what love sees is true;
That this world's fullness is not made but found.
Life hungers to abound
And pour its plenty out for such as you.

Now, if your loves will lend an ear to mine,
I toast you both, good son and dear new daughter.
May you not lack for water,
And may that water smack of Cana's wine.


Ричард Уилбер Красивые изменения
(С английского).

Лужайка осенью - почти болотце.
Повсюду бутень - будто лилии в воде.
Он книзу жмётся,
но весь сушняк прескверный
моей ходьбой не смят и не бывал в беде.
Я вспомнил сказочную синь Люцерна.

Тут массой перемен дивят и лес и дол.
Хамелеон горазд менять цвет кожи.
Жук-богомол
живёт ещё чудней:
на свежей ветке стал зелёным тоже -
любой знакомой нам зелёнки зеленей.

Вам тоже не чужды метаморфозы.
Вы держите букет, как будто он - не Ваш.
Вы смотрите на розы,
желая разбросать.
Вам хочется устроить ералаш:
в миг всё остановить и вдуматься опять


Richard Wilbur The Beautiful Changes

One wading a Fall meadow finds on all sides
The Queen Anne's Lace lying like lilies
On water; it glides
So from the walker, it turns
Dry grass to a lake, as the slightest shade of you
Valleys my mind in fabulous blue Lucernes.

The beautiful changes as a forest is changed
By a chameleon's tuning his skin to it;
As a mantis, arranged
On a green leaf, grows
Into it, makes the leaf leafier, and proves
Any greenness is greener than anyone knows.

Your hands hold roses always in a way that says
They are not only yours; the beautiful changes
In such kind ways,
Wishing ever to sunder
Things and Thing's selves for a second finding, to lose
For a moment all that it touches back to wonder.



Ричард Уилбер Поездка
(С английского).

Куда мы мчимся, конь мой знал и сам
и не сбивался по пути с дороги:
бежит сквозь вьюжный ужас по лесам,
а я дремлю, не чувствуя тревоги.

От стужи чуть не до смерти продрог,
но конь спешил и, думаю, недаром,
он так взопрел, не замедляя скок,
что обдавал меня горячим паром.

Поводьев я не брал. Неслись всю ночь подряд.
Конь бойко нёсся с удалью ретивой.
В вихрящейся пурге он ободрял мой взгляд,
тряся своей заиндевелой гривой.

Скакали резво, как по волшебству,
лихой неудержимой рысью.
Не застревали ни на взгорке, ни во рву.
Почти летели под небесной высью.

И шторм ослаб. Немного рассвело.
Вблизи топили печь кедровыми дровами.
Блеснуло инеем покрытое стекло.
В окне трактира полыхнуло пламя.

Тут я проснулся !... Вспомнил о коне.
И вновь поводьев не было в ладонях.
И стало беспокойно мне.
Постиг, что я один, и не поможет конюх,

что не было ни скачки, ни коня,
ни постоялого двора, ни стойла.
Никто не ждал, чтоб я насыпал ячменя,
принёс попону и налил в бадейку пойла.

Richard Wilbur The Ride

The horse beneath me seemed
To know what course to steer
Through the horror of snow I dreamed,
And so I had no fear,

Nor was I chilled to death
By the wind’s white shudders, thanks
To the veils of his patient breath
And the mist of sweat from his flanks.

It seemed that all night through,
Within my hand no rein
And nothing in my view
But the pillar of his mane,

I rode with magic ease
At a quick, unstumbling trot
Through shattering vacancies
On into what was not,

Till the weave of the storm grew thin,
With a threading of cedar-smoke,
And the ice-blind pane of an inn
Shimmered, and I awoke.

How shall I now get back
To the inn-yard where he stands,
Burdened with every lack,
And waken the stable-hands

To give him, before I think
That there was no horse at all,
Some hay, some water to drink,
A blanket and a stall?


Ричард Уилбер Позор
(С английского).

Та малая страна, как скажут аналитики,
вне всякой мировой политики.
С ней труден разговор. Что скажут не поймёшь.
Строй речи на яичницу похож.
Название её столицы Скуси:
мол, извините, что не в вашем вкусе.
Туда из Шульдига на поезде свезут.
но, как на грех, капризен тот маршрут.
Богатство государства - овцы.
Народ - сплошные скотоводы и торговцы.
Хоть вешай объявленье до небес:
"Здесь не к чему привлечь ваш интерес".
В итоге всех учётов населенья
в реестрах лишь враньё на удивленье.
С сомненьем и со страхом кто-то там
таит распределенье по полам.
Как демонстрация немыслимого срама -
нет общих туалетов; нет ни храма.
И мужики - скопление овчин -
бормочут что-то, как среди руин.
Нет ни спокойствия, ни мирного настроя.
Смысл жизни - не утрачен, так в расстрое.
И пограничники - уже не так строги,
да и таможенники, став не с той ноги,
порастеряли все свои таланты:
готовы пропустить дезодоранты,
и контрабандные пигменты, и гашиш.
Им стало всё равно, в чём ты стоишь:
цыган в шелках, дикарь в набёдренной повязке.
(Попёрлись, голые, с ухмылкой, в пьяной пляске).
Готовы упоить всю стражу всласть.
Развратный наглый вор возьмёт обманом власть.
На трон взберётся, будто он небесный царь,

и всю империю положит на алтарь.


Richard Wilbur Shame

It is a cramped little state with no foreign policy,
Save to be thought inoffensive. The grammar of the language
Has never been fathomed, owing to the national habit
Of allowing each sentence to trail off in confusion.
Those who have visited Scusi, the capital city,
Report that the railway-route from Schuldig passes
Through country best described as unrelieved.
Sheep are the national product. The faint inscription
Over the city gates may perhaps be rendered,
"I'm afraid you won't find much of interest here."
Census-reports which give the population
As zero are, of course, not to be trusted,
Save as reflecting the natives' flustered insistence
That they do not count, as well as their modest horror
Of letting one's sex be known in so many words.
The uniform grey of the nondescript buildings, the absence
Of churches or comfort-stations, have given observers
An odd impression of ostentatious meanness,
And it must be said of the citizens (muttering by
In their ratty sheepskins, shying at cracks in the sidewalk)
That they lack the peace of mind of the truly humble.
The tenor of life is careful, even in the stiff
Unsmiling carelessness of the border-guards
And douaniers, who admit, whenever they can,
Not merely the usual carloads of deodorant
But gypsies, g-strings, hasheesh, and contraband pigments.
Their complete negligence is reserved, however,
For the hoped-for invasion, at which time the happy people
(Sniggering, ruddily naked, and shamelessly drunk)
Will stun the foe by their overwhelming submission,
Corrupt the generals, infiltrate the staff,
Usurp the throne, proclaim themselves to be sun-gods,
And bring about the collapse of the whole empire.

 


Ричард Уилбер  Мир без объектов - в мыслях пустота.
(С английского).

Все дромадеры умственной породы,
держась пустынь, уходят величаво и гордясь
от саранчовых лесопилок с духом мёда
туда, где солнечная ясь,

все движутся широкими шагами
вслед Траэрну*, ища сенсорной пустоты,
где б наши мысли согревало пламя
неограниченной мечты.

Моих верблюдов не однажды
смущала влага дальних миражей,
не утолявшая их жгучей жажды
вплоть до заклятых рубежей.

Пустыня не сверкала в блесках.
Мы ж шли, ища тот край, где б свет сиял и цвёл,
как над святыми на старинных фресках
не гаснет древний ореол.

Звенели бубенцы, тряслись колечки.
Песчинки сыпались, сливаясь в ручейки,
как будто из пустой и длинной печки.
Везде горели огоньки

и гнали устремленья прочь из жара,
из пустоты под тень в ликующих лесах,
где, будто в золоте, орляк растит тиары -
в добравщихся лучах.

Взгяни: над крышей дивная картина.
Сверхновая звезда - космический привет.
Внизу взопревшая рабочая скотина.
Оазис. Воплощённый свет.

Richard Wilbur A World without Objects Is a Sensible Emptiness.

The tall camels of the spirit
Steer for their deserts, passing the last groves loud
With the sawmill shrill of the locust, to the whole honey of the
arid
Sun. They are slow, proud,

And move with a stilted stride
To the land of sheer horizon, hunting Traherne*'s
Sensible emptiness, there where the brain's lantern-slide
Revels in vast returns.

O connoisseurs of thirst,
Beasts of my soul who long to learn to drink
Of pure mirage, those prosperous islands are accurst
That shimmer on the brink

Of absence; auras, lustres,
And all shinings need to be shaped and borne.
Think of those painted saints, capped by the early masters
With bright, jauntily-worn

Aureate plates, or even
Merry-go-round rings. Turn, O turn
From the fine sleights of the sand, from the long empty oven
Where flames in flamings burn

Back to the trees arrayed
In bursts of glare, to the halo-dialing run
Of the country creeks, and the hills' bracken tiaras made
Gold in the sunken sun,

Wisely watch for the sight
Of the supernova burgeoning over the barn,
Lampshine blurred in the steam of beasts, the spirit's right
Oasis, light incarnate.

Примечания.
*Thomas Traherne (1636-1674) - Томас Траэрн (Трехерн) - протестанский священник, учившийся в Оксфорде, религиозный мыслитель, яростный полемист, поэт. В отличие от других ярких представителей "Метафизического Возрождения" (Metaphysical Revival): Джона Донна и Джорджа Герберта - чьё творчество было предметом всеобщего внимaния в XVII и XVIII веках, к трудам Томаса Траэрна учёные и литераторы обратились по настоящему всерьёз и по достоинству лишь в XX-м веке.
При жизни Траэрн издал под собственным именем только одну книгу "Римские подделки" (Roman Forgeries). Его многочисленные рукописи попали в научный оборот
чудом и случайно: сохранились в лондонских книжных лавках, порой обнаруживались
обгоревшими на свалках. До сих пор значительная часть этого наследия не опубликована и не изучена досконально. В своих трудах Траэрн предстаёт упорным
консерватором и в то же время восторженным сторонником новых передовых веяний
современной ему философской мысли.
О Томасе Траэрне лучше всего рассказано Чеславом Милошем в эссе "Рай земной".
Эссе опубликовано в переводе Бориса Дубина в "Вестнике Европы", 2011, № 30.

** Один из американских комментариев, разъясняющий смысл стихотворения Ричарда
Уилбера:
Метафорическая пустыня разума - это место, о котором поэт в лишний раз предупреждает против жизни в воображении взамен испытания реального мира.


Ричард Уилбер   Отверстие в полу
(С английского).

Вечер в гостиной, уж пятый час.
Плотник трудился - проделал лаз
в укрытую под полом зону.
Стою над той норой порою,
как славный Шлиман в Трое,
когда совком поддел корону.

Опилки излучают свет,
скрывая скрутки старой стружки.
Панели в пыльной их опушке
смягчают общий колорит.
В нём золотится дивный цвет
плодов из сада Гесперид.

Стал в глубь смотреть с колен:
куда, теснясь, сбегают балки ?
Прямой проход ведёт их в плен,
где блики света, как мигалки.
А дальше - тьма, и в том пределе
мне не видны их параллели.

В проходе - посреди точь-в-точь -
стояк трубы для отопленья.
За ним - уже сплошная ночь:
начало светопреставленья.
Внизу, во тьме, труба черна,
хоть выше пола - зелена.

Что ж дальше кроется, о Боже ?
Маняший сад ? Несметный клад ?
То место, что ни с чем не схоже ?
Приют всех душ: не Рай, так Ад,
где время прячет в свой сундук
и все следы и каждый звук ?

Меня та странная дыра
теперь томит. Я занемог.
Тот свет, что льёт мне ночью бра,
как дикий колдовской цветок,
пьянит и мучает, тревожа.
Я весь в жару в атласном ложе.

Richard Wilbur A Hole in the Floor
for Rene Magritte*

The carpenter's made a hole
In the parlor floor, and I'm standing
Staring down into it now
At four o'clock in the evening,
As Schliemann stood when his shovel
Knocked on the crowns of Troy.

A clean-cut sawdust sparkles
On the grey, shaggy laths,
And here is a cluster of shavings
From the time when the floor was laid.
They are silvery-gold, the color
Of Hesperian apple-parings.

Kneeling, I look in under
Where the joists go into hiding.
A pure street, faintly littered
With bits and strokes of light,
Enters the long darkness
Where its parallels will meet.

The radiator-pipe
Rises in middle distance
Like a shuttered kiosk, standing
Where the only news is night.
Here's it's not painted green,
As it is in the visible world.

For God's sake, what am I after?
Some treasure, or tiny garden?
Or that untrodden place,
The house's very soul,
Where time has stored our footbeats
And the long skein of our voices?

Not these, but the buried strangeness
Which nourishes the known:
That spring from which the floor-lamp
Drinks now a wilder bloom,
Inflaming the damask love-seat
And the whole dangerous room.

Submitted by Robert Fish**

Примечание.
*Стихотворение "Отверстие в полу" - отклик на творчество Рене Маргита.
Rene Magritte (1898-1967) - бельгийский художник-сюрреалист, автор множества
странных загадочных парадоксальных картин, ставящих зрителя втупик и заставляющих задуматься.
**Поэт ссылается, кроме того, что тему стихотворения ему подсказал американский
писатель Роберт Ллойд Фиш (1912-1981).



Ричард Уилбер Два голоса на лугу
(С английского).

Млечная травка.

Над яслями Бога
ангельская стая
роем мчит в дорогу,
из стручков взлетая.
Что б я заимела,
дав ветрам отпор ?
Присмирев, сумела
заселить простор.

Камень.

Под яслями Бога,
окружённый дёрном,
я пришёл к итогу:
проку нет во вздорном.
Цельность мирозданья
сотрясёт крушенье,
будь в камнях желанье
вдруг прийти в движенье.

Richard Wilbur Two Voices in a Meadow

A Milkweed

Anonymous as cherubs
Over the crib of God,
White seeds are floating
Out of my burst pod.
What power had I
Before I learned to yield?
Shatter me, great wind:
I shall possess the field.

A Stone

As casual as cow-dung
Under the crib of God,
I lie where chance would have me,
Up to the ears in sod.
Why should I move? To move
Befits a light desire.
The sill of Heaven would founder,
Did such as I aspire.

 


Из самолёта и другое

Владимир Ягличич Из самолёта
(С сербского).

В иллюминаторах лица.
Облачный пепел лёгок и бел.
В воздух стремятся люди и птицы -
поэтому я взлетел.

Будто посланный к чёрту,
мотор заглушает слова.
В нём техника высшего сорта
и дивный секрет волшебства.

Как он прорвал облака ?
Что меня ждёт в итоге -
добрый прилёт или крах ?

Земля от меня далека.
Не зная иной дороги,
я всё ещё в небесах.
-----------------------
Из авиона

Кроз прозориh лица провире:
облачци, бели пепео...
Зар зрак човека подупире?
Зато сам узлетео?

Носи нас мотор. Чиме?
Крилима бестрагије.
Техника, друго име
магије.

Дакле, приземльиhе ме,
- само, јесам ли спреман? -
мирно слетанье? пад?

Далек земльи све време,
иако другу немам,
лебдим и сад.



Владимир Ягличич Шумит липа...
(С сербского).

Истомившись от молчанки,
липа что-то шепчет хмуро,
будто строки "Сербиянки"*;
либо вспомнился ей Джура*.
Мир в движении, в круженье.
Мертвецы в надеждах пущих
робко просят разрешенья
возвратиться в круг живущих.
В песнях липы - знак поэтам,
чтоб, рассудку не переча,
были ясны в ими спетом,
но ценя не только речи.
Стань бессмертным в шуме липы,
нечто - кроме слов - сбирая,
вплоть до благостного скрипа,
как ты внидешь в двери Рая.
------------------------------
Шуми липа...

Шуми липа, и самује,
и шумори врх авлије,
ко да Джуру* декламује,
ил стихове Сарајлије*.
Понавльа се, кружи живот,
и мртваци, уз довратак,
под резама, снебивльиво,
ишту право на повратак.
Све то - знаци, све то - вести.
Сад, песниче, не окасни,
у реч немој све превести
и, јасан, све не појасни.
Трај, шумору старе липе,
замри, речи до тог часа,
кад пут рајских двери шкрипе
не устане мртва раса.

Примечание.
В стихотворении вспоминается пара знаменитых сербских поэтов XIX века:
Георгиje "Джура" Якшич (1832 - 1878). Он прославился как поэт, прозаик, драматург и художник.
Второй - Симо Милутинович Сарайлиje (1791 - 1848). Он был учителем владыки
Черногории Петра II Негоша. В переводе стихотворения на русский язык названа его
поэма "Сербиянка".



Владимир Ягличич  Начало
(С сербского).

Уже не можем вспомнить лица
людей, что нас растили в детстве, -
успели, будто в дымке, скрыться;
куда-то за горами деться.

Хоть это никому не нужно,
всех в жертву обрекли нас предки.
Не идиллично, а недужно
живём. Иные судьбы редки.

Мы выросли, не зная счастья,
но указавшим путь до цели
и проявившим к нам участье,
мы б ничего не пожалели.

У нас в лугах стада скотины,
которую пасём мы сами.
Нам ветер дует в грудь и спину.
Он в небе дружит с облаками.

Нас от рождения до гроба,
как прозорливцы и пророки,
мистически зовут чащобы,
крутые горы и потоки.

Я славлю звёзды и зарницы
под небом ими осянным,
но чем бы в жизни мог гордиться,
не спев хвалы односельчанам ?
-----------------------------------
Почело

Ликови, за свет анонимни,
оформише нас, у време наше...
Ко завесама скрити димним
за брдом неким, сви!, осташе.

О смртоносно идиличина
польа, човече на свет свико!
Ми смо предачка жртва, лична,
а не тражи је од ньих нико.

Величина је и без среhе
кад ништа немаш - све да дајеш:
и путоказ за пут, кад креhеш,
и пржено, за фруштук, јаје.

Свуд уз нас травке, животинье
питоме, које трпко служе,
и ветар који хуј протинье
са небесима белим здружен.

Док од колевке све до гроба
као јавичи и пророци
мистични зов, из доба древног,
проносе шуме и потоци.

Сельани - чудо: да се схвати.
У глас и лик се, ньин, одевам.
И шта ми вреди опевати

 свемир, ако ньих не опевам?

 

Владимир Ягличич   Дядя Змай - Чика  Иов
(С сербского).

1. Где дети мрут, стихи плохое зелье.
Необходима стойкость - без нытья.
Слежу глазами за пустою колыбелью.
В ней жизни больше нет. Пустеет и моя.

2. Уже старевший, он был в кресле
и, голову нагнув, жёг спички. Клал в пепельницу их остатки.
а после полнил свежими карман.
Привычку, говорят, завёл он в Вене:
грел пальцы быстро гаснущим огнём.
Не смела у него спросить, что в пламени он видит.
Должно быть, он сказал бы - Ружу,
а с нею Марка, Саву и Тияну. И Юга.
И свою отраду Смильку.
Сгорает огонёк - и жизни нет.
С собою принесла я чашку чая с бутербродом.
Он не взглянул, но мне кивком дал знак,
что благодарен.
При том он долго ласкал рукою скрипку,
что подарил ему когда-то серб из Лики.
Жаль, что меня не приласкал.
Любому видно: свет в его глазах угас.
Заметили, что он порой глядит бессонным взором
на свет в своём окне...
Нет, не посмела у него спросить, что видит.
А он там ищет Ружу и пятерых детей...
Они уже не с нами. Куда и как им выйти
из узенького огонька.

И я из комнаты на цыпочках ушла.

3. Как быть ему ? Представилось в сознанье,
в придачу с мутной пляскою в глазах,
что глохнет пульс, недостаёт дыханья
и суть всей жизни обратилась в прах.
-----------------------------------------------
Чика Јова

1
Шта стихови могу, кад умиру деца?
Утехо страшна, мимоиджи, немој!
Ньиханье глуво празнога кревеца,
живот - не ньихов, ал више и не мој.

2.
Старчиh је седео у фотельи,
климао главом и изгореле шибице, по навици,
вадио из пепельаре, пунеhи джеп.
Навика из Беча, кад је, кажу,
на кратковечном пламену прсте грејао.
Нисам смела да питам шта видите,
јер би ми, можда, рекао - Ружу,
и с ньом Марка, Тијану, Саву. И Југа.
И льубимицу, Смильку.
Тај пламен кратак, живот сав.
Принесох шольу чаја, и сендвич,
и не погледа, ал главом даде знак
захвалан да је.
Једном је, дуго, миловао гусле,
дар Срба из Лике.
Да је тако миловати мене.
У очима згаснут сјај сви виде.
и затичу га где погледом бесаничним
кроз прозор премерава свет.
Не, нисам смела да питам шта видите,
јер гледао је Ружу, и њих пет...
Веh не са нама. Из тескобе
згаженог пламичка, куд изиhи?

И ја изаджох, на прстима, из собе.

3
Био је свет, и илузија беше,
да куцавице понестане дах,
да с мутном скрамом пред зеном заплеше:
животa кошта, а остане прах.

Примечание.
Стихотворение посвящено светлой памяти замечательного сербского поэта  Йована Йовановича "Змая" (1833-1904).
Многие его стихи перевели на русский язык лучшие отечественные поэты  Анна Ахматова, Михаил Исаковский, Алексей Сурков, Николай Тихонов, Самуил  Маршак и другие. С его творчеством российская публика ознакомилась уже  в XIX веке. Он сам тоже не преминул ознакомить своих сербских собратьев с  некоторыми сокровищами русской поэзии, в том числе со стихами М.Ю.Лермонтова.


Владимир Ягличич Скотобойня
(С сербского).

Здесь живность массово губят:
то кнопку нажмут - и током,
то топорами зарубят.
Как это сделать с меньшим шоком ?

Быков крушат ударом в темя.
Режут свиньям и овцам гортани,
Пока те мрут, хрипя всё время,
живая кровь течёт в лохани.

Крюки, как зубья из пасти
вцепились в туши за рёбра,
и пилы их делят на части,
ножи зачищают бёдра.

Сдирают кожи, и парни,
весь ливер, собрав по ваннам,
несут скорей в поварни,
пока свежи, как дар гурманам.

Пускают воду под давленьем,
чтоб все кишки промыть почище:
доволят мышек угощеньем,
а те - для местных кошек пища.

Коты продолжат истребленье
мышей без долгих мерехлюндий -
навоз пойдёт на удобренье
окрестых латифундий.

Смотрю: окорока в итоге
красивы - как картинки.
Нам известны их дороги -
все отправятся на рынки.

Кого не взбудоражат
прилавки с горами мяса ?
Там, кстати, честь окажут
и кровяным колбасам.

Каков же людям смысл заняться
на бойнях этим жутким дельцем ? -
Жестоко ? Но сулит богатство
своим рачительным владельцам !

Та наша алчность постоянна,
хоть каемся - лишь точим лясы.
Я сам смущён, но лгать не стану:
я тоже потребляю мясо.

Нам сладко от условий льготных:
живём, как то вошло в обычай,
за счёт погибели животных,
навеки ставших нам добычей.

Блеют, мычат, прячутся сзади.
Вскоре все предстанут на блюде !
А мне всегда при том параде
всё кажется: это люди.
------------------------------
Кланица

Овде се масовно затире.
Каткад, струјом, на дугме,
каткад замахом секире.
Није болье ни другде.

Мальем у главу, говече.
Свинье и овце - у гркльан.
Расечеш, крв потече -
бујица, шикльа и кркльа.

Тестера череке полути,
дигнуте на ченгеле.
Нож двоји кости. Колути
бутова да се забеле.

Кожу деру, алкови
крв износе из кланице.
Да се не сири, како би
вальала, за крвавице.

Садржај цревни пишне ли,
притиском воде пропишне.
Осладиhе се мишеви,
а ньима мачке дворишне.

Кад довольно набубре
и смрт се у ньих улије,
такви остаци наджубре
сельачке латифундије.

А кад се обраде бутови,
пакују их у пакете.
Знају се унапред путови -
одавде, у маркете.

Тако је смисао остао
скривен у некој загради:
да је сав овај посао
наменьен доброј заради.

Сазнаньу остајем веран,
не могу га помести.
Ал нисам лицемеран
да жалим што hу појести.

Низом векова дугих
ко да је потписан уговор.
Живимо пропашhу других
биhа, у свету суровом.

Послуш, блејанье, повоци,
одвајкад - па нек буде.
Ал зашто у тој поворци
ко да привиджам льуде?


Владимир Ягличич Птенец
(С сербского).

Ещё не ведая куда,
хочу уйти в полёт нередко -
с тех самых пор, как из гнезда
меня отправили на ветку.

C утра, без всяких лишних слов,
толкнули в небеса без края,
а был ли к этому готов,
я до сих пор и сам не знаю.

Но был пернат и окрылён
и напрягал свои усилья.
Была ль то явь, иль только сон ?
Свистящий ветер впился в крылья.

Я чуял в сердце мерный стук,
а в теле слаженную цельность
и, поднимаясь, понял вдруг,
что улетаю в беспредельность.

Летал, исследовал места,
толково или бесполезно.
Был там, где только пустота,
и осознал, что - всюду - бездна.

Вступаю в битву до конца.
Пусть смерть грозит убойной клюшкой -
птенцом, вспорхнувшим из яйца,
взлечу над собственной макушкой.
------------------------------------
Птиh

Мами ме нека незнан,
по ноhи, и по дану,
још откад ме из гнезда
посадише на грану.

Ил ме гурнуше, просто,
(сам, можда, неhу смети) -
да ме прогута простор:
нису ни рекли - лети,

а веh сам замахивао,
вукла ме, веh, силина,
јавом? или сам снивао? -
фијук оплетен крилима.

Срце? Оно је тукло,
и чупало се перје,
али ме, отуд, вукло,
сад видим шта - безмерје.

Летех, тражеhи места,
(за други пут и не знам).
Нисам био ни свестан
да је - посвуда! - бездан.
 
Да се не може избеhи,
да се мора у пробој -
као јајету излеhи -

у лет над самим собом.

Владимир Ягличич Хранитель
(С сербского).

Косы раскинув - будто берёзка
ветки в серёжках над грудью крутой -
девушка шла вдалеке неброско,
но поразила меня красотой.
Как же других не смутила ? Смекаю:
скромно держалась, и платье - не шик:
меж сухопутных - как птица морская,
меж заурядных - ангельский лик.
Я ж изменился с той памятной встречи,
стал изнывать от нахлынувших чар.
Как бы я жил, этой страсти переча ?
В сердце возник негасимый пожар.
Если бы Смерть забрала её в жмени,
смело шагнул бы за нею хоть в Ад,
чтоб вырвать из мрачной жестокой тени
и невредимой вернуть назад.

Любуюсь синей прядью возле ушка.
Где ступит - вся округа весела.
Как был бы горд, когда бы та подружка
сама взяла меня в хранители от зла.
Кто б, как не я, берёг её любезно,
когда наш мир опасен и рисков:
куда ни глянь, а под ногами бездна,
а девушка - нежнее облаков.
Увы ! Весь мир - сплошное поруганье
и благости и гения Творца...
Слежу за ней, как выйдет на гулянье.
Идёт домой - я сзади до конца.
Моя награда - каждая улыбка.
Ей весело - мне тоже это впрок.
Сны радостны, здоров, дышу не хлипко,
в руках струится золотой песок.

На миг отвлёкся - заблудился в грозах.
Когда увидел вновь, она была стара,
а вспоминал о ней, о прежней, в грёзах.
Былого нет. Опомниться пора.
И сразу же припомнил все ненастья.
Как много светлого отнял злой рок.
Какие горькие стряслись несчастья,
и я красавицы не уберёг.

Но та дала мне всё, что дать сумела,
вязав две жизни, не сцепляя рук;
живою кровью мне всю плоть согрела,

не зная, что при ней есть страж и друг.
-----------------------------
Чувар

Косе расуте ко у брезе
са свешчицама на грудима,
она кораком ситним везе,
сушта лепота медж льудима.
Не примеhују - зар је могуhе? -
струк танак, плаве фармерице,
медж сувоземним биhе пловуhе,
медж нишчима божанско лице,
нешто због чега вреди да се
дише, и чезне - до сусрета
огньи у срцу жар не гасе.
Да ми је смрhу одузета
пешачио бих до самог Хада
да вратим је, из света сени.
Не може ником да припада:
припадала је само мени.

Увојци плави око ува,
ножица која плочник части
дотицајима. Ко да чува
прелест? Ко hе је на земльи спасти
ако не ја, који од сваког корака
ньеног презам - јер свуд је бездан.
Порознија је од облака,
али вечније ништа не знам.
Без нье, сав свет је порекнуhе
божјег ствараньа, у невольи.
Пратим је куhи, и из куhе,
да свакој жельи удовольим.
Награда је и сам ньен смешак
и задовольство што ме има
ко медж прстима сипки песак,
и устрепталост у ноhима.

Ал једном је медж зграде зашла -
указала се ко старица.
Тражих преджашњу - залуд маштах,
и узалуд за ньом нарицах.
У једном трену, колико година
прошло је, силом злог чараньа!
Каква се несреhа догодила,
јер је остала без мог стараньа!

Ал све ми даде - што дати може
биhе, са биhем кад се споји.
Хладно ми месо крвльу проже.

А није знала ни да постојим.


Окантованные перлы

Окантованные перлы.

История завязла на дороге.
Слетело колесо, и лошади без сил.
Любители проехаться - в тревоге,
а старый бравый кучер опочил.

Когда кухарки управляют государством,
закономерно исчезает вся еда,
и никакого гнусного коварства -
обыкновенная разруха и нужда.

Благие власти обернулись к человеку
и обещали манты и чурек.
Петух на спице трижды крикнул: "Кукареку !" -
и в диком ужасе затрясся человек.

У нас всегда упадок духа.
Нас не впервой похолодеть,
когда нам обещают впредь
вполне приличную житуху.

Вопрос, что забивает сразу
потоки всякой ерунды:
как вышло, что одни пролазы
забрались в первые ряды ?

Замучившись в бескормице и смоге,
сорвался в неизвестное скворец,
а ворон обещает, что в итоге
и дома сыщется проветренный дворец.

Там ЗОНА отдыха, там ЛАГЕРЬ пионерский -
спокойный умилительный пейзаж.
А мерзкий люд с ухмылкой зверской
попрятался до времени в блиндаж.

Великая и славная ЭПОХА
затмила красоту и блеск небес,
а кто визжал и отзывался плохо,
попался под её могучий пресс.

Твердят: была слепа по-носорожьи,
но будучи громадой, страшной всем,
она упрямо шла по бездорожью
и не боялась трений и проблем.

Зеваки и доносчики с восторгом
глядели на забавы палачей.
Гуляя меж могильником и моргом
пособники угрелись у печей.

Не всё то золото, над чем Кощеи чахнут.
Порой блестит дрянцо, без пробного клейма.
Но, видя залежи, что очень скверно пахнут,
не сомневайся: это склад дерьма.

Не бейте с маху каждого, кто жИдок,
и не топчите сразу, сбивши с ног.
Возможно, парень отощал от сидок;
простой воришка - свой, а не жидОк...

Целители не зря ставали на колени.
Гуманней всех был славный Гийотен.
Он тысячи людей избавил от мигрени,
не назначая непосильных цен.

Бродяги, нищие - нетрудно сняться с места.
Напялим на себя рядно с десятком дыр.
Куда бы ни пришли, у нас везде фиеста.
Легко и весело заселим целый мир.

Тщедушна, невесома и беззуба,
а сладить трудно - только ей позволь -
и быстренько пожрёт все шубы
бесшумная летающая моль.

Обвисли уши от речей про власть народа
и улучшенье государственных систем,
когда преодолеем все невзгоды.-
Но, если это власть, тогда над кем ?

В чём сила гнуса, комарья, москитов ?
(Они везде: в лесах, в полях, в Москве...)
Могучи в проявленье аппетитов,
в их подавляющем гнетущем большинстве.

Как в шахматах: нажим пехоты.
Предвидится опасный ход.
Но у политика хитрейшие расчёты:
он партии упрямо не сдаёт.

В процессе скрупулёзных рассмотрений
смущаются сознание и взор.
Между эпохами немало поколений
уходят без следа в открывшийся зазор.

Сменилась время ? Плохи результаты ?
Намеченный триумф далёк ?
Сынки у согнутых горбаты.
Для излеченья нужен срок.

Велосипед - как символ государства -
подобен боевому кораблю,
и стойко сносит всякие мытарства
стальная цепь, послушная рулю.

Не слишком радостен конвойный,
ведя свой каторжный этап,
но выпал жребий беспокойный:
он тоже подневольный раб.

Иной, объединяя силы,
(чтоб стали вместе, заодно),
всех тянет в братскую могилу,
в костёр и на морское дно.

Упиться властью - ядовитое веселье,
так слабого лекарства не готовь.
Когда придёт суровое похмелье,
для протрезвленья пьют людскую кровь.

Но вот, смотри: у павиана -
приметный ярко красный зад.
Не зачисляй его в смутьяны.
Он не из них - ни сват, ни брат.

Идёт под знаменем кровавым
на смертный бой сплочённый полк
по щебню и колючим травам,
а люди там - как мягкий шёлк.

Деля окрестные владенья
и обсуждая хищный план,
агрессоры - как угощенье -
на стол кладут десятки стран.

С размахом делят. Сажень там косая.
Такой народ изрядно пьёт,
за рюмкой рюмку в рот бросая:
в безмерный ненасытный рот !

Ты будешь выглядеть преглупым:
наступишь - и раздастся стон.
Запомни, что в ходьбе по трупам
смотреть под ноги - моветотон.

Коллеги, глядя на смердящих -
зело да ощутимо всем на слух -
всегда опознают найкращих,
в которых самый сильный дух.


О славе некто грезил с детства -
мечтанья обратилась в явь,
и некуда сегодня деться:
друзья кричат: "А ну, давай поставь !"

Размеры гордости превысили все меры,
а славы столько, что уже с лихвой,
особенно когда кунаки и аскеры
доставили в санбат с разбитой головой.

Из революций более великой
прославят ту из всяческих времён,
где всех пропавших в бойне дикой
найдётся не один округлый миллион.

Тот опыт может пригодиться.
Сражения не все ещё прошли.
И, может быть, умножатся сторицей
людские беды и ранения Земли.

Бывали взлёты, их сменял упадок.
Искали истину. За сотни лет
лишь вера выпала в осадок,
а ясной перспективы нет.

Нам всем привычно в собственной отчизне
под властью разных сукиных детей
веками жить собачьей жизнью,
дивясь безумству их затей.

Но если даже вдруг какой-то математик
разрубит узел всех неразрешимых тем,
так разума лишится - как фанатик,
не знающий покоя без проблем.


Ричард Уилбер Зимний сонет и др.

Ричард Уилбер Зимний сонет
(С английского).


Везде вокруг суровая зима.

Запасся сеном. В закромах - пшеница.

Скотина ест обильные корма.

Сбыл яблоки. Пора определиться:

сесть, поворчав, у жаркого огня -
без торжества от скромного итога.
Но телу легче, и к исходу дня
глядеть на жизнь не стоит слишком строго.

Снаружи - будто чёрный ворон - ночь:
топча скачками траур одеянья,
затеяла окрестный снег толочь.

Вокруг зажглось алмазное сиянье.
И, разметав мою усталость всклочь,
вознёсся вал бессмертного желанья.

  Richard Wilbur   Winter sonnet
 (Posted by Kyle at Wednesday, December 09, 2009).  

 The winter deepening, the hay all in,
 The barn fat with cattle, the apple-crop
 Conveyed to market or the fragrant bin,
 He thinks the time has come to make a stop,

 And sinks half-grudging in his firelit seat,
 Though with his heavy body’s full consent,
 In what would be the posture of defeat,
 But for that look of rigorous content.

 Outside, the night dives down like one great crow
 Against his cast-off clothing where it stands
 Up to the knees in miles of hustled snow,

 Flapping and jumping like a kind of fire,
 And floating skyward its abandoned hands
 In gestures of invincible desire.


Ричард Уилбер    О
(С английского).

С зарёю солнце мчит, не зная пут,
всегда как на парад, по небосклону
и до ночи, как птица, упоённо.
Учёные вникают в тот маршрут.
(Да плоховато). Просто не поймут
не ясного вселенского закона,
что время вечно кружит без трезвона.
Иду домой, а жар довольно лют.
Стал думать, как устроить оборону.
Лучи нещадны, всё сильнее жгут.
Нарвал скорей ветвей - не без резона.
Связал в пучок с цветами каждый прут.

Создал ручной евклидовый редут -

подвижную спасительную зону.

Richard Wilbur O

The idle dayseye, the laborious wheel,
The osprey's tours, the pointblank matin sun
Sanctified first the circle; thence for fun
Doctors deduced a shape, which some called real,
(So all games spoil), a shape of spare appeal,
Cryptic and clean, and endlessly spinning unspun.
Now I go backward, filling by one and one
Circles with hickory spokes and rich soft shields
Of petalled dayseyes, with herehastening steel
Volleys of daylight, writhing white looks of sun;
And I toss circles skyward to be undone
By actual wings, for wanting this repeal
I should go whirling a thin Euclidean reel,
No hawk or hickory to true my run.



Ричард Уилбер Учтивость
(С английского).

Сабрина на полянке разодета
царицей посреди кустов и трав -
как патронесса всем, но не родня.
Она - законодатель этикета:
внушает всем беречь спокойный нрав.
Так это выглядит при свете дня.


На отмели она полупрозрачна.

Движения красавицы нежны

Звезде Полярной вторят все черты

и все, что рядом, однозначно

смотреть на эту пламенность должны

как на явленье высшей чистоты.


Мне ж нравятся смекалка и активность.
Сабрину одобряет Базилик

и ценит тонкость всей её игры,
поняв, что это вовсе не наивность.
Кадрили с реверансами не бзик,
где злые тигры правят до поры.

Richard Wilbur Сeremony

A striped blouse in a clearing by Bazille
Is, you may say, a patroness of boughs
Too queenly kind toward nature to be kin.
But ceremony never did conceal,
Save to the silly eye, which all allows,
How much we are the woods we wander in.

Let her be some Sabrina fresh from stream,
Lucent as shallows slowed by wading sun,
Bedded on fern, the flowers' cynosure:
Then nymph and wood must nod and strive to dream
That she is airy earth, the trees, undone,
Must ape her languor natural and pure.

Ho-hum. I am for wit and wakefulness,
And love this feigning lady by Bazille.
What's lightly hid is deepest understood,
And when with social smile and formal dress
She teaches leaves to curtsey and quadrille,
I think there are most tigers in the wood.



 Ричард Уилбер  Эй, гражданин Воробей...
(С английского).

Эй,  Воробей, я знаю, ты горазд
 кричать, что гриф не надобен  натуре,
но он - твой друг, когда летит  в  лазури,
 неся подальше скверный свой балласт.

Пусть держит в небе свой отважный курс.
Нет там другой такой красивой птицы.
Никто в полётах с грифом не сравнится.
В них грозный и внушительный ресурс.

Он - лысый, ну и пусть. Не в том беда.
Охотникам сердиться нет причины.
Он чистит лес вокруг от мертвечины.
Не любит, если дичь немолода.

Гриф помнит Ноя, ведает о том,
как очень долго, будто бы в Бедламе,
под свары птиц, в их высвистах и гаме,
стучал он неустанно молотком.

Как птице не понять, что вынес Ной,
взглянув на дно с домами - как кораллы,
в волну потопа, где тогда пропало
всё то, что он считал своей страной ?

Казалось, что всему уже конец,
но Ной не сдался. Это имя свято.
Он многих спас, доплыв до Арарата.
Всем людям этот наш герой - отец.


Richard Wilbur Still, Citizen Sparrow

Still, citizen sparrow, this vulture which you call
Unnatural, let him but lumber again to air
Over the rotten office, let him bear
The carrion ballast up, and at the tall

Tip of the sky lie cruising. Then you'll see
That no more beautiful bird is in heaven's height,
No wider more placid wings, no watchfuller flight;
He shoulders nature there, the frightfully free,

The naked-headed one. Pardon him, you
Who dart in the orchard aisles, for it is he
Devours death, mocks mutability,
Has heart to make an end, keeps nature new.

Thinking of Noah, childheart, try to forget
How for so many bedlam hours his saw
Soured the song of birds with its wheezy gnaw,
And the slam of his hammer all the day beset

The people's ears. Forget that he could bear
To see the towns like coral under the keel,
And the fields so dismal deep. Try rather to feel
How high and weary it was, on the waters where

He rocked his only world, and everyone's.
Forgive the hero, you who would have died
Gladly with all you knew; he rode that tide
To Ararat; all men are Noah's sons.

  Ричард Уилбер   Совет Пророку
(С английского).

В наш город ты придёшь - не долго ждать - и впредь !..
В своём безумном потрясенье
не предвещай нам пораженья -
учи, нас всех себя жалеть.

Молчи про мощь и дальнобойность батарей.
когда начнут стрелять по базам...
От этих цифр похолодеет разум -
сперва у тех, кто помудрей.

Не говори нам, что исчезнет весь наш род,
и в месте, где живём мы ныне,
останутся лишь камень да пустыня,
а зелень всю огонь сожжёт.

Открой, помимо войн, не начатых пока,
чем нам страшны простые грозы,
когда чернеют от морозов лозы
и в небе вздорят облака.

Скажи о будущем, поведай что важней:
пусть чутче будут спать в лесах олени,
и пусть для птиц укромней станут тени,
пусть лапы сосен станут понежней.

Но мне всё снится Ксантос. Огненный поток.
И молния - блистающей форелью.
И выпрыгнул дугой Дельфин над мелью.
И с вестью мчался голубок.

Спроси, пророк, о чём бы речь ни шла -
ведь ты внимателен и к теням -
и мы бесхитростно оценим,
что нам покажет муть стекла.

Что будет с Розою Любви у нас саду.
Куда поскачут эскадроны
от саранчового трезвона ?
Что, вообще, у нас в виду ?

Так спрашивай, пророк, не мучает ли страх
людей и розу, что расцвесть посмела.
Но мы добьёмся, чтоб она алела,
пока есть счёт колец на пнях.


Richard Wilbur Advice to a Prophet

When you come, as you soon must, to the streets of our city,  
Mad-eyed from stating the obvious,
Not proclaiming our fall but begging us
In God’s name to have self-pity,

Spare us all word of the weapons, their force and range,  
The long numbers that rocket the mind;
Our slow, unreckoning hearts will be left behind,  
Unable to fear what is too strange.

Nor shall you scare us with talk of the death of the race.  
How should we dream of this place without us?—
The sun mere fire, the leaves untroubled about us,  
A stone look on the stone’s face?

Speak of the world’s own change. Though we cannot conceive  
Of an undreamt thing, we know to our cost
How the dreamt cloud crumbles, the vines are blackened by frost,  
How the view alters. We could believ

If you told us so, that the white-tailed deer will slip  
Into perfect shade, grown perfectly shy,
The lark avoid the reaches of our eye,
The jack-pine lose its knuckled grip

On the cold ledge, and every torrent burn
As Xanthus once, its gliding trout
Stunned in a twinkling. What should we be without  
The dolphin’s arc, the dove’s return,

These things in which we have seen ourselves and spoken?  
Ask us, prophet, how we shall call
Our natures forth when that live tongue is all
Dispelled, that glass obscured or broken

In which we have said the rose of our love and the clea  
Horse of our courage, in which beheld
The singing locust of the soul unshelled,
And all we mean or wish to mean.

Ask us, ask us whether with the worldless rose  
Our hearts shall fail us; come demanding  
Whether there shall be lofty or long standing  
When the bronze annals of the oak-tree close.


Примечание.

То же, но в профессиональном переводе Павла Моисеевича Грушко:


Совет пророку


Когда ты придешь, — а ждать осталось немного, —
Обезумевший от всего, что увидел в пути,
Не проклиная, а заклиная именем бога
Себя самих пожалеть и спасти, —
Не пугай нас оружием, его глобальностью, длинной
Ракетою чисел, буравящей наши умы.
Медленным нашим сердцам не угнаться за счетной машиной,
Мы не можем бояться того, что не ведаем мы.
Не пугай апокалипсисом наше племя живое.
Как можно представить это пространство без нас?
Солнце— лишь пламенем, лес— неодушевленной листвою,
Камень— лишенным внимательных глаз? 

Говори о мытарствах природы. Не веря в слепые угрозы,
Мы верим лишь горькому опыту, а не ворожбе:
Вот распадается облако, и чернеют от холода лозы,
И пейзаж умирает. Мы поверим тебе,
Если ты скажешь, что белохвостый олень превратится
В совершенную тень, растворившись во мгле,
Что даже от наших взглядов будет прятаться птица,
И дикарка-сосна засохнет на голой скале,
И каждый поток умрет на каменном ложе,
Подобно Ксанфу, и вся форель— до мальков—
Всплывет вверх брюхом. Кем будем мы, что мы сможем
Без дельфиньих прыжков и голубиных витков?
Без вещей, которые нас отражали, нас выражали?
Подумай, пророк, как себя мы отыщем в своем
Естестве, если исчезнет язык этой дали,
Если зеркало помутится или мы его разобьем—
Зеркало, где алеет роза любви, и где скачет
Мустанг отваги, и поет печальный сверчок
В подвале души? Где каждый что-то да значит
Или хотел бы значить? Подумай, пророк,
Если розы погибнут, — разве в то же мгновенье
Не увянут и наши сердца среди вымерших трав?
Разве мир не окутает беспросветное омертвенье, —
Когда обезлиствеют бронзовые архивы дубрав?



Ричард Уилбер Жонглёр
(С английского).

Мяч, как заскачет, сразу побежит.
Что ни прыжок, так вслед - уже чуть ниже,
хоть мяч всё рвётся в скачку на простор.
Слежу за ним, когда увижу.
Упал, не скачет - позабыт.
Взамен пяток мячей принёс жонглёр.

Крутя мячи, верхом на колесе,
он бьётся с тяжестью на диво зальцу;
стремится в лёт лазоревым орлом,
прогуливает пальцы,
катается во всей красе,
и все планеты над его челом.

Артист решал клубок задач.
Меж них, как быть с Землёю бренной.
Вопрос о ней в пространстве - не безделка.
Как двигается во Вселенной ?
Какой она - меж прочих - мяч ?
Жонглёр взял стол, метёлку и тарелку.

Стол стал крутиться на его носке,
а на носу вращается метёлка.
Тарелка на метле. - Тут вспыхнул ор !
Кого-то унимать - нет толка.
Восторг и шум, как в кабаке...
И с публикой прощается жонглёр.

Уже темнело. Наш артист устал.
Метлу поставили на пыльный пол.
Стол стал внизу в обычном положенье.
Тарелка вновь легла на стол.
Народ рукоплескал
отвергшему законы притяженья.
-------------------------------------------
Richard Wilbur Juggler

A ball will bounce; but less and less. It's not
A light-hearted thing, resents its own resilience.
Falling is what it loves, and the earth falls
So in our hearts from brilliance,
Settles and is forgot.
It takes a sky-blue juggler with five red balls

To shake our gravity up. Whee, in the air
The balls roll around, wheel on his wheeling hands,
Learning the ways of lightness, alter to spheres
Grazing his finger ends,
Cling to their courses there,
Swinging a small heaven about his ears.

But a heaven is easier made of nothing at all
Than the earth regained, and still and sole within
The spin of worlds, with a gesture sure and noble
He reels that heaven in,
Landing it ball by ball,
And trades it all for a broom, a plate, a table.

Oh, on his toe the table is turning, the broom's
Balancing up on his nose, and the plate whirls
On the tip of the broom! Damn, what a show, we cry:
The boys stamp, and the girls
Shriek, and the drum booms
And all come down, and he bows and says good-bye.

If the juggler is tired now, if the broom stands
In the dust again, if the table starts to drop
Through the daily dark again, and though the plate
Lies flat on the table top,
For him we batter our hands
Who has won for once over the world's weight.



Ричард Уилбер Загадка

Там, в лесу, отсюда подальше
где я лягу в кольце камней,
не считайте себя всех жальше,
не ищите безвестных теней.
Я - легчайший и всех лучистей,
я - источник огнистых рек.
Брошу свет на кусты и листья.
Тени будут белей, чем снег.

Richard Wilbur Riddle

Where far in forest I am laid,
In a place ringed around by stones,
Look for no melancholy shade,
And have no thoughts of buried bones;
For I am bodiless and bright,
And fill this glade with sudden glow;
The leaves are washed in under-light;
Shade lies upon the boughs like snow.



Ричард Уилбер Смерть жабы
(С английского).

Жабе косилка отрезала ноги,
калека едва уползла с дороги
в тень под забор, где лежала листва -
будто сердечки листы цинерарий.
Там и лежала, еле жива.
Не было более жалкой меж тварей.

Не серой коже кровенели раны,
и кровь из них сочилась непрестанно.
Недвижно пучились глаза,
и жаба будто каменела сонно.
Из мутных глаз не капала слеза.
Кончина надвигалась монотонно.

Вся кровь её текла в пучину мрачных глыбей,
 в страну доисторических амфибий.
День гас, и, наконец, почил, как в тёмном рву.
Но в мертвенных глазах - внезапное мерцанье,
чтоб посмотреть сквозь оскоплённую траву
на измождённый день в последнем издыханье.

Richard Wilbur The Death Of A Toad

A toad the power mower caught,
Chewed and clipped of a leg, with a hobbling hop has got
To the garden verge, and sanctuaried him
Under the cineraria leaves, in the shade
Of the ashen and heartshaped leaves, in a dim,
Low, and a final glade.

The rare original heartsblood goes,
Spends in the earthen hide, in the folds and wizenings, flows
In the gutters of the banked and staring eyes. He lies
As still as if he would return to stone,
And soundlessly attending, dies
Toward some deep monotone,

Toward misted and ebullient seas
And cooling shores, toward lost Amphibia's emperies.
Day dwindles, drowning and at length is gone
In the wide and antique eyes, which still appear
To watch, across the castrate lawn,
The haggard daylight steer.



Ричард Уилбер Дом
(С английского).

Она, проснувшись, вновь глаза смыкала,
чтоб удержать в них этот белый дом,
хотя он был ей только в снах знаком.
В нём не жила, но лишь о нём вздыхала.

Её рассказы в памяти засели:
терраса, дверь с вертушкою  в окне;
прибрежная тропинка в стороне;
солёный ветер, шевелящий ели...

Сыщу ль её ? Боюсь, исчезла вскоре.
Лишь пень поверит, что найдёт потом
приют, что слеплен грезящим умом.
За ночью ночь. Любимая моя, я - в море !

Richard Wilbur The House

Sometimes, on waking, she would close her eyes
For a last look at that white house she knew
In sleep alone, and held no title to,
And had not entered yet, for all her sighs.

What did she tell me of that house of hers?
White gatepost; terrace; fanlight of the door;
A widow's walk above the bouldered shore;
Salt winds that ruffle the surrounding firs.

Is she now there, wherever there may be?
Only a foolish man would hope to find
That haven fashioned by her dreaming mind.
Night after night, my love, I put to sea.



Ричард Уилбер Миры
(С английского).

Царь Александр, к концу земного срока,
принявши Индию за вожделенный край,
не стал искать чего не видит око.
Его не волновал неведомый Китай.
(Не знал он Дальнего Востока).

А Ньютон мог всем светом восхищаться.
Ему казалось, будто он всегда играл.
Он с изумлением глядел как на богатство
на каждый камень, на ракушку, на коралл.
(Вплоть до глубин, куда не мог добраться).

Эйнштейну относительность - защита.
Бог в кости не играет с ним,
а правит всей Вселенной деловито.
Безбожным умозреньем одержим,
мудрец постиг, как мало им открыто.

Richard Wilbur Worlds

For Alexander there was no Far East,
Because he thought the Asian continent
India ended. Free Cathay at least
Did not contribute to his discontent.

But Newton, who had grasped all space, was more
Serene. To him it seemed that he'd but played
With several shells and pebbles on the shore
Of that profundity he had not made.

Swiss Einstein with his relativity -
Most secure of all. God does not play dice
With the cosmos and its activity.
Religionless equations won't suffice.



Фильм - и другое.

 Владимир Ягличич Фильм
(С сербского).

В квартире меньше книг, чем дисков и кассет.
Я верен, как всегда, своей давнишней страсти:
смотрю пиратский фильм; и весь его сюжет -
сраженья, гордый риск, грабёж да ловля счастья.

Жизнь буйных тех парней - как вызов всем властям,
и не в добыче цель - прокутят и раздарят.
И я на них похож - держусь того же сам.
Кто взглянет, как живу, - увидит: я - не скаред.
В стеснении моём да в горькой нищете,
должно быть, наделён таким же вдохновеньем:
корысти не ища, служить своей мечте -
и красочный экран крепит моё стремленье.

Читаем, смотрим фильм - всегда в кругу детей,
лишь изредка других. Мы строги. Нас немного.
Чуждаемся дурных несдержанных затей,
чем нынче полон мир, давно забывший бога.

Всё было б хорошо, когда б не колотьё
что с рук бежит до ног, все пальцы там тревожа.
Настолько боль крута, что просто не житьё.
И в кресле я кривлюсь. (И кресло - не из кожи).
Однако всё идёт актёрская игра:
Дерутся за успех - волнующе и живо.
Вот-вот грядут финал и торжество добра...
И мы полны надежд: всё кончится счастливо.
---------------------------------------------------
Филм

Дан је гледаньа филмова. Бирам их, на компјутеру.
Моја је филмотека од кньижне скоро веhа.
Одувек пиратерију обожавах. И веру
покланьах злим момцима: знали су шта је среha.

Среhа је отпор власти. Силнима света оба.
А ова пиратерија, не узима, веh даје.
И сам сам своја дела раздао будзашто. Соба
с библиотеком сведочи о томе. Јер не хаје
за оскудицу, пуна свечаног узбудженьа
пред наступ битке свете за истину и лепоту.
Можда се свет не меньа, ал душа нам се меньа
и сјајка ко с екрана у овај свет нам, отуд.

Гледам филмове с децом. И читам, каткад, с ньима.
У нашу поверльивост примамо мало кога.
Јер ми смо та дружина отпаджена у снима
која је нашла свету заборавльеног Бога.

Да сам смртник само ме, понекад трнци подсете:
крену од руке, преко ногу, до прстију ножних.
(далье, очито, не могу). Нерад због ове посете
кисело се насмешим сред фотельа (не кожних!).
Ал не прекидам радньу. Јер мора се до краја
издржати тај налет, та слика плима силна.
Одржаhемо овај комадиh сна и раја
ради победе добра, (бар до свршетка филма).
7. 01. 2012.



Владимир Ягличич Школьный двор в Сабанте
(С сербского).

                         "Умывался ночью на дворе..."

                                           Осип Мандельштам

День был ещё далёк,
едва рябил сквозь муть.
Но я скорей, как мог,
уж шёл, раскрывши грудь.

Навстречу мне неслись
лихие ветерки.
Твердели, как металл,
на холодке соски.

У школы щедрый кран
взметал густой поток.
Взлетающий фонтан
коснулся губ и щёк.

И сразу, в тот же миг,
дышалось легче мне,
как будто я приник
к живительной волне.

Открылся весь простор,
и глубь его и фронт.
Зажёгся, как костёр,
обширный горизонт.

Вгляделся в даль мечты
сквозь трепетную сонь,
и звёзды с высоты
мне сыпались в ладонь.

Свершает дальний путь
холодный звёздный свет.
Что лишнее, в чём суть ?
Увы ! Ответа нет.

Но сквозь кусты в росе
сумел я увидать
в космической красе
всю даль и неоглядь.
------------------------------
Сабаначка авлија

Кад изаджох ван,
до појаса наг,
још не беше дан,
ал руди, кроз мрак.

Ошамути ветар
хујнувши у лице,
и стврдну у метал
сиси брадавице.

Капаву славину
олизаше усне,
млаз са чесме лину
образе да пльусне.

И схватих, отпрве,
на шта свет сав пахне:
зрак би, кроз ноздрве,
живот да удахне.

Ни време, ни простор,
или душа снатри -
у мени спокојство,
хоризонт у ватри.

Кад одигох поглед,
још несретнут с даном -
звезде унедоглед,
дохватне и дланом.

Свет, аскетски леден,
ил бескрајни предлог
на суштину сведен
вишка - одбаченог,

Авлијо, богата
киhевином росном:
земльа под ногама,
уоколо космос.
2012.

От автора:
Стихотворение рассказывает о моих юношеских ощущениях и представлениях, о том, что я переживал давно, в деревне, где я рос. Родители были учителями. Мы жили в школьном дворе, где в небо  бил свой небольшой фонтан. Я всегда стремился к нему в предутренние часы. Я просто взмывал на этом фонтане. В стихотворении говорится обо всём окружающем: о воде, воздухе, о костре горизонта в звездах, об утре, когда смешиваются свет и мрак, смешиваются миры. Человек не был владельцем окружающего, а все-таки иногда у меня было ощущение, что я владею вселенной: я - в ней, и она - во мне и возле меня...




Владимир Ягличич Сила
(С сербского).

Как в юности, не помня шрамов и потерь,
мы тратим наши дни без счёта и теперь.

Беспечно наши дни проводим, как играя,
как будто ждёт нас жизнь без меры и без края.

Увы ! В конце тупик, и нет дороги вспять.
Как много нужно сил, чтоб после не роптать !

Вариант.
Нас в нашей юности не мучают заботы:
Мы не считаем ран и тратим дни без счёта.

Нам кажется, что жизнь продлится без предела.
Мы нерасчётливы, мечтательны и смелы.

Когда ж нам некуда податься будет впредь,
проявим силу, чтоб о прошлом не жалеть.
---------------------------------------------------------
Снага

Ко млади, не бројеh небројене ране,
раскошно траhисмо пребројене дане.

Они, без да проджу, трају ли и трају,
ко саздани чудом надомак бескрају.

Сад, када су прошли некуд крај нас, мимо,
нек достане снаге - да их не жалимо.



Владимир Ягличич Остановка
(С сербского).

Разбужен утренней ранью,
я вышел, а город был скучен
и весь погружён в молчанье -
как дикий лес обеззвучен.
Страшась попасть в передрягу,
я одолел перекрёсток
и сразу прибавил шагу.
Асфальт на пути не жёсток...
Нервозные водители
промчались, не гудели;
и грозные блюстители
мне в спину не свистели...
Дома из серого бетона;
меж них посерединке
уже увядшие газоны,
да учреждения, да рынки.
И город пуст на удивленье.
Весь люд с утра исчез куда-то.
(Будто все на погребенье
и пропали без возврата ?).
Неужто пошли воззриться
в цирке на чьи-то таланты ?
Не то их всех в Шумарицы*
загнали вновь оккупанты ?

Затишье таит тревогу.
Кварталы молчали печально.
Жизнь треплет нас понемогу,
а смерть берёт моментально...
Тут прозрение случилось.
Ведь с ума сходил недужно.
Цель, куда я шёл, забылась.
Встал. - Затем пошёл, как нужно.
------------------------------------
Засталост

Хладно, дани све сивльи.
Некуд сам изишао
у град, прашумски дивльи,
који се нагло стишао -
таман да се примети
празнина раскрсница
пред судар. Овде живети -
то су начелства, тржница,
нервоза аутомобила
(или возача у ньима)
слика, дуго ме робила,
сад ишчезла сред дима.
Ал, још постоје зграде,
асфалт, и површи зелене,
гране, остале без наде,
и бетон који не вене...
У таквом су се дану
жительи другде сјатили,
(суседу неком на сахрану
с које се нису вратили?).
Презреше ситне уварице,
враhени сржној семци?
Ил су их у Шумарице*
опет спровели Немци?

Квартови примише затишје,
ко у излазу једином.
Живот нас посече на кришке,
смрт нас ускупи целином.
Тако ме мудрост препада,
или сам на трен шенуо?...
Сетих се, изненада
застао, куд сам кренуо.

Примечание.
*21 октября 1941 году немцы согнали большое количество мирных жителей города Крагуевца - мужчин, женщин и детей - в армейские казармы в Шумарицах, где перед войной хранились артиллерийские орудия. Потом оккупанты выводили людей из
казарм группами и расстреливали. Казни заложников производились из расчёта 100
человек за каждого убитого четниками и партизанами немецкого солдата. Всего в
1941 было уничтожено 7 или 8 тысяч местных жителей. За всё время немецкой оккупации в Сербии погибло не менее 80 тысяч заложников.


Вариант.

Остановка.


Собравшись утренней ранью,
иду из дома. Город скучен -
как джунгли в диком прозябанье -
не пробуждён, почти беззвучен.
Страшусь попасться в передрягу,
одолеваю перекрёсток
и сразу прибавляю шагу.
Асфальт не жёсток...
Нервозные водители,
промчавшись, не гудят;
и грозные блюстители
мне в спину не свистят...
Дома из серого бетона;
меж них посерединке
уже поблекшие газоны,
да учреждения, да рынки.
И город пуст на удивленье.
Весь люд с утра исчез куда-то.
(Будто все на погребенье
и пропали без возврата ?).
Неужто пошли воззриться
в цирке на чьи-то таланты ?
Не то их всех в Шумарицы*
загнали вновь оккупанты ?

Затишье таит тревогу.
Кварталы молчат печально.
Жизнь треплет нас понемогу,
а смерть берёт моментально...
Цель, куда я шёл, забылась.
Почти обезумел недужно,
и вдруг прозренье случилось...
Встал. - Затем пошёл, как нужно



Владимир Ягличич На пути к монастырю Драча*
(С сербского).

Змеится путь, не столь уж малый.
Веду подсчёт пройдённых миль.
С утра жара. Иду усталый,
и пот с меня стекает в пыль.

Вокруг лежат лесные тени:
упрёк за пропуск многих дней.
Хочу, стыдясь недавней лени,
найти свою меж тех теней.
-------------------------------
Ка драчком манастиру

Преда мном само пут, извијен,
сунце, и јара, наштину.
Поглед у даль, и зној, испијен,
капне ли у прашину.

Сенке крајпутне шуме - прекор,
мисао неказана.
Вальа себе наhи у некој
сенци, на таквим стазама.

Примечание.
*Монастырь Драча в Шумадийской епархии,
в девяти километрах от Крагуевца.



Владимир Ягличич Благодарность Татьяны Осречки
(1946 - 2012).

Хвала Тебе за дождик в январе.
Господь ! Он - как твоё стихотворенье.
Спасибо, что не шумно во дворе.
Я - снова, будто в детстве, в сновиденье.

Cпасибо, что не топают кругом,
и все хитро нахохлились, как птицы,
а в горле - тяжесть сбившимся комком,
и ни стиху, ни песне не пробиться.

Спасибо фабрике. Имей диплом,
не получала б денег слишком мало
и в кассовых расчётах за столом
огрехов никогда б не допускала.

Будильник смолк. Ошибся календарь.
Всё льётся дождь, а я покоюсь дома.
Спасибо, снег ! Хоть ждал тебя январь,
а ты не выпал... И спасибо, кома,

и эмболия в сломанном бедре,
и смерть супруга, и страданье.
Спасибо, Боже ! Лёжа на одре,
я вскоре буду вовсе без дыханья.

Спасибо, что не в курсе новых цен
на гроб, на поминание, на место,
и потому уйду в могильный плен
без лишних сожалений и протеста.

Благодарю за шесть десятков лет,
прожитых гостьей из другого света.
Вся жизнь прошла среди измен и бед.
Удивлена, как долго длилось это.

Спасибо сердцу, что спасло от зла,
за жизнь и за несбывшееся счастье.
И в том числе, за всё, что я нашла,
как мне не славить и земные власти ?
-------------------------------------
Захвала
Татјани Осречки (1946-2012)
 

Господе Боже, хвала ти на киши,
(тим изненадним твојим стиховима),
на шуму који зна бити и тиши,
ко посета детиньства, у сновима.

Хвала на стану, кораку (замрлом),
колегијалном групном фарисејству,
тежини што се скупльала под грлом
да лакшаньем се преручи у песму.

Хвала за тешке фабричке капије,
грешку на конту што ме описмени.
За слабу плату нефакултетлије,
(други добише недостижно мени).

Хвала на снегу ког јануар жуди
(hутке, без дреке, не простачки, ко ми),
што више нема јутра да ме буди,
хвала за разум, и хвала на коми.

На амболији, на сломльеном куку,
смрти вольеног човека, на стресу,
што не избегох ни муку, ни бруку,
и на престанку дисаньа у месу.

Хвала што не знам да ли скочи цена
сандуку који у гроб hе да рину,
комеморацији, а понајвише на
општинском гробном месту што ме збрину.

Хвала за ових шездесетак лета
верности смрти, вероломства браhе,
мада сам могла, не од овог света,
на свету овом остати и краhе.

Хвала што срце не даде на се,
ролама бираним, и небиранима, -
мада, за све то, могла бих и да се
захвалим локалним тиранима.

24. јануара 2012.
________________
Примечания автора.

"Хвала ти на киши" - на дан кад је Таньа умрла падала је киша, иако је био јануар.

- В день, когда Татьяна умерла, шёл дождь, хотя это было в январе.

"Хвала на стану" - Песникиньа се ту обраhа "земним" боговима (као да је у недоумици коме би више требало захвалити, земльи, или небу). Она и ньен супруг Борислав Хорват добили су државни једноипособни стан средином осамдесетих година. До тада су живели подстанарским животом.

- Поэтесса тут обращается к земным "богам". (А когда "благодарила", будучи в коме, нужно было бы восхвалять и землю и небо). Она и её супруг - знаменитый поэт Борислав Хорват - добились получения государственной двухкомнатной квартиры в середине восьмидесятых. До того им приходилось снимать жильё в частном секторе.


"Хвала за тешке фабричке капије" - Песникиньа је радила у фабрици „Застава“,
као контиста. У Крагујевцу је постојала изрека „Не знаш шта је мука док те Заставина капија не лупи у тур“ (то јест, док се не затвори за тобом).

- Поэтесса работала на фабрике "Красный Флаг", занималась счётной работой.
В Крагуевце бытовала поговорка: "Не будешь знать, что такое мученье, пока ворота
фабрики "Флаг" не стукнут по спине" (то есть не затворятся за тобой).

"Грешка на конту" - Деталь из радне Таньине биографије. Бора није био запослен, а ньена плата је била мала, и она би, повремено, „позјамльивала“; за куhне потребе, нешто из фабричке касе. Једном су открили маньак, па је било стани-пани, док га није надомирила. Та прича ми је позната, јер је Таньин шеф била свекрва моје роджене сестре.

- Кое-что из опыта Татьяниной работы. Борислав был без работы, а её зарплата была мала, так она иногда на кухонные расходы "занимала" что-то из фабричной кассы. Однажды недостача обнаружилась. Были неприятности, пока она не возместила взятое. Эту историю я узнал, потому что Татьяниной начальницей была свекровь моей родной сестры.

"Хвала на снегу ког јануар жуди" - сад се, опет, обраhа Богу у висинама. Снега, у ствари, нема, па се захвальује и на томе.

- Это опять обращение к Богу. Снега нет. Ну, и спасибо на этом.

"Хвала на коми" - Таньа је пала у кому, после ломльеньа кука и амболије.

- Татьяна впала в кому после того, как сломала шейку бедра и после закупорки сосудов.




Владимир Ягличич  Со всех сторон...
(С сербского).

Справа - в стене ни щели
Слева - двери во двор.
С ветвей, где птицы пели,
им виден весь простор.

Вспорхни ж скорей, как птица,
пристань - не отставай,
чтоб не пришлось стыдиться, -
к одной из бойких стай.

Но стоит влиться в стаю,
услышишь скорбный гул.
Взлетишь в мечтах о Рае -
для всех - как утонул.

А что там ? - Как в ненастье
нашедшийся навес.
Никто, познав там счастье,
не бросит край чудес.

Там будто с Гималаев
ты видишь дивный сад
чудесных урожаев,
струящий аромат.

Конец моим мытарствам.
"Пора ! - звенят часы.
Я встречусь с горним царством,
немея от красы.

Толпа идущих рядом,
в томлении надежд,
глядит со смутным взглядом
своих тревожных вежд.

Ведут ли пересуды ?
Неуж разносят чушь ? -
Но нет. Молчат покуда
для очищенья душ.

Каждый достойный чести
должен быть возрождён.
Их ждёт - идущих вместе -
свободный небосклон.

В пророческом виденье
мечты до их свершенья
сплотит благая связь.
Пусть ждут осуществленья
сметая тьму и грязь.

Но пусть меня не манят
на встречу тягот дня,
пока весь мир не станет
блаженным для меня.

Сейчас томлюсь в несхожей
юдоли двух миров:
наш - злой и непогожий,
тот - смирен и здоров.

(Смотрю - и дрожь по коже -
на тот и этот свет.
Как странно непохожи -
ни в чём сравненья нет.)

(Как в диком парадоксе,
не схожи те миры:
смотрю - и вдруг осёкся,
как вышел из игры).
---------------------------------
Са оне стране

Са оне стране, са оне стране -
да ли врата, ил зид, ил
висина заньихане гране
с које се болье види.

Само крени и иди.
И прхну птица, да не
остане, заостане,
јата се не постиди.

У јату - тако се јатити,
морима - утонуhем.
Отуд се тешко вратити,
скоро и немогуhе.

Лепо? Као за кишних
дана кад стреха скрије:
чим се од толиких отишлих
нико вратио није.

Са оне стране, можда,
поглед је ко с Хималаја...
Врт од ружа и гроджа,
живот ком нема краја...

Ја морам да устанем,
да се за пут тај спремим,
да живим са оне стране,
од лепоте занемим.

И колико веh путника
хода крај мене, мимо,
да овај поглед мутньикав
јаснијим заменимо.

Шта се још тамо говорка?
джути се, и пристаје.
Ова hутльива поворка
свечана и чиста је.

И свако бива достојан -
као родженьа, ил плода.
Као да не постоја
ван тог следа слобода.

За провидженье спремност,
пророчка јара сненост
сву јаву надомири.
Не само осудженост -
то су и одабири.

И нека ме не буде,
осим кад дан тај гране -
да присутнији будем
него са ове стране.

Ти парадокси дивльи
изласка из ове коже,
нагоне бити живльи
но што се овде може.


Вилье де Лиль-Адан Рассказ о любви

Вилье де Лиль-Адан   Рассказ о любви*
(С французского).

 

Пускай Господь тебе не возместит за всё добро, содеянное для

меня. (Из "Интермеццо" Генриха Гейне)**.

I. Ослепительный блеск.

Ночь - как загадка перед нами:
и синь, и пламя вперехлёст.
Богата ли земля цветами,
как небеса свеченьeм звёзд ?

Сонливые покровы ночи
в мерцанье множества светил
чаруют все людские очи
сильней цветов, что сам взрастил.

В ночи, блистающей всевластно,
я предан лишь одной мечте:
моя любовь влечётся страстно
к твоей волшебной красоте.

II.Признание.

Я помню юные скитанья:
шум леса и цветенье трав.
Как сблизим губы, я в лобзанье
вновь чую запахи дубрав.

Я бросил роковое море -
его жестокий тарарам,
лишь речь твоя тревожит, вторя
его трагическим волнам.

Печальным королём в безлюдье,
грущу, что гаснут все лучи.
Прижмись ко мне, подруга, грудью,
дай успокоиться в ночи.

III. Дары.

Как вздумаешь среди услады
о тайнах сердца расспросить,
прочту старинную балладу,
чтоб взволновать, но не томить.

Как спросишь про мои мученья,
так я отвечу на вопрос
и, став навек твоею тенью,
вручу букет росистых роз.

Цветы годятся для гробницы -
свидетели моих скорбей.
Покайся. Пусть помогут птицы:
прими в подарок голубей.

IV. На берегу моря.

Сбежавши с бала мы пошли без колебаний
искать на берегу приютный уголок.
В пути в твоей руке был трепетный цветок.
Шёл полный ярких звёзд полночный час мечтаний.

Там бился против волн весь срез береговой.
Атлантика вдали светилась, как опалы.
Заоблачная даль таинственно мигала.
Студёный океан пропах морской травой.

Там эхо давних лет от вечного форпоста -
замшелых крепких скал - звучало словно гром,
когда к ним гряды волн катились напролом.
И был там ряд крестов старинного погоста.

Они смотрели с дюн всем бурям вопреки,
а яростность стихий, бросая оскорбленья,
громила всё подряд и в злобном исступленье
рвала с любых крестов их скорбные венки.

Тот белый ряд гробниц с берегового склона -
приют для тех, кому всезнание дано.
Не вздумай спрашивать: не скажут всё равно. -
Они таят секрет главнейшего закона.

В пути я не сводил с моей подруги вежд.
На зябнувшей груди чернело покрывало.
Во мне её краса все мысли занимала,
но этот мрачный сфинкс не подавал надежд.

Такие могут жить, лишь сея зло по свету.
Как взглянут - дети мрут. От них сбегают прочь.
Такую полюбить - нужна глухая ночь.
Знакомые о них лишь шепчут по секрету.

Им страшно - так хитрят. Не будь излишне прост.
И ласковы они, да и прытки, как белки,
но стоит разузнать их прежние проделки -
так будто слышишь стук приклада о помост.

И всё же в ней был стыд - быть может, лишь остатки.
И в трауре её ещё жила мечта.
Казалось, что она волнующе чиста,
как лилия внутри эбеновой укладки.

Она хотела внять, зачем бушует даль.
Клонила вниз лицо в следах пережитого
Твердила о былом - судьба была сурова.
Во всех её словах мне слышалась печаль.

"Ты видишь ярость волн, но как спокойны скалы !
Пускай ярится шторм, недвижен ряд гробниц.
Как льнули все ко мне под вспышками зарниц !
Был плач, был злой напор, но я их отвергала.

Ты - смертен, так простись и лучше не рискуй.
Ответила б тебе - без гнева, без желанья.
Приблизится волна - пойму её страданье,
но склеп мешает дать ответный поцелуй.

Я жажду тишины, мне в тягость треволненья.
Обычно холодна. Все дни мои пусты.
Живу без никакой божественной мечты.
О чём ни шла бы речь - в душе одни сомненья.

Хоть мне и не легко, я жажду торжества.
Всем мёртвым их венки важны и в круговерти.
Пусть скука и тоска мне суждены до смерти,
но я верна себе, права иль не права".

Я честь воздал крестам, внимавшим терпеливо.
Уж близилась заря. В меня вселилась прыть
сказать ей что-нибудь, чтоб как-то усмирить
её мятежный дух и мрачные порывы.

Тут волны вздулись вверх, так стал храбрей и я:
"Вас на балу сейчас не мучили печали,
и речи ваши там хрустально прозвучали,
и ваш браслет сверкал, как хищная змея.

Где были духом роз все-все упоены;
под чёрною копной волос, в алмазном блеске;
вступивши в танец, в музыкальном плеске -
не правда ли ? - В тот миг вы не были мрачны.

Я рад был увидать ваш явственный подъём,
как вы забыли вдруг о горестной юдоли
и таять начала причина вашей боли,
подобно леднику под солнечным огнём".

Она сокрушена. Слова её не громки;
бледна, едва жива - не нынче-завтра в Рай...
"По твоему, так я - как заполярный край.
Шесть месяцев светло, шесть месяцев - потёмки.

О каждом узнавай, насколько гордо жил.
Гляди всегда в лицо: не допускай ошибки.
Люби меня ! Но ты уж понял по улыбке,
что я - как все из тех заброшенных могил".

V. Пробуждение.

 

Со мной решила ты расстаться,

но гибель уж саму ждала.

Какая цель тебя влекла ?

Неуж не страсть, а лишь богатство ?

 

Ведя себя как ангелица,

ты лицедействовала сплошь.

Тебе бывало невтерпёж

неотразимостью упиться.

Твои лобзанья - белена.
Твоё дыханье ядовито.
Ты - как зима. Так будь забыта.
Колдунья ! Ты мне не нужна.

VI. Прощание.

Лежу, и голова кружится
в плену твоих бесстыдных рук.
Прощай ! Ты знаешь, сколько мук
мне выпало в твоей темнице.

Я не желаю погибать.
К объятьям больше нет влеченья.
Я ухожу без сожаленья.
Тебя мне тошно вспоминать.

Мне нужен вольный ветер моря,
чтоб он из памяти унёс
цвет траурных твоих волос.
Хочу свободы на просторе.

VII. Встреча.

Твой чёрный факел трепетал.
О смерти ты ещё не мнила...
Чтоб сохранилась та могила,
я для ограды взял металл.

Не знаю, что за пламя было
в твоей убийственной груди.
Не знал, что будет впереди.
Постфактум ты меня смешила.

Ты верила, что всё вернёшь,
что страсть способна возродиться,
а я не верил в небылицы...
И ты уже не оживёшь.

Villiers de l'Isle-Adam Conte d'Amour

« Et que Dieu ne te recompense jamais du bien que tu m’as fait ! »
Henri Heine, l’Intermezzo**.

I. Eblouissement

La Nuit, sur le grand mystere,
Entr’ouvre ses ecrins bleus :
Autant de fleurs sur la terre
Que d’etoiles dans les cieux !

On voit ses ombres dormantes
S’eclairer, a tous moments,
Autant par les fleurs charmantes
Que par les astres charmants.

Moi, ma nuit au sombre voile
N’a, pour charme et pour clarte,
Qu’une fleur et qu’une etoile :
Mon amour et ta beaute !


II. L’Aveu

J’ai perdu la foret, la plaine
Et les frais avrils d’autrefois…
Donne tes levres : leur haleine,
Ce sera le souffle des bois !

J’ai perdu l’Ocean morose,
Son deuil, ses vagues, ses echos ;
Dis-moi n’importe quelle chose :
Ce sera la rumeur des flots.

Lourd d’une tristesse royale,
Mon front songe aux soleils enfuis…
Oh ! cache-moi dans ton sein pale !
Ce sera le calme des nuits !

III. Les Presents

Si tu me parles, quelque soir,
Du secret de mon coeur malade,
Je te dirai, pour t’emouvoir,
Une tres ancienne ballade.

Si tu me parles de tourment,
D’esperance desabusee,
J’irai te cueillir, seulement,
Des roses pleines de rosee.

Si, pareille a la fleur des morts
Qui se plait dans l’exil des tombes,
Tu veux partager mes remords…
Je t’apporterai des colombes.

IV. Au Bord de la Mer

Au sortir de ce bal, nous suivimes les greves ;
Vers le toit d’un exil, au hasard du chemin,
Nous allions : une fleur se fanait dans sa main ;
C’etait par un minuit d’etoiles et de reves.

Dans l’ombre, autour de nous, tombaient des flots fonces.
Vers les lointains d’opale et d’or, sur l’Atlantique,
L’outre-mer epandait sa lumiere mystique ;
Les algues parfumaient les espaces glaces ;

Les vieux echos sonnaient dans la falaise entiere !
Et les nappes de l’onde aux volutes sans frein
Ecumaient, lourdement, contre les rocs d’airain.
Sur la dune brillaient les croix d’un cimetiere.

Leur silence, pour nous, couvrait ce vaste bruit.
Elles ne tendaient plus, croix par l’ombre insultees,
Les couronnes de deuil, fleurs de morts, emportees
Dans les flots tonnants, par les tempetes, la nuit.

Mais, de ces blancs tombeaux en pente sur la rive,
Sous la brume sacree a des clartes pareils,
L’ombre questionnait en vain les grands sommeils :
Ils gardaient le secret de la Loi decisive.

Frileuse, elle voilait, d’un cachemire noir,
Son sein, royal exil de toutes mes pensees !
J’admirais cette femme aux paupieres baissees,
Sphynx cruel, mauvais reve, ancien desespoir.

Ses regards font mourir les enfants. Elle passe
Et se laisse survivre en ce qu’elle detruit.
C’est la femme qu’on aime a cause de la Nuit,
Et ceux qui l’ont connue en parlent a voix basse.

Le danger la revet d’un rayon familier :
Meme dans son etreinte oublieusement tendre,
Ses crimes, evoques, sont tels qu’on croit entendre
Des crosses de fusils tombant sur le palier.

Cependant, sous la honte illustre qui l’enchaine,
Sous le deuil ou se plait cette ame sans essor,
Repose une candeur inviolee encor
Comme un lys enferme dans un coffret d’ebene.

Elle preta l’oreille au tumulte des mers,
Inclina son beau front touche par les annees,
Et, se rememorant ses mornes destinees,
Elle se repandit en ces termes amers :

« Autrefois, autrefois, — quand je faisais partie
» Des vivants, — leurs amours sous les pales flambeaux
» Des nuits, comme la mer au pied de ces tombeaux,
» Se lamentaient, houleux, devant mon apathie.

» J’ai vu de longs adieux sur mes mains se briser ;
» Mortelle, j’accueillais, sans desir et sans haine,
» Les aveux suppliants de ces ames en peine :
» Le sepulcre a la mer ne rend pas son baiser.

» Je suis donc insensible et faite de silence
» Et je n’ai pas vecu ; mes jours sont froids et vains ;
» Les Cieux m’ont refuse les battements divins !
» On a fausse pour moi les poids de la balance.

» Je sens que c’est mon sort meme dans le trepas :
» Et, soucieux encor des regrets ou des fetes,
» Si les morts vont chercher leurs fleurs dans les tempetes,
» Moi, je reposerai, ne les comprenant pas. »

Je saluai les croix lumineuses et pales.
L’etendue annoncait l’aurore, et je me pris
A dire, pour calmer ses tenebreux esprits
Que le vent du remords battait de ses rafales

Et pendant que la mer deserte se gonflait :
— « Au bal vous n’aviez pas de ces melancolies
» Et les sons de cristal de vos phrases polies
» Charmaient le serpent d’or de votre bracelet.

» Rieuse et respirant une touffe de roses
» Sous vos grands cheveux noirs meles de diamants,
» Quand la valse nous prit, tous deux, quelques moments,
» Vous eutes, en vos yeux, des lueurs moins moroses ?

» J’etais heureux de voir sous le plaisir vermeil
» Se ranimer votre ame a l’oubli toute prete,
» Et s’eclairer enfin votre douleur distraite,
» Comme un glacier frappe d’un rayon de soleil. »

Elle laissa briller sur moi ses yeux funabres,
Et la paleur des morts ornait ses traits fatals.
— « Selon vous, je ressemble aux pays boreals,
» J’ai six mois de clartes et six mois de tenebres ?

» Sache mieux quel orgueil nous nous sommes donnes
» Et tout ce qu’en nos yeux il empeche de lire…
» Aime-moi, toi qui sais que, sous un clair sourire,
» Je suis pareille a ces tombeaux abandonnes. »

V. Reveil

O toi, dont je reste interdit,
J’ai donc le mot de ton abime !
N’importe quel baiser t’anime :
Un passant ; de l’or ; tout est dit.

Tu n’aimes que comme on se venge ;
Tu mens en cris delicieux ;
Et tu te plais, riant des cieux,
A ces vains jeux de mauvais ange.

En tes baisers nuls et pervers
Si j’ai bu vos sucs, jusquiames,
Enchanteresse entre les femmes,
Sois oubliee, en tes hivers !

VI. Adieu

Un vertige epars sous tes voiles
Tenta mon front vers tes bras nus.
Adieu, toi par qui je connus
L’angoisse des nuits sans etoiles !

Quoi ! ton seul nom me fit palir !
— Aujourd’hui, sans desirs ni craintes,
Dans l’ennui vil de tes etreintes
Je ne veux plus m’ensevelir.

Je respire le vent des greves,
Je suis heureux loin de ton seuil :
Et tes cheveux couleur de deuil
Ne font plus d’ombre sur mes reves.

VII. Rencontre

Tu secouais ton noir flambeau ;
Tu ne pensais pas etre morte ;
J’ai forge la grille et la porte
Et mon coeur est sur du tombeau.

Je ne sais quelle flamme encore
Brulait dans ton sein meurtrier,
Je ne pouvais m’en soucier :
Tu m’as fait rire de l’aurore.

Tu crois au retour sur les pas ?
Que les seuls sens font les ivresses ?…
Or, je baillais en tes caresses :
Tu ne ressusciteras pas.

Auguste de Villiers de L'Isle-Adam (1838-1889)

Примечания.
*Русские переводчики обратили пристальное внимание к творчеству Вилье де Лиль-Адама давно, ещё в дореволюционные времена. Известны многочисленные переводы
Брониславы Рунт. Стихотворный "Рассказ о любви" полностью или частично (в
отрывках) перевели, например, Всеволод Рождественский и Юрий Михайлович Ключников. К сожалению, в Интернете нужных текстов в полном объёме отыскать не удалось.

**Эпиграф взят французским автором из немецкого стихотворения Генрих Гейне:

Du bliebest mir treu am langsten,
Und hast dich fur mich verwendet,
Und hast mir Trost gespendet
In meinen Nothen und Aengsten.

Du gabest mir Trank und Speise,
Und hast mir Geld geborget,
Und hast mich mit Wasche versorget,
Und mit dem Pass fur die Reise.

Mein Liebchen! dass Gott dich behute,
Noch lange, vor Hitz’ und vor Kalte,
Und dass er dir nimmer vergelte
Die mir erwiesene Gute.

В русских переводах текст, приведённый у Вилье де Лиль-Адана, звучит так:
у В.П.Коломийцева:

Храни тебя Бог, моё счастье,
от зноя, от замерзанья -
не дай лишь тебе воздаянья
за такое ко мне участье !

У П.И.Вейнберга:

Друг мой ! Пусть тебя на долги годы
Бог хранит от зноя, непогоды,
пусть тебе не будет воздаянья
за твои ко мне благодеянья.

У А.Н.Плещеева:

О ! Пусть дольше тебя, дорогая,
Рок от стужи и зноя хранит !
И живи ты, тех благ не вкушая,
что он мне так усердно дарит.

(Есть и другие переводы).

 



Ричард Уилбер Басня и др. Цикл.

Ричард Уилбер  Басня
(C английского).

Под солнцем было ей привольно.
 Не замышляла зла.
Змея в лесу была довольна
затишьем, что нашла.

Она гордилась камуфляжем -
кольчужкой в полный рост;
был дорог страшный душам вражьим
её гремливый хвост.

Тот  хвост не рисковал собою.
К чему ему конфуз ?
Где нужно, средством для убоя
служил змее укус.

 Но жерди там рубил в подлеске
парнишка из села.
Змея радушно - по-соседски -
шипенье издала.

В глазах у дурня вспыхнул пламень;
страх голову вскружил:
змеи не понял... Бросил камень.
Ей череп размозжил.

Мораль.

Как скопишь мощные резервы

да пригрозишь коварным ядом,

так у кого-то дрогнут нервы...

Ты первый встретишь смерть под градом.


Варианты (на выбор):

 Когда мы в сбруе оборонной
порою раскрываем пасть,
даём округе потрясённой
сигнал на нас самих напасть.

Гремучий хвост и воинский убор
страшат других своей экспрессией,
но, побудив их на отпор,
ты первый встретишься с агрессией.

Излишне принятые меры
 и устрашающие позы -
пример погибельной манеры,
усугубление угрозы.

Сверхмощный оборонный щит, 

и грозный грохот в устрашенье -
причина страхов и обид.
Ты спровоцируешь сопротивленье.


Как выставишь свои армады

да станешь хвастать грозным ядом,

соседи - в страхе и с досады -

тебя забьют смертельным градом.


Cверхгрозность средств для обороны

не раз хвастливым навредила.

Перетрухнув, соседи склонны

скорей прощупать мощь той силы. 


Крепя оборонительный редут,

не нагличай демонстративно,

не то соседи в страхе нападут,

на всякий случай, превентивно.

 Richard Wilbur A Fable

Securely sunning in a forest glade,
A mild, well-meaning snake
Approved the adaptations he had made
For safety’s sake.

He liked the skin he had—
Its mottled camouflage, its look of mail,
And was content that he had thought to add
A rattling tail.

The tail was not for drumming up a fight;
No, nothing of the sort.
And he would only use his poisoned bite
As last resort.

A peasant now drew near,
Collecting wood; the snake, observing this,
Expressed concern by uttering a clear
But civil hiss.

The simple churl, his nerves at once unstrung,
Mistook the other’s tone
And dashed his brains out with a deftly-flung
Pre-emptive stone.

Moral

Security, alas, can give
A threatening impression;
Too much defense-initiative
Can prompt aggression.


Ричард Уилбер 26-е марта 1974 г. -
Сотый День Рождения Роберта Фроста
(С английского).

Вид пастбища, где я бродил,
сперва, казалось, был уныл.
Но диво дивное творилось:
трава под снегом шевелилась.
Земля, размякнув, растеклась.
Под камнем стала хлюпать грязь.
Грунт будто вырвался на волю -
он вышел вон из-под контроля,
презрев естественный закон.
Я щурюсь - вижу странный сон.
Повсюду по лицу природы
текут разбуженные воды.
Из всех прудов, из всех ключей
то там, то здесь течёт ручей.
А сколько снега в зиму было !
Всё сдерживала эта сила.
И вот все скрепы сметены
и все сомненья решены -
как материнскими умами.
Я жду: идёт весна с цветами !

Robert Wilbur March 26, 1974

R.Frost 100th B'day

The air was soft, the ground still cold.
In wet dull pastures where I strolled
Was something I could not believe.
Dead grass appeared to slide and heave,
Though still too frozen-flat to stir,
And rocks to twitch, and all to blur.
What was this rippling of the land?
Was matter getting out of hand
And making free with natural law?
I stopped and blinked, and then I saw
A fact as eerie as a dream.
There was a subtle flood of stream
Moving upon the face of things.
It came from standing pools and springs
And what of snow was still around;
It came of winter's giving ground

So that the freeze was coming out
 As when a set mind, blessed by doubt,
Relaxes into mother-wit.
Flowers, I said, will come of it.


Роберт Уильбер Поэтам-этрускам
(С английского).

Мечтатели ! Любой из вас привык
с младенчества ценить родной язык.

Вы дружно берегли его истоки.
Хотели обессмертить ваши строки,

впечатав их как свежий снежный след.
Но стаял снег. Тех строк не помнит свет.

Robert Wilbur To the Etruscan Poets

Dream fluently, still brothers, who when young
Took with your mother's milk the mother tongue.

In which pure matrix, joining world and mind
You strove to leave some line of verse behind

Like still fresh tracks across a field of snow,
Not reckoning that akk could melt and go.


Ричард Уилбер Парабола
(С английского).

На перекрёстке, где-то у столба
поставил опыт рыцарь Дон Кихот:

"Узнаю, что готовит мне судьба !

Пусть Росинант, как вздумает, везёт".
Подковы жали. Захотелось пойла. -
Кто ни услышит смехом изойдёт:

достойный конь, устав, поплёлся в стойло.

Richard Wilbur Parable

I read how Quixote in his random ride
Came to a crossing one, and lest he lose
The purity of chance, would to decide

Wither to fare, but wished his horse to choose
For glory lay wherever turned the fable
His head was light with pride, his horse's shoes

Were heavy, and he headed for the stable.

Ричард Уилбер Крикливая Сова*
(С английского).

В ночной тиши нелепый шум возник:
к нам в детскую проник совиный крик.
Проснулась дочь, откинув одеяло.
Мы стали объяснять, о чём она кричала.
То был привычный - всем знакомый - глас:
"Кто варит вам ? Кто стряпает для вас ?"
("Who cooks for you ?" and then: "Who cooks for you ?"

Впотьмах тот крик казался страшным.
Разобрались - так стал почти домашним.
Ребёнку удалось опять заснуть.
Сова ж тайком решила упорхнуть.
Добыча билась в лапах у плутовки.
Сова её склевала без готовки.

Richard Wilbur A Barred Owl*

The warping night air having brought the boom
Of an owl's voice into her darkened room,
We tell the wakened child that all she heard
Was an odd question from a forest bird,
Asking of us, if rightly listened to,
"Who cooks for you?" and then "Who cooks for you?"

Words, which can make our terrors bravely clear,
Can also thus domesticate a fear,
And send a small child back to sleep at night
Not listening for the sound of stealthy flight
Or dreaming of some small thing in a claw
Borne up to some dark branch and eaten raw.

Примечание.
Barred Owl, иначе Hoot owl, по латыни Strix varia.


Ричард Уилбер Эпистемология
(С английского).
1
Сэм Джонсон ! Поломавши ноги,
мы обвиняем камни на дороге.
2.
Во всю доя всемирную корову,
мы ей твердим, что не творим плохого.

Richard Wilbur Epistemology 
 

 I.
Kick at the rock, Sam Johnson, break your bones:
But cloudy, cloudy is the stuff of stones.

II.
We milk the cow of the world, and as we do
We whisper in her ear, "You are not true."



Ричард Уилбер Птичий рынок
(C английского).

Здесь продаются сотни пичуг.
брызги их песен несутся вокруг:
будто фонтаны взметаются яро
и не теряются в шуме базара.

Вот зачирикал, дивя частотой,
ткач, что покинул Судан золотой.
Бьётся внутри деревянной клетки -
в зрителях - смех; возбуждаются детки.

С клювом загнутым, с охряной щекой,
спит попугай - сохраняет покой.
К птицам ведут подрастающих принцев -
ищут для них подходящих любимцев.

Те и калекам и старцам нужны;
юным, весёлым и тем, что грустны.
Тут чудаки и ценители пенья -
все, что страдают под гнётом влеченья.

"Мелкие лучше ! - по мнению Бёрк* -
Эти малютки - мечта и восторг".
Как же кормить их ? - Вопрос не зазорен:
дать им питья да насыпать им зёрен.
 

Richard Wilbur Marche aux Oiseaux

Hundreds of birds are singing in the square.
Their minor voices fountaining in air
And constant as a fountain, lightly loud,
Do not drown out the burden of the crowd.

Far from his golden Sudan, the travailleur
Lends to the noise an intermittent chirr
Which to his hearers seems more joy than rage,
He batters softly at his wooden cage.

Here are the silver-bill, the orange-cheek,
The perroquet, the dainty coral-beak
Stacked in their cages; and around them move
The buyers in their termless hunt for love.

Here are the old, the ill, the imperial child;
The lonely people, desperate and mild;
The ugly; past these faces one can read
The tyranny of one outrageous need.

We love the small, said Burke*. And if the small
Be not yet small enough, why then by Hell
We’ll cramp it till it knows but how to feed,
And we’ll provide the water and the seed.

Примечание.
*Burke - Тина Бёрк - детская писательница.



Ричард Уильбер Дефиле
(С английского).

Из тьмы подъезда двинулась от дома
особа, что была мне незнакома;
такая, что я тотчас стал жалеть:
исчезнет, и уже не встречу впредь.

Вдруг стала стягивать свои перчатки.
Не знак ли ? Вспыхнув, сыпались догадки...
В дверь стукнула. - Как солнце: выйдя в путь,
запнулась и замешкалась чуть-чуть.

Но нет. Пошли пленительные ноги.
Шагают сквозь заторы на дороге.
И стати таковы, что, словно кнут,
надёжно пролагают ей маршрут.

Richard Wilbur Transit

A woman I have never seen before
Steps from the darkness of her town-house door
At just that crux of time when she is made
So beautiful that she or time must fade.

What use to claim that as she tugs her gloves
A phantom heraldry of all the loves
Blares from the lintel? That the staggered sun
Forgets, in his confusion, how to run?

Still, nothing changes as her perfect feet
Click down the walk that issues in the street,
Leaving the stations of her body there
As a whip maps the countries of the air.



Ричард Уилбер  Пожарный автомобиль
(С английского).

Ты мчал по улице, страша сиреной
и всех прохожих на обочину сгонял.
Слетали шляпы. Красный, здоровенный.
Сверкал начищенный металл.

Твой колокол мог вызвать беспокойство.
В углу ты рявкнул, выдал стон и визг,
но вновь зарокотали все устройства,
и страхи разлетелись вдрызг.

Ты прогонял тревоги и печали.
Красивый, мощный, набиравший прыть...
Все опасения немедля улетали -
не устаю благодарить.

Когда гремишь ты, поражая уши,
блестя латунью и оснасткою гремя,
ты - красный феникс, радующий души;
ты - символ мирного огня.

Richard Wilbur A Fire-Truck

Right down the shocked street with a siren-blast
That sends all else skittering to the curb,
Redness, brass, ladders and hats hurl past,
 Blurring to sheer verb,

Shift at the corner into uproarious gear
And make it around the turn in a squall of traction,
The headlong bell maintaining sure and clear,
 Thought is degraded action!

Beautiful, heavy, unweary, loud, obvious thing!
I stand here purged of nuance, my mind a blank.
All I was brooding upon has taken wing,
 And I have you to thank.

As you howl beyond hearing I carry you into my mind,
Ladders and brass and all, there to admire
Your phoenix-red simplicity, enshrined
 In that not extinguished fire.
 


Ричард Уилбер От Матфея, VIII, 28*
(C английского).

Целитель ! Все мы из Гадары**.
Нам дороги своя скотина и богатство,
а проповедь твоя - пример кошмара.
Нам ни к чему Любовь да Братство.

Мы преданы надёжным планам.
У нас расчёт на спорый рост потенциала.
Благотворительность никчемна и чужда нам,
а нужд и без того немало.

Теперь сошли с ума. Всем тошно.
В нас дьяволы живут, как в собственных жилищах.
Страдают души, хоть живём вполне роскошно,
за исключеньем самых нищих.

Пообещай не трогать хрюшек !
Вот бесов выгонишь, а как нам оставаься
без пышности столов и полноты кормушек ?..
Иначе можешь убираться.

Richard Wilbur Mattew VIII, 28Ff*

Rabbi, we Gadarenes**
Are not ascetics; we are fond of wealth and possessions.
Love, as You call it, we obviate by means
Of the planned release of aggressions.

We have deep faith in properity.
Soon, it is hoped, we will reach our full potential.
In the light of our gross product, the practice of charity
Is palpably non-essential.

It is true that we go insane;
That for no good reason we are possessed by devils;
That we suffer, despite the amenities which obtain
At all but the lowest levels.

We shall not, however, resign
Our trust in the high-heaped table and the full trough.
If You cannot cure us without destroying our swine,
We had rather You shoved off.

Примечание.
*Евангелие от Матфея, VIII, 28 в переводе Сергея Аверинцева.

А когда приплыл Он на другой берег, в окрестности Гадары**, навстречу Ему вышли из могильных пещер двое бесноватых, которые были до того буйны, что по той дороге никто пройти не мог.
И вот возопили они, вопрошая:
"Что Тебе нужно от нас, Сын Божий ? Уж не пришел ли Ты сюда, чтобы прежде срока мучить нас ?"
А в отдалении от них паслось большое стадо свиней.
И стали бесы просить Его, говоря:
"Если Ты нас изгоняешь, отошли нас в это свиное стадо !"
И Он сказал им: "Идите !"
И они, выйдя, вселились в свиней, и вот ринулось все стадо с крутизны в море, и погибли они в водах.
Те же, кто были при стаде, кинулись бежать, а придя в город, рассказали обо всем, и о том, что было с бесноватыми.
И вот весь город вышел навстречу Иисусу, и когда Он показался, стали они просить Его оставить их края.
 
**Гaдара - один из городов Десятиградья. Так называлась местность в Галилее.
Её главным городом был Скифополь, располагавшийся к западу от Иордана. К востоку
от Иордана стояли города Гадара, Гераза (Гергез), Иппон, Дион, Пелея (Пелла),
Филадельфия, Рафана (Рофон), Канафа и Дамаск. Дамаск существует и процветает до сих пор. Население этих городов было в основном языческим, греческим.



Ричард Уилбер Садовое дерево, январь.
(С английского).

Мы все зимой не раз в саду смотрели,
какие бури там творят метели;

как, взвыв, вредят ветвям своей игрой;
грозят всему, что скрыто под корой.

В итоге превращают эти шквалы
живые соки в льдистые кристаллы -

в сплошные клади блещущих камней,
один другого ярче и ровней.

Зато весной - не вызвав пересудов -
их сменит рать оживших изумрудов.

Richard Wilbur Orchard Tree, January

It's not the case, though some might wish it so
Who from a window watch the blizzard blow

White riot through their branches vague and stark,
That they keep snug beneath their pelted bark.

They take affliction in until it jells
To crystal ice between their frozen cells,

And each of them is inwardly a vault
Of jewels rigorous and free of fault,

Unglimpsed until in May it gently bears
A sudden crop of green-pronged solitaires.



Ричард Уильбер Уходят...
(С английского).

Уходят...
не сразу, а все в свой срок.
Пылает своим лоскутком невеликим
одна маргаритка - последний цветок
над камушком диким.

Все звуки кратки и резки.
Прощанье с летом. Сборы. Перепалки.
Из сена прочь бегут сверчки -
как тощенькие катафалки.

Richard Wilbur Exeunt

Piecemeal the summer dies;
At the field's edge a daisy lives alone;
A last shawl of burning lies
On a gray field-stone.

All cries are thin and terse;
The field has droned the summer's final mass;
A cricket like a dwindled hearse
Crawls from the dry grass.


Ричард Уилбер    For C.
(C английского).


Замкнулись створки. Лифт её вобрал
и стал тонуть, везя малютку книзу.
Та, в ранний час, послушная капризу,
взглянула вверх - в окошко, где он ждал.
Таксист, возникший тотчас, тут как тут,
взял всех, избравших западный маршрут.


Вторая парочка была из тех,
чья связь звучит коротеньким романсом
и меряется лёгким контрадансом.
Им жизнь казалась чередой потех.
У них при клубе был газон,
где каждый мог быть в каждого влюблён.


В порту, меж тем, лишь вспышки  Персеид
увидели нелёгкую разлуку.
Другая пара заглушала муку,
грузя багаж и пряча боль обид.
Болтанка в море в много тысяч миль
им обещала, что наступит штиль.


Подруга ! Жизнь - не партия лото.
Отчаянье должно иметь границы.
За ссорой вслед идёт пора мириться.
Любовь не нужно превращать в ничто.
Для чувств опасен всякий ералаш.
Им надобен незримый мудрый страж.


Пусть станет благородным каждый миг.
Сердца должны держаться СОСТЕНУТО.
(Нам надобно беречь сердца от трута).
Пусть красотой наполнятся минуты,
шедеврами художества и книг
и розы щедро льют свой аромат.
Пусть в душах будет стройный струнный лад.

 

Richard Wilbur   For C.


After the clash of elevator gates
And the long sinking, she emerges where,
A slight thing in the morning's crosstown glare,
She looks up toward the window where he waits,
Then in a fleeting taxi joins the rest
Of the huge traffic bound forever west.


On such grand scale do lovers say good-bye —
Even this other pair whose high romance
Had only the duration of a dance,
And who, now taking leave with stricken eye,
See each in each a whole new life forgone.
For them, above the darkling clubhouse lawn,


Bright Perseids flash and crumble; while for these
Who part now on the dock, weighed down by grief
And baggage, yet with something like relief,
It takes three thousand miles of knitting seas
To cancel out their crossing, and unmake
The amorous rough and tumble of their wake.


We are denied, my love, their fine tristesse
And bittersweet regrets, and cannot share
The frequent vistas of their large despair,
Where love and all are swept to nothingness;
Still, there's a certain scope in that long love
Which constant spirits are the keepers of,


And which, though taken to be tame and staid,
Is a wild sostenuto of the heart,
A passion joined to courtesy and art
Which has the quality of something made,
Like a good fiddle, like the rose's scent,
Like a rose window or the firmament.


Джон Эшбери Стихи-3. Цикл

Джон Эшбери Сталь и воздух
(С английского).

Я не скажу теперь, как поступил бы сам.
Там было не разводье (не слиянье ?).
Там было место перемены направленья:
там исходил из старого потока
начальный хвостовой конец другого.
Пора обмозговать, на что решимся.
Такое же раздумье, как на пляже.
Стоим и думаем: ни шагу дальше.
Отличный выход - вы остановились.
Но есть причина, что вас побуждает
пойти вперёд, куда хотелось прежде.
Пусть глубоко, но надобно шагнуть.
Перебороть себя, хоть нет гарантий.
Как сталь и воздух. Боренье пёстрых чувств.
Всеисцеляющее средсво.
Удача с нами.
И всё выходит очень круто.

John Ashbery  Steel and Air

And now I cannot remember how I would
have had it. It is not a conduit (confluence?) but a place.
The place, of movement and an order.
The place of old order.
But the tail end of the movement is new.
Driving us to say what we are thinking.
It is so much like a beach after all, where you stand
and think of going no further.
And it is good when you get to no further.
It is like a reason that picks you up and
places you where you always wanted to be.
This far, it is fair to be crossing, to have crossed.
Then there is no promise in the other.
Here it is. Steel and air, a mottled presence,
small panacea
and lucky for us.
And then it got very cool.


Джон Эшбери Как это продолжить...
(С английского).

Была когда-то женщина,
держала магазин

забавных сувениров  для туристов
невдалеке от пристани.
Те приезжали глянуть: что там за жизнь
на этом острове ?

И вот пошли там вечеринки.
Все гости были щедры на советы,
а как кто влюбится, так было ей приятно.
Все веселись, и беседы шли занятно.
Кто б раз там побывал, тянуло всех обратно.
Царили дивная поэзия
и блеск иронии.

Квартал был грязным, страшным -
небезопасным.
О том не думали
и не смущались.
Гулянки шли из дома в дом.
Влюблённые в неё мужчины
толпились возле магазина.
Зимою - лунные фантазии,
а летом - звёздное сияние.
Любой был счастлив тем,
что здесь нашёл.

Но вот однажды прочь отплыл корабль.
Мечтателей не стало, остались только сони.
Вповалку, в скверных позах валялись в доке,
другие - непонятно, как смогли -
лежали возле разных безделушек,
решивши, что нашли здесь мебельный салон.
Явился шторм и громко объявил,
что уж пора гостям езжать долой:
с вершин деревьев, изо всех домишек,
со всех тропинок, где пробрал их страх.

Когда настало время, чтоб отчалить,
никто не захотел отправиться без друга.
Все порешили, что уедут только вместе.
Как кто-то не поедет - останется и друг.
Подслушал ветер и шепнул об этом звёздам.
Все люди встали на борту и оглянулись
на берег, где осталась их любовь.

John Ashbery  How to Continue

Oh there once was a woman
and she kept a shop
selling trinkets to tourists
not far from a dock
who came to see what life could be
far back on the island.

And it was always a party there
always different but very nice
New friends to give you advice
or fall in love with you which is nice
and each grew so perfectly from the other
it was a marvel of poetry
and irony

And in this unsafe quarter
much was scary and dirty
but no one seemed to mind
very much
the parties went on from house to house
There were friends and lovers galore
all around the store
There was moonshine in winter
and starshine in summer
and everybody was happy to have discovered
what they discovered

And then one day the ship sailed away
There were no more dreamers just sleepers
in heavy attitudes on the dock
moving as if they knew how
among the trinkets and the souvenirs
the random shops of modern furniture
and a gale came and said
it is time to take all of you away
from the tops of the trees to the little houses
on little paths so startled

And when it became time to go
they none of them would leave without the other
for they said we are all one here
and if one of us goes the other will not go
and the wind whispered it to the stars
the people all got up to go
and looked back on love



Джон Эшбери Голос из камина
(С английского).

Игрушечная пасть с зубами в магазине
сомкнётся - не страша, но судьбоносно.
В подобном акте есть особый смысл.
Он может быть предложен для сравненья
с тем, что случается в квартале по соседству.
Тут мы бы что-то неуверенно сказали
от: "Не позволю !" и до: "Может статься".
Сейчас апрель, но то же будет
в любом сезоне. Нам по нраву рифмы.
Порою даже более, чем ритмы. Нам рифма кажется спасеньем,
когда тяжёлый случай. Однако после повзрослеем.
Излишний свет на палубе не нужен,
когда уже достигла порта баржа.

Вот то-то,
мы его загасим. Повысим наш престиж в своих глазах.
Когда у нас моря диковинных речений,
отважатся писать одни герои. Подкинь-ка мне одно такое.
Как кажется, они все хлынули к другому борту.
У нас аврал.
Под ветром морщатся обрывки уцелевших парусов.
Ещё минутка. Мы их вновь поднимем.
Нет смысла медлить под пергаментным закатом.
Он слышит, но не может задержаться.
Белёсый, с клейким запахом лесов -
лесов, напившихся нектаром всех наших упований.
Яичные белки при комнатной температуре сохнут.

Я в зрелом возрасте работал, будто робот,
но всё, чем занимался, мне было интересно.
Когда мы что-то начинаем, не каждый выдержит
начальные этапы вхожденья в дело.
Забавно, речь идёт о множестве проектов
по части просвещения и развлечений.
Живя в цыплячьем доме, поймёшь, где тут загвоздка.

Конечно, это было в последний раз.
Я продолжаю получать от них воззвания
по почте, но все проекты не поддержаны никем.
Цветы и козы заграждают вход.
Взгляните сами, как оранжевое море
продвинулось вперёд, навстречу зрителям.
Но совершенствовать могу один свой метод,
и я не ожидал другого результата.
Считаю, это всё несправедливо и неверно.
Всё делается для проформы. Сезоны - как сплошная ночь.
Немало тех, кто предпочёл скабрезные рассказы.
При свете дня мы ясно видим,
что уровень у них не выше мостовой.

Не забывайте проверять все ящики на входе
и заменяйте для молочника посуду.
Ужасно плохо, что нас пометили. Но я скажу,
что ни одно жюри нас не осудит.
Яйцо - загадка, дерево - лишь часть загадки.
Я время проводил приятно, но так и так.
Мои помощники могли бы подтвердить. Но известите,
какую сумму вам должны. Воздушный шар взлетел.
Под ним там папоротник. Трубы дымохода - как полосатые чулки.
А я тем временем уеду на три недели сразу.

A Voice from the Fireplace - Poem by John Ashbery

Like a windup denture in a joke store
fate approaches, leans quietly. Let's see . . .
There was moreover meaning in the last clause,
meaning we couldn't equate
from what was happening to us down the block.
We approached with some hesitancy:
Let "I dare not" wait upon "I would."
Wasn't it April? Weren't things more likely to last
in this or any season? Rhymes we like.
More than rhythm, they provide a life preserver
for embarrassing sorties. Um, someday we'll be grown up too,
the desk lights not cancel the barge
as it approaches the corner of avenues.

Well, we
sweated that out. It amounts to self-importance.
Whether the sea is a vernacular one
only heroes can describe. Why don't you pluck me one?
Seems they all rushed to the other side
of the deck, causing alarm.
Wind shriveled the rags that were left.
Hold on a minute, we'll get you aloft.
No sense taking up time with vellum sunsets,
he hears, and cannot stay. The whitish, gluey smell
of the forest imbibes our earnings in a dream.
Egg whites dry at room temperature.

In my mature moments I was robotic like you
but never canceled my interest.
We all attempt starting out, yet few undergo
the first few days of orientation lightly.
Which is funny, I mean with so many around to project
enlightenment or entertainment. If you live
in a wren house you'll quickly understand what I mean.

That, needless to say, was the last time
I heard from them. I continue to get their flyers
in the mail but the project remains uninhabited.
Flowers and goats cram the entrance with something
you can see over. The orange sea propels itself
lightly forward, ever in quest of spectators,
but you can only do just so much in the way of self-formation.
I hadn't expected it to be otherwise,
yet it doesn't seem right. Neither is it unjust,
only pro forma. Nights imply seasons
and much in the way of impish narrative, while in daylight
it's a matter of getting flush with the pavement.

Don't forget to check every box
on the front door and leave change for the milkman.
Too bad they spotted us. Like I say,
no jury will ever convict he or I. Off you go then.
An egg is a puzzle, a tree a piece of that puzzle.
I've had a pleasant but uneven time.
My helpmates could aver as much. Let us know
how much we owe you. The balloon is ascending
above ferns, teacup chimneys, striped stockings.
So long training wheels. I'm gone for three weeks at a time.


Владимир Ягличич Обращение ко сну и другое. Цикл.

Владимир Ягличич  Обращение ко сну
(С сербского).

Сон ! Ты - как забытьё. Ты - вечный враг разлуки.
Ты рад нас уносить в блаженный вертоград,
где наши предки к нам протягивают руки,
где встретим даже не родившихся внучат.

Ты греешь нас, как шерстяное одеяло.
Ты - как преграда, если в нас нацелят нож.
Ты веки нам смыкал - и чудо возникало.
Дружа с тобой, так часто радость познаёшь.

Снись мне и дальше - что ни ночь и беспредельно,
во время самых тяжких трудностей светя.
А я клянусь быть верным делу безраздельно,
чтоб Бог берёг меня как малое дитя.

Сон, дай здоровье мне и творческое пламя,
чтоб труд мой приносил желанный результат,
чтоб жизнь, как прежде, украшал и впредь цветами
и верил в сказки, что всегда меня бодрят.

Будь добр ко мне и согревай моё дыханье.
Прошу: сними ту тяжесть, что меня гнетёт.
Дай в грёзах увидать небесное сиянье.
Дай наяву свершить библейский крестный ход.

Невежда выкажет тупую дуболомость*,
не веря в силу снов, неся тебе хулу.
Приобретя в пространстве невесомость,
я громогласно возглашу тебе хвалу.

Под утро снилось, что в углу - мои кроссовки.
Красивы и легки, на свете лучших нет.
Надел бы на ноги и в путь пошёл вдоль бровки...
Каким счастливым станет для меня рассвет !


*Варианты - незнакомость,  дуроломость.
-----------------------------------------------
Сну

Сне, лака несвестице, лепи односительу
у пределе блаженства где сва са душа млади,
ти враhаш у наручје нежном прародительу
и лица нероджених расветлиш унучади.

Сне, прекривко вунена, ушушканости топла,
склопльене мирно очи, на чудеса навикни,
избегни уперена хитнута на мене копльа
избави неизбежног, радошhу опет никни.

Да видим испред себе бескрај година опет,
када се дани вуку у непролазном cледу,
кад сам к свом делу био ко грабльива звер пропет,
и Бог се односио ка мени као чеду.

Сне, буди снага, здравлье, за обновльени напор,
благословен у плоду потребном свима нама.
Кад цваст сам сабирао као сад ваздух капом,
кад веровати рашта имао сам бајкама.

Сне, буди снага која растапа болни дах ми.
Тежину ову, као плочама навальену,
у слам преметни, цвеhем вртним кораку лакни,
невину шетньу дај ми, библијом нахвальену.

И ја те хвалим, у том космичком бестежинству
лебдеhи, перце наоко, и без видльивог цильа,
да извојујем тобом и дозволу и приступ
из света туге у свет магленог преобильа.

Корица свеске, где пишем. А на ньој - или засних? -
патике, плаве, лепе. Чува их собни кут.
Сне, дај да назујем их, пред осуровльен расвит,
и одем низ све шири, тобом осветльен пут.



Владимир Ягличич  Зал ожидания
(С сербского).
 
Здесь место непременной явки -
не дом для жизни, а межа,
где мы готовимся к отправке
до рокового рубежа. -
Он за неведомою гранью,
и мы пока что в ожиданье.

Здесь массы всякого народа:
пьянчуги, множество мегер,
работники и нищеброды,
торгаш, солдат и офицер -
любые возрасты и званья:
и все мы в том же ожиданье.

Всем юным ждать - одна забава.
Лишь веселится детвора.
А кой-кому не жизнь - отрава.
Тем зябко, тех гнетёт жара.
Для многих мука и страданье,
что нет конца их ожиданью.

Никто не подаёт вагоны.
Вокзал всех скукой доконал.
Вдоль неказистого перрона
без дела бродит персонал
Народ, толпясь у расписанья,
томится в долгом ожиданье.

Все двери наглухо закрыты.
Захлопнуты окошки касс.
Сама основа волокиты
обескураживает нас.
На стенах чёрные воззванья.
Так не напрасно ль ожиданье ?

Всё жду, когда ж помчит со свистом
состав: хоть в Ад, хоть в Райский Сад.
Тогда я крикну машинистам,
чтоб мчались, не боясь преград.
А дальше ? - Полное незнанье...
Но я всё в том же ожиданье.
-----------------------------------------
Чекаоница

Изашли смо и скупили смо се:
то је сабирна станица.
Она наш није посед,
колико наша граница.
Вальда смо кренули некамо,
али, за сада, чекамо.

Мноштво је света овде, разног.
Пијанци, бабе, жбири.
Луда, погледа празног,
војници, официри.
Ликови, да ли века мог:
ту, окупльени, чекамо.

Има и деце, и младих льуди,
уме бити и весело,
ал цепте с јаром, дршhу на студи -
чеканье давно пресело.
Уливају се рекама
узалуднога чеканьа.

Јер нигде воза, скретничари
тек проджу, каткад, докони.
Гледају у нас перон стари
и мутни предели околни.
Згурени под светлом рекламом
о возном реду, чекамо.

Свуд врата затворена,
не раде шалтеруше.
Ту је нешто из корена
сопственог никло без душе,
крај зида, графитом флеканог,
нешто, ал шта ли, чекамо.

Хоhе ли стиhи возови
с пакла, ил с рајских равница?
Машиноводжу дозови,
грло, за пут без граница.
Куд нам је далье? Не знамо.
Зуримо у даль, чекамо.



Владимир Ягличич  Уголок
(С сербского).

От нас лишь малость сохранится,
чего не ждём вначале:
не то, что нам сегодня снится, -
и выйдет - всё проспали.

В ту малость впишут не наше:
добавят нелепых мнений,
чужие цитаты и кашу
дремучих заблуждений.

В будущем кто-то с книгой сядет
и в уголке прикорнёт.
Пригрезится умерший прадед,
а кем он был - не найдёт.
---------------------------
Кутак

То што остаје, то је мало,
ни нуджено, ни суджено.
Ко да се дуже успавало,
прекасно пробуджено.

Мало. И није наше. Само
заблуде уројене.
Флоскуле, другом драмом
у посед убројене.

Још негде снива, свој сопствен предак,
- тих је кутак домаhи -
са света давно нестао дечак,
и нико га пронаhи.


Владимир Ягличич  Ноябрь
(С сербского).

Слетели все одежды лета.
Из рощ ушёл зелёный шум.
Стволы - как голые скелеты.
Ноябрь - безжалостен, угрюм.

Где ж яхонты под стать царице ?
Открылась взглядам сеть морщин;
и на ветру листва вихрится,
слетая с вязов и осин.

Предстанет ли опять в одежде
природа после наготы ?
Не суждено ли рощам прежде
взрастить весенние цветы ?

Появятся бутоны в кронах.
Весной под явью голубой
деревья на окрестных склонах
начнут шептаться меж собой.

Но нынче - мёртвое молчанье
и затаившийся эфир,
ноябрьский холод умиранья,
преобразующийся мир.

И лишь в жердях порой дрожанье
(как ветер вздумает нажать)-
бунтуют против послушанья,
потом смиряются опять.

Но корни в тёмном заглубленье
охотно пьют из всех запруд.
У них есть вера в обновленье.
Они его усердно ждут.

Мы все зависим от процесса:
в нём жизнь и смерть. И мы дрожим,
связав с ним наши интересы.
Но смысл его непостижим.
-------------------------------
Новембар

Очигледност, у подьу, крошньи,
устршилих у безлисности -
скелет без меса, трулост ношньи,
у новембарској немилости.

Одбаци накит леп, кральица,
и указа се плот зборана.
Ал јурне лишhа навалица,
палог, ветрима завитлана.

Када hе снага те нагости
нову одеhу оденути?
Да л то устреба цвасти костим
тек да се може увенути?

Како се збити у густише,
и дочекати пуполье?
Стабла се, низ брег, стуштише -
на сјетованье, у полье.

Шта шуми голи умир граньа,
шта то тишина сјетује,
сред новембарског умираньа
кад живот меньа светове?

И притке се на ветру мичу,
(ваздух, глув, до ньих допире),
послушност као да одричу,
па се, напокон, помире.

Поверују ли, из основе
корена - дажд hе упити -
у обеhаньа обнове
што hе се испунити?

Од процеса смо зависни
што нас, пред смрhу, осупне,
ил неке мудре замисли,
још увек недоступне.



Владимир Ягдичич Шёпот
(С сербского).

Соседу М.В. (1946-2017).

У часовни шло прощанье:
под дождём, под крики птиц.
Собралась на отпеванье
небольшая горстка лиц.

Пастырь, слушая рыданья,
не найдя сухих ресниц,
всем сказал, что у страданья
нет предписанных границ.

Смерть не знает насыщенья.
Плачем смерти не унять.
Ей ничто грома и трубы.

Выход лишь один - в моленье;
пусть не вслух - тогда шептать,
лишь бы не замерли  губы.
-------------------------------
Шапат

Суседу М. В. (1946-2017)


Окуп, мален, ко изабраних,
око гробльанске капеле.
А над главама кишни дан, и
крик - птице су га наднеле.

Мраз новембарски, онај рани,
слуша попови шта веле.
Зар ничег вишег што нас брани
од зјапно гладне парцеле?


Киша hе суза накапати
пре но наджемо какву стреху -
свет читав hе да запльусне.

Прекрстити се, прошаптати
нешто речи за утеху -
док се још мичу усне.

Владимир Ягличич    День
(С сербского).

Мы не с рынка, не из храма -
мы из битвы, полной риском;
заработав только шрамы,
воротились к нашим близким.

Носим медные медали,
нас воспели щелкопёры,
а детишки не узнали,
ведь взрослели без призора.

Наши песни были смелы,
наши стяги были алы.
Ночью в нас метали стрелы:
ни одна не миновала.

День приснился - всё сменилось:
море света золотого,
солнце радости; вся милость,
что нам жизнь послать готова...
---------------------------------
Дан

Из цркве, ни из дуhана -
са гробльа и из ратова
враhали смо се куhама
крвави, прекланих вратова.
 
Залуд народна похвала:
увек се растајуhи,
деца нас не би познала,
без нас одрастајуhи.
 
Залог сурових песама:
просута крв се понаши -
од толиких нас зверстава
ниједно не промаши.
 
Па се чудимо снолико
дану сунчеве позлате -
откуд милости толико
с немих небеса послате?


Владимир Ягличич Музыка
(С сербского).

Когда нас ужас мучит и тревожит -
да так, что легче помереть, чем жить,
нам нужно то, что выстоять поможет,
ободрит нас и душу даст излить.

Грянь, музыка ! Встряхни устои света.
Дай мне понять завещанное впредь;
узнать, зачем родной мой дом - планета,
где можно лишь в страданьях умереть.

Пусть будет воздух музыкою полон !
Пусть коло сербское всё ширит круг,
а жаркий слёзный дождь пусть будет солон,
как вспомним павших братьев и подруг.

Пусть, распустив по самый пояс косы,
почтить нас всех сойдётся хор девчат.
Пускай о нас поют многоголосо,
когда мои уста навеки замолчат.
--------------------------------
Свирка

Кад се ужас за душу нам хвата,
пре би него живети умрла,
дај јој брата што збија до брата,
што с ракијом покида нам грла.

Пробиј, свирко, зидове и своде,
да провидим досад непрозирно,
с тобом схватим што остадох овде,
што ту могу, тек, да умрем мирно.

Нека ваздух музиком се пуни,
српским колом све ширих кругова,
врела суза очи да натруни
кад се сетим покојних другова.

И девојке нека озарене,
русу косу распустив до паса,
запевају дивно и за мене
кад под земльом останем без гласа.



Владимир Ягличич Перед переселением
(С сербского).

Книги, тарелки, всё из комода...
Упаковали каждый предмет.
Переселение - как невзгода:
необходимость. Выхода нет.

Взяли б собою счастливые годы:
в скучное завтра - наш юный свет.
Руки и ноги, будто колоды,
тащатся, словно в пучину бед.

Транспорт стоит на отправной черте.
Время отчалить и взять разгон -
и закружились колёса, шурша,

только в ушах мне слышится стон,
крылья забились в глухой пустоте:
там взбунтовалась моя душа.
------------------------------------
Пред селидбу

Кньиге, па плоче, па одела,
па ствари дупке накрцане -
све је у нови дом понела
нужда - нема од нье одбране.

Спаковао би среhне дане -
туга је овог ньих помела...
Неспаковане, бар, органе
понеhеш - иду с кретньом тела.

Веh точкови су покренути,
но у собама пустим пати -
ко? - уз шум крила, цвил незнани.

Спаковано је све. Меджутим
душа се не да спаковати:
оста, празнину да настани.


Джон Эшбери Стихи-2

Джон Эшбери  Пантум
(С английского).

Глаза блистают откровенно.
Следы бегут одним и тем же кругом -
под глиняными трубами, по рыхлому снежку.
А что там в конуре ?

Следы бегут одним и тем же кругом.
Обычная простецкая подстилка -
вот что там в конуре
у первого хозяйского любимца !

Обычная простецкая подстилка.
Итог всех бесполезных сожалений
об участи хозяйского любимца.
Да, господа, знакомые с пренебреженьем.

Обычная простецкая подстилка.
Итог всех бесполезных сожалений
об участи хозяйского любимца.
Да, господа, знакомые с пренебреженьем.

Итог всех бесполезных сожалений.
Вот почему дворовый страж застенчив.
Да, господа, знакомые с пренебреженьем.
Дни - коротки, хрупки. Вся жизнь - сплошная ночь.

Вот почему дворовый страж застенчив,
и замирает двор, попавшийся в ловушку бури.
Дни - коротки, хрупки. Вся жизнь - сплошная ночь.
И это всё приходится терпеть.

И замирает двор, попавшийся в ловушку бури.
Всё будто ради безопасности творится.
И это всё приходится терпеть.
И здесь должно быть место для прогулок.

Всё будто ради безопасности творится.
Глаза блистают откровенно.
И здесь должно быть место для прогулок -
под глиняными трубами, по рыхлому снежку.

John Ashbery Pantoum

Eyes shining without mystery,
Footprints eager for the past
Through the vague snow of many clay pipes,
And what is in store?

Footprints eager for the past
The usual obtuse blanket.
And what is in store
For those dearest to the king?

The usual obtuse blanket.
Of legless regrets and amplifications
For those dearest to the king.
Yes, sirs, connoisseurs of oblivion,

The usual obtuse blanket.
Of legless regrets and amplifications
For those dearest to the king.
Yes, sirs, connoisseurs of oblivion,

Of legless regrets and amplifications,
That is why a watchdog is shy.
Yes, sirs, connoisseurs of oblivion,
These days are short, brittle; there is only one night.

That is why a watchdog is shy,
Why the court, trapped in a silver storm, is dying.
These days are short, brittle; there is only one night
And that soon gotten over.

Why the court, trapped in a silver storm, is dying
Some blunt pretense to safety we have
And that soon gotten over
For they must have motion.

Some blunt pretense to safety we have
Eyes shining without mystery,
For they must have motion
Through the vague snow of many clay pipes.


Джон Эшбери    Влажные оконные створки.
(С английского).

"Когда Эдуард Рабан, пройдя через подъезд, вошёл в амбразуру двери,
он увидел, что идёт дождь. Дождь был маленький..."
  Кафка. "Свадебные приготовления в деревне" (Перевод С.Апта).

Концептуально интересно: увидеть в отраженьях,
сквозь промываемые ливнем стёкла, как выгляжу
в чужих глазах. Дайджест их точных впечатлений
от твоего мистически прозрачного лица,
составленный согласно их аналитическим привычкам.
Предстанешь там в немодных украшеньях
не нашей, но не очень дальней эры, в косметике,
в эффектно заострённых башмаках, в движении (когда бы двигался,
когда б имел к тому особый интерес),
как чёртик из бутылки шёл бы к месту, куда он никогда не доберётся
и в наше время не достигнет его энергии, которой нет конца.
Пусть даже сам составит свой особый взгляд на всё вокруг -
эпистемологический моментный снимок всех процессов.

(Строжайшее научное отображение всех связей и движений).
Вот в первый раз я назван был в каком-то переполненном реестре
участников былого сборища, и кто-то (не известная мне личность),
подслушав, сохранил то имя где-то, среди своих бумаг.
Промчались годы, и бумажник раскрошился; листочек выскользнул долой.-
Как я хотел бы получить те сведения нынче !

Но это невозможно. Я сержусь.
Мне хочется, чтоб этот гнев теперь помог построить мост -
такой, как Авиньонский, чтобы на нём плясали люди, прочувствовав
те танцы на мосту. Там разгляжу сполна своё лицо -
не отражённое в воде, а на мосту: на вытоптанном каменном настиле.

Я буду верить только собственному мненью.
Не стану повторять, что обо мне твердят другие.

John Ashbery   Wet Casements
 
"When Eduard Raban, coming along the passage, walked into the
open doorway, he saw that it was raining. It was not raining much...".
  Kafka. "Wedding Preparations in the Country".

The concept is interesting: to see, as though reflected
In streaming windowpanes, the look of others through
Their own eyes. A digest of their correct impressions of
Their self-analytical attitudes overlaid by your
Ghostly transparent face. You in falbalas
Of some distant but not too distant era, the cosmetics,
The shoes perfectly pointed, drifting (how long you
Have been drifting; how long I have too for that matter)
Like a bottle-imp toward a surface which can never be
approached,
Never pierced through into the timeless energy of a present
Which would have its own opinions on these matters,
Are an epistemological snapshot of the processes
That first mentioned your name at some crowded cocktail
Party long ago, and someone (not the person addressed)
Overheard it and carried that name around in his wallet
For years as the wallet crumbled and bills slid in
And out of it. I want that information very much today,

Can't have it, and this makes me angry.
I shall use my anger to build a bridge like that
Of Avignon, on which people may dance for the feeling
Of dancing on a bridge. I shall at last see my complete face
Reflected not in the water but in the worn stone floor of my bridge.

I shall keep to myself.
I shall not repeat others' comments about me.

Джон Эшбери  Проблемы беспокойства
(С английского).

Прошло уже полсотни лет,
как я стал жить в подобных смутных городках.
Об этом я тебе рассказывал.
Но изменений с давних пор немного. Всё не могу постичь,
как мне дойти от почты до качелей в парке.
Там яблони цветут когда морозно, как будто в чём-то виноваты.
Теперь по цвету пух одуванчиков и волосы мои не различишь.

По поводу стихов: представь, что в них всё о тебе. Не мог бы ты
добавить то, что я в них упустил на всякий случай:
насчёт проблемы пола, о разных болях - и как увёртливы
бывают люди по отношению друг к другу. Но это всё,
я знаю, есть в какой-то книге. Я шлю тебе рецепт,
как изготовить куриный сандвич,
к нему - стеклянный глаз, что с изумленьем вечно смотрит на меня
с каминной бронзовой пластинки и никогда не может перестать.

John Ashbery  The Problem of Anxiety -

Fifty years have passed
since I started living in those dark towns
I was telling you about.
Well, not much has changed. I still can't figure out
how to get from the post office to the swings in the park.
Apple trees blossom in the cold, not from conviction,
and my hair is the color of dandelion fluff.

Suppose this poem were about you - would you
put in the things I've carefully left out:
descriptions of pain, and sex, and how shiftily
people behave toward each other? Naw, that's
all in some book it seems. For you
I've saved the descriptions of chicken sandwiches,
and the glass eye that stares at me in amazement
from the bronze mantel, and will never be appeased.



Джон Эшбери Они знают, чего они хотят.
(С английского).

Эти стихи составлены из названий кинофильмов.

Они все целовали невесту. (Фильм 1942 г. Режиссёр Александр Холл).
Они все смеялись.       (Комедия 1981 г. Режиссёр Питер Богданович).  
Они пришли из-за пределов космоса. (Фантастика 1967 г. Реж. Фрэдди Фрэнсис).
Они пришли ночью.       (Британский криминал 1940 г. Реж. Гарри Lachman)
   
Они приехали в город.    (Британский фильм 1944 г. Реж. Василий Дороден).
Они пришли взорвать Америку.     (Фильм о шпионах. 1943 г. Реж.Эдвард Людвиг).
Они пришли грабить Лас-Вегас.    (Детектив 1948 г. Реж. Антонио Исаси).
Они не смеют любить.          (Фильм 1941 г. Реж. Джеймс Кит).

Они умерли на своих постах.     ((Фильм 1941 г. Реж. Рауль Уолш).
Загнанных лошадей пристреливают, не так ли ? ( Драма 1969 г. Реж. Сидни Поллок)
Они идут громыхая -             (Комедия 1929 г. Реж. Джеймс Парротт).
Меня прикрыли.              (Комедия. 1943 г. Реж.Дэвид Батлер).

Они прилетели одни.    (Британский фильм 1942 г. Реж.Герберт Уилкокс).
Они дали ему пистолет,         (Криминал 1937 г. Реж.Ван-Дайк-2).
Им просто нужно было жениться.   (Комедия 1932 г. Реж Эдвард Людвиг).
Они живут. Они любили жизнь.     (Криминал 1948 г. Реж. Джон Форд).

Они живут ночью.     (Детектив 1948 г. Реж.Николас Рэй).
Они ехали ночью.     (Детектив 1940 г. Реж.Рауль Уолш).    
Они знали мистера Найта.       (Британский фильм 1946 г. Реж.Норман Уокер).
Они были расходным материалом.   (Фильм 1945 г. Реж.Джон Форд).

Они встретились в Аргентине.     (Фильм 1941 г. Реж.Лесли Гудвинс)
Они встретились в Бомбее.       (Криминал 1941 г. Реж.Кларенс Браун).
Они встретились во тьме.     (Британский триллер 1943 г. Реж.Карел Ламак).  
Они могут быть гигантами.       (Фильм 1971 г. Реж. Энтони Харви).

Они сделали меня беглецом.      (Гангстерский фильм 1947 г. Реж.Кавальканти).
Они сделали меня преступником.   (Фильм 1939 г. Реж. Барсби Беркли).
Они убивают только своих хозяев.  (Фильм 1972 г. Реж.Джеймс Голдстон).
У них будет музыка.           (Фильм 1939 г. Реж. Арчи Мейо).

Они были сёстрами.           (Фильм 1945 г. Реж.Артур Кребтри).
Они звали меня Брюсом.         (Фильм 1987 г. Реж.Джеймс Орр; Джонни Юне).
Они мне не поверят.           (Детектив 1947 г. Реж. Ирвинг Пишель).
Они не забудут.             (Детектив 1937 г. Реж. Марвин Лерой).

John Ashbery They Knew What They Wanted
(Эти стихи составлены из названий кинофильмов).

They all kissed the bride.
They all laughed.
They came from beyond space.
They came by night.

They came to a city.
They came to blow up America.
They came to rob Las Vegas.
They dare not love.

They died with their boots on.
They shoot horses, don’t they?
They go boom.
They got me covered.

They flew alone.
They gave him a gun.
They just had to get married.
They live. They loved life.

They live by night.
They drive by night.
They knew Mr Knight.
They were expendable.

They met in Argentina.
They met in Bombay.
They met in the dark.
They might be giants.

They made me a fugitive.
They made me a criminal.
They only kill their masters.
They shall have music.

They were sisters.
They still call me Bruce.
They won’t believe me.
They won’t forget

Джон Ашбери Сонет
(С английского).

Библиотекарь вас оценит взглядом:
за много лет ничем не помогал.
Он хмурится - читатель терпит.
Библиотекарь ляжет спать.
Читателя замучит
увиденный разор.

Библиотекарь это знает.
Покажет пятна на стене.
Тревога из-за верхней балки.
Там тара, свёртки, птицы и жучки...
Всё рухнет через день.
Читатель выглядит как в пробке на дороге.
Гнилая балка ждёт, когда уснёшь.
Тогда ори ! Тебе не поздоровится.

John Ashbery "Sonnet"

Each servant stamps the reader with a look.
After many years he has been brought nothing.
The servant’s frown is the reader’s patience.
The servant goes to bed.
The patience rambles on
Musing on the library’s lofty holes.
His pain is the servant’s alive.
It pushes to the top stain of the wall
Its tree-top’s the head of excitement:
Baskets, birds, beetles, spools.
The light walls collapse next day.
Traffic is the reader’s pictured face.
Dear, be the tree your sleep awaits;
Worms be your words, you not safe from ours.




Джон Эшбери Суетное графство
(С английского).

Часы на площади то лгут нам, то стоят,
а в сквере возле клумб - навозный аромат.
Здесь платья - шарж на канареечку* с экрана.
Здесь новый гарнизон - у всех былые раны.
Роман всё стерпит. В жизни нужен лад.
Так тут от центра до трущоб сейчас парад:
народ на улицах во всей своей красе.
Где репу сеяли, протоптано шоссе.
Цыплятам пригоршнями бросили сластей.
Гогочут гуси - шлют нам всех чертей.
Шум в ваннах. Толчея. Посуда не помыта.
И в банки люд нейдёт, забыв про депозиты.
Докучный ад продлился дотемна.
Всё вскоре улеглось. Ущербная луна
вверху, как попугай, маячила над нами.
Прощаясь, гости назначали встречу в храме.
А ночью каждый, как обычно норовил
в здоровом сне набраться новых сил.
Назавтра снова ожидались треволненья.
А я смотрел: кругом разбитые каменья.
Гадал: "Что вдруг случилось ? Почему ?
Один лишь миг - и мы по шейку в круговерти.
Мгновенье вслед - мир выгнал войско смерти.

Случается, что кувыркнётся вся эпоха,
и жалкий ялик наш не вынесет подвоха.
У волн опора - их подводные угодья.
А мы - спаси нас Бог ! - идём на мелководье.

John Ashbery A Worldly Country

Not the smoothness, not the insane clocks on the square,
the scent of manure in the municipal parterre,
not the fabrics, the sullen mockery of Tweety Bird,
not the fresh troops that needed freshening up. If it occurred
in real time, it was OK, and if it was time in a novel
that was OK too. From palace and hovel
the great parade flooded avenue and byway
and turnip fields became just another highway.
Leftover bonbons were thrown to the chickens
and geese, who squawked like the very dickens.
There was no peace in the bathroom, none in the china closet
or the banks, where no one came to make a deposit.
In short all hell broke loose that wide afternoon.
By evening all was calm again. A crescent moon
hung in the sky like a parrot on its perch.
Departing guests smiled and called, 'See you in church!'
For night, as usual, knew what it was doing,
providing sleep to offset the great ungluing
that tomorrow again would surely bring.
As I gazed at the quiet rubble, one thing
puzzled me: What had happened, and why?
One minute we were up to our necks in rebelliousness,
and the next, peace had subdued the ranks of hellishness.

So often it happens that the time we turn around in
soon becomes the shoal our pathetic skiff will run aground in.
And just as waves are anchored to the bottom of the sea
we must reach the shallows before God cuts us free.

Примечание.
*Tweety Bird.


Джон Эшбери Стихи-1

Джон Эшбери   Глазуновиана
(С английского).

Мужчина в красной шляпе.
И белый мишка. Что за диво ?
В окошке изморозь.
В придачу к чуду.

Царапаю стекло -
мои инициалы в небесах -
на травах летней приполярной ночи.

Медведь.
Как взглянешь на окно в нём капли леденеют.
Но прибыли на Север приятные нам гости:
мерцает небо, стаи ласточек - всё гуще.
Лавины крыльев заполняют весь бедственный простор.


Примечание.

Джон Эшбери (1927 - 2017) - прославленный в Америке замысловатый и маловразумительный поэт. Многочисленные его стихи известны русским читателм в переводах Аркадия Драгомощенко, Антона Нестерова, Александра Удалова, Ирины Ковалёвой и Яна Пробштейна.

John Ashbery Glazunoviana
(1927 - 2017)

The man with the red hat
And the polar bear, is he here too?
The window giving on shade,
Is that here too?
And all the little helps,
My initials in the sky,
The hay of an arctic summer night?

The bear
Drops dead in sight of the window.
Lovely tribes have jus moved to the north.
In the flickering evening the martins grow denser.
Rivers of wings surround us and vast tribulation.

Джон Эшбери Отель Лотреамон
(С английского).
1
Как скажут знатоки, баллады пишутся совместно.
Соавторы не заключают соглашений,
при этом каждый знает цель и силится добиться.
Вот результат: "Виндзорский лес" и "Женщина из Ашерс-Велл".

Соавторы не заключают соглашений.
Причём валторны эльфов вдохновляют их враброд.
Мы сразу слышим разночтения в итогах,
как у Сибелиуса, если сбой в конце скрипичного концерта.

Причём валторны эльфов вдохновляют их вразброд.
И тут же мир терял соображенье и делал паузу,
как у Сибелиуса, если сбой в конце скрипичного концерта.
Так не беда. Немало бодрых рук продолжили работу снова.

И тут же мир терял соображенье и делал паузу,
но план, как быть, уж созревал.
Так не беда. Немало бодрых рук продолжили работу снова.
И мы опять при деле. Заминки - мелкие помехи.

2
Но план, как быть, уж созревал.
Все соучастники в большом восторге.
И мы опять при деле. Заминки - мелкие помехи,
хоть видим разрешенье всех проблем лишь в дальнем будущем.

Все соучастники в большом восторге.
Ещё никто не сомневается пока в источнике такой всеобщей эйфории,
хоть видим разрешенье всех проблем лишь в дальнем будущем.
Бокал мартини осушили, а саксофон вопит.

Ещё никто не сомневается пока в источнике такой всеобщей эйфории.
В неясные года, ища совета, с надеждой шли к шаманам и жрецам.
Бокал мартини осушили, а саксофон вопит.
Ночь, будто то лебяжий чёрный пух, накрыла город.

В неясные года, ища совета, с надеждой шли к шаманам и жрецам.
Теперь одним охочим суждена в награду смерть.
Ночь, будто то лебяжий чёрный пух, накрыла город.
Окажет ли нам помощь, когда мы попытаемся уйти нагими ?

3
Теперь одним охочим суждена в награду смерть.
Юнцы вращают кольца хула-хуп, воображая: там есть дверь наружу.
Кто нам окажет помощь, когда мы попытаемся уйти нагими ?
А что касается давнишних, мало значащих проблем: что за река ?

Юнцы вращают кольца хула-хуп, воображая: там есть дверь наружу.
Мы думаем меж тем, как много можем унести с собой.
А что касается давнишних, мало значащих проблем: что за река ?
Там бегемоты прошагали караваном сквозь лабиринты всех времён.

Мы думали меж тем, как много можем унести с собой.
Чуть-чуть чудно, что домоседам беспокойно за тёмною каминною решёткой.
Там бегемоты прошагали караваном сквозь лабиринты всех времён.
Нам остаётся только притерпеться к своей компании.

Чуть-чуть чудно, что домоседам беспокойно за тёмною каминною решёткой.
Тот страх зависит лишь от них самих, что пробуждает в нас воображенье.
Нам остаётся только притерпеться к своей компании.
В итоге время остаётся без новых будущих заложников.

4
Тот страх зависит лишь от них самих, что пробуждает в нас воображенье.
Теперь тихонько, если кто-то сделает ступеньку, мы вскочим.
В итоге время остаётся без новых будущих заложников.
Желаем положить конец вражде, история которой уж пошла.

Теперь тихонько, если кто-то сделает ступеньку, мы вскочим,
но это скрыто за вуалью. Хоть, возможно, мы делаем ужасную ошибку.
Желаем положить конец вражде, история которой уж пошла.
Должны ли мы когда-нибудь впадать в порочность ?

Но это скрыто за вуалью. Хоть, возможно, мы делаем ужасную ошибку.
Ты чистишь лоб свой розой, хваля её шипы.
Должны ли мы когда-нибудь впадать в порочность ?
Как ночью обеспечить безопасность - секрет известный только ночи.

Ты чистишь лоб свой розой, хваля её шипы.
Как скажут знатоки, баллады пишутся совместно.
Как ночью обеспечить безопасность - секрет известный только ночи.
При этом каждый знает цель и силится добиться.

John Ashbery    Hotel Lautreamont

1
Research has shown that ballads were produced by all of society
working as a team. They didn't just happen. There was no guesswork.
The people, then, knew what they wanted and how to get it.
We see the results in works as diverse as "Windsor Forest" and "The Wife of Usher's Well."

Working as a team, they didn't just happen. There was no guesswork.
The horns of elfland swing past, and in a few seconds
we see the results in works as diverse as "Windsor Forest" and "The Wife of Usher's Well,"
or, on a more modern note, in the finale of the Sibelius violin concerto.

The horns of elfland swing past, and in a few seconds
the world, as we know it, sinks into dementia, proving narrative passe,
or in the finale of the Sibelius violin concerto.
Not to worry, many hands are making work light again.

The world, as we know it, sinks into dementia, proving narrative passe.
In any case the ruling was long overdue.
Not to worry, many hands are making work light again,
so we stay indoors. The quest was only another adventure.


2.
In any case, the ruling was long overdue.
The people are beside themselves with rapture
so we stay indoors. The quest was only another adventure
and the solution problematic, at any rate far off in the future.

The people are beside themselves with rapture
yet no one thinks to question the source of so much collective euphoria,
and the solution: problematic, at any rate far off in the future.
The saxophone wails, the martini glass is drained.

Yet no one thinks to question the source of so much collective euphoria.
In troubled times one looked to the shaman or priest for comfort and counsel.
The saxophone wails, the martini glass is drained,
and night like black swansdown settles on the city.

In troubled times one looked to the shaman or priest for comfort and counsel.
Now, only the willing are fated to receive death as a reward,
and night like black swansdown settles on the city.
If we tried to leave, would being naked help us?

3.
Now, only the willing are fated to receive death as a reward.
Children twist hula-hoops, imagining a door to the outside.
If we tried to leave, would being naked help us?
And what of older, lighter concerns? What of the river?

Children twist hula-hoops, imagining a door to the outside,
when all we think of is how much we can carry with us.
And what of older, lighter concerns? What of the river?
All the behemoths have filed through the maze of time.

When all we think of is how much we can carry with us
small wonder that those at home sit, nervous, by the unlit grate.
All the behemoths have filed through the maze of time.
It remains for us to come to terms with our commonality.

Small wonder that those at home sit nervous by the unlit grate.
It was their choice, after all, that spurred us to feats of the imagination.
It remains for us to come to terms with our commonality
and in so doing deprive time of further hostages.

4.
It was their choice, after all, that spurred us to feats of the imagination.
Now, silently as one mounts a stair we emerge into the open
and in so doing deprive time of further hostages,
to end the standoff that history long ago began.

Now, silently as one mounts a stair we emerge into the open
but it is shrouded, veiled: We must have made some ghastly error.
To end the standoff that history long ago began
must we thrust ever onward, into perversity?

But it is shrouded, veiled: We must have made some ghastly error.
You mop your forehead with a rose, recommending its thorns.
Must we thrust ever onward, into perversity?
Only night knows for sure; the secret is safe with her.

You mop your forehead with a rose, recommending its thorns.
Research has shown that ballads were produced by all of society;
only night knows for sure. The secret is safe with her:
The people, then, knew what they wanted and how to get it.

Примечания.
"Виндзорский лес" - поэма Александра Поупа. (Имеются русские переводы С.Шервинского и В.Микушевича).
"Женщина из Ашерс-Велл" - старинная английская народная баллада. (Есть русский
перевод одного из литературных вариантов, сделанный С.Маршаком).
Бегемоты - библейское наименование громадных чудовищ (не только гиппопотамов).


Джон Эшбери    Пирография
(С английского).

В Коттеджной роще это очень важно.
Спешащий ветер спотыкается в тени.
Повозки мчатся. Небо - как морёный дуб.
Америка зовёт.
В зеркальном отраженье за штатом штат,
и друг за другом мчатся голоса по проводам.
А устные приветствия подобны золотой
пыльце, что сеют бризы после полдня.
В служебном продвиженье процветает сладкий подкуп.
Все сумерки - в верченье. Заедете в Уоррен, штат Огайо:
в театре - скрип. Так крутится там сцена.

Что ж, если в путь, так в путь. Поедем.
Попутчики согласны. И тихо-тихо вагончик покатился,
потом быстрее - до предместий, продутых ветром.
Окутанные мраком городки запоминались
почти сплошною тряской. На полпути
мы встретили разочарованных поездкой.
Но наш задор они не погасили.
Катили ночью, на никчемный берег. В Болинасе -
на Тихом океане - дома дремали. Не думалось ли им,
с чего это: мечты сперва пылают, а после вновь унылы ?
С чего не улетают ? Как привязные змеи: крутятся и всё.
Возносятся - их держит воздух, а те лишь вертятся на месте.

Летающие змеи промокли в переменных облаках.
Урок потопа убеждает: земною твердью мы пленились
отнюдь не сразу, лишь отстроив вновь, -
частично на подделанных руинах, что сами для себя вообразили.
Та арка, где в конце замковый камень - лишь осыпь пирса
и мол для прачек - недостроенный театр.
Проект недоработан. В местах, что предназначены для зрелищ,
всегда отсутствует четвёртая стена,
как при устройстве кукольного дома; не то мы оставляемы бреши,
чтоб выше сцены наблюдались звёзды.
Таких проектов целые десятки. И в том есть смысл.
Вот мы и подошли к концу вечернего спектакля.
Исполнена программа. Всё сделано, как нужно.
И мы вполне вписались в антураж. Почти прозрачны.
Почти что призраки. Однажды
животные на пастбищах и птицы, откормясь,
поглотят и цвета и плотность окруженья.
Листва жива. Но явно слишком тяжела для жизни.

Настал период долгой перестройки.
На рубеже веков об этом знали в городах.
Все стали осторожны после приключенья,
как со скалы свалились вдруг полярник и молочник.
Кричал об этом почтальон и знали дети, лазя на деревья.
Но все папаши ехали домой в трамваях,
успешно завершив служебный день и расстегнувшись.
Хотя страна в цветах, но все обои
повсюду в миллионах помещений как сговорились этот факт затмить.
Однажды мы задумали покрасить мебель,
решив, что в комнатах заметна будет перемена -
и даже во дворе. Мечтали, как бы, приложив старанье,
запечатлеть историю текущей жизни. Причём начать сейчас же:
отдраить стены чище наждака, поправить всё до мелочей,
чтоб средне-западное солнце само на стенах рисовало
что нужно для рассказа - до прекращенья лета.-
И недовольный взгляд отступит перед аргументом.
Вопрос решится. Победит наглядность.
Назавтра стены заблестели, нам оставалось сделать дело -
не глядя ни на что и вопреки всему.
Озёра и болота фона вольются в общий план,
картина может стать невероятным целым,
где всё вершится то совместно, то попарно,
ведя к последствиям, и ясным, и случайным - как шёпоты за стенкой.
И нынешняя чистота нас освежит, как ветерок.
Но только твёрдый иронично сбережёт что можно:
подставит шляпу и получит пользу.
 
Теперь парад свернул на нашу улицу.
Моя начищенная форма, торжественность момента,
мои награды - всё это принадлежность места.
Ему, однако, далеко до волшебства прибрежных городов -
сравнить - так будто август повстречался с декабрём.
Подозреваю, так всегда и будет.
Сперва, в ночном свету, сравненье опалило,
однако позже, всё-таки, я понял,
что я ещё способен на верность месту.
Такими я и вы хотели бы остаться навсегда.
И не вздыхается, как в русской музыке,
а возникает чувство неразрывной связи
на перепутьях и во тьме среди пустых полей,
чья обработка нынче требует затрат.
                                                                                   
John Ashbery    Pyrography

Out here on Cottage Grove it matters. The galloping
Wind balks at its shadow. The carriages
Are drawn forward under a sky of fumed oak.
This is America calling:
The mirroring of state to state,
Of voice to voice on the wires,
The force of colloquial greetings like golden
Pollen sinking on the afternoon breeze.
In service stairs the sweet corruption thrives;
The page of dusk turns like a creaking revolving stage in Warren, Ohio.

If this is the way it is let's leave,
They agree, and soon the slow boxcar journey begins,
Gradually accelerating until the gyrating fans of suburbs
Enfolding the darkness of cities are remembered
Only as a recurring tic. And midway
We meet the disappointed, returning ones, without its
Being able to stop us in the headlong night
Toward the nothing of the coast. At Bolinas
The houses doze and seem to wonder why through the
Pacific haze, and the dreams alternately glow and grow dull.
Why be hanging on here? Like kites, circling,
Slipping on a ramp of air, but always circling?

But the variable cloudiness is pouring it on,
Flooding back to you like the meaning of a joke.
The land wasn't immediately appealing; we built it
Partly over with fake ruins, in the image of ourselves:
An arch that terminates in mid-keystone, a crumbling stone pier
For laundresses, an open-air theater, never completed
And only partially designed. How are we to inhabit
This space from which the fourth wall is invariably missing,
As in a stage-set or dollhouse, except by staving as we are,
In lost profile, facing the stars, with dozens of as yet
Unrealized projects, and a strict sense
Of time running out, of evening presenting
The tactfully folded-over bill? And we fit
Rather too easily into it, become transparent,
Almost ghosts. One day
The birds and animals in the pasture have absorbed
The color, the density of the surroundings,
The leaves are alive, and too heavy with life.

A long period of adjustment followed.
In the cities at the turn of the century they knew about it
But were careful not to let on as the iceman and the milkman
Disappeared down the block and the postman shouted
His daily rounds. The children under the trees knew it
But all the fathers returning home
On streetcars after a satisfying day at the office undid it:
The climate was still floral and all the wallpaper
In a million homes all over the land conspired to hide it.
One day we thought of painted furniture, of how
It just slightly changes everything in the room
And in the yard outside, and how, if we were going
To be able to write the history of our time, starting with today,
It would be necessary to model all these unimportant details
So as to be able to include them; otherwise the narrative
Would have that flat, sandpapered look the sky gets
Out in the middle west toward the end of summer,
The look of wanting to back out before the argument
Has been resolved, and at the same time to save appearances
So that tomorrow will be pure. Therefore, since we have to do our business
In spite of things, why not make it in spite of everything?
That way, maybe the feeble lakes and swamps
Of the back country will get plugged into the circuit
And not just the major events but the whole incredible
Mass of everything happening simultaneously and pairing off,
Channeling itself into history, will unroll
As carefully and as casually as a conversation in the next room,
And the purity of today will invest us like a breeze,
Only be hard, spare, ironical: something one can
Tip one's hat to and still get some use out of.

The parade is turning into our street.
My stars, the burnished uniforms and prismatic
Features of this instant belong here. The land
Is pulling away from the magic, glittering coastal towns
To an aforementioned rendezvous with August and December.
The hunch is it will always be this way,
The look, the way things first scared you
In the night light, and later turned out to be,
Yet still capable, all the same, of a narrow fidelity
To what you and they wanted to become:
No sighs like Russian music, only a vast unravelling
Out toward the junctions and to the darkness beyond
To these bare fields, built at today's expense.

Примечание.
Пирография - выжигание рисунков.
Cottage Grove - часто встречающееся в разных штатах США название местностей.
Например, в Калифорнии, в Орегоне.
Bolinas - местность вблизи Сан-Франциско.

Джон Эшбери    Новогодние стихи
(С английского).

Однажды - в позапрошлом веке - в час ранних сумерек мы были на воде.
Ты пожелал ход времени пресечь. Когда б мечты вели не только к всхлипам,
я б поддержал тебя, мой милый ангел. Но в нашей мрачной гавани
во всём преобладают совсем другие основанья. Не так ли ? Всё идёт как есть.
А ветер стих тогда сам по себе.
Пошли на берег - увидали что случилось.
Безветренность была тревожной. Лилась капель.
Ни шума и ни спешки. Я выбрался -
ждал багажа; был безмятежен. Увы ! Чего-то не хватает.

Я удивился и подумал об Австралии. Мелькнули мысли о Канаде.
Тут есть ли голуби ? Какая-то здесь странность, да впридачу
во мне самом ? Не нужно ль было уточнить порядок при оформлении бумаг ?
И можно ли нам доверять другим; они ведь обвинят нас,
хоть видели нас только вечером в час пик,
и никогда не прекратят подозревать ? Ах, как я, мой певун, тебе недавно
доверял ! Отныне должен только дёргать кошкины хвосты*
в заснеженном болоте, ведь лишь на это остаётся время.
И вот поляризованы все дни, и даже время смещено от центра.
По крайней мере, так я это ощущаю.

Я знаю всё отлично - как улицы на плане промышленного сити,
который сам вообразил. Мы сыщем для себя маршрут, чтоб проскользнуть.
Ведь не бывало никогда той тесноты, чтоб стала непроезжей.
Прождали в очереди за вещами. Был нераскаянный пятнистый свет,
"колючий" - вот какое мне пришло на ум определенье.

В итоге удалось по разным уровням дороги приблизиться к каналу.
Он выглядел, как и положено зимой. Во всех кафе дымили трубки.
С обочин, будто пепельные птицы, указывали путь экраны.
Ещё одна удача: в дороге нас никто не задержал.

John Ashbery    Poem At The New Year

Once, out on the water in the clear, early nineteenth-century twilight,
you asked time to suspend its flight. If wishes could beget more than sobs,
that would be my wish for you, my darling, my angel. But other
principles prevail in this glum haven, don't they? If that's what it is.
Then the wind fell of its own accord.
We went out and saw that it had actually happened.
The season stood motionless, alert. How still the dropp was
on the burr I know not. I come all
packaged and serene, yet I keep losing things.

I wonder about Australia. Is it anything about Canada?
Do pigeons flutter? Is there a strangeness there, to complete
the one in me? Or must I relearn my filing system?
Can we trust others to indict us
who see us only in the evening rush hour,
and never stop to think? O, I was so bright about you,
my songbird, once. Now, cattails* immolated
in the frozen swamp are about all I have time for.
The days are so polarized. Yet time itself is off center.
At least that's how it feels to me.

I know it as well as the streets in the map of my imagined
industrial city. But it has its own way of slipping past.
There was never any fullness that was going to be;
you waited in line for things, and the stained light was
impenitent. 'Spiky' was one adjective that came to mind,

yet for all its raised or lower levels I approach this canal.
Its time was right in winter. There was pipe smoke
in cafes, and outside the great ashen bird
streamed from lettered display windows, and waited
a little way off. Another chance. It never became a gesture.

Примечания.
*"Кошкины хвосты" - cattails - рогоз.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 13 и др. Цикл.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 13
(С английского).

Иным любовникам милей вздремнуть,
а мы избрали песенный фрегат,
где страстные мелодии звучат -
мчат из груди, томят другую грудь.
Различны языки - не в этом суть.

Не держим силой, если кто не рад.
Когда сердца  стучат в единый лад,
так руки крепче хочется сомкнуть...
Увы ! Без лютни пасмурна певица.
Успех без инструмента слишком мал.
И менестрелю сцена не годится:
он вечно о высоком помышлял.
Забрался бы чудак на шелковицу,
рвал ягодки - народ бы подбирал.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 13
 
Into the golden vessel of great song
Let us pour all our passion; breast to breast
Let other lovers lie, in love and rest;
Not we,—articulate, so, but with the tongue
Of all the world: the churning blood, the long
Shuddering quiet, the desperate hot palms pressed
Sharply together upon the escaping guest,
The common soul, unguarded, and grown strong.
Longing alone is singer to the lute;
Let still on nettles in the open sigh
The minstrel, that in slumber is as mute
As any man, and love be far and high,
That else forsakes the topmost branch, a fruit
Found on the ground by every passer-by.
"Second April", 1921.


Эдна Сент-Винсент Миллей    Сонет 14
(С английского).

На капище Эрота мы не пили,
смеялись и почтили алтари:
качнув стволы, плодами завалили.
Цветная моль летала до зари.
Потом, почтив Эрота с Афродитой,
в венках из мирта с лавром пополам,
мы всей своей неверующей свитой
задали пир на весь их скромный храм.
Эрот тогда смолчал, что очень странно:
мог всех нас сжечь на жертвенном огне.
То капище сегодня безымянно.
Мне боязно бывать в той стороне.
Влюблённых не прельщает та поляна:
там пастбище, где бродят козы Пана.

Edna St.Vincent Millay   Sonnet 14

Not with libations, but with shouts and laughter
We drenched the altars of Love's sacred grove,
Shaking to earth green fruits, impatient after
The launching of the colored moths of Love.
Love's proper myrtle and his mother's zone
We bound about our irreligious brows,
And fettered him with garlands of our own,
And spread a banquet in his frugal house.
Not yet the god has spoken; but I fear
Though we should break our bodies in his flame,
And pour our blood upon his altar, here
Henceforward is a grove without a name,
A pasture to the shaggy goats of Pan,
Whence flee forever a woman and a man.
"Second Avril", 1921.


Примечание.
Сонет 14 перевела Лилия Мальцева: "Не приношенья мы, а крик и смех...",
вариант: "Не воздаянья, только крик и смех...".


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 15
(С английского).

Пока не догорела сигарета...
Остался миг. Рука её встряхнёт.
Угасший пепел тихо упадёт.
Потом внизу совсем остынет где-то.
Как в ритме джаза пляшут силуэты.
На стенке давний памятный фокстрот.
Трагическим виденьем предстаёт
твой призрак - вроде смутного портрета.
Затем: "Прости.- Прощай !" - Конец мечты -
лишь образ обречённый на забвенье.
Поблекли краски, сгладились черты.
Молчат уста. Улыбки стали тенью.
Но в этот миг мне Солнце с высоты
блеснуло в пике своего свеченья.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 15

Only until this cigarette is ended,
A little moment at the end of all,
While on the floor the quiet ashes fall,
And in the firelight to a lance extended,
Bizarrely with the jazzing music blended,
The broken shadow dances on the wall,
I will permit my memory to recall
The vision of you, by all my dreams attended.
And then adieu,--farewell!--the dream is done.
Yours is a face of which I can forget
The colour and the features, every one,
The words not ever, and the smiles not yet;
But in your day this moment is the sun
Upon a hill, after the sun has set.
"Second Avril", 1921.

Примечание.
Сонет 15 был переведён Марией Редькиной: "Пока не выкурена сигарета...".



Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 16
(С английского).

Вдруг, как роса среди лихого зноя,
как свежий и прохладный ветерок,
как из земли забивший родничок,
моя мечта обманчивой волною
взманила в путь - в блаженство неземное,
и зов твой тоже ласково завлёк.-
А там пустой песчаный бугорок,
где радости не будет и весною...
Я до сих пор нисколько не умнее.
Меня влечёт безумная мечта.
Уж падаю, но всё гонюсь за нею.
Проклятья изрыгаю изо рта.
И вот: сомкнула веки посильнее.
Открыла - предо мною пустота.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 16

Once more into my arid days like dew,
Like wind from an oasis, or the sound
Of cold sweet water bubbling underground,
A treacherous messenger, the thought of you
Comes to destroy me; once more I renew
Firm faith in your abundance, whom I found
Long since to be but just one other mound
Of sand, whereon no green thing ever grew.
And once again, and wiser in no wise,
I chase your colored phantom on the air,
And sob and curse and fall and weep and rise
And stumble pitifully on to where,
Miserable and lost, with stinging eyes,
Once more I clasp,—and there is nothing there.
"Second Avril", 1921.

Примечание.
Сонет 16 был переведён Марией Редькиной: "Опять в мои засушливые дни..."
и Ниной Пьянковой: "Пустынны дни, но дней круговорот...".


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 17
(С английского).

Цветы лишь на свету растит Господь.
Я, как Хайям, - мы розами богаты.
А в склепах розы плитами прижаты.
Потом от них лишь чёрная щепоть.
Не нужно их лелеять и полоть.
Они - без солнца, в чём не виноваты,
но прах хранит живые ароматы.
Часть прошлого потом нам входит в плоть.
Когда клянусь: "Люблю тебя сердечно !" -
страшусь, что распинаюсь за Лилит;
за Лесбию с Лукрецией, что вечно
клеймятся, как забывшие про стыд.
Елена ж красовалась бы беспечно -
но вот измены мир ей не простит.

Вариант.
Клянусь тебе: "Люблю с сердечной страстью !"
Вот так Лилит клялась бы, ошалев,
и Лесбия с Лукрецией ненастье
готовили бы людям - на посев.
Елена бы не вызвала несчастья,
не разбудив побегом дикий гнев.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 17

No rose that in a garden ever grew,
In Homer's or in Omar's or in mine,
Though buried under centuries of fine
Dead dust of roses, shut from sun and dew
Forever, and forever lost from view,
But must again in fragrance rich as wine
The grey aisles of the air incarnadine
When the old summers surge into a new.
Thus when I swear, "I love with all my heart,"
'Tis with the heart of Lilith that I swear,
'Tis with the love of Lesbia and Lucrece;
And thus as well my love must lose some part
Of what it is, had Helen been less fair,
Or perished young, or stayed at home in Greece.
"Second Avril", 1921.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 18
(С английского).

Я на тебя глядела неустанно,
не насмотрелась в яркие черты,
не гаснувшие в мареве тумана.
Страшусь твоей столь дивной красоты.
Стою, как одурев. Теряю силы,
и больше не смотрю. Твой блеск томит.
Ослепла, как от взглядов на светило.
Рассудок отключился и молчит.
Мне кажется, когда не в настроенье,
что как-то я живу совсем не так:
в забитом хламом узком помещенье,
где скука, теснота и вечный мрак.
Хожу-брожу. Вдруг стану, как в мечте, -
и снова привыкаю к темноте.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 18
 
When I too long have looked upon your face,
Wherein for me a brightness unobscured
Save by the mists of brightness has its place,
And terrible beauty not to be endured,
I turn away reluctant from your light,
And stand irresolute, a mind undone,
A silly, dazzled thing deprived of sight
From having looked too long upon the sun.
Then is my daily life a narrow room
In which a little while, uncertainly,
Surrounded by impenetrable gloom,
Among familiar things grown strange to me
Making my way, I pause, and feel, and hark,
Till I become accustomed to the dark
"Second Avril", 1921.

Примечание. Сонет 18 был переведён Марией Редькиной: "Тебе в лицо глядела непрестанно...".

Эдна Сент-Винсент Миллей    Сонет 19
(С английского).

Любимый мой Порох ! Ты тоже уйдёшь.
Твоей красоте предстоит умереть.
С ней вместе исчезнет всё то, чем хорош.
И стали - не быть, и огню - не гореть.
Холодная Смерть забирает всё сплошь.
Всем листьям положено после истлеть.
И первый упал - и других не найдёшь.
И зелень летит, и кленовая медь.
Любовь, хоть завой, никого не спасёт.
Вспорхнёшь - и закрутит тебя круговерть.
Лишь только наступит положенный час,
так ветер любой лепесток унесёт.
И ты, хоть и самый прекрасный из нас -
и самый любимый, но ждёт тебя Смерть.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 19
 
And you as well must die, beloved dust,
And all your beauty stand you in no stead;
This flawless, vital hand, this perfect head,
This body of flame and steel, before the gust
Of Death, or under his autumnal frost,
Shall be as any leaf, be no less dead
Than the first leaf that fell,—this wonder fled.
Altered, estranged, disintegrated, lost.
Nor shall my love avail you in your hour.
In spite of all my love, you will arise
Upon that day and wander down the air
Obscurely as the unattended flower,
It mattering not how beautiful you were,
Or how beloved above all else that dies.
"Second Avril", 1921.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 20
(С английского).

Не славь моих давно иссохших рук,
забыв, кто я; что сильно постарела.
Где б ни жила, напрасно не краснела,
но нет уж золотых песков вокруг
процеженных цедилками хапуг.
Любая страсть с годами отгорела.
Лишь с бреднями встречаюсь то и дело.
Все россказнями тешат свой досуг.
Не будет шутовского представленья.
Пожалуйста, меня не обессудь.
Кто грешен - гадок и в беде и в силе.
Когда я лягу, плача на могиле,
не говори, что здесь ханжа в смятенье
себе, раскаявшись, терзает грудь.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 20

Let you not say of me when I am old,
In pretty worship of my withered hands
Forgetting who I am, and how the sands
Of such a life as mine run red and gold
Even to the ultimate sifting dust, "Behold,
Here walketh passionless age!"—for there expands
A curious superstition in these lands,
And by its leave some weightless tales are told.

In me no lenten wicks watch out the night;
I am the booth where Folly holds her fair;
Impious no less in ruin than in strength,
When I lie crumbled to the earth at length,
Let you not say, "Upon this reverend site
The righteous groaned and beat their breasts in prayer."
"Second Avril", 1921.


Эдна Сент-Винсент Миллей    Сонет 21
(С английского).

Любимый мой ! Какие обещанья
несут нам равнодушные года ? -
Остудят наши жаркие лобзанья.
Ты -стар, я ж долго буду молода.
Мы всё ещё вздымаемся совместно
до солнечных вершин, пока нам в мочь.
Но каждому паломнику известно,
что всё - в движенье. Дальше будет ночь.
И вот уж тьма, да удаль в нас пропала
на полпути под избранной горой...
Мы встретились - я только созревала,
а ты был взрослый, истинный герой.
Ночь маялись, а утром так же туго.
Проснулись, горько пожалев друг друга.

Edna St.Vincent Millay    Sonnet 21

Oh, my beloved, have you thought of this:
How in the years to come unscrupulous Time,
More cruel than Death, will tear you from my kiss,
And make you old, and leave me in my prime?
How you and I, who scale together yet
A little while the sweet, immortal height
No pilgrim may remember or forget,
As sure as the world turns, some granite night
Shall lie awake and know the gracious flame
Gone out forever on the mutual stone;
And call to mind that on the day you came
I was a child, and you a hero grown?—
And the night pass, and the strange morning break
Upon our anguish for each other's sake!
"Second Avril", 1921.

Примечание.
Сонет 21 был переведён Марией Редькиной: "Любимый мой, подумай о грядущем...".


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 22
(С английского).

Я в мой любимый опустевший храм
пришла б, хоть не звенит колоколами
и даже алтари разбиты там
да сорная трава пробилась меж камнями.
Там больше не струится фимиам.
Вошла б туда с горячими мольбами,
назвав всех близких мне по именам:
сперва ж твоё - пред всеми именами.
Ты для меня был храмом восхищенья.
В восторг приводит даже пепел твой.
Я чувствую призыв неотвержимый.
И день и ночь в неистовом влеченье,
в безумии, хотя ты неживой,
мечтаю быть с тобою, мой любимый.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 22

As to some lovely temple, tenantless
Long since, that once was sweet with shivering brass,
Knowing well its altars ruined and the grass
Grown up between the stones, yet from excess
Of grief hard driven, or great loneliness,
The worshiper returns, and those who pass
Marvel him crying on a name that was,—
So is it now with me in my distress.
Your body was a temple to Delight;
Cold are its ashes whence the breath is fled,
Yet here one time your spirit was wont to move;
Here might I hope to find you day or night,
And here I come to look for you, my love,
Even now, foolishly, knowing you are dead.
"Second Avril", 1921.

Примечание.
Сонет 22 был переведён Марией Редькиной: "Как пилигрим вновь посещает храм...".


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 23
(С английского)

Нет, мистер, нет ! Беспочвен твой расчёт.
Пиерию уже не позабуду.
Обитель Муз - божественное чудо -
я не сменю на твой слащавый рот.
И твой костяк ко мне напрасно льнёт.
Мне с лирой, что теперь со мной повсюду,
милей везде, где только я ни буду,
чем в парочке с тобой плясать фокстрот.
В конце концов придёшь ты к пониманью:
меня ты не добьёшься нипочём.
Мы понапрасну побыли вдвоём.
Тебе меня в тенета не завлечь.
Гонись за мной весь век свой до скончанья -
но больше никогда не будет встреч.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 23

Cherish you then the hope I shall forget
At length, my lord, Pieria?—put away
For your so passing sake, this mouth of clay
These mortal bones against my body set,
For all the puny fever and frail sweat
Of human love,—renounce for these, I say,
The Singing Mountain's memory, and betray
The silent lyre that hangs upon me yet?
Ah, but indeed, some day shall you awake,
Rather, from dreams of me, that at your side
So many nights, a lover and a bride,
But stern in my soul's chastity, have lain,
To walk the world forever for my sake,
And in each chamber find me gone again!
"Second Avril", 1921.

Примечание.
Сонет 23 был переведён Ниной Пьянковой: "Лелеешь ты надежду, что приют...".





Владимир Ягличич "Памятник на площади" и другое. Цикл.

Владимир Ягличич    Памятник на площади
(С сербского).

Теперь на площади горою
он стал под ветром и дождём
в красивом облике героя -
хоть не царём и не вождём.

Нет, не воитель с силой вражьей,
и заслужил свой монумент
лишь только как забавник княжий,
за что на нём и позумент.

Пред всеми, будто для почёта,
стоит - как подаянья ждёт -
мишень для птичьего помёта.
Замызган - помощь не идёт.

А птицам в их полётах быстрых
нет дела до людских забот.
Им ни до грязных, ни до чистых
голов, где ляжет их помёт.

Что ж делать при такой напасти ?
Нужны мостки, чтоб забрались
работнички, да воля власти
на то, чтоб счистить грязь и слизь.

Споём же славу одеянью,
что держит на плечах колосс.
Пусть ждущим славы - в назиданье -
послужит въевшийся навоз.

Пусть псы, всем людям на забаву,
о камень чешут языки.
Пускай на образ нашей славы
глядят с усмешкой чужаки.
-----------------------------------------
Споменик на тргу
 
Он је сад веhи, лепши, виши,
од свог земальског лика.
Стоји на ветру и на киши,
пред оком пролазника.
 
Мишльаху, док је био жив -
слушче и кньажев блента.
Сад, јест бескрван, хладан, сив,
ал уз стас монумента.
 
Дивска идеја на трг изнета,
ко налазак свемере...
Ал глава - мета птичјег измета -
ко hе да је опере?
 
Птице, у зраку, ил у лишhу,
мало маре за льуде.
Ил маре? Ко зна. Отуд кликhу,
и на свој начин - суде.
 
Ко да очисти птичји желе,
што би с том главом срасти?
За то су потребни радници, скеле,
још више - вольа власти.
 
Слава терету надльудском, грозном,
на раменима изнетом!
Ал свет остаје исти - озго
засут птичијим изметом.
 
А оздо, джукци задижу дрске
ноге, пуштени с ланца,
коначну слику славе српске
да пруже оку странца.


Примечание автора.
Этот памятник существует на самом деле. Человек, которому посвящён памятник, не был воином или вельможей. Он был драматургом, писателем. Это Иоаким Вуич,(1772  - 1830), основатель сербского театра в Крагуевце. Он служил неграмотному князю Милошу, которий так любил театр, что не однажды требовал повторять сцены, которые ему нравились или вновь исполнять музыкальные мелодии. К Вуичу при дворе относились небрежно. На памятнике перед нашим театром он представлен с рукой, вытянутой вперед, как будто он просит подаяния. Смысл стихотворения не в том, что он не заслуживал памятника. Нет. Просто лучшим памятником для него были бы его книги и пьесы, которые сейчас не ставятся.
 

Владимир Ягличич    Дилемма
(С сербского).


Полжизни просто просидел,
другую половину спал,
и полысел, и поседел:
работал. Нынче перевал.

Смотрел на будущность в надежде,
а нынче опустились крылья -
взамен всей силы, бывшей прежде,
во мне теперь одно бессилье.

Мне б мощь, как в яростной реке,
вокруг которой рёв и дрожь,
а сил во мне, как в родничке,
где горсть воды не зачерпнёшь.

Не знаю сам, к чему мне это:
зачем бреду сквозь все ненастья ?
Спросил у близких - нет ответа.
Нет у сограждан, нет у власти.

Ищу везде, куда иду:
людей на улицах не счесть.
Не в них ли силу я найду ?
Но правда ль, что она в них есть ?

Штормит, кружит - не ритмы вальса !
С лица сгоняю снег и жижу.
Глаза ослепли - хоть не пялься -
и самого себя не вижу.

Тупик в пути. Кругом метель...
Смелей решай, попав в экстрим:
какую нужно выбрать цель ? -
Не падать духом. Быть живым !

------------------------------------------
Дилема
 
Пола сам века преседео,
пола од тога преспавао,
оhелавио, оседео,
дужности обол свој давао.
 
Нада мном веh се и смрт крили,
будунhост - сва се испостила.
Живот: беше ли снага, или
помиренье са слабостима?
 
Снага? Олуја, река горска
што вальа незнан бес у себи.
А ја - миноран, ко изворска
вода, за шаку, по потреби.
 
Да ли постојим тако сморен,
циль тавореньа нагаджам ли?
Не дају ми те, одговоре,
ни власт, ни ближньи, ни граджани.
 
Јер кад изаджем, још на прагу,
гле: иду, улице не броје.
Зар у ньима да наджем снагу,
несигуран и да постоје?
 
На тргу сам се остубио,
зурим, заслепльен пахульама,
ко да сам себе изгубио,
на опип тражим себе сама.
 
А шта ако и пут, све краhи,
не уме сушто да нас врати,
и снага није циль пронаhи,
него без цильа издржати?


Владимир Ягличич    Каменная плита
(С сербского).

Проснулся, дождавшись восхода.
Расстался с ночными снами
(о тесной холодной яме,)
о том, как долгие годы
давил меня тяжкий камень.

Натура не молодая.
(Смутна голова седая).
Мучат ночные виденья.
И будто мёртв, ожидаю
всеобщего Воскресенья.
-------------------------
Плоча
 
Кад сване, зоре гдекоје,
расаним капке очне:
да ли преспавах векове
испод камене плоче?
 
Уморан од свог века,
преконоh, испод плоче ми,
ко и сви мртви, чекам
васкрсно јутро. Хоhе ли?


Владимир Ягличич    Граммофон
(С сербского).

Весь день я ждал, когда вернётся в дом
отец, что обещал мне граммофон:
душа томилась - наконец, достигла.
Давно ль случилось ? - В семьдесят седьмом.-
Мечтал, как вникну в каждый звук и тон.
Набрал пластинок, заготовил иглы.

Проигрыватель марки "Травиата"
нас восхищал с восхода до заката.
Я пел, плясал. В дом к узникам Земли
небесные мелодии пришли...

Мы чистим иглы ! Верю: лишь искусство
научит нас, как гнать из жизни тень -
всю кровь и грязь, вражду и злые чувства...

Беда лишь в том, что не настал тот день.
--------------------------------------------
Грамофон
 
Јадне ми кости, да л бејасте вредне
прониhи, преко плоче, преко игле,
музике мудре барем један тон?
... хильаду деветсто седамдесет седме
кад чеках, сав дан, да из града стигне
отац - донесе нови грамофон...
 
Дан усхиhеньа уз дом глув се хвата,
свира грамофон, марке «Травијата»...
Ја певам, плешем, за земног узника
небеске сфере отвара музика...
 
Још увек мислим, тек уметност може
да скрпи свет од крви, кости, коже,
што се ко плоча на игли окреhе.
 
Али, дан онај вратити се неhе.


Владимир Ягличич    Ранним утром
(С сербского).

Талая влага течёт в овраг.
Раннее утро. Лучи в оконце.
Прочь из души испарился мрак.
Вновь над холмом воцарилось солнце.
Быстро оделся. Пошёл по стерне.
Топал по снегу: искал опору
в недолговечной его белизне -
ради того, чтоб всё ожило скоро.

Шапку приладил плотней над лбом.
Солнце пылало - глаз не жалело.
Я же, шагая, мечтал о том,
чтоб чернота лишь быстрей светлела.
Искры снежинок гаснут в руках.
Слышу: земля застонать готова.
Вспомнила прошлое. Просит в слезах
мир, что разрушен, отстроить снова.
---------------------------------
У рано јутро
 
У рано јутро, док Сунце седа
на седло брега, целац јужи,
устао бих, први трен реда
да подам задньој тмини у души,
обуо чизме и кроз пртину
тражио, дуго, ослонац прави,
ту кратковеку, часну белину,
родженьу живот, и снове јави.

Шта ми треба, до кожух овчји,
шубара да је натучем челом,
сјај што ко сольу уједа очи
да моје црно стаса у бело.
Дланом док гасим искре пахульа
неко ме зове. Земльа певуши.
Ко млаз сеhанье из мене кульа
да гради, опет, мир што се руши

Владимир Ягличич Киноман
(С сербского).

1, Пальто

Иной всегда окажет честь интриге, я - героям -
со всей их внешностью, с причёсками, с настроем.
Но масса цензоров, что здесь вершат над ними суд
никак им места на Земле меж нами не найдут.
По мненью критиков, экстаз и театральность
никак, нигде и никогда не впишутся в реальность.
Порой в искусстве видят только лживую обманку -
так ткань поверх мездры в пальто нужна, чтоб скрыть изнанку...
По мне не так ! Мы вденем мир в игольное ушко,
и наша пустошь, как прозрев, увидит далеко -
за горизонтом необъятные просторы,
где рады взяться за дела другие режиссёры.
Найдём сценарий, чтоб встряхнул всю круговерть.
Не стану в спешке надевать пальто, что даст мне Смерть.
Когда б его надел - отдал бы нелюдские наслоенья,
вернулся б к своему, присущему с рожденья.
Не нужно громких слов, статистов и брехни.
Последней ролью будет та, что мне сродни.
Лишь только извинюсь за то, как я сыграл.
Лишь только усмехнусь, когда придёт финал.

2. Диски

Моя деревня - Верхняя Сабанта.
Вот где меня пленили те таланты:
Ли Марвин, Мэйсон, Видмар, Джон Уэйн.
Там видел кинофильмы: "Психо", "Шейн",
"Спартак", "Сокровища из Сьерра Мадре". -
Чарующая прелесть в каждом кадре.
Но телеящик щедрым не бывал -
я этих фильмов по два года ждал.
О нас заботясь, цензоры старались,
чтоб фильмы в памяти не задержались.
А в юных душах, хоть у нас и глухомань,
жила мечта перешагнуть за грань.
Хоть был нелёгок доступ к кинозалам,
но мы не доверяли принципалам,
что пошло изъяснялись без изысков
и наши мысли брали под надзор.
Они наглели, видя наш отпор;
и, став наперекор любой надежде,
старались, чтоб всё было, как и прежде.
И даже тон вопросов к нам был строг:
"Зачем мы все живём ?" и "Есть ли бог ?"
И каждый фильм, пылавший новым светом,
ретивый цензор закрывал запретом.

Зато теперь полно пиратских дисков,
но те не о героях в мире рисков,
там больше мертвецов из адских списков.

3. Усталость

Опустошён, в недоуменье;
от встреченной мной лжи - в тревоге.
Иду как путник в размышленье
сквозь ужасы моей дороги.
Вокруг зверьё, и в одночасье
неумолимо вспыхнет схватка,
а я мечтаю о согласье.
Хочу душевного порядка.
Устав, замучившись, в смятенье... -
в такие тяжкие моменты
в одном компьютере спасенье:
смотрю те памятные ленты.
Гляжу: всё длится злобный век.
Всё так же гибнет человек.
Ждёт Happy End'а до финала. -
Увы ! А счастье не настало.
-----------------------------------------------------
Филмофил
 
1. Капут
 
Неко филмове гледа. А ја у ньима, льуде.
Ликове: hеле, брке. Фризуру женску, демоде.
Одлучише предуго цензори да не буде
ликова гьиних овде, на земльи, где нам суде.
Неко одлучи кад hе на екран да се врате
те сукнье, тужне очи, мушки стас, те кравате.
То је покушај, вальда, да се из свести не оде.
Из тог громби-капута што као мезгру льуском
крије негдашньост коју не могу да проденем
кроз ушицу, да зрене видиком слепа пустош
у нов свет у којем све се друкчијом мером мери,
док намештају осмех невидни режисери.
 
Па како сценарио сјајни да не споменем!
И ја бих капут смрти, дуго, да не оденем.
Ал обуhи га, то је лишити се нельудског
и привиhи се, најзад, на припадност, родженьем.
 
Само без лошег текста, статиста, без тог врва,
потоньа моја улога да буде ко и прва,
у нагости, од крика првог ка задньем смешку,
у гласу оправданьа за улогу претешку.
 
2. Дискови
 
Још сам у селу. У Горньој Сабанти.
Не спознах оног себе, ал га памтим.
Джејмс Мејсон. Видмарк. Ли Марвин. Джон Вејн.
Благо Сијера Мадре. Психо. Шејн.
На телевизору - реткост. Дани лете,
по две године чекаш да се сете,
да прекораче цензуру, заборав,
и, чело мишльу озбильно наборав,
у тиху забит дечачку да крену,
да дух допуне, и душу да прену –
јер град је далек, и биоскоп градски....
И како само с властима надмено
говоре, лица презирно каменог:
ми плашни, неко одасвуд нас вреба,
а ньима страх од силе и не треба.
Меньају они за трен то што снисмо
веh вековима, и остаје исто.
Множе питаньа ньина лица строга,
од чему живот до има ли Бога.
Сваки филм ньихов беше једна зора,
гушена тамом невидних цензора.
 
Сад, доступни су: дискови пиратски,
ал не ко живи, веh, саборци братски -
ко сени мртвих кроз предео адски...

Примечания.
Американские актёры: Ли Марвин - Lee Marvin (1924-1987);
Джеймс Мэйсон - James Mason (1909-1984);
Ричард Видмарк (Уидмарк) - Richard Widmark (1914-2008);
Джон Вэйн (Уэйн) - John Wayne (1907-1979).
Американские фильмы: "Психо" - "Psycho" (1960). Фильм ужасов Альфреда Хичкока.
"Шейн" - "Shane" (1953). Вестерн Джорджа Стивенса по роману Джека Шефера.
"Сокровища из Сьерра Мадре" - "The Treasure of the Sierra Madre" (1947). Вестерн Джона Хьюстона по роману Б.Травена.
"Спартак" - "Spartacus" (1960). Фильм Стэнли Кубрика. Сценарий Далтона Трамбо и
Питера Устинова.
 
3. Замор
 
Испражнльен, чудно. Као да се
неправда у ме салила.
Умствени путник, находах се
странпутицама стравила.
По звер на очи, руке, ноге,
режи из сваког заклона.
Остадох жельан мира, слоге,
и унутрашньег закона.
Заморен, кад ме зло притера
на плес уз тудже ритмове,
не мрзим, тек, из компјутера,
да пуштам старе филмове.
Да гледам оно што и сад,
зло исто, исти льудски пад.
И да чезнем, на удар спреман,
за хепијендом којег нема.

Владимир Ягличич    Позади
(С сербского).

В месте, не ведомом мне доселе,-
верится,- скрытые стены стоят.
После блужданий буду у цели:
Смерть - это двери в сказочный сад.

Скрипнут ли петли ? - Кругом метели.
Коркой ледовой всё взято в обхват...
В детстве далёком мы все умели,
вместе шагая, за братом брат,

петь, будто с нами ангелы пели !
Выстроясь в храме, думал иной,
зябко сквозь светлые окна глядя,
ввысь посылая звонкие трели:
"А есть ли жизнь за этой стеной,
за этим светом - новый, сзади ?"
---------------------------------
Иза
 
Кроз нигдину, шири се, и крили,
то отвара неко скрита врата.
Забасах ли, ил сам доджох, или
смрт су двери, и ја их прихватам?
 
Језовито шарка у дну цвили,
и лед зимин о браву се хвата...
Од малена учени смо били,
у поворци иhи, брат до брата.
 
Ал ко пре, уз анджеле јамаре,
да ли душа, да ли мисли лебде,
(никад тело за ньима не стиза!)
и прожима усахле дамаре:
има ли живота тамо, негде,
постоји ли свет за светом, иза?
 
Владимир Ягличич    Костёр
(С сербского).

Пусть прогремит последним эхом
взметённый в небеса салют:
венчался полным неуспехом
огромный вдохновенный труд.

Не восхитятся, равнодушны.
Внимание отвлечено.
Они счастливы. Им не скучно.
Хоть ты умри - им всё равно.

Все наши страсти им не близки -
у них простой душевный склад.
Все стихотворные изыски
им ничего не говорят.

Теперь и проза без вниманья -
сплошной нечитанный завал -
и всё - в пыли как наказанье
для тех, кто это создавал.

Выходит - твой удел заслужен,
и ты не выглядишь орлом,
раз ты практически не нужен
с твоим не модным ремеслом.

Быть может зря себя я мучу
и был бы прав, однажды днём
сложив побольше книжек в кучу
и запалив её огнём ?

Со мной вступили б в перепалку,
возможно б с места повели,
а кто-то дал бы зажигалку,
другой бы закричал: "Пали !".

Пока бы те книги пылали,
кто мог бы поближе приник,
чтоб грелись при жарком раскале,
ладони, не знавшие книг.

Столкнувшись с сакральным обрядом,
который припомнится впредь,
взирайте с задумчивым взглядом,
и лучше совсем онеметь.

Сгорит ли рукопись ? - Спасая,
точи свои карандаши !
Коварна и хитра Косая.
Но если и близка - пиши !

Ломача
 
Да се забавим о свом јаду,
у свод испалим плотун:
у безизлазном овом раду
мој неуспех је потпун.
 
Не да пльескају, да се диве -
ни да обрате поглед.
Чини се, среhни, мирно живе,
док ја умирем, поред.
 
Сва увереньа наша тиха
себе да л образлажу?
Погрешни инструменти стиха
мог - ништа да им кажу.
 
Штавише, приче, и романи,
остају у прашини,
за казну, нечитани,
оном ко их сачини.
 
Па живи, загульен и поднебан,
у свету земно задатом,
тако, суштински непотребан,
с глупим својим занатом.
 
Не би потресло, сем моје дамаре,
ни льуде, нити бога,
сложити кньиге на камаре
и потпалити огань.
 
Не би ме, сигурно, задржали,
нити вратили с ивице,
из масе неко би дрекнуо: "Пали!",
још би креснуо шибице.
 
Кньигама, када плане,
ближе су се примакли:
згрејаhе барем длане
којим их нису такли.
 
Пред призором сакралним
који свемером прети,
с погледом псеhим, жалним,
најболье онемети.
 
Рукописи не горе,
ал гле, могу се сатрти...
Што имаш, и оспорен,
записуј, ма на самрти.
 


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 1 и др. Цикл.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 1
(С английского).

Нет, ты мне не дороже, чем сирень,
чем жимолость, ведь ты их не затмил;
чем белый мак - и он мне очень мил.
Твоя ж краса страшит - и мне не лень,
как угляжу тебя в какой-то день
и вдруг пойму, куда ты заспешил,
дать стрекача и мчать что станет сил,
чтоб скрыться где-то за плетнями в тень.
Страшусь во тьме. Но хуже лунный свет.
В нём, как и в красоте, - влекущий яд.
Иные мрут без видимых причин:
упьются светом - и спасенья нет.
Чуть выпью - даже капельки пьянят.
Жива ! - Тот яд страшнее для мужчин.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 1

Thou art not lovelier than lilacs,—no,
Nor honeysuckle; thou art not more fair
Than small white single poppies,—I can bear
Thy beauty; though I bend before thee, though
From left to right, not knowing where to go,
I turn my troubled eyes, nor here nor there
Find any refuge from thee, yet I swear
So has it been with mist,—with moonlight so.

Like him who day by day unto his draught
Of delicate poison adds him one drop more
Till he may drink unharmed the death of ten,
Even so, inured to beauty, who have quaffed
Each hour more deeply than the hour before,
I drink—and live—what has destroyed some men.
"Renascence". 1912.


Вариант перевода:

Нет, ты мне не дороже, чем сирень,
чем жимолость, ведь ты их не затмил;
чем белый мак - и он мне очень мил.
Твоя ж краса страшит - и мне не лень,
как угляжу тебя в какой-то день
и вдруг пойму, куда ты заспешил,

умчать быстрей - насколько хватит сил -

чтоб скрыться где-то за плетнями в тень.
Страшусь во тьме. Но хуже лунный свет.
В нём, как и в красоте, - влекущий яд,

смертельный яд, одна из тех причин,

что губят многих, и спасенья нет.
Чуть выпью - даже капельки пьянят.
Жива ! - Тот яд страшнее для мужчин.

Примечания.

Довольно странный факт: не удалось найти ни одного другого перевода этого сонета на русский язык. Сонет явно заслуживает большего внимания.


Эдна Сент-Винсент Миллей (1892-1950) - известная американская поэтесса,
лауреат Пулитцеровской премии 1923 г.



Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 2
(С английского).

Считали время лекарем на диво.
Твердили: "Не печалься, подожди !"
Я ж мучилась, когда лились дожди;
была в тоске о нём в часы прилива;
и не было надежды впереди.
Все добрые слова звучали лживо,
и прелый дух окутывал все нивы,
и сердце сжалось у меня в груди.
Я в сотни мест пойду теперь едва ли;
в такие, где встречались с ним вдвоём.
Ищу места подальше от дороги,
куда не забредали наши ноги.
Твержу себе: "Мы здесь с ним не бывали".
Я просто вспоминаю там о нём.

Edna St.Vincent Millay  Sonnet 2

Time does not bring relief; you all have lied  
Who told me time would ease me of my pain!  
I miss him in the weeping of the rain;  
I want him at the shrinking of the tide;
The old snows melt from every mountain-side,  
And last year’s leaves are smoke in every lane;  
But last year’s bitter loving must remain
Heaped on my heart, and my old thoughts abide.  
There are a hundred places where I fear  
To go,—so with his memory they brim.  
And entering with relief some quiet place  
Where never fell his foot or shone his face  
I say, “There is no memory of him here!”  
And so stand stricken, so remembering him.
"Renascence", 1912.

Примечание.

Сонет  2 переведён  Александром  Рюссом.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 3
(С английского).

Ты не забыт ни яркою весной -
со влажной почвой, с первыми цветами,
ни пустошами с пыльными путями,
ни восходящей ясною луной.
Тебя почтили в свежести лесной
певуньи пташки с озорными ртами,
что там гнездились, прячась меж кустами,
пока не сдул их ветер ледяной.
Теперь твои ликующие ноги
не мнут здесь троп, их след дождями смыт.
И птицы от тебя не мчат в тревоге.
Но как ты был хорош и брав на вид !
Жаль, вряд ли вник в мой шёпот по дороге.
Хоть минул год, но ты здесь не забыт.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 3

Mindful of you the sodden earth in spring,
And all the flowers that in the springtime grow,
And dusty roads, and thistles, and the slow
Rising of the round moon, all throats that sing
The summer through, and each departing wing,
And all the nests that the bared branches show,
And all winds that in any weather blow,
And all the storms that the four seasons bring.
You go no more on your exultant feet
Up paths that only mist and morning knew,
Or watch the wind, or listen to the beat
Of a bird's wings too high in air to view, -
But you were something more than young and sweet
And fair, - and the long year remembers you.
"Renascence", 1912.

Примечание.
Сонет 3 известен в переводе Марии Редькиной: "Ты в памяти оттаявшей земли...".

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 4
(С английского).

Не комната мне помнится с рожденья:
загадочная ночь... И лишь потом
заплакала при встрече с новым днём.
Мне мнились степь и ширь воды в волненье.
Ещё не ведала ни счастья ни мученья,
лишь мал был узкий комнатный объём:
тянулась к многим комнатам кругом,
как дочь всех матерей в своём селенье.
Но в каждом очаге огня мне мало,
и нынче в мире дефицит тепла.
С колен я всюду угли раздувала.
Старалась, чтобы вспыхнули, ожив.
В одном из очагов случился взрыв. -
Собрав своих божков, я убежала.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 4

Not in this chamber only at my birth —
When the long hours of that mysterious night
Were over, and the morning was in sight "—
I cried, but in strange places, steppe and firth
I have not seen, through alien grief and mirth;
And never shall one room contain me quite
Who in so many rooms first saw the light,
Child of all mothers, native of the earth.
So is no warmth for me at any fire
To-day, when the world's fire has burned so low;
I kneel, spending my breath in vain desire,
At that cold hearth which one time roared so strong,
And straighten back in weariness, and long
To gather up my little gods and go.
"Renascence", 1912.

Примечание.
Сонет 4 попыталась перевести Лилия Мальцева.  Итог этого труда имеется в Интернете.

Эдна Сент-Винсент Миллей   Сонет 5
(С английского).

Мне б научиться ! Может быть, сумею,
в чужой газетный лист уставив взгляд,
не повалиться в обморок в сабвее -
в тот день, как не дождусь тебя назад.

Прочту, что в полдень на углу проспекта -
(мерещатся газетные листы !) -
поспешно шёл и был задавлен некто...
Но станет ясно, что погибший - ты.

А плакать вслух нельзя - так я не буду;
и рук тут не возденешь до небес.
Всмотрюсь в рекламу, что горит повсюду.
Изображу притворный интерес
к шампуням и косметике для губ
да к лавкам, где полно манто и шуб.

Edna St.Vincent Milley Sonnet 5
 
If I should learn, in some quite casual way,
That you were gone, not to return again —
Read from the back-page of a paper, say,
Held by a neighbor in a subway train,

How at the corner of this avenue
And such a street (so are the papers filled)
A hurrying man—who happened to be you —
At noon to-day had happened to be killed,

I should not cry aloud—I could not cry
Aloud, or wring my hands in such a place —
I should but watch the station lights rush by
With a more careful interest on my face,
Or raise my eyes and read with greater care
Where to store furs and how to treat the hair.
"Renascence". 1912.


Примечание.
Сонет 5 известен в русских переводах Лилии Мальцевой, Нины Пьянковой и Марии
Редькиной: "О если до меня домчится весть...".

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 6. Синяя Борода
(С английского).

Была запретной дверь, а ты и рада !
Взгляни ж опять, какой пустяк зазвал
войти туда, где ни котла, ни клада.
Ищи - хоть взяв магический кристалл.
Добейся истины, гляди со тщаньем:
ни трупов, ни отрубленных голов.
Ты не предашься никаким терзаньям:
лишь пауки смакуют свой улов.
Я прячусь там от лживого бесстыдства.
То был мне важный тайный уголок,
а ты из алчности и любопытства
переползла змеёю тот порог.
Дом стал твоим: его ты осквернила.
Уйду. И видеть-то тебя немило.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 6 Bluebeard
 
This door you might not open, and you did;
So enter now, and see for what slight thing
You are betrayed…. Here is no treasure hid,
No cauldron, no clear crystal mirroring
The sought-for truth, no heads of women slain
For greed like yours, no writhings of distress,
But only what you see…. Look yet again —
An empty room, cobwebbed and comfortless.
Yet this alone out of my life I kept
Unto myself, lest any know me quite;
And you did so profane me when you crept
Unto the threshold of this room to-night
That I must never more behold your face.
This now is yours. I seek another place.
"Renascence", 1912 (1917).

Примечание.
Сонет 6 перевели Галина Ицкович: "Просил не открывать, но ты вошла...", Нина Пьянкова: "Раз эту дверь открыл, ты знай отныне..." и Александр Рюсс.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 7
(С английского).

Ты мне милей, когда ты судишь здраво,
поняв, что поклоняюсь красоте.
Хочу, чтоб ты не добивался права
стеснять меня в стремлении к мечте,
притом по мелочам - да всё теснее.
В слезах, попав в подобный оборот,
я к странствиям тянусь ещё сильнее,
готова на немедленный уход.
Мне по сердцу столь преданный мужчина,
но лучше крепко шарм свой береги,
чем доводить подругу до кончины.
Не станем же мы драться как враги !
Могу тебе сказать, собравшись в путь:
стань благородней ! Деспотом не будь !

Edna St.Vincent Millay Sonnet 7

I do but ask that you be always fair
That I forever may continue kind;
Knowing me what I am, you should not dare
To lapse from beauty ever, nor seek to bind
My alterable mood with lesser cords;
Weeping and such soft matters must invite
To further vagrancy; and bitter words
Chafe soon to irremediable flight,
Wherefore I pray you if you love me dearly,
Less dear to hold me than your own bright charms,
Whence it may fall that until death, or nearly,
I shall not move to struggle from your arms:
Fade if you must,- I would but bid you be
Like the sweet year, doing all things graciously.
"A Few Figs from Thistles", 1921.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 8
(С английского).

Меня ты всю изранил, Удалец,
когда таскал в упряжке угорело.
Князь сводников, ловец чужих сердец !
Ты в дерзости не ведаешь предела.
Тебе кричит осанну лживый жрец.
Ты мне ж успел изрешетить всё тело.
И люб тебе лишь только хитрый льстец.
Врагов из храмов гонишь то и дело.
Я ж на тебя смотрю без обожанья.
Ты только отягчаешь мне юдоль.
В тебе нет сил, чтоб вызвать жар желанья !
Ты не способен вникнуть в чью-то боль !

(Страдать за святотатство мне не мило.
Что ж делать ? Я - взаправду - согрешила).


Edna St.Vincent Millay  Sonnet 8

Love, though for this you riddle me with darts,
And drag me at your chariot till I die, —
Oh, heavy prince! O, panderer of hearts ! —
Yet hear me tell how in their throats they lie
Who shout you mighty: thick about my hair,
Day in, day out, your ominous arrows purr,
Who still am free, unto no querulous care
A fool, and in no temple worshiper !
I, that have bared me to your quiver’s fire,
Lifted my face into its puny rain,
Do wreathe you Impotent to Evoke Desire
As you are Powerless to Elicit Pain !
(Now will the god, for blasphemy so brave,
Punish me, surely, with the shaft I crave !)
"A Few Figs from Thistles", 1921.


Эдна Сент-Висент Миллей Сонет 9
(С английского).

Могла б в тебя влюбиться хоть сейчас.
Вполне всерьёз, но сразу пошутила.
Смотрела прямо, не сводила глаз.
Твоей рукой по щёчке поводила.
Но шутки вдруг пропали без следа.
В твоих глазах блеснул огонь азарта.
Я сдержана была, но не горда -
вся развернулась как морская карта.
Останься ты - твоею бы была...
Окончен сон. Настало пробужденье.
Мне выпало всего: и радостей, и зла.
А ты припомни лучшие мгновенья.
Увидишь девушку - почти дитя...
А кто ж тебя любил день-два спустя ?


Edna St.Vincent Millay Sonnet 9

I think I should have loved you presently,
And given in earnest words I flung in jest;
And lifted honest eyes for you to see,
And caught your hand against my cheek and breast;
And all my pretty follies flung aside
That won you to me, and beneath your gaze,
Naked of reticence and shorn of pride,
Spread like a chart my little wicked ways.
I, that had been to you, had you remained,
But one more waking from a recurrent dream,
Cherish no less the certain stakes I gained,
And walk your memory’s halls, austere, supreme,
A ghost in marble of a girl you knew
Who would have loved you in a day or two.
"A Few Figs from Thistls", 1921.



Эдна Сент-Винсент Миллeй Сонет 10
(С английского).

Не думай, что меня удержат клятвы.
Любой красавец сманит хоть сейчас.
Обеты не прочнее старой дратвы.
Но ты мне люб, и пыл мой не угас.
В любви ты как изысканное блюдо.
Ты нужен как целебное питьё,
а захочу - и в странствие убуду,
совью с другим своё житьё-бытьё.
Ведь ты, как ветер, носишься в пространстве.
Твоя приязнь - гулливая волна.
Мне, как тебе, нужды нет в постоянстве,
и жить без никого я не должна.
Я, как и ты, в любви всегда вольна.
Я - вероломней, если я верна.

Edna St.Vincent Milay Sonnet 10

Oh, think not I am faithful to a vow !
Faithless am I save to love's self alone.
Were you not lovely I would leave you now:
After the feet of beauty fly my own.
Were you not still my hunger's rarest food,
And water ever to my wildest thirst,
I would desert you – think not but I would ! –
And seek another as I sought you first.
But you are mobile as the veering air,
And all your charms more changeful than the tide,
Wherefore to be inconstant is no care:
I have but to continue at your side.
So wanton, light and false, my love, are you,
I am most faithless when I most am true.
"A Few Figs from Thistles", 1921.

Примечание.
Сонет 10 известен в русских переводах Марии Редькиной: "Обеты я не слишком свято чту..." и Лилии Мальцевой: "Верна я клятве, уверяю Вас !".


Эдна Сент-Винсент Миллей  Сонет 11
 
Любовь не длится вечно, нам в угоду.
Люби покрепче. Не теряй ни дня.
А минет месяц, даже пусть полгода -
потом тебе не удержать меня.

Так водится. Такая в нас природа.
Затухнет жар сердечного огня.
Хитри и льсти, Придумывай подходы,
но я тебе отвечу не темня.

Да, я мечтаю, чтоб любовь не тлела,
чтоб наши клятвы не были хрупки -
натуре ж нет до тех обетов дела.

Смешно идти природе вопреки.
Как знать, чем будешь ты вознаграждён ?
Превыше нас естественный закон.


Edna St.Vincent Millay Sonnet 11

I shall forget you presently, my dear,
So make the most of this, your little day,
Your little month, your little half a year,
Ere I forget, or die, or move away,

And we are done forever; by and by
I shall forget you, as I said, but now,
If you entreat me with your loveliest lie
I will protest you with my favourite vow.

I would indeed that love were longer-lived,
And oaths were not so brittle as they are,
But so it is, and nature has contrived

To struggle on without a break thus far, -
Whether or not we find what we are seeking
Is idle, biologically speaking.
"A Few Figs from Thistles", 1921.

Примечания.
Cтихотворение, можно найти в Интернете в русском переводе Лилии Мальцевой, Аделы Василой и других.
По сообщению Галины Ицкович, перевод сонета 11 и более десятка других сонетов Эдны Сент-Винсент Миллей был помещен в 2009-2012 гг. в журнале "Неман" Юрием Масловым

http://fantalab.ru/translator 13814



Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 12
(С английского).

Мы, как друзья, болтали о налогах.
Ты - друг и впрямь - но знали наперёд,
что всякий корень быстро подрастёт,
как сорняки в полях и при дорогах.
Как расплодятся - думай об итогах.
К хорошему небрежность не ведёт.
Сорняк дурманным духом расцветёт.
Читай, что будет, в грустных эпилогах.
Изольда вина залпами пила.
Иные тоже не знавали меры.
Гиневра возле Круглого Стола
нашла и приручила кавалера.
Франческу звень ушная доняла:
роняла на пол Плавта и Гомера.

Edna St.Vincent Millay  Sonnet 12

We talk of taxes, and I call you friend;
Well, such you are,—but well enough we know
How thick about us root, how rankly grow
Those subtle weeds no man has need to tend,
That flourish through neglect, and soon must send
Perfume too sweet upon us and overthrow
Our steady senses; how such matters go
We are aware, and how such matters end.
Yet shall be told no meagre passion here;
With lovers such as we forevermore
Isolde drinks the draught, and Guinevere
Receives the Table’s ruin through her door,
Francesca, with the loud surf at her ear,
Lets fall the colored book upon the floor.

Примечание.
Сонет 12 переведён Марией Редькиной: "В беседе нашей я зову вас другом...".
"Second April", 1921.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 54 и др. Цикл.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 54 (9)
(С английского).

Не очень-то смышлён, не слишком мил,
да и со спортом не особо дружен,
он внешней красотою не слепил,
но не было других, и стал ей нужен.
Их дружба завязалась уж давно:
он стал ей зеркалом сначала в школе,
и оба с детства были заодно -
всегда держались вместе в той же роли.
Заметив зеркало в его глазах,
она ему о том шепнула тайно.
Хоть вряд ли было то необычайно,
вдруг удивилась, ощутила страх.
Но где ж в том странность ? До чего ж прелестно,
когда с тобой есть друг - всегда и повсеместно.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 54 (9)

Not over-kind nor over-quick in study
Nor skilled in sports nor beautiful was he,
Who had come into her life when anybody
Would have been welcome, so in need was she.
They had become acquainted in this way:
He flashed a mirror in her eyes at school;
By which he was distinguished; from that day
They went about together, as a rule.
She told, in secret and with whispering,
How he had flashed a mirror in her eyes;
And as she told, it struck her with surprise
That this was not so wonderful a thing.
But what's the odds? — It's pretty nice to know
You've got a friend to keep you company everywhere you go.
"The Harp-Weaver", 1922.


"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 55 (10)
(С английского).

Какой был август ! Завершенье лета,
и ночь - как озеро в лучах луны.
Она купалась в озаренье света,
и берега ей были не видны.
А в полдень парень встретился окрест:
была в нём увлекательная тайна.
Он отвечал на самый строгий тест
и взволновал ей сердце чрезвычайно.
Вдруг грянул миллионный хор сверчков:
как завлекал в ночную заваруху.
Не встретила ль товарища по духу ?
Но тело не стремилось из оков.
Зажёгся лунный свет, но бесполезно...
Под дубом тень легла - ужасная, как бездна.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 55 (10)

She had forgotten how the August night
Was level as a lake beneath the moon,
In which she swam a little, losing sight
Of shore; and how the boy, who was at noon
Simple enough, not different from the rest,
Wore now a pleasant mystery as he went,
Which seemed to her an honest enough test
Whether she loved him, and she was content.
So loud, so loud the million crickets' choir . . .
So sweet the night, so long-drawn-out late . . .
And if the man were not her spirit's mate,
Why was her body sluggish with desire?
Stark on the open field the moonlight fell,
But the oak tree's shadow was deep and black and secret as a well
"The Harp-Weaver",1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 56 (11)
(С английского).

Тревожно взволновалась голова.
В окошках ветер засвистел некстати.
Снег стаял. Всюду бурая трава.
Снаружи бесится бельё с кровати.
Одежда пляшет: фалды, рукава.
Упал с верёвки вниз халат на вате.
Вся эта амуниция резва:
как будто бьются ангельские рати.
Какой-то фартук прочь снесла метель,
и он залёг в дорожной яме кротко. -
Что ж ? - Сыщется. Не так далёк апрель.
Такая будет у неё находка.
Как знать: нагнётся, вытянет, порвёт.
К чему печалиться ? Весна приходит каждый год.

Edna St.Vincent Millay    Sonnet 56 (11)

It came into her mind, seeing how the snow
Was gone, and the brown grass exposed again,
And clothes-pins, and an apron — long ago,
In some white storm that sifted through the pane
And sent her forth reluctantly at last
To gather in, before the line gave way,
Garments, board-stiff, that galloped on the blast
Clashing like angel armies in a fray,
An apron long ago in such a night
Blown down and buried in the deepening drift,
To lie till April thawed it back to sight,
Forgotten, quaint and novel as a gift —
It struck her, as she pulled and pried and tore,
That here was spring, and the whole year to be lived through once more.
"The Harp-Weaver",1922.

Эдна Сент-Винсент Миллей    Сонет 57 (12)
(С английского).

Казалось, что в постели рядом с ней
хворающий ребёнок дышит тяжко.
Старалась накормить и быть нежней,
следила, чтоб не выплеснулась чашка.
На самом деле рядом был супруг.
Она доверила ему всю крепость тела.
И в этот час подумалось ей вдруг,
как мужики слабы и неумелы.
Сперва поспав, он с ней завёл беседу.
Ей мнился поезд с дымом из трубы,
а после город, вставший на дыбы.
Без всякой ссоры не совпали кредо.
Он лёг один, и будто берегло
его спокойный сон оконное стекло.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 57 (12)

Tenderly, in those times, as though she fed
An ailing child — with sturdy propping up
Of its small, feverish body in the bed,
And steadying of its hands about the cup —
She gave her husband of her body's strength,
Thinking of men, what helpless things they were,
Until he turned and fell asleep at length,
And stealthily stirred the night and spoke to her.
Familiar, at such moments, like a friend,
Whistled far off the long, mysterious train,
And she could see in her mind's vision plain
The magic World, where cities stood on end . . .
Remote from where she lay — and yet — between,
Save for something asleep beside her, only the window screen.
"The Harp-Weaver", 1922.

Эдна Сент-Винсент Миллей Cонет 58 (13)
(С английского).

Проснулась после тягостного сна:
про странствия и долгие дороги.
Маршруты выбирала не она.
Потом спасалась. Ей связали ноги.
То где-то молча проявила прыть.
Всплыл старый сон про глупую погоню:
бегом вверх-вниз. Боялась разбудить -
в дрянной постели спал нелепый соня.
Всегда страшилась затесаться в стычку.
Уверилась, что в снах сплошная ложь;
там призрак не она, хотя похож.
Но всяческие сны вошли в привычку.
Проснулась как-то, строго поглядела:
малыш пускает пузыри ! - Ковры и стулья целы.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 58 (13)

From the wan dream that was her waking day,
Wherein she journeyed, borne along the ground
Without her own volition in some way,
Or fleeing, motionless, with feet fast bound,
Or running silent through a silent house
Sharply remembered from an earlier dream,
Upstairs, down other stairs, fearful to rouse,
Regarding him, the wide and empty scream
Of a strange sleeper on a malignant bed,
And all the time not certain if it were
Herself so doing or some one like to her,
From this wan dream that was her daily bread,
Sometimes, at night, incredulous, she would wake -
A child, blowing bubbles that the chairs and carpet
    did not break!
"The Harp-Weaver",1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 59 (14)
(С английского).

В ночи была смертельная угроза.
Тускнело все спирали в фонарях.
В окно глядели белые берёзы. -
Он умирал. Её измучил страх.
Пока ещё дышал он хоть немножко,
Боялась шевелиться до утра.
Страшилась всяких звуков из окошка,
возни мышей и лая со двора.
Беда пришла как злая привереда.
Страдала плоть, и разум был смущён.
Хотелось лучше погрузиться в сон.
Решила вдруг позвать к себе соседа,
но нужно было встретить честь по чести -
и вскипятила чай, чтоб сесть и выпить вместе.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 59 (14)

She had a horror he would die at night.
And sometimes when the light began to fade
She could not keep from noticing how white
The birches looked — and then she would be afraid,
Even with a lamp, to go about the house
And lock the windows; and as night wore on
Toward morning, if a dog howled, or a mouse
Squeaked in the floor, long after it was gone
Her flesh would sit awry on her. By day
She would forget somewhat, and it would seem
A silly thing to go with just this dream
And get a neighbor to come at night and stay.
But it would strike her sometimes, making tea:
She had kept that kettle boiling all night long, for company.
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 60 (15)
(С английского).

На подоконнике - большая метка
в том месте, где ложится в полдень тень,
но только нынче, как оно не редко,
случился тёмный невесёлый день.
Часы на полке - видимо, с заглушкой -
застыли, отмечая горький миг,
в соседстве с фото, с розовой пастушкой
с безделками и кучкой разных книг.
На циферблате - двадцать после трёх.
Ей показалось, будто все те вещи
сгубили мужа, действуя зловеще:
не люди, так часы устроили подвох...
Но мысли прояснились под конец:
совсем не их вина, что он уже мертвец.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 60 (15)

There was upon the sill a pencil mark,
Vital with shadow when the sun stood still
At noon, but now, because the day was dark,
It was a pencil mark upon the sill.
And the mute clock, maintaining ever the same
Dead moment, blank and vacant of itself,
Was a pink shepherdess, a picture frame,
A shell marked Souvenir, there on the shelf.
Whence it occurred to her that he might be,
The mainspring being broken in his mind,
A clock himself, if one were so inclined,
That stood at twenty minutes after three —
The reason being for this, it might be said,
That things in death were neither clocks not people, but only dead.
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей    Сонет  61  (16)
(С английского).

Врач спрашивал, на что она решится,
ведь мертвецов не держат много дней.
Та в полном шоке смотрит людям в лица,
и нет задачи, чтоб была сложней.
Все было б просто, если б не кончина.
Не встретилась бы с новою бедой.
Когда б не умер, не было причины
вступать в контакт с кладбищенской ордой,
со всеми, чьи расспросы надоели,
с чужими, что окажутся вокруг.
Сидит пред ним - часами у постели.
Молчит, не откликается на стук.
Врач долго ждал. Но что ж ответить тут ? -
"Не знаю, что вы делаете с теми, что вдруг умрут".
 

Edna St.Vincent Millay Sonnet 61 (16)

The doctor asked her what she wanted done
With him, that could not lie there many days.
And she was shocked to see how life goes on
Even after death, in irritating ways;
And mused how if he had not died at all
'Twould have been easier — the there need not be
The stiff disorder of a funeral
Everywhere, and the hideous industry,
And crowds of people calling her by name
And questioning her, she'd never seen before,
But only watching by his bed once more
And sitting silent if a knocking a came . . .
She said at length, feeling the doctor's eyes,
"I don't know what you do exactly when a person dies."
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 62 (17)
(С английского).

Он мёртв. И лоб, и щёки посерели.

Чудно, что не одну лихую ночь
она с ним провела в одной постели.
Теперь такое стало бы невмочь.
Когда-то жарким было это тело,
а нынче нет ни пульса, ни тепла;
и если бы проверить захотела,
ни искры жизни больше не нашла.
Он будто бы попал в большую стужу.
Она была скрытна, в речах - скупой.
Он вечно распалялся пред толпой.
Она впервые пригляделась к мужу.
Он стал другим: без возгласов, без всхлипа;
абсурдный, маленький, - неведомого типа.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 62 (17)

Gazing upon him now, severe and dead,
It seemed a curious thing that she had lain
Beside him many a night in that cold bed,
And that had been which would not be again.
From his desirous body the great heat
Was gone at last, it seemed, and the taut nerves
Loosened forever. Formally the sheet
Set forth for her today those heavy curves
And lengths familiar as the bedroom door.
She was one who enters, sly, and proud,
To where he husband speaks before a crowd,
And sees a man she never saw before —
The man who eats his victuals at her side,
Small, and absurd, and hers: for once, not hers, unclassified.
"The Harp-Weaver", 1922.

Примечание.
Сонет 62 (17) завершает цикл стихотворений "Sonnets from an Ungrafted Tree",
состоящий из семнадцати сонетов. Он также последний в числе сонетов, вошедших
в книгу Эдны Сент-Винсент Миллей "The Harp-Weaver".
 


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 44 и др. Цикл.

Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 44
(С английского).

Как здорово, с весёлыми прыжками,
хоть их ничем бодрящим не поят,
по четверо, по трое каждый ряд,
стучат ребята об пол каблучками.
Сплетают руки, что ни взор - то пламя.
Ряды - как волны к берегу - спешат
и, как с травой, с песком, текут назад.
Платки и ленты выглядят шелками.
А я уже не та - всегда в тревоге.
Та - просто краля, этот - молодец !
Все счастливы, куда ни бросишь взгляд.
Затем с тоской гляжу на руки-ноги,
ведь танцы - не навек, придёт конец. -
За то, что верю в смерть, меня стыдят.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 44

How healthily their feet upon the floor
Strike down! These are no spirits, but a band
Of children, surely, leaping hand in hand
Into the air in groups of three and four,
Wearing their silken rags as if they wore
Leaves only and light grasses, or a strand
Of black elusive seaweed oozing sand,
And running hard as if along a shore.
I know how lost forever, and at length
How still these lovely tossing limbs shall lie,
And the bright laughter and the panting breath;
And yet, before such beauty and such strength,
Once more, as always when the dance is high,
I am rebuked that I believe in death.
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 45
(С английского).

Впервые красоту постиг Евклид,
её увидев в полном обнаженье.
Пусть болтуны придут в успокоенье,
и о себе никто не возомнит.
Завзятый гусь бормочет и шипит,
но красота - волшебное даренье.
В мечтах у смельчаков - высвобожденье
из пыльных пут, чтоб ринуться в Зенит.
Прозрение во тьме ! Геройский взлёт !
Разгадку тайны подсказало око:
"Взгляни, Евклид ! Спектр радуги горит !
Какая красота !". - Счастливчик тот,
кто первым вдруг расслышал издалёка
как та весомо стала на гранит.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 45

Euclid alone has looked on Beauty bare.
Let all who prate of Beauty hold their peace,
And lay them prone upon the earth and cease
To ponder on themselves, the while they stare
At nothing, intricately drawn nowhere
In shapes of shifting lineage; let geese
Gabble and hiss, but heroes seek release
From dusty bondage into luminous air.

O blinding hour, O holy, terrible day,
When first the shaft into his vision shone
Of light anatomized! Euclid alone
Has looked on Beauty bare. Fortunate they
Who, though once only and then but far away,
Have heard her massive sandal set on stone.
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 46 (1)
(С английского).

Она вернулась в дом к больному мужу.
Дежурила при нём, пока был жив,
хоть не любя... Потом зимою, в стужу,
прошли дожди, все кадки затопив
с её геранью, бывшие снаружи.
Цветы погибли. Дом стал некрасив.
Забор сломался: прочен был не дюже.
Весенний день взманил в просторы нив...
За домом луг весь сыростью пропах.
На порванном шнурке свисал с сарая
унылый стебель лугового чая
(и кто-то в фартуке, при рукавах,
закатанных до плеч в расчёте на тепло,
там сыпал семя, весь в мечтах, чтоб всё кругом цвело).

Edna St.Vincent Millay Sonnet 46 (1)

(Sonnets from an Ungrafted Tree - 1)

So she came back into his house again
And watched beside his bed until he died,
Loving him not at all. The winter rain
Splashed in the painted butter-tub outside,
Where once her red geraniums had stood,
Where still their rotted stalks were to be seen;
The thin log snapped; and she went out for wood,
Bareheaded, running the few steps between
The house and shed; there, from the sodden eaves
Blown back and forth on ragged ends of twine,
Saw the dejected creeping-jinny vine,
(And one, big-aproned, blithe, with stiff blue sleeves
Rolled to the shoulder that warm day in spring,
Who planted seeds, musing ahead to their far blossoming).
"The Harp-Weaver", 1922

Примечание.
Сонет 46 - первый из цикла семнадцати сонетов: "an Ungrafted Tree" ("Непривитое
дерево", или - возможно - "Неприкаянное дерево").


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 47 (2)
(С английского).

Последний самый  слой щепы у входа
серел, как давний. Муж давно был хвор.
Топор был воткнут накрепко в колоду.
Туда лил дождь, сыскав в окне зазор,
и всё лупил по крыше беспрестанно.
Ей не мечталось, чтоб пошло не так.
А летом жар помучил окаянно,
да саранча скрипела, как наждак,
да раздражала радужная птичка
с невероятно бойким язычком,
что заимела нудную привычку
звенеть в цветах весёлым голоском,
особенно в хорошую погоду,
а если дождь, так он шумел себе в угоду.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 47 (2)

The last white sawdust on the floor was grown
Gray as the first, so long had he been ill;
The axe was nodding in the block; fresh-blown
And foreign came the rain across the sill,
But on the roof so steadily it drummed
She could not think a time it might not be -
In hazy summer, when the hot air hummed
With mowing, and locusts rising raspingly,
When that small bird with iridescent wings
And long incredible sudden silver tongue
Had just flashed (and yet maybe not!) among
The dwarf nasturtiums - when no sagging springs
Of shower were in the whole bright sky, somehow
Upon this roof the rain would drum as it was drum-
 ming now.
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 48 (3)
(С английского).

Придерживая сверху подбородком,
охапку дров тащила на крыльцо,
и пауки на том пути коротком
всё лезли по поленьям мне в лицо.
Кругляшки из берёзы были вёртки.
Брала из них - не толще, чем в ладонь.
Они в своей пружинистой обёртке
как будто сами прыгали в огонь,
потом легко сгорали без возврата.
По опыту я знала: если впредь
подкину в печь дрова, что сучковаты,
они навряд ли станут в ней гореть.
(Боялась за запас, что день уж близок,
когда найду лишь пыль да яблочный огрызок).

Edna St.Vincent Millay Sonnet 48 (3)

She filled her arms with wood, and set her chin
Forward, to hold the highest stick in place,
No less afraid than she had always been
Of spiders up her arms and on her face,
But too impatient for a careful search
Or a less heavy loading, from the heap
Selecting hastily small sticks of birch,
For their curled bark, that instantly will leap
Into a blaze, nor thinking to return
Some day, distracted, as of old, to find
Smooth, heavy, round, green logs with a wet, gray rind
Only, and knotty chunks that will not burn,
(That day when dust is on the wood-box floor,
And some old catalogue, and a brown, shriveled
    apple core).
"The Harp-Weaver", 1922.



Эдна Сент-Винсент Миллей  Сонет 49 (4)
(С английского).

Коробясь, бормотала береста,
и дым валил пахучими клубами.
Жена подула, разомкнув уста,
чтоб разбудить угаснувшее пламя.
Но очень слабым вышел огонёк
и, как бы ни старался страстно,
подмокшие поленья не зажёг.
Старанья были в этот раз напрасны -
гораздо хуже, чем в другие дни.
Напрасно напрягала всё дыханье,
прикладывала все старанья.
Но, наконец, взметнулись вновь огни -
как стая гончих вверх, сквозь дымоходы.
И тьма в окне сменилась синью небосвода.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 49 (4)

The white bark writhed and sputtered like a fish
Upon the coals, exuding odorous smoke.
She knelt and blew, in a surging desolate wish
For comfort; and the sleeping ashes woke
And scattered to the hearth, but no thin fire
Broke suddenly, the wood was wet with rain.
Then, softly stepping forth from her desire,
(Being mindful of like passion hurled in vain
Upon a similar task, in other days)
She thrust her breath against the stubborn coal,
Bringing to bear upon its hilt the whole
Of her still body . . . there sprang a little blaze . . .
A pack of hounds, the flame swept up the flue! —
And the blue night stood flattened against the window, staring through.
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 50 (5)
(С английского).

Пришёл фургон. Торговец слез у дома.
Он был в непромокаемом плаще.
Она быстрей сбежала, как от грома.
Таких людей страшилась вообще.
Он отомкнул задвижку на воротах.
Она юркнула поскорей в подвал.
Забыла обо всех своих заботах.
Молилась, чтоб её он не сыскал.
Качнулся стул, задетый по оплошке.
По лестнице спустилась кое-как.
Внизу царили сырость, холод, мрак.
Там плёнка соли покрывала плошки.
Таилась, полагая: он - не близко.
Уставила глаза во тьме в пустую миску.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 50 (5)

A wagon stopped before the house; she heard
The heavy oilskins of the grocer's man
Slapping against his legs. Of a sudden whirred
Her heart like a frightened partridge, and she ran
And slid the bolt, leaving his entrance free;
Then in the cellar way till he was gone
Hid, breathless, praying that he might not see
The chair sway she had laid her hand upon
In passing. Sour and damp from that dark vault
Arose to her the well-remembered chill;
She saw the narrow wooden stairway still
Plunging into the earth, and the thin salt
Crusting the crocks; until she knew him far,
So stood, with listening eyes upon the empty doughnut jar.
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей    Сонет 51 (6)
(С английского).

Покинула подвал спустя часок.
На кухне вдруг столкнулась со следами
испачканных резиновых сапог.
Посудный стол нагружен был кульками.
Привычно, аккуратно начала
освобождать пакеты от шпагата,
сняла обёртки каждого узла,
хоть было кое-что замысловато.
Иной пакет был воздухом надут -
какая-то торгашеская мода
в расчёте, что детишек развлекут.
Дивилась: что за сахар ? Что за сода ?
Взяла, ругаясь, швабру - как для битвы.
Кульки пошли на гвоздь с ремнём для правки бритвы.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 51 (6)

Then cautiously she pushed the cellar door
And stepped into the kitchen saw the track
Of muddy rubber boots across the floor,
The many paper parcels in a stack
Upon the dresser; with accustomed care
Removed the twine and put the wrappings by,
Folded, and the bags flat, that with an air
Of ease had been whipped open skillfully,
To the gape of children. Treacherously dear
And simple was the dull, familiar task.
And so it was she came at length to ask:
How came the soda there? The sugar here?
Then the dream broke. Silent, she brought a mop,
And forced the trade-slip on the nail that held his
    razor strop.
"The Yarp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей    Сонет 52 (7)
(С английского).

Решила трезво оценить значенье
всех показушно явленных забот.
Пришла почти в восторг и умиленье
от ярмарочной броскости щедрот:
подставки, чтобы меньше было сажи,
на дне кастрюль, как пламя разведёшь;
зелёные от яри до продажи
подсвечники, изъязвленные сплошь.
С такими хоть иди в каменоломню.
Да полки, чтоб их вешать на гвоздях
под плёнкой в грязных и сырых местах.
Да печки - блеск: смотрись, себя не помня !
Сплошной кухонный хлам, что вряд ли нужен.
Излишний антураж для тех, кто варит ужин.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 52 (7)

One way there was of muting in the mind
A little while the ever-clamorous care;
And there was rapture, of a decent kind,
In making mean and ugly objects fair:
Soft-sooted kettle bottoms, that had been
Time after time set in above the fire,
Faucets, and candlesticks, corroded green,
To mine again from quarry; to attire
The shelves in paper petticoats, and tack
New oilcloth in the ringed-and-rotten's place,
Polish the stove till you could see your face,
And after nightfall rear an aching back
In a changed kitchen, bright as a new pin,
An advertisement, far too fine to cook a supper in.
"The Harp-Weaver", 1922.


Примечания.

Возможный вариант.

9-я строка: " Их не отчистишь - нет такого средства".

12-я строка: "Да печь-зеркалка - стряпать и смотреться !"


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 53 (8)
(С английского).

Сначала гости ринулись во двор.
Добились права там сложить пожитки.
Сходили прогуляться на простор,
а после расшумелись у калитки.
Она не вникла в этот разговор:
внезапно прервались её попытки -
усадьбу чуть не поглотил костёр,
как головешка вырвалась из плитки.
Нельзя забыть, как пробил грозный час.
Весь день был смят в сраженье превеликом -
с визжаньем пил, с кудахтаньем и рыком.
Таков был шум, что слух её угас.
Без этого она вняла б едва ли,
как зубы вдруг от дребезга колёс заскрежетали.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 53 (8)

She let them leave their jellies at the door
And go away, reluctant, down the walk.
She heard them talking as they passed before
The blind, but could not quite make out their talk
For noise in the room — the suddenly heavy fall
And roll of a charred log, and the roused shower
Of snapping sparks; then sharply from the wall
The unforgivable crowing of the hour.
One instant set ajar, her quiet ear
Was stormed and forced by the full rout of day:
The rasp of a saw, the fussy cluck and bray
Of hens, the wheeze of a pump, she needs must hear;
She inescapably must endure to feel
Across her teeth the grinding of a backing wagon wheel.
"The Harp-Weaver", 1922.  


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 34 и др. Цикл.

Эдна Сент-Винсент Миллей  Сонет 34
(С английского).


Скреби мне вздором сердце, если смел;
ищи, какая в нём цвела отрада.
Мой разум исповедался и цел,
а мысли зрелы, как плоды из сада.
(Вариант:
Тверди что хочешь. Грудь мою царапай.
Ищи там корни прошлогодних роз.
Что толку подъедать коварной сапой ?
Горжусь плодами всех любимых лоз).
Глумись над не опавшею листвой.
Напоминай, какой была доселе -
колеблемой, как флюгер ветровой. -
Я - прежняя, и даже в лучшем теле.
Пусть нежит ветви чистый холодок.
На чёрном небе к югу мчатся птицы.
Конфузь меня чем хочется и впрок, -
могу апрельской правдой поделиться:
хоть осень, розы всё ещё цветут
и всех манят; и всё чего-то ждут.

Edna St.Vincent Millay Sonnet 34

Say what you will, and scratch my heart to find
The roots of last year’s roses in my breast;
I am as surely riper in my mind
As if the fruit stood in the stalls confessed.
Laugh at the unshed leaf, say what you will,
Call me in all things what I was before,
A flutterer in the wind, a woman still;
I tell you I am what I was and more.
My branches weigh me down, frost cleans the air,
My sky is black with small birds bearing south;
Say what you will, confuse me with fine care,
Put by my word as but an April truth,—
Autumn is no less on me that a rose
Hugs the brown bough and sighs before it goes
"The Harp-Weaver", 1922.


Эдна Сент-Винсент Миллей Сонет 35
(С английского).

Какая смерть ? - Сегодня нет причины.
Творец, что вылепил тебя из глины,
создал гортань, глаза, прямую спину,
придал тебе пристойную личину,
запомнил дату своего почина
и полюбил тебя почти как сына.
Какая будет славная картина,
когда сама собой придёт кончина.

Я так тебе скажу: из праха - прах.
Что погребли, вернётся вспять бравурно.
Тебя по смерти ждёт преображенье,
и ты не затеряешься в веках.
Всё то, что прячет бронзовая урна,
по воле Господа придёт