Владимир Корман

Роберт Лоуэлл-26 Сонеты из книги История

Роберт Лоуэлл Отец
(С английского).

Я взбунтовался, и за мной замкнули дверь.
Все стёкла целы, но отец не обернулся.
Часы изображали смену лунных фаз.
Я весь до пят затрясся. Ах, отец...
Не смел ему сказать: "Прости, что я вспылил !"
Всё после где-то в тесном логове вздыхал.
Держал колоду и метал за картой карту.
Так Гелиос позволил сыну сжечь цветы...
Луна запорошила мне глаза.
Отцовский приговор за вспышку был напрасен.
Он был далёк от Смерти; не то что я в тот час.
Потёртая студентка в облаке гашиша
лежала на подстилке возле пола,
и на него почти сползали груди.

Robert Lowell Father

There was rebellion, Father, and the door was slammed.
Front doors were safe with glass then...you tell backward
on your heirloom-clock, the phases of the moon,
the highboy quaking to its toes. My Father...
I haven't lost heart to say: "I knocked you down"....
I have breathed the seclusion of the life-tight den,
card laid on card until the pack is used,
old Helios turning he houseplants to blondes,
moondust blowing in the prowling eye -
a parental sentence on each step misplaced....
You were further from Death than I am now -
that Student ageless in her green cloud of hash,
her bed a mattress half a foot off floor...
as far from us as her young breasts will stretch.

Роберт Лоуэлл Мать и Отец 1
(С английского).

Часы их жизни встать могли в тридцатых,
а приключилось в первый раз в пятидесятом,
и вслед за этим в пятьдесят четвёртом.
Так перестал ли я сосать их кровь из ран ?
"Я жил своею жизнью, когда был юн," -
сказал Отец. А умирали молодыми,
не в старые года, но исчерпав часы
и проглотивши слёзы. Лишь стали краше,
когда на них струила белый свет Луна.
И мать ! - Она как загорела при уходе.
В том не сыграла роли медицина.
(И сельский труд был вовсе не при чём).
Я извинялся в том, что повалил Отца.
Тот случай внешне в нём никак не отразился. -
Но вот сердечная обида не стиралась.

Robert Lowell Mother and Father 1

If he clock had stopped in 1936
for them, or again in '50 and '54 -
they are not dead, and not until death parts us,
will I stop sucking my blood from their hurt.
They say, "I had my life when I was young".
They must have...dying young in middleage;
often the old grow still more beautiful,
watering out the hours, biting back their tears,
as the white of the moon streams in on them unshaded;
and women too, the tanning rose, their ebb,
neither a medical nor agricultural problem.
I struck my father; later my apology
hardly scratched the surface of his invisible
coronary... never to be effaced.

Роберт Лоуэлл Мать и Отец 2
(С английского).

Я мирно спал всю половину воскресенья,
в своём безгрешном мертвенном покое,
и отложил на день листание газет
и чтение вестей о знаменитых людях:
рождённые страдать, они страдали славно.
Сумел сдать римскую историю - и только.
Мир видел в сером цвете, будто я дальтоник,
хотя треть глобуса была британской - красной.
Всё думалось о зле, что сделал и творю.
Я не имел необходимой мне прививки*.
(Она не создана пока ещё никем).
Любовь не всем даётся. И мне не повезло.
Обидел любящих, кого нельзя забыть:
Отца и Мать, учивших, давших имя,
кому обязан я своим существованьем.

Robert Lowell Mother and Father 2

This glorious oversleeping half through Sunday,
the sickroom's crimeless mortuary calm,
reprieved from leafing through the Sunday papers,
my need as a reader to think celebrities
are made for suffering, and suffer well....
I remember flunking all courses but Roman history -
a kind of color-blindness made the world gray,
though a third of the globe was painted red for Britain....
I think of all the ill I do and will;
love hits like infantile o pre-Salk* days.
I always went too far - few children can love,
or even bear their bearers, the never forgotten
my father, my mother...these names, this function, given
by them once, given existence now by me.

*Роберт Лоуэлл ссылается здесь на вакцину, созданную доктором Салком
для предупреждения детского полиомиелита).
Роберт Лоуэлл Возвращение
(С английского).

Если б вы посетили нас, Мать и Отец,
мы, признав за живых, стали строить догадки,
будто вы проверяете, всё ли в порядке,
собираясь нас всех отчитать под конец.
Чтобы сделать ревизию лиц и сердец,
нужно всех рассмотреть по фрейдистской раскладке:
как сказались дарёные вами задатки
и во что обратили мы ваш образец.
Как я в детстве шутил, повторяю всё то же.
Вижу вас молодыми, ценя и любя.
И нейдёте вы вон из моей головы.
Всё смотрю на детей: с кем характером схожи ?
Вижу вас, и мне кажется - вижу себя.
Посмотрю на себя: узнаю - это вы.

Robert Lowell Returning

If, Mother and Daddy, you were to visit us
still seeing you as beings, you'd not be welcome,
as you sat here groping the scar of the house,
spangling reminiscence with reproach,
cutting us to shades you used to skim from Freud -
that first draft lost and never to be rewritten.
No one like one's mother and father ever lived;
When I see my children, I see them only
as children, only children like myself.
Mother and Father, I try to receive you
as if you were I, as if I were you,
trying to laugh at my old nervewracking jokes...
a young, unlettered couple who want to leave -
childhood, closer to me than what I love.

Роберт Лоуэлл Мать,1972
(С английского).

Как я тогда тревожился о вас,
Отец и Мать, года пошли не в прок.
Спешил в Нью-Йорк одной из двух дорог.
И ночи были мне страшнее каждый раз.
Вы были очень разными подчас.
Ты много мне дала. Отец в другом помог.
Я помню твой слегка уклончивый смешок
и яркий веский взгляд твоих роскошных глаз.
Я вспоминать твой светлый облик не устану.
Тебе досталась очень горькая юдоль.
Увы ! В Раппало погубил тебя инсульт.
Я спотыкался о бесчисленные ванны:
тебе хотелось утопить мучительную боль...
Здоровье младших возвела ты в вечный культ.

Robert Lowell Mother,1972

More than once taking both roads one night
o shake the inescapable hold of New York -
now more than before fearing everything I do
is only (only) a mix of mother and Father,
no matter how unlike they were, they are -
it's not what you were or thought, but you...
the choked oblique joke, the weighty luxurious stretch.
Mother, we are our true selves in the bath -
a cold splash each morning, the long hot evening loll.
O dying of your cerebral hemorrhage,
lost at Rapallo, dabbing your brow a week,
bruised from stumbling to your unceasing baths,
as if you hoped to drown your killer wound -
to keep me safe a generation after you death.

Роберт Лоуэлл Приснился отец
(С английского).

Обед шёл за профессорским столом,
и в сплетнях вспоминали имя Фрейда.
Ты был в своём воскресном, разноцветном -
как будто в некоем актёрском амплуа.
А сбоку я о чём-то тараторил;
пролил вино, посыпал солью и смахнул.
Народ ушёл. Остались мы вдвоём.
Ты был с какой-то петушиной чёлкой;
сказал мне: "Так я выгляжу моложе.
Мои занятия должны давать доход:
и кальций с Киплингом, и чёрных окуньков".
Возник и заявил приметный старикан:
"Люблю тебя - как никогда !" - А ты ему:
"Неуж любовь не вспыхивает сразу ?".
Robert Lowell Father in a Dream

We were at the faculty dining table,
Freudianizing gossip... not of our world;
you wore your Sunday, white ducks and blue coat
seeming more in character than life.
At our end of the able, I pattered gossip,
shook salt on my wine-spill; soon we were alone,
suddenly I was talking to you alone.
your hair, grown heavier, was peacocked out in bangs;
"I do it" you said, "to be myself...or younger.
I'll have to make a penny for our classes:
calc and Kipling, and catching small-mouth bass",
Age had joined us at last in the same study.
"I have never loved you so much in all my life".
You answered, "Doesn't love begin at the beginning ?"

Роберт Лоуэлл Отцу
(С английского).

Ты был поклонником воздушных сил
но я туда вступать не поспешил:
мать не учила надевать сперва носки -
лишь после, вслед за этим, башмаки.

Robert Lowell To Daddy

I think, though I didn't believe it, you were my airhole,
and resigned perhaps from the Navy to be an airhole -
that Mother not warn me to put my sock on before my shoe.

Роберт Лоуэлл Сон о реке Гудзон
(С английского).

На ферме были изумительные клёны:
как взглянешь снизу - не видна верхушка
и не взлетишь, поскольку не пичужка.
Я восхищался и глядел влюблённо.
Во сне поплыл по широчайшему Гудзону.
На яхте мать - семитка на восьмушку,
да бабушка моя - чернявая старушка.
Над головою мост - мощнейшие пилоны.
Любой размер казался мне двойным.
Тебя увидел - закачался просто -
очаровала неземная красота.
Вплоть до Атлантики вокруг стелился дым.
Взглянуть в глаза не доставало роста.
Встречая женщин, мог увидеть лишь уста.

Robert Lowell Hudson River Dream

I like trees, because I can never be at their eye-level;
not even when the stiff sash of the snowed-in farmhouse
slammed, as it always did, toward morning-rise;
I dreamed I was sailing a very small sailboat,
with my mother one-eighth Jewish, and her mother two-eighths,
down the Hudson/ Twice as wide as it is, wide as Mississippi,
sliding under the pylons of the George Washington Bridge,
lacework groins as tall as twenty trees
(childhood's twice-as-wide and twice-as-high),
docking through the coalsmoke at a river bistro.
The Atlantic draws the river to no end....
My knee-joints melted when I met you -
O why was I born of woman ? Never to reach their eye-level,
seeing women's mouths while my date delays in the john.                    

Роберт Лоуэлл Джоан Дик в восемьдесят
(С английского).

Мне восемьдесят лет. О многом вспомнить нудно.
Я чаровала огнедышащего змея.
Его натура всё пылает, свирепея, -
и нынче всё пылало наше судно.
Какой водою мне смирить его затеи ?
Он всё ярится, хоть теперь и дышит трудно.
Лишь мы с тобой сдружились обоюдно.
Твоя симпатия ценна мне всё сильнее.
Я в странствиях полжизни провела.
Всё от сестры к сестре держала направленье.
Но им и с Богом и без туго:
Его не трогают ни просьбы ни хвала.
Жизнь не щедра на добрые даренья.
Но те, что с Богом, всё же слушают друг друга.

Robert Lowell Joan Dick at Eighty

"I opened, I shed bright musk... for eighty years ?
I've lost the charm of a girl to charm the dragon,
the old flame-thrower dancing rounds to scatter fire....
In my sleep last night, I was on a burning barge,
the angry water was calling me below;
it was jumping or dying at my post.
I had clasped you in my hands, I woke so -
who is washed white in the deep blue sea ?
I have spent too much life travelling
from sister to sister each they felt down;
they could never do with God, or without Him -
O His ears that hear not, His mouth that says not...
life never comes to us with both hand full;
the tree God touches hears the other trees".

Роберт Лоуэлл Они не вернутся.
(С английского).

Тёмные ласточки станут опять
всех мотыльков истреблять на лету,-
только не видев твою красоту,-
только не зная, как нас называть.
(А, увидав, не вернутся вспять,
больше не станут казнить мечту,
больше не станут творить тщету.
Будет лишь яркое солнце сиять).
Жимолость густо в весёлом цвету
будет окошко твоё прикрывать.
В светлых росинках сама благодать
вспыхнет зеркально на раннем свету.
Пусть те слезинки не капают зря...
Если возникнет другой из тени,
чтоб смутить тебя, ложью маня,
Стану в молении у алтаря
и не смолчу, преклонив колени:
нет никого, кто вернее меня.

Robert Lowell Will Not Come Back. (Volveran).

Dark swallows will doubtless come back killing
the injudicious nightflies with a clack of the beak;
but these that stopped full flight to see your beauty
and my good fortune...as if they knew our names -
they'll not come back. The thick lemony honeysuckle,
climbing from the earthroot to your window,
will open more beautiful blossoms to the evening;
but these...like dewdrops, trembling, shining, falling,
the tears of day - they'll not come back....
Some other love will sound his fireword for you
and wake your heart, perhaps, from its cool sleep;
but silent, absorbet, and on his knees,
as men adore God at the altar, as I love you -
don't blind yourself, you'll not be loved like that.

В этом сонете Роберт Лоуэлл изложил содержание стихотворения испанского поэта
Густаво Адольфо Беккера "Вернутся тёмные ласточки". (Volveran las oscuros golondrinas). Это стихотворение переведено на русский язык, в частности Ларисой
Кириллиной и Юрием Бутуниным.
Gustavo Adolfo Dominguez Bastida (он же Becquer) - 1836-1870 - романтический поэт, новеллист, журналист, драматург, художник. Его считают самым читаемым в Испании автором после Сервантеса, хотя его произведения были изданы в основном после смерти автора.

Роберт Лоуэлл Второй Шелли
(С английского).

Шесть метров полок - верх уже под потолком.
Линолеум, расписанный не грубо;
панель с каминною доской - из дуба.
С высокой лестницы достанешь нужный том.
Уют потребен в зрелости сугубо,
но и незрелых лет не вычеркнешь потом:
ни Шелли, ни словес с бунтарским куражом,
ни выспренних надежд, о чём певали трубы.
Но Шелли породил великий ураган.
В нём был голодный гений отрицанья.
Он слышал щебет птиц, и жар был в каждой фразе. -
А ты, как вол, свернул в хозяйский стан.
Ты позабыл все анархичные мечтанья.
Тебе стал чуждым дух республиканской грязи.

Robert Lowell Second Shelley

The ceiling is twenty feet above our heads;
oak mantel, panels, oak linoleum tiles;
the book-ladders, brass rods on rollers, Touch heaven -
in middle age, necessity costs more....
Who can deduct these years ? Become a student,
breathing rebellion, the caw and hair of Shelley,
his hectic hopes, his tremulous success -
dying, he left the wind behind him.
Here, the light of anarchy would harden in his eyes;
soon he starves his genius for denial,
Thinks a clink in the heating, the chirp of birds,
and turns with the tread of an ox to serve the rich,
trusting his genius and a hand from his father
will lift his feet from the mud of the republic.

Шелли (1792-1822) - Percy Bysshe Shelly - великий английский поэт-романтик,
друг Байрона, Ли Ханта, Китса... Но здесь речь не о нём, а о ком то, в чём-то
поначалу похожем.

Роберт Лоуэлл-25 Сонеты об истории

Роберт Лоуэлл   Об Арчи Смите , 1917-35
(С английского).

У вязов цель - достичь небесной вышины.
К шести годам листва мягка, как мята.
Стволы и тень деревьев темноваты.
Все скверы, улицы, проулки зелены.
Но воскресенья летом мне скучны:
не развлекают ни кузина, ни ребята.
Америка тут вся по-сельски простовата,
нам все - хоть Адамсы, хоть Гардинг, - не важны.
Так я машину стал водить, хоть был без прав.
Тонул в грязи, тягая грузы по болоту.
А Смит смог в Принстон прикатить из Сарасоты,
не более трёх суток проблуждав.
Ездок - от Бога ! - И не счесть заслуг.
Вот умер - и баранку крутит друг...

Robert Lowell For Archie Smith 1917-35

Our sick elms rise to breathe the peace of heaven,
at six the blighting leaves are green as mint,
the tree shadows blacker than trunk or branch -
Main Street's shingled mansards and square white frames
date from Warren G.Harding back to Adams -
old life ! America's ghostly innocence.
I pipe-dream of a summer without a Sunday,
its steerage drive with children and Cousin Belle....
I have driven when I ought not to have driven.
When cars were horse and baggy and road dirt,
Smith made Sarasota from Princeton in three days.
A good fast driver is like the Lord unsleeping,
he never rills and he is never killed;
when he dies, a friend is always driving.

Принстон - университетский город в штате Нью-Джерси;
Сарасота - город во Флориде, южнее Тампы.
Уоррен Гардинг - 29-й президент США (1921-23);
Джон Адамс - 2-й президент США (1797-1801);
Джон Куинси Адамс - 6-й президент США (1825-29).

Роберт Лоуэлл 1930-е 1
(С английского).

Два месяца подряд везде царил туман.
Уж сорок лет мне памятно то лето.
Девицы там не заскучали без привета.
Шумел и днём и в ночь какой-то птичий клан.
Там лес теснили тсуга и бурьян.
Лягушка квакала в крутом овраге где-то.
А ночью, как маяк, нам слал немного света
нацеленный на север звёздный стан.
Днём чайки отдыхали на баркасах.
Разбрасывали корм и всякую отраву.
А нам мечталось. Жили там без слёз.
Галдела часто пилигримская орава:
все в жёлтых капюшонах, в рясах.
Кончалось лето, и автобус всех увёз.

Robert Lowell 1930's  1

The vaporish closeness of this two-month fog;
forty summers back, my brightest summer:
the rounds of Dealer's Choice, the housebound girls,
fog, the nightlife. Then, as now, the late curfew
boom of an unknown night bird, local hemlock
gone black as Roman cypress, the barn garage
below the titled Dipper lighthouse-white,
a single misanthropic frog complaining
from the water hazard on the shortest hole;
till morning ! Long dreams, short nights; their faces flash
like burning shavings, scattered bait and ptomaine
caught by the gulls with groans like straining rope;
windjammer pilgrims cowled in yellow hoods,
gone like the summer in their yellow bus.

Роберт Лоуэлл 1930-е 2
(С английского).

Ветряк крутился над селом, как наказанье.
Кричали птицы - чтоб сидели дома.
От шторма сразу убегала дрёма.
Приборы отключились без питанья.
Но,не пугаясь предзнаменованья,
бодрились все, что были мне знакомы.
И ночью всех брала врасплох истома.
Так, брак - не брак, сзывала на свиданья.
Потом, в жару, асфальт растёкся под ногами.
Девицы были - как цветы, и краше всех.
Мамаши - как в мешках с объёмистым товаром.
Горячий дух из них струился пузырями.
На мне был некий тканевый доспех:
как будто человек, но выглядел омаром.

Robert Lowell 1930's   2

Shake of electric fan above our village;
oil truck, refrigerator, or just men,
nightly reloading of the village flesh -
plotting worse things than marriage. They found dates
wherever summer is, the nights of the swallow
clashing in heat, storm-signal to stay home.
At night the lit blacktop fussing like a bosom;
Court Street, Dyer Lane, School, Green, Main Street
dropping through shade-trees to the shadeless haven -
young girls are white as ever. I only know
their mothers, sweatshirts gorged with tennis balls,
still air expiring from the tilting bubble -
I too wore armor, strode riveted in cloth,
stiff, broken clamshell labeled man.

Роберт Лоуэлл 1930-е  3
(С английского).

Любой подросток был галантен и учтив,
а при избранницах все были просто пылки.
Стреляли в чаек и в порожние бутылки,
и эхом выстрелов был полон весь залив.
Не все стояли, в обожании застыв:
дрались между собой - и не тряслись поджилки.
Так даже скот поглядывал в ухмылке,
как петушился молодёжный коллектив.
Кокошке было восемьдесят лет,
когда сказал, что там, где есть девицы,
возможно трижды потерять авторитет...
Чем дольше проживёшь, тем хуже он хранится...
У нас в репейнике сошлись два "коромысла" -
сцепиться там не оказалось смысла.
(Не захотели всем на диво осрамиться).

Robert Lowell 1930's  3

The boys come, each year more gallant, playing chicken,
then braking to a standstill for a girl -
like bullets hitting bottles, spars and gulls,
echoing and ricochetting across the bay...
hardy perennials ! Kneedeep in the cowpond,
far from this cockfight, cattle stop to watch us,
and having had their fill, go back the lapping
soiled water indistinguishable from heaven.
Cattle get on to living, but to live:
Kokoshka at eighty, saying, "If you last,
you'll see your reputation die three times,
or even three culture; young girls are always here".
They were there...two fray-winged dragonflies,
clinging to a thistle, too clean to mate.

Оскар Кокошка (1886-1980)- Широко известный австрийский художник и драматург.
Модернист, экспрессионист. Преследовался нацистами. Вынужден был эмигрировать.

Роберт Лоуэлл  1930-е  4
(С английского).

Засунул ноги в глубь кабинного кармана -
он не просторнее походной ванны.
Лучи, бодря меня, влетали из окна.
Но чувствовал - кабина мне тесна.
И множество картин менялось постоянно:
вот храбрый Кастер атакует рьяно.
В ста метрах грозная позиция видна -
и там Сидящий Бык, сплотивший племена...
Вслед оба уж мертвы среди бегущей лавы...
Морская дымка. Где-то дальше - островки.
Даль лечит душу. Расстояния сложны.
Кто ж смог не заплатить за флёр бессмертной славы ?
Кто более страдал в разлуке от тоски ?...
Вуаль на лобовом стекле. Глаза влажны.

Robert Lowell   1930's  4

My legs hinge on my foreshortened bathtub
small enough for Napoleon's marching tub....
The sun sallows a tired swath of balsam needles,
the color soothes, and yet the scene confines;
sun falls on so many other things:
Custer, leaping with his wind-gold scalplock,
half a furlong or less from the Sioux front line,
and Sitting Bull, who sent our rough riders under -
both now dead drops in the decamping mass....
This wizened balsam, the sea-haze of blue gauze,
the distance plighting a tree-lip of land to the islands -
who can cash a check on solitude,
or is more loved for being distant...love-longing
mists my windshield, soothes the eye with milk.

Джордж Армстронг Кастер (1839-76), американский кавалерийский офицер немецкого происхождения, прославившийся безрассудной храбростью, опрометчивостью, безразличием к потерям. Полковник, временно бывавший в должности генерала.
В гражданской войне принудил генерала южан Ли к сдаче. Долго в разных кампаниях воевал против индейцев, сиу и шайеннов. Отличался маниакальной жестокостью при их истреблении. Погиб в бою против превосходящих сил индейцев, которых возглавляли
Сидящий Бык и Неистовый Конь. Весь его отряд был разгромлен. В разных фильмах его
рисуют то героем, то кровожадным убийцей. Среди актёров его роль исполняли Рональд Рейган и Мастроянни.

Роберт Лоуэлл  1930-е   5
(С английского).

Ты - рыцарь до конца, не хвастался, бывало.
Я кланяюсь тебе, смотря на честный прах.
Ты был в геральдике в нам памятных веках:
с их верой, что блюли князья и их вассалы.
(Не верил ли и я ?). Как сядем при огнях,
беседуем, как жизнь текла сначала.
И мне, как королю у эльфов, надлежало
подкармливать костёр, чтоб грел и не зачах.
Вот жажду утолил, и ужин был неплох.
Друзья воздали честь бесхитростной готовке.
Ты ж, лобстер, хорошо порадовал всех нас.
Твой красный панцирь пуст, обсосан и засох.
И на меня, как две булавочных головки,
с укором смотрит пара чёрных глаз.

Robert Lowell  1930's  5

Timid in victory, chivalrous in defeat,
almost, almost....I bow and watch the ashes
reflect the heraldry of an age less humbled,
though hardened with its nobles, serfs and faith -
(my once faith ?) The fires men build life after them,
this night, this night, I elfking, I stonehands sit
feeding the wildfire wildrose of the fire
clouding the cottage window with my lust's
alluring emptiness. I hear the moon
simmer the mildew on a pile of shells,
the fruits of my banquet...a boiled lobster,
red shell and hollow foreclaw, cracked, sucked dry,
flung on the ash-heap of a soggy carton -
it eyes me, two pinhead, burnt-out popping eyes.

Роберт Лоуэлл  1930-е   6
(С английского).

Шли месяцы в густом и непроглядном смоге.
И друг на друга не смотрели мы в упор:
соперники... И был излишним разговор.
Лишь бинтовали окровавленные ноги.
Но свет луны глушил воинственный задор,
а мрак выстуживал и уносил тревоги.
От звона бубенцов, что тренькали в дороге,
долой из головы летел ненужный вздор...
Сверкали краски треугольных парусов.
Прилив, что по началу был зловещ,
потом всегда, ослабнув, затихал.
Я слушал звуки самых давних голосов,
Пытался рассмотреть любую вещь.
Принципиально никого не устрашал.

Robert Lowell  1930's   6

Months of it, and the inarticulate mist so thick
we turned invisible to one another
across our silence...rivals unreconciled,
each unbandaging a tender bloodsoaked foot
in the salmon-glow of the early lighted moon,
snuffed by the malodorous and frosty murk....
Then the iron bellbuoy is rocking like a baby,
the high tide turning on its back exhausted -
colored, dreaming, silken spinnakers
flash in patches through the island pine,
like vegetating millennia of lizards
fed on fern or cropping at the treetops,
straw-chewers in the African siesta.
I never thought scorn of things; struck fear in no man.

Роберт Лоуэлл  1930-е  7
(С английского).

Бунгало высилось над гладью голубой.
Прибой для водорослей в море рыл окопы.
Трава тянулась там, как спутанные стропы.
Казарма заводчан расхвасталась трубой.
А выше завела себе гнездовье скопа.
Весь берег засыпал кирпичный бой,
и масса сорняков победною гурьбой
бесстрашно разрослась над маревом потопа.
Валялась рыба, та помята, та без глаз.
Иная в ранах, напоровшись на крючок.
Весь берег - будто мусорный курган.
Повсюду всякий брошенный припас:
поломанный баркас, мотор, бачок...
Косилке мнилось, что заглушит океан.

Robert Lowell  1930's   7

The shore was pebbled with eroding brick,
seaweed in grizzling furrows - a surf-cast away,
a converted brickyard dormitory; higher,
the blacktop; higher yet, The Osprey Nest,
a bungalow, view-hung and staring, with washing
a picture window. Whatever we cast out
takes root - weeds shoot up to litter overnight,
sticks of dead rotten wood in drifts, the fish
with missing eye, or heel-print on the belly,
or a gash in the back from a stray hook -
roads, lawns and harbor stitches with motors,
yawl-engine, outboard, power mower, plowing
the mangle and mash of the monotonous frontier -
when mower stopped clanking, sunset calmed ocean.

Роберт Лоуэлл  1930-е  8
(С английского).

Живи, Нортумберленд, веками без забот !
Хоть ты старик с клюкой и Псалтырём,
пусть жарит солнце нас бутылочным огнём.
Поэт сказал: природа нас не подведёт.
Мы сумерки свои у моря проведём,
Укрывшись в бухте ото всяких непогод.
Как заведём себе там утлый флот,
займёмся удалым рыбацким ремесло.
У быстрого ручья, забыв про геморрой,
начнём, как пышный гамбургер, жиреть.
Сготовим самую изысканную снедь.
Форель нажарим аппетитною горой.
Отличные места недалеки.
Садись в авто. Пусть будут впору башмаки.

Robert Lowell  1930's  8

"Nature never will betray us", the poet swore,
choosing peeled staff, senility and psalter
to scrounge Northumberland for the infinite....
We burned the sun of the universal bottle,
and summered on a shorefront - the dusk seal
nightly dog-paddling on the hawk for fish,
whiskering the giddy harbor, a black blanket
splotched with spangles of the sky, the sky -
and somewhere the Brook Trout dolphin by the housepiles,
grow common by mid-vacation as hamburger,
fish-translucence cooked to white of an egg....
Summer vacations surround the college winter,
the reach of nature is longer than a car -
I am no bigger than the shoe I fit.

Роберт Лоуэлл  1930-е  9
(С английского).

Луна крутилась над дубравой, как пила,
да облака всё налетали постоянно,
вслед быстро став добычей океана.
Мне ж ночью снилась всё съедающая мгла,
где Мать Великая колдует у колоды...
По увереньям райхианских мудрецов
всё в мире сводится лишь к спору двух основ:
то человек и дикая природа.
С восходом солнца прояснилась бесконечность.-
Добыли лобстеров и развели костёр.
Отличный промысл. Удачные дела...
Один китайский график начертал нам вечность:
нарисовал лишь пыль да дым - всю кисть истёр.
Как предсказал. И даже длань его сгнила...

Robert Lowell  1930's  9

The circular moon saw-wheels through the oak-grove;
below it, clouds...permanence of the clouds,
many as have drowned in the Atlantic.
It makes one larger to sleep with to sublime;
the Great Mother shivers under the dead oak -
such cures the bygone Reichian prophets swore to,
such did a gospel for their virgin time -
two elements were truants: man and nature.
By sunrise, the sky is nearer. Strings of fog,
such as we haven't seen in fifteen months,
catch shyly over stopping lobster boats -
smoke-dust the Chinese draftsman made eternal.
His brushwork wears; the hand decayed. A hand does -
we can have faith, at least, the hand decayed.

Вильгельм Райх (1897-1957) - доктор медицины, психоаналитик, ученик и сотрудник
Фрейда. Родился в австрийской Галиции. Марксист. Коммунист. Работал в Австрии,
Германии, Дании, Норвегии, в США. Умер в американской тюрьме. Его работы были
запрещены в нацистской Германии.

Роберт Лоуэлл-24 Сонеты об истории

Роберт Лоуэлл Колодец
(С английского).

Колодец был снесён c земли заподлицо.
Повсюду камни - белые скорлупки.
Как знать, они, возможно, были хрупки.
На вид - как страусиное яйцо.
А местности вокруг - пустынное дрянцо:
Три мили в ширь и в даль, и ни халупки:
лишь сорняки, песок, да всякие обрубки.
Попробуй, отыщи хоть деревцо !
Но ловкий парень воду тут найдёт.
Вверху ещё растут участки травки.
Внизу полно воды: чиста, как из Виши.
Внутри - для оборудованья - грот.
Там много человек улягутся без давки...
А давка, как известно, - смерть души.

Robert Lowell The Well

The stones of the well were sullenly unhewn,
none could deny their leechlike will to stay -
no dwelling near and four square miles of waste,
pale grass diversified by wounds of sand,
weeds as hard as rock and squeezed by winter,
each well-stone an illrounded ostrich egg,
amateurish for nature's artless hand...
a kind of dead chimney. Any furtive boy
was free to pitch the bucket, drinking glass
and funnel down te well...thin black hoops
of standing water. That well is bottomless;
plenty of elbowroom for the scuttled gear,
room at bottom for us to lie, undented....
It's not the crowds, but crowding kills the soul.

Роберт Лоуэлл   Первые вещи
(С английского).

О будущем всегда слагают небылицы,
а страхи у детей - не истина, а сны.
Рутина наших дней - залог, что жизнь продлится...
Мы в семь всегда встаём; стемнеет - лечь должны.
Грехи простятся. А плоды в саду вкусны.
И завтрак в школе - не изыскан, но годится.
Возня и смех детей отрадней тишины.
Для них - как отдых - даже лечь в больницу.
Февральский сад в пыли. Ни зелени, ни цвета.
Мать смотрит на мои проказы очень косо.
Гляжу из окон вдаль - что там, не различу.
Был чем-то побуждён не соблюсти запрета.
Как страшно было первый раз сбежать без спроса !
Какой-то редкий стимул делать что хочу.

Robert Lowell   First Things

Worse things could happen, life is insecure,
child's fears mostly a fallacious dream;
days one like the other let you live:
up at seven-five, to bed at nine,
the absolving repetitions, the tree meals,
the nutritive, unimaginative dayschool meal,
laughing like breathing, one night's sleep a day -
solitude is the reward for sickness:
leafless, dusty February trees,
the fields fretted in your window, all one cloth -
your mother harrowed by child gaiety....
I remember that first desertion with fear;
something made so much of me lose ground,
the irregular and certain flight to art.

Роберт Лоуэлл   Первая любовь
(С английского).

Я на два дюйма перерос Леона Строса.
Он был шестой защитник, старше на два года.
Сердечный мой мотор понёсся прямо с хода,
вдруг, сам собой, без приводного троса.
Любая первая любовь таго же рода:
мгновенно вспыхнет и несётся до разноса
по слякоти, вслепую, в темпе кросса,
не видя, как везде загажена природа.
Как стал мудрей, мне стало просто жалко,
что выбрал парня, чтоб влюбиться горячо,
за то, что он цеплял свой пёстрый хлам на палку
и гордо нёс, закинув палку на плечо.
Флобер был мастер. Обо всём судил глубоко...
Страсть к фразе привела к сердечному пороку.

Robert Lowell   First Love

Two grades above me, though two inches shorter,
Leon Straus, sixthgrade fullback, his reindeer shirt -
passion put a motor in my heart.
I pretended he lived in the house across the street.
In first love a choice is seldom and blinding:
acres of whitecaps strew that muddy swell,
old crap and white plastic jugs lodge on shore.
Later, we learn better places to cast
our saffron sperm, and grasp what wisdom fears,
breasts stacked like hawknests in her boy friend's shirt,
things a deft hand tips on its back with a stick....
Is it refusal of error breaks our life -
the supreme artist, Flaubert, was a boy before
the mania for phrases enlarged his heart.

Роберт Лоуэлл   Поиск
(С английского).

Вы вспомнились мне вновь, как давняя отрада.
Пример отваги. Всё вам было трын-трава.
Я помню косы - как дубовая листва -
и белоснежность чуть небрежного наряда.
Чуть-чуть эротики в издёвках с долей яда.
А над утёсами сияла синева.
Оценка случая была вполне трезва:
потери не были возмещены как надо.
Юнцом всходил я на обломки судна.
По пляжу бегал с удочкой. Смотрел.
Всё брови ваши мне мерещились в азарте....
Я снова в школе. В одиночестве мне трудно.
Черчу свои инициалы R.T.S.and L.
Они ругательством остались там на парте.

Robert Lowell   Searching

I look back to you, and cherish what I wanted:
your flashing superiority to failure,
hair to yellow oak leaves, the arrogant
tanned brunt in the snow-starch of a loosened shirt -
your bullying half-erotic rollicking....
The white bluffs rise above the old rock piers,
wrecked past insuring by two hurricanes.
As a boy I climbed those scattered blocks and left
the sultry Sunday seaside crowd behind,
seeking landsend, with my bending fishing rod
a small thread slighter than the dark arc of your eyebrow....
Back at the school, alone and wanting you,
I scratched my four initials, R.T.S.L.
like a dirty word cross my bare, blond desk.

Роберт Лоуэлл   Норки Джо Вардвелла
(С английского).

Однажды сильно подфартило молодцам:
поймали норку, завели себе приманку.
Сажали у ловушки спозаранку -
и не было числа сбегавшимся самцам.
В семнадцатом году забыли счёт зверькам.
Потом - Увы ! - закончилась та пьянка.
Добыли одного последнего подранка,
и Джо с ловушками покончил дело сам.
Стал жить на пенсию, сынкам нашёл работу.
Возникли новые - благие - интересы:
жильём стрижей и ласточек снабжал.
Кто там ни вселится, был очень рад прилёту.-
Китайский метод несуетного прогресса. -
Берёг ту жизнь, что он сперва уничтожал.

Robert Lowell Joe Wardwell: Mink

In the unspoiled age, when they caught a cow-mink,
they made her urinate around the traps,
and every bull-mink hunting along the stream
went for the trap, and soon the mink were done -
a last bull making tracks in the snow for a last cow.
My friend, once professional, no longer traps:
"There 're too many other ways to make a living" -
his, his army pension, and two worked sons.
He builds houses for blue, martins, swallows.
When a pair mates in one, it's like a match,
a catch, a return to his lost craft of trapping,
old China's hope to excel without progress....
His money went to Wildlife; he killed to much.

Роберт Лоуэлл   Бобби Делано
(С английского).

Свежо да сырость, и дыханье стеснено.
Хоть солнце не было столь ярким никогда,
весь стадион покрылся коркой льда...
Как мы ни бились, проиграли всё равно.
Но приключилась худшая беда:
моим мучителем стал Бобби Делано.
Здесь дедовщина: в школе так заведено.
Всех новичков шпыняют без стыда.
Кузена президент довольно близко знал
и с яхты выгнал вон, чтоб не было и духа.
Так в школе "дед-спортсмен" всё песни распевал,
а мне велел твердить: "Моя мамаша - шлюха".
Из школы вышибли...Пришёл из Рио факс,
что застрелился сам сей взбалмошный Аякс.

Robert Lowell   Bobby Delano

The labor to breathe that younger, rawer air:
St.Mark's last football game with Groton lost on the ice-crust,
the sunlight gilding the polo coats
of boys with country seats on the Upper Hudson.
Why does that stale light stay ? First Form hazing,
first day being sent on errands by an oldboy,
Bobby Delano, cousin of Franklin Delano Roosevelt -
deported soused off the presidential yacht
baritoning "You 're the cream in my coffee"...
his football, hockey, baseball letter at 15;
at 15, expelled. Ye dug my ass with a compass,
forced me to say "My mother is a Whore".
My freshman year, he shot himself in Rio,
odious, unknowable, inspired as Ajax.

Роберт Лоуэлл Фрэнку Паркеру 1. 1935
(С английского).

Она не вышла замуж, повторяла всем в ответ,
твердя про волны: вот где воля, воля, воля !
Мисс Паркер предпочла нескованную долю...
И вот Нантакет нам явил пучину бед.
Не волны - их прибой торил свободный след,
взметнув в безбрежный мир свои аэрозоли,
обрушил на песок и камень брызги соли...
Мне в грудь вторгался там крик чаек-непосед.
В добавок - горестная весть для нас с тобой:
погиб в аварии, в пути, соученик.
И скорбь и бунт стихий слилась в одном масштабе.
Я вижу это всё в твоём морском пейзаже.
В картине берег, дюны и прибой.
Цвета смешались и погасли в грозный миг.
У Микельанжело в руке взвихренье хляби...

Robert Lowell   For Frank Parker 1. 1935

She never married, because she liked tМo talk,
"You watch the waves woll and woll and woll and woll",
Miss Parker lisped. That's how we found Nantucket.
Wave-watching bored us, though we tried the surf,
hung dead on its moment of infinity,
corked between water, gravel and the gulls, smothered,
smitten from volition. When I breathe now,
I sometimes hear a far pant of gulls in my chest,
but death that summer was our classmate killed
in a wreck at Oak Bluffs near us... the first in our form...
In your seascape Moses broke the Ten Commandments
on a shore of saltgrass, dune and surf,
repainted and repainted, till the colors aged,
a whirl of mud in the hand of Michelangelo.

Фрэнк Паркер (1917-2005) - Francis Stanley Parker - американский художник, импрессионист, пейзажист, график, автор гравюр и постеров, выставлял свои работы
в Бостонском Атенеуме. Более известен как пожизненный друг Роберта Лоуэлла.
Он учился с ним в школе S.Mark (Southborough). В 1935 г. вместе с поэтом и ещё одним парнем арендовал для отдыха дом на острове Nantucket MA. Учился живописи, в том числе
во Франции. Был водителем санитарной машины, еле выбрался домой из Испании. В
начале 2-й мировой войны был в составе канадских войск в Нормандии. Попал в
немецкий плен, три года провёл в лагере, в Польше, неудачно бежал; в США вернулся
со шрамами только в 1950 г. Нигде не служил. Оставил трёх дочерей от разных браков, лечился от алкогольной зависимости. Жил в Ипсвиче и Гарварде. Умер от
болезни Паркинсона.

Роберт Лоуэлл   Фрэнку Паркеру 2. 1935

Мы прочитали про Нантакет у Мелвилла
и там порисовать решили наудачу:
арендовали на троих студентов дачу.
А нынче вспоминаем, что там было.
У нас была рыбачья плоскодонка -
греби гурьбой, а хочешь, - выставь паруса.
Кто будет шкипером рядились два часа...
А я стихи читал восторженно и звонко.
Был солнечный закат да злой-презлой прибой.
Грести не в силу оказалось всей ватажке.
Застряли в море. Растерялся командир.
Несведущ оказался, как любой,
и ветер лишь трепал намокшие рубашки.
Нам оставалось хоть тонуть, хоть звать буксир.

Robert Lowell   For Frank Parker 2. 1935

The Pisspot, our sailing dory, could be moved
by sail and oar in tune... immovable
by ether singly. The ocean died. We rocked
debating who was skipper, then shipped oars;
as we drifted I tried to put our rapture in verse:
When sunset rouget the sun-embittered surf.
This was the nearest we got to Melville's Nuntucket,
though we'd been artist cottagers a month....
The channel gripped our hull, we could not veer,
The boat swam shoreward flying our wet shirts,
like a birchlog shaking off loose bark and shooting:
And the surf thundered fireworks on the dunes.
This was the moment to choose, as school warned us,
whether to wrеck or ride in tow to port.

Нантакет - остров, это лучшее место, чтобы половить рыбу, почитать в тишине или отобедать с друзьями. Это всё. Прекрасную фантастическую страницу посвятил этому
острову Герман Мелвилл в своей книге "Моби Дик". Эта страница доступна в Интернете.

Роберт Лоуэлл    Аннa Дик 1.1936
(С английского).

Отец мой, ревностный противник риска,
черкнул три строчки твоему, мол, ты, похоже,
в моё жильё - одна - в колледже вхожа...
В руке сейчас ещё шуршит его записка.
Взъярился твой отец. Не знаю, что заладил.
Я ж в дни каникул Милтона читал.
Во мне огонь томительный пылал. -
Вдруг нервы взгрелись, мозг залихорадил.
Из Гарварда - и в Бостон: мы вместе, будто ртуть !
Отца сшиб с ног - он сел по крайней мере.
Вверху на лестничном ковре стояла мать.
Старалась, чтоб меня смирить, хоть как-нибудь.
За нами на запор закрыли двери.
Что ж, успокоимся. Не станем отступать !

Robert Lowell   Annе Dick 1.1936

Father's letter to your father said
stiffly and much too tersely he'd been told
you visited my college rooms alone -
I can still crackle that slight note in my hand.
I see your pink father - you, the outraged daughter.
That morning nursing my dark, quiet fire
on the empty steps of the Harvard Fieldhouse in
vacation...saying the start of Lycidas to myself
fevering my mind and cooling my hot nerves -
we were nomad quicksilver and drove to Boston;
I knocked my father down. He sat on the carpet -
my mother calling from the top of the carpeted stairs,
their glass door locking behind me, no cover; you
idling in the station wagon, no retreat.

Роберт Лоуэлл    Анна Дик 2.1936
(С английского).

В итоге всех веков неисчислимых бед:
и Аншлюса, и войн, где бились легионы,
и даже тех, где погибали миллионы, -
хотел жениться на тебе - смотря на свет,
что бледно проблистал из окон Техниона;
и Эспланада посылала нам привет.
В порту ж был Клод Лоррэн. Там суета сует...
Но слава мастера скромней известности Нерона:
Тот даже мать свою угробил сгоряча.
Хоть акведуки, что создал дивят воображенье,
таких заботит прежде, с чем идти в сраженье. -
Кровь духа сохнет нынче в крошке кирпича.
Погиб Христос - тот Царь, что правил без меча,
взамен меча, принёсший слово всепрощенья.

Robert Lowell    Anne Dick 2.1936

Longer ago than I had lived till then...
before Anschluss, the ten or twenty million
war-dead...but who knows now off-hand how many ?
I wanted to marry you, we gazed through your narrow
bay window at the hideous concrete dome
of M.I.T., its last blanched, hectic glow
sunsetted on the bay of the Esplanade:
like the classical seaport done by Claude,
an artist more out of fashion now than Nero,
his heaven-vaulting aqueducts, swords forged from plowshares,
of his unloved mother's death....
The blood of our spirit dries in veins of brickdust -
Christ lost, our only king without a sword,
turning the word forgiveness to a sword.

Анна Дик - кузина поэта.
Эспланада - зелёная прогулочная аллея возле бухты на реке Чарлз в Бостоне.
Клод Лоррэн (1600-1682), французский художник, рисовавший пейзажи и сцены в
морских портах и гаванях.
Упоминается элегия Милтона "Lycidas".
M.I.T. - знаменитый Массачусетский Технологический Институт в Кембридже.

Никола Живанович Стихи

Никола Живанович   Стихи

Никола Живанович   Астапово
(С сербского).

Пишу тебе письмо. Прощаться не позвал.
Я не хотел обиды и укора.
Ты ангельски добра, и ты меня простишь.
Мне нужно скромно умереть без разговора -
несуетно уйти в спокойствие и тишь.
Ты - страсть моя, престиж и сила, с давних пор.
И вдохновение, и мысль, и твёрдость в вере.
Теперь во мне тоска. Не мучь. Тайком уйду, как вор.
В глухую ночь пройду во двор из задней двери.

Более точный вариант.

Не стану всуе называть святое имя.
Ты милостив, и ты меня простишь.
Я упокоюсь с мыслями благими
и просто погружусь в спокойствие и тишь.
Ты дал мне всё: уверенность и силу,
и вдохновение и верность до конца.
Иду искать себе укромную могилу -
тихонько выйду с заднего крыльца...


Неhу узалуд узимати имена Твојега. Неhу бити скрушен.
Знам Твоју бескрајну милост и да опрашташ лако,
А ипак hу умрети тихо и без душе
По науци, просто, заувек, тек тако.
Ти си био мој занос и моја снага,
Моја блистава мисао и моје надахнуhе...
Зар да ми будеш немоh? Као лопов, без трага
Побеhиhу по ноhи на задньа врата куhе.

Никола Живанович   Нестандартность
(С сербского).

Привык к коротким рукавам,
к носкам - чтоб только натянуть,
к туфлям - чтоб не рвались по швам.
Не важен цвет и крой - беру любую жуть.
Товары модных магазинов
как шиты только для детей.
А зашагавши, рот разинув, -
исхлёстан сотнею ветвей.
Приснилось, что влезаю в гроб,
обширный в меру - для уюта, -
так сзади сразу вырос горб,
да голова к груди пригнута.


Увек сам носио ципеле којих има
У мојој величини. Небитан је модел и боја.
Увек кошулье са кратким рукавима,
Увек чарапе без броја.
За моју главу су фирме продавница
Биле као за дете отворене фиоке.
Увек је било граньа и трньа у висини мог лица,
Крошнье нису биле довольно високе.
И биhу мртав једног дана, лежаhу миран у сандуку
Истесаном по мери по којој их праве,
Криве кичме, савијених колена и руку
И вечно погнуте главе.

Никола Живанович   Верность
(С сербского).

Верность ли это ? Смотрю на тебя с обожаньем.
Радуюсь новому платью со смелым покроем,
чтобы приникнуть скорее с горячим касаньем
и разогреться ещё не испытанным зноем.
То не желанье, не страсть, если вместе, без шума,
тело сближается с телом; в мыслях кончается гонка, -
и забываются вмиг бесконечные думы...
Первые встречи, наш брак, даже рожденье ребёнка.

Nije to vernost kad te gledam i kad se cesto
Obradujem novoj haljini, novootkrivenom rubu;
To na tvom telu samo trazim nepoznato mesto
Da na njemu pocinim jos jednu preljubu.
Nije to zelja ni strast, kada bez bola i suma
Prepustim telu da se s tvojim u jedno splete;
To samo trazim nacin da da cas smetnem s uma
Nas brak i ljubav i prvi poljubac i dete.

Никола Живанович   Конец дня
(С сербского).

В любую ночь смерть входит в дом, когда все спят.
Сквозь коридор пройдёт везде, где свет неярок:
от верстака к столу, к постели - и назад.
Заглянет в книжку и в альбом почтовых марок.
Подтянет скатерть и, учуяв запах, хмуро
затянет вентили плотней - и течь устранена !
На шахматной доске расставит все фигуры.
Найдёт под креслом ускакавшего слона.

Kraj dana

Svake noci smrt ulazi u stanove spavaca,
Prolazi kroz hodnik, kroz kujnu, kroz dnevnu sobu kroz koju
Od radnog stola do sofe, pa onda nazad koraca;
Dotice otvoren roman, postanske marke na broju.
Potom zateze stolnjak; plinske ventile koji cure
Zavrce; skida suvisnu rupu sa opasaca;
Na sahovskoj ploci poravnava figure
I pod foteljom nalazi izgubljenog skakaca.

Никола Живанович   Десятина (Посвящается Снежане).
(С сербского).

Пишу стихи не по заказу, без устали плету.
Не меньше трёх часов за день,
как с клятвой на гербе.
Ценю свободу, честь и красоту. -
И каждое десятое творенье - о тебе.

Не потому, что на тебя гляжу влюблённо;
не по другим не сказанным причинам;
не потому, что родила мне сына.
Но, в силу верности, приличий и закона,
тебе - принадлежит - по праву - десятина.

Desetina (Snezani)

Pesme ne pisem ni za koga, mojim pisanjem upravlja
Jedino disciplina – tri sata u radnom kabinetu,
Al’ ipak radi razuma i zdravlja
Tebi cu dati svaku desetu.

Ne sto te volim, ne zbog lepote, ne izgleda
Ni da ti pisem sto si nezna i sto si majka moga sina,
Vec sto po zakonu pristojnoti i reda
Tebi pripada desetina.

Никола Живанович   Шампольон за столом.
(С сербского).

Снова гляжу в папирус. Эти значки, по виду,
вроде французских акцентов. Если сложить их в ряд, -
Не подводите руки ! - выстрою пирамиду.
Мне нужно найти разгадку, как же они звучат.
С чем сопоставить ? Где ж образ и мера ?
Это не речь дикарей. Так говорил фараон.
Не было Жана, Жака и Пьера.
Были Рамзес и Тутмос. Были Атон и Амон.

Za Sampolionovim stolom

Treba poraditi na rukopisu, jos se vide
Na ovom znaku kosine francuskog alfabeta,
Morace da mu se vrati uspravnost piramide,
Sastavi crta sa crtom, ruka ne sme da seta.
Vazno je da se nadje pravi oblik i mera
Nije to jezik varvarski, vec jezik faraona,
I ne piu se imena Zhana, Zhaka i Pjera,
Vec Ramzesa, Tutmesa, Amona i Atona.

Никола Живанович   Цирроз
(С сербского).

Загубленная жизнь, и смерть уже близка. Цирроз.
Стал инвалидом в двадцать семь. Без сбережений.
Забыл свой юмор. Нет ни бодрости, ни роз.
Настала полоса без вдохновений.
Пытаюсь завершить всё то, что не успел -
и будто занят принудительной работой.
И нет уже надежд и радости от дел -
в тяжёлых муках и с тягчайшей неохотой.
Как начинающий, утративши уменье, -
я слово нужное порой ищу всю ночь.
Нет рифм, метафор. Не звучат стихотворенья.
Нет средств и костылей, что мне могли б помочь.


Promosen zivot, smrt blizu, ciroza.
Invalid u dvedeset i sedmoj; bez para.
Napustio me humor, otupeo mi mozak,
Vec dugo ne pisem nista, a sve je manje dara.
I sad se pesmama vracam kao senka,
Bez ushicenja, kao na prinudnom radu;
Zavrsiti sto treba, sto me odavno ceka
Pa napustiti zivot i ostaviti nadu.
Opet nevesto, pocetnicki, s mukom
Za pravom recju tragati cele noci;
Ceznuti za slikom, metaforom, za zvukom –
Nek su mi bar stake rima od pomoci.

Никола Живанович   Ипостаси
(С сербского).

Я вижу все причины и исходы,
познал людей и каждый дальний след.
Я знаю жизнь, все бунты и невзгоды.
Я знаю, почему и как погибнет свет.
Желаю, чтобы люди жили в счастье,
и знаю тяжесть всех страданий и вериг.
Я вижу предстоящие ненастья.
Я знаю всю премудрость книг.
Весь опыт мира - то, что сам я превозмог.
Вот посему я - и Господь, и Бог.
При мне в ближайшем окруженье
Никола есть, его я, как хочу,
внушением держу в движенье,
как шахматной фигурою верчу.

Он для меня - как инструмент познанья,
чтоб проверять мои догадки и слова.
Он мной любим не больше,чем трава,
чей лист пробился и возрос -
и потому он Иисус Христос.
Ещё имею Марка с Майею и Олю,
да множество других во всякой роли.
Вершат всё сами без моей на это воли...
И не могу я Марку, как Николе,
сказать: "Твори вот так ! И без обид !"
Но мой Никола Марка, без сомненья,
делами и словами убедит,
пусть не добром, так вескостью сужденья.
У нас всегда единство зрения и слуха.-
Мы, вместе, - ипостась Святого Духа.


Ја видим сваки разлог, нужност
Познајем льуде, свет, све стране
Живота, сваки бунт и дужност
И зашто свет hе да нестане.
Мени је блиска льудска среhа
Ньихова патньа, бол и бриге,
Сваку будуhност предосеhам
И знам све речи сваке кньиге.
Сва су искуства део мог.
И ја сам стога Господ Бог.
Николу имам ја у свету,
Црну фигуру, коју силом
Мисли сам држим у покрету
И једини је он мој пион.

Он је инструмент мога знаньа,
Ньим проверавам претпоставке,
Не штедим га зла, очајаньа,
И не волим га више од травке
Која у польу диже лист.
И он је стога Исус Христ.
Имам и Марка, Маје, Олье,
И безброј других. Ал сви они
Одлучију без моје волье.
Не могу Марку ко Николи
Да кажем: „Моје планове следи“
Ал Никола hе Марка лако
Делом и речују да убеди.
Чином злим, добрим, сваким знаком
Сенчи му дела, вид и слух.
И ми смо стога Свети Дух.

Никола Живанович   Шляпа
(С сербского).

Я попросил тебя, чтоб написал ты песню
с названьем "Шляпа", но не предлагал
описывать какую-то там шляпу.
Хотел лишь только, чтобы песня прозвучала,
имея громкое и памятное имя.
Напишешь шлягер - дело будет в шляпе !

Када сам ти рекао да напишеш песму
Са насловом Шешир, нисам ти тражио
Да опишеш шешир, нити да то буде
Песма о шеширу, или нешто слично.
У песми не мораш да споменеш шешир,
Наслов треба само да јој добро стоји.

Никола Живанович   Детский реквием
(С сербского).

На кладбище в лесу как сбор сатиров и дриад:
строй тихих женщин и мужчин собрался в общий круг,
а сзади много лиц да руки их ребят.
И вся та сцена въявь деревенеет вдруг.
Все взрослые, застыв, внезапно замолчали.
Им ветер волосы трясёт, как высохшие лозы.
А бесенят унять под силу им едва ли.
Для тех смешны и просьбы и угрозы.
Вдруг громко прянул голос пацана.
Другой малец вскричал в ответ, не утерпев, -
как будто кем-то тронута струна -
другая вслед продолжила напев.
Вблизи всё тихо. Звуки мчатся вдаль
и там, вдали, спешат распространиться.
Детишек не гнетёт смертельная печаль:
она ясна покойникам и птицам.


Налик на сатире и дријаде у шуми, око раке
Иза непокретних тихих тела мушкараца и жена
Извирују дечије главе, машу малене шаке
Па цела сцена одрвени на кратко наредног трена.
Велика тела hуте, укочена и строга,
Ветар им заньише косу, ко крошньу сувог граньа,
И несвесна су малих корака несташног бога,
А он није свестан ньиховог мированьа.
На један дечји усклик, са друге стране гроба
Зачује се још један, оджек, одзив или када
Неко штимује клавир или починье проба,
А гласови се траже, пипају пут до склада.
И што је изблиза тихо, некоме ко се скланьа
Из дальине има звуке разбрајалице,
А о смрти у ньима има некаквог знаньа
Kоје са ньима деле једино мртви и птице.

Никола Живанович   Палилульское кладбище в Крагуевце
(С сербского).

Посетителей нет. Разве что по утрам
седовласый старик поправляет и ставит кресты.
Здесь подарков не носят усопшим по памятным дням.
Лишь природа всегда по весне расстилает цветы.
Тут есть груша. Рассыпаны яблоки между могил.
А иная из них с незапамятных пор,
будто кто-то прогнал или вдруг заманил,
перебралась с погоста к соседу во двор.

Здесь верёвки для сушки белья на крестах.
Так один под намокшим ковром накренён уголком.
Здесь соседские дети, совсем позабывши про страх,
любят в жмурки играть меж могил вечерком.
Вот висит на кресте позабытый платок...
Куры бродят сердито и что-то клюют.
Мёртвым в стужу, зимой, веселее чуток,
что соседних людей окружает уют.
(Что поблизости жив ещё всяческий люд)...

Палилулско гроблье у Крагуевце

Посетилаца нема, сем када седокоси
човек усправе крстаче, па оде. Овде неhе
Мртвима нико дарове за годишньице да носи
Сем кад природа с пролеhа остави своје цвеhе.
Овде је никла крушка, и јабука се ту нашла
Измеджу споменика, а понека је рака
Потиснута са гробльа и неприметно зашла
У двориште суседа, радника или сельака.

Жица за сушенье веша опкорачује и друге
Крстове, један се под влажним тепихом криви.
С вечри дечаци ту често играју жмурке
И hуте иза рака, праве се – нису живи.
Са једног крста заборавльена дечија марама маше,
И јато кокошака трчи по гробльу и суди,
А мртвима је вальда у зимске ноhи лакше
Кад недалеко од ньих спавају живи льуди.

Никола Живанович   Порвал штаны:   мой труд - не схима

Позорно в завершение интима
скорей бежать стыдливо,
скрываясь в ванне впопыхах.
Я век тружусь неукротимо,
потом красуюсь горделиво
хоть в самых продранных портках.


Мрзим кад после водженьа льубави
Одеш до купатила стидльиво,
Скривајуhи голотиньу.
Волим када одлазиш поносно
Као радник у подераним панталонама.

Никола Живанович - сербский поэт, переводчик, литературный критик. Родился в
Крагуевце (1978 г.). С 2003 г. живёт с перерывами в Белграде. Получил образование
на филологическом факультете. Опубликовал несколько сборников стихов. Переводил
с английского Блейка, Джойса, стихи. Награждён в Сербии престижной премией. Отдельные стихи Николы Живановича были переведены на русский язык и опубликованы в Интернете. Никола Живанович Стихи

Роберт Лоуэлл-23 Стихи об истории

Роберт Лоуэлл   Леди Синтия Асквит
(С английского).

"Я слёзы вытерла. Пожар войны затих.
Но помню, что погибших больше нет.
За каждой битвой долгий скорбный след.
В сиянье предо мной нет самых дорогих.
Сама во всём цвету, но пуст ярчайший свет.
И странно сознавать, как меч войны был лих.
Я знаю больше мёртвых, чем живых !...."
Шуршу газетой, чтоб найти её портрет:
зелёный свитер и упорство гневных глаз -
Юдифь из Лондона, такая, что не тронь...
Из тех, кем так крепка британская твердыня.
В былом чудес бывало больше, чем сейчас.
Навряд я смог бы приручить такой огонь.
Не смел бы подойти к насторожённой мине.

Robert Lowell   Lady Cynthia Asquith, 1916
(Written in Israel, 1969).

"I am beginning to rub my eyes at the prospect of peace,
When we will have to know the dead are not
dead only for the duration of the war;
I am in glowing looks, I've never seen
myself in such keen color, even by daylight.
Strange to know suddenly in his slowly farewell war
that I know many more dead than I know living...."
Turning the page in Time to see her picture,
I expect some London Judith: no trespass.
I touch your shutter-green sweater and breathing breasts:
Lady Cynthia Asquith, undying bulwark of British girl....
Miracles were more common once than now,
but sleeping with this one cannot be maneuvered -
each stone all, an unexploded minefield.

Леди Синтия Мэри Эвелин Асквит (Чартерис) (Cynthia Mary Evelyn Asquith (Charteris), 1887—1960) - английская писательница, составительница целого ряда антологий. Дочь Хьюго Ричарда Чартериса, 11-го графа Уимисс. В 1910 г. вышла замуж за поэта, романиста и адвоката Герберта Асквита (1881—1947), второго сына британского премьер-министра Герберта Генри Асквита.
Состояла в дружеских отношениях и переписке с Дэвидом Гербертом Лоуренсом и Лесли Поулсом Хартли; на протяжении 20 лет являлась секретарем Джеймса Мэтью Барри, создателя Питера Пэна.

Роберт Лоуэлл     Главная улица
(С английского).

Сперва шли толки как обычно и без злобы,
но только громче, и звучал повсюду смех.
Любой на тополя взбирался без помех.
Свинья свиньёй - повис портрет большой особы...
Просторно было и хватало мест для всех.
В полиции - юнцы. Дрожали от озноба;
ещё не выставив штыков, глядели в оба -
и ветераны подкрепили неумех.
Огромным червяком тянулась баррикада:
два метра высотой. Пойдёт большая свара.
Все чувства: радость и опаска в том числе.
И ни к чему чужак, ни женщина, ни чадо.
Солдаты - в форме, в чём попало - коммунары.
Все - как порожние бутылки на столе.

Robert Lowell   Main Street

They were talking much as usual only
laughing, talking rather too much and louder;
they had hoisted poplar trees to the people,
and the head of state with the head of a pig.
There was a lot of unclaimed space around.
The teenage police shook with chills-and-fever;
behind them, veterans of Sedan and Metz
fixed starry bayonets. It didn't look like killing.
Like a dark worm, the eight foot barricade;
a small mongrel with pipecleaner legs trots the top.
Joy ! Indescibable apprehension. House-arrest
for woman, children, foreigners and dogs.
Red-trousered, unpressed fatigues, the Communards
stand like empty wine-bottles on the table.

Роберт Лоуэлл   Верден
(С английского).

Как мне перед тобой не преклоняться,
Верден ! Ты свято сохраняешь на погосте
оружие и обесцвеченные кости
отважных сыновей двух гордых наций...
Сойдясь как будто на спортивном плаце,
они убиты за безмерность злости.
Уже все сгнили... Сгинули в компосте
бойцы, которым вечно будет двадцать.
Ещё блестят их боевые ордена.
Теперь лежат в саду, как каждый захотел.
С любым бойцом поступлено как с сыном.
Верденская рачительность видна:
он схоронил полмиллиона тел.
И он почтил двух близнецов: Париж с Берлином.

Robert Lowell   Verdun

I bow down to the great goiter of Verdun,
I know what's buried there, ivory telephone,
ribs, hips bleached to parchment, a pale machinegun -
they lie fatigued from too much punishment,
cling by a string to friends they knew firsthand,
to the God of our fathers still twenty like themselves.
Their medals and rosettes have kept in bloom,
they stay young, only living makes us age.
I know the sort of town they came from, straight brownstone,
each house cooled by a rectilinear garden,
a formal greeting and a slice of life.
The city says, "I am the fines city" -
landmass held by half a million bodies
for Berlin and Paris, twin cities saved at Verdun.

Роберт Лоуэлл   Госпиталь
(С английского).

Признать за истину любую сплетню - глупо,
но правды не признать - нет хуже ничего.
Нам нужно различать: что живо, что мертво...
Я в госпитале был - и я там видел трупы.
Порой мертво на вид живое существо,
но в пальцах дрожь - заметно и без лупы.
Кто ж он таков ? Анкеты очень скупы.
Солдат безвестен - обессмертят хоть кого....
Иной в проходе да привязан иногда.
Чего-то просят... Пойла или хлеба ?
Все в шлангах - под капелью и для слива.
В кувшинах синяя лечебная вода -
над ними в метре. - Глянь ! Увидишь небо.
Почти как мёртвые герои, только живы.

Robert Lowell   Hospital

We're lost if gossip is taken for gospel truth,
worse lost if we have found no truth in gossip -
we must take courses in what's alive and what isn't,
trips to the hospital....I have seen stiffs
no one can distinguish from the living,
twitched by green finger till they turn to flowers;
They are and are not - like the unknown soldier,
his archaic statue no barrage will wake....
Others are strapped to cots, thrust out in hallways,
they are browner and flatter then we are,
they are whatever crinkles, plugged to tubes
plugged in jugs of dim blue doctored water,
a yard above them to lift their eyes to heaven -
they look de, unlike the hero, and are alive

Роберт Лоуэлл   Духи-привидения
(С английского).

Любой из них приходит к нам как будто тень.
Лишь южный ветер прилетит к нам на гастроли,
так им и узникам предоставляют волю -
в единственный прощённый майский день.
Глотнув свободы, не толпятся на приколе:
блуждают возле городов и деревень.
Должно быть, их не мучает мигрень.
Навряд ли ждут да ищут лучшей доли.
Я узнаю их по родству и по соседству:
вот вижу тёщу и двоюродного брата.
Никак не улыбнусь. В ответ мой взгляд колюч.
Вдруг понял то, что должен знать был с детства:
"До бога - далеко, и мы, со дня заката,
должны карабкаться во тьме до звёздных круч".

Robert Lowell   Revenants

They come back sometimes, I know they do,
freed like felons on the first of May,
If there's a healthy bite in the south wind,
Spring the echo of God's single day.
They sun like earthworms on the puddly mall,
they are better equipped for everything han people,
except perhaps for living. When I meet them
covertly, I think I know their names:
Cousin So, Ancestral Mother-in-Law So...
I cannot laugh them into laughing back.
"Dead we have finally come to realize
what others must have known from infancy -
God is not about. We are less scared -
with misty bounds we scale the starry sheer".

Роберт Лоуэлл   Юношеское фото отца Райнера Мариа Рильке
(С английского).

Глаза пустые. Неулыбчивый подросток.
Глядит куда-то вдаль. Огромный рот.
Весь облик честолюбца выдаёт.
Две брови слиты. Скромен. Жёсток.
Соединились вкус к соблазнам и расчёт.
Мундир на нём дворянский, но без блёсток.
Лишь блеск, с каким эфес хватает хлёсток...
Но снимок бледен - всё в нём тает и плывёт.
Вот руки протянулись прямо к сабле.
Но превращается в ничто дагерротип.
Отец всё хуже виден на листке.
Черты мутнеют и совсем ослабли.
Весь снимок будто вспыхнул и погиб...
Всё просто испаряется в руке.

Robert Lowell   Cadet-Picture of Rilke's Father

There's absence in the eyes. The brow's in touch
with something far, and his enormous mouth,
tempted serious, is a boy's unsmiling...
modest, counting on future promotion, stiff
in his slender aristocratic uniform -
both hand bulge on the basket-hilt of his saber.
They are quiet and rich out to nothing.
I can hardly see them now, as if
they were the first to gasp distance and disappear.
All the rest is curtained in itself,
and so faded I cannot understand
my father as he bleaches on this page -
You quickly disappearing daguerreotype
in my more slowly disappearing hand.

Этот сонет - перевод немецкого стихотворения Рильке "Jugend Bildnis meines
Vaters". Лоуэлл посвятил этот перевод своему врачу-психиатру Виоле Бернард.

Роберт Лоуэлл   Ликвидация
(С английского).

Старик с одной ногой, восьмидесяти лет,
умел держать свои поля и грядки
ровней и чище, чем спортивные площадки. -
Таких сгоняют прочь...Пиши ему привет !
Фасад страны сегодня не в порядке.
Энтузиастам места больше нет.
Им некуда бежать от всех внезапных бед.
А с нашей власти нынче взятки гладки.
Правительство творит бесчестье без оглядки.
Пожарники спешат сломать горящий дом.
Отъём земли и ферм противен нашим нравам.
Лишь засуха да пыль теперь в сухом остатке. -
Где б ласточкам летать, а людям жить трудом,
клубками сорняки летят по жухлым травам.

Robert Lowell     Dispossession
The paint is always peeling from the palace -
a man of eighty with the leg of iron,
striding fields shaved smooth as a putting green.
I see these far fields as easily as the present....
How many of the enthusiasts re gone;
their strapped legs march, their impudent white standards
droop in he dust of the field, the gas of battle...
and the heart's moisture goes up like summer drought.
No passkey jingles on the sky's blue smoke-ring....
The firemen smash holes in their own house;
yet dispossession isn't entirely our answer,
we yearn to swoop with the swallow's brute joy,
indestructible as mercy - round green weed
slipping free from the disappointment of the flower.

Сонет Роберта Лоуэлла посвящён событиям 1932-33 гг. После катастрофической "великой депрессии" была осуществлена массовая ликвидации до пяти миллионов
фермерских хозяйств. Под лозунгом прекращения перепроизводства сельско-хозяйственной продукции для взвинчивания цен произвели "дефарминг" - нечто вроде
советского раскулачивания с привлечением обездоленных крестьян на общественные -
тяжелые и опасные, низкооплачиваемые работы. По утверждению отдельных исследователей погибло до семи миллионов человек. Об этих событиях вспоминают
неохотно. Одно из свидетельств - роман Стейнбека "Грозди гнева".

 Роберт Лоуэлл Автопортрет Рильке
(С английского).

Неугасающий старинный знатный род
с уменьем выглядеть с отважностью и гордо -
и бледный паренёк, что держит взор нетвёрдо,
скорей как женщина, что скромненько живёт.
Но всё же я не сноб, нет гонора милорда.
Умею помогать и выказать почёт.
А рот мой говорлив, обычный крупный рот,
и в лоб ещё не вклинились фиорды.
Не знал ещё забот. Мечтал в тени прохладной,
хоть планы редко опирались на реальность.
Среди фантазий вызреть было нелегко,
и кульминация казалась непроглядной.
Пугало, как полна случайностями дальность -
но замыслы мои шагали далеко...

Robert Lowell    Self-Portrait

An old, long-noble people's unregressing
knack of holding is in the build of the eyebrow;
a scared blue child is peering through the eyes,
that now and then are humble like a woman's,
not servile....on occasion glad to serve.
A mouth made like a mouth, largish, in place,
less good at persuasion than for saying things.
Nothing wrong with the brow; it seldom frowns,
at home with quiet shadows, or looking down....
As a thing that hangs together, the picture fails;
nothing is worked through yet or alive,
carried to enduring culmination -
as if hidden in accidents and stray things,
something unassailable were planned.

Роберт Лоуэлл    Музы Георга Гросса
(С английского).

Разжалась прусская стальная рукавица.
Двадцатые года. Берлин теперь спешит -
то музыка визжит, то живопись смердит:
Любой маляр в витрину стать стремится...
Как будто Рейх взял верх, а не побит.
У Гросса грубый гнусный зубр затмил все лица -
то Маршал Гинденбург. - Его влекут девицы.
Остриженный Мидас, что всем руководит.
Все фрицы - в платье, Евы - нет,- наоборот.
У них конгресс для выражения протеста:
где ж пылкий жар и где ж всенощный интерес ?
Всё лезет на сосцы какой-то свинский скот,
с крапивой жмётся к спрятанному месту,
где им откроется подбритый ирокез.

Robert Lowell    Muses of George Grosz

Berlin in the twenties left the world behind,
the iron glove of Prussia was unclenched,
elsewhere the music crept, and painting stank -
now our artists hurry to break windows,
as if we had beaten Germany at last.
Grosz' men are one man, old Marshal Hindenburg,
a close-cropped Midas feeling girls gold.
His men never strip, his women always;
girls one meets at a Modern Language Annual,
pushing retirement, and outweighing men;
once the last of them were good for the game all night.
Grosz could swing the old sow by her tits:
the receding hairline of her nettled cunt
caught like a scalplock by a stroke of the brush.

Георг Гросс, он же Жорж Грос (1893-1959) - немецкий художник, иллюстратор, карикатурист. Денди, авантюрист, человек с левыми убеждениями. В 1918 г.
примкнул к спартаковцам. Некоторое время состоял в немецкой компартии (до 1922 г.), посещал СССР, сотрудничал с советскими художниками. Руководил группой немецких дадаистов. Привозил в СССР выставки немецких картин. В Германии сотрудничал с "Симплициссимусом" и коммунистической печатью. Преследовался за нападки на немецкую военщину. С 1932 г. жил в США. Иллюстрировал Доде. Высмеивал нацистов и их спонсоров. Язвил, даже не гнушаясь порнографией. Его работы в немецком Рейхе были запрещены. В Интернете творчество Гросса хорошо проиллюстрировано, что может пояснить сказанное в сонете.

Роберт Лоуэлл   Два фермера
(С английского).

Нос - не задорный, щёки - бритая доска.
Был схож с Веласкесом - каков тот на портрете.
Из Джима вырос в Джеймса. Мак Дональдс - звали дети.
Был просто "Мистером" в пределах городка.
Как крепкий фермер был почтён в газете.
Уж хилый, на лужке попутки ждал, пока
к приюту кто-то не подбросит старика.
Веласкес не ушёл бы прочь, заметя.
О многих стариках всё помню, как могу.
Однажды целый день, в сугробах по колено,
стоял я, зябко с этим дедом на торгу.
Он набавлял хоть цент за каждое полено.
Старик Катон был в Риме тоже знаменитым
как эконом, не прибегающий к кредитам.

Robert Lowell    Two Farmer

A nose flat-bent, no brave, cheeks razored wood
Velasquez' self portrait is James MacDonald,
Jim to grandfather, MacDonald tj the children,
though always Mr. in our vocative.
Having a farmer then was like owning the car....
he sits on his lawn waiting a lift to Old Men's Home -
saying ? Here even the painter's speaking likeness fails;
nor could he paint my grandfather. I've overtaken
most of the elders of my youth, not this one,
yet I begin to feel why Grandpa knelt in the snow
so many weekends with his small grandson
saving his cordwood for a penny a log -
Old Cato, ten years to live, preferring this squander
no his halcyon Roman credits from the Boom.
Old Cato - Марк Катон (234-149 год до н.э.).
Диего Веласкес - испанский художник (1599-1660 гг.).
Grandfather - дед поэта Arthur Winslow. О своей семье и предках поэт более
подробно рассказал в стихотворении Dunbarton.

Роберт Лоуэлл-22 Стихи об истории

Роберт Лоуэлл Бодлер 1 Бездна
(С английского и французского).

С тревожной бездной неразлучен был Паскаль.
Повсюду пропасти: в делах и всяком прочем.
Клянусь, с того и волос мой всклокочен.
Его рвут ветры, сея страхи и печаль.
Вверху, внизу - куда мы ни заскочим -
не тишина, а устрашающая даль:
Бог начертал перстом кромешный фестиваль,
в котором мир необратимо разворочен.
Боюсь уснуть, как будто сон - провал,
где с ужасом поймёшь, что ты совсем пропал...
В окне пугающий бескрайний планетарий.
Ложишься с болью головной на канапе -
завидуешь бесчувственной толпе.
Ни ввек не скрыться от угроз и всяких тварей.

Robert Lowell   Baudelaire 1 The Abyss

Pascal's abyss moved with him as he moved -
all void, alas - activity, desires, words !
Above, below me, only space and shoal,
the spaces, the bat-wing of insanity.
I cuddle the insensible blank air,
I envy the void insensibility
and fear to sleep as one fears a great hole.
On my mind the raised hand of the Ultimate
traces his nightmare, truceless, uniform.
I have cultivated this hysteria
with terror and enjoyment till I see
only the infinite at every window,
vague, captivating, dropping who knows where....
Ah never to escape from being and number !

Роберт Лоуэлл   Бодлер 2 Сосредоточенность
(С английского и французского).

Будь мудрой, Скорбь моя, пожалуйста, не бойся.
Настали сумерки. Не ты ли их звала?
Кому-то в них покой, другим - одно расстройство,
беспутный город обволакивает мгла.
Пока толпа бредёт в своём порочном свойстве:
захвачена гульбой и стоном изошла
под розгами своих нещадных Удовольствий,
дай руку, Скорбь, и прочь из этого угла.
Подальше от людей ! В одежде не по моде
усопшие Года зависли в небосводе.
Из глуби вод встаёт насмешливый Упрёк.
И Солнце - в немощи, смежив под аркой очи.
И долгий саван наплывает на Восток.
Так слушай, милая, шаги отрадной Ночи.

Robert Lowell   Beaudelaire 2 Recollection

Be calm, my Sorrow, you must move with care.
You asked for evening, it descends, it's here;
Paris is coffined in its atmosphere,
bringing some relief and others care.
Now while the common multitude strips bare,
feels pleasure's cat o'nine tails on its back,
accumulating remorse at the great bazaar -
give me your hand, my Sorrow. Let stand back,
back from this people. Look, the defunct year dressed
in period costume crowd the balconies of the sky.
Regret emerges smiling from the river,
the sun, worked overtime, sleeps beneath an arch...
and like along shroud stretched from east to west -
listen, my dearest, hear the sweet night march !

Роберт Лоуэлл   Рембо 1 Богема
(С английского и французского).

Два кулака в двух продранных карманах,
под стать карманам всё прекрасное пальто.
Тебе, о Муза, верный, как никто,
я брёл под небом, весь в амурных планах.
Мои штаны - почти что решето.
Я ж - Мальчик-с-Пальчик, от рифмовки пьяный,
харчился в самых звёздных ресторанах,
Не раз мигнул Большой Медведице - все сто !
В сентябрьский вечер, севши за дорогой,
я слушал звёзды... Капельками грога
роса касалась лба или щеки.
Среди видений я там пел и трогал,
заместо струн, тягучие шнурки,
прижав к груди худые башмаки.

Robert Lowell   Rimbaud 1 Bohemia

I walked on the great roads, my two fist lost
in my coat's slashed pockets; my overcoat too
was the ghost of a coat. Under the sky -
I was your student, Muses. What an affair
we had together ! My only trousers were a big hole.
Tom Thumb, the stargazer. I brightened my steps with rhymes.
My inn was at the Sign of Greater Bear;
The stars sang like silver in my hands.
I listened to them and squatted on my heels,
September twilights and September twilights,
rhyming into the monster-crowded dark,
the rain splashing on my face like cheap wine.
I plucked the elastics on my clobbered boots
like lyrestrings, one foot squeezed tight against my heart.

Роберт Лоуэлл   Рембо 2   Знакомая девушка
(С английского и французского).

В харчевне был силён фруктовый аромат,
от свежей краски стены пахли лаком,
среди бельгийских блюд манили все подряд.
Я там удобно сел и что-то съел со смаком.
Послушал бой часов. Насвистывал в кулак.
Дверь кухни, вдруг открывшись, простучала.
Служанка вышла, шаль накинув кое-как,
причёсана была небрежно, как попало.
Мизинчик трепетал на щёчке мелко-мелко.
И вся - как персик, озорное обаянье.
И, с детским ротиком, по залу заходила.
Взяла, чтоб не мешала мне, тарелку
и прошептала, как в расчёте на лобзанье:
"Вот посочувствуй, щёчку застудила !"

Robert Lowell   Rimbaud 2   A Knowing Girl
("The Tease" - "La Maline)).

In the cigar-brown dining room perfumed
with a smell of fruitbowls and shellac,
I was wolfing my plate of God knows what
Belgian dish. I sprawled in a huge chair,
I listened to the clock tock while I ate.
Then the kitchen door opened with a bang,
the housemaid came in... who knows why...her blouse
half-open and her hair wickedly set. She passed
her little finger trembling across her cheek,
pink and white peach bloom, and made a grimace
with her childish mouth, and coming near me
tidied my plates to make me free...
then - just like that, to get a kiss of course -
whispered, "Feel this, my cheek has caught a cold".

Роберт Лоуэлл   Рембо 3 Спящий в долине
(С английского и французского).

Лохмотья пены серебрятся как на диво.
Река шумит в своём стремленье на простор.
Ложбина - в пузырях: блестят, как кружки пива
пол ярким светом, что родится выше гор.
Там рекрут молодой - с открытым ртом, без каски.
Его затылок утонул в густой траве;
то тёмный кресс-салат над ним склонился в ласке,
чтоб свет не повредил усталой голове.
А ноги - в ирисах. Он спит, лицо в улыбке,
как бледное дитя, укаченное в зыбке...
Природа ! Будь добра к солдату-бедняку:
не дышат ноздри, не вкушают ароматы.
Замёрз. Одна рука к груди его прижата,
а слева - два больших отверстия в боку.

Robert Lowell   Rimbaud 3   Sleeper in the Valley
("Le dormeur du val").

The river sings and cuts a hole in the meadow,
madly hooking white tatters on the rushes.
Light escalades the strong hills. The small
valley bubbles with sunbeams like a beerglass.
The young conscript bareheaded and open-mouthed,
his neck cooling in blue watercress;
he's sleeping. The grass soothes hi heaviness,
he sunlight is raining in his green bed,
baked away the aches of his body. He smiles,
as a sick child might smile himself asleep.
O Nature, rock him warmly, he is cold.
The fields no longer make his hot eyes weep.
He sleep in the sun, hand on his breast lies open,
at peace. He has two red holes in is left side.

Роберт Лоуэлл   Рембо 4   Злосчастье
(С английского и французского).

Весь день в багрянце под картечным шквалом,
которым как заплёван небосвод.
И Император - в голубом и алом -
смеётся видя гибнущий народ.
Безумие внушает генералам
бросать полки на смерть - за взводом взвод.
Природа ! Видишь ли ? - Убитые навалом.
Твоё священное творение гниёт !
И есть Господь, что спит как бездыханный,
не пробуждаемый всеобщею Осанной
и равнодушный к многоцветью алтарей,
но пробуждается от звона пятаков,
что сыплются из стареньких платков
собравшихся в несчастье матерей.

Robert Lowell   Rimbaud 4 The Evil
("Le Mal").

All day the red spit o grapeshot smear
whistling across the infinite blue sky;
before the Emperor, in blue and scarlet,
the massed battalions flounder into fire.
The criminal folly that conspires and rules us
lays hundred thousand corpses end on end -
O Nature, in your summer, your grass, your joy -
you made them, these poor dead men, in holiness !
There's a God who laughs at damask altarcloths,
the great gold chalice, the fuming frankincence.
He dozes exhausted through our grand hosannah,
and wakes when mothers, brought together in pain,
and weeping underneath their old black hat,
give him the big penny hey tied in heir handkerchief.

Роберт Лоуэлл   Рембо 5 Наполеон после Седана
(Гнев Цезаря)
(С английского и французского).

(Рембо, слуга Отчизны, честь её берёг;
боясь спонтанных и ошибочных оценок,
придерживал поток излишне резких строк;
где можно, убирал язвительный оттенок).
Недавний Цезарь близок стал к параличу.
В плену попал в казарму без привычки.
Он двадцать лет гасил свободу, как свечу.
Лицо - как воск. Понадобились спички.
Свобода выжила, а он - как воз на склизе.
Как знать, о чём он мыслит ! - Например,
не выплыл ли из тьмы очкастый Робеспьер ?
Не скачки ль вспомнил и о главном призе ?
Не встречи ли в Сен-Клу с их духом боевым ?...
Зажёг сигару - испускает синий дым.
Robert Lowell   Rimbaud 5 Napoleon after Sedan
("Angry Caesar" - "Rages de Caesar")

(Rimbaud, the servant of the France he saved,
feared the predestined flow of his aesthetic
energies was to use to wrong direction;
he was looking for writing he needn't hate -)
Napoleon is waxy, and walks the barrack's unflowering
garden, a ,lack cigar between his teeth....
a hand once able to stub out liberty.
His twenty year orgy has made him drunk.
Liberty jogs on, the great man stands,
he's captured. O what name is quaking on
his lip ? What plebiscites ? What Robespierre ?
His shark's eye on the horses, the Grand Prix,
accueils at Saint Cloud, their manly vapor...
watching his cigar blue out in smoke.

Роберт Лоуэлл    Свеча, сияние, свет
(С английского).

Хоть оптика мутна, но вас я вижу зорко:
в вас электричество, задорна ваша речь.
Вы - украшение любой из ярких встреч
под грустным солнцем старого Нью-Йорка.
Его слепящий свет способен остеречь.
Порой на окнах ледяная корка.
Немало грустного таит любая шторка:
тому - лечь в землю, а другому скоро в печь.
Что можно углядеть, кромсая артишоки ?
Вот вижу в Лондон убежавших королей.
Меж них племянник самого Нарполеона !
Сигару курит и становится всё злей -
и тат в зеркале, в дыму, его персона.
Смеётся Диккенс, англичане - в шоке...

Robert Lowell   The Light

In the blur of my glasses, you cannot fade -
your ruffle, electricity and your sure tongue...
richer now and much more radical.
The sun lights your windows it will never crash,
this blind snow, this blind light everywhere,
the sad, metallic sunlight of New York
throwing light on something about to die.
This light was familiar in the older cities;
it goes, disclosing less than leaves of artichokes -
a light that blinded kings who fled to London,
where Dickens might have played Napoleon's Nephew
cloaked in cigar smoke and the moans of girls,
a smell of chestnuts like a humidor...
watching exile chew his face from the mirror.

Роберт Лоуэлл   Малларме 1 Лебедь
(С английского и французского).

Безгрешный, удалой, при лучшей из погод,
ужель не сокрушит со всею силой смелой
на озере крылом покров заиндевелый,
откуда, хоть умри, не получался взлёт ?
А в памяти его прошедшее живёт,
когда взлетал он ввысь, красивый и умелый,
и громко воспевал, летя, как угорелый,
свой край, где не знавал ни горя, ни забот.
Он мёрзнет. Нет пути в свободное пространство.
Агонию унять велит ему упрямство,
но стужей взят плюмаж в безжалостный зажим.
Он - в белом под своим светящим в небе тёзкой.
Он впал в надменный сон, суров и недвижим;
стал призраком, навек застынув в позе броской.

Robert Lowell   Mallarme 1 Swan

Does the virgin, the alive, the beautiful day
dare tear for us with a mad stroke of its wing
the hard, neglectful lake hoarding under ice
a great glacier of flights that never fly ?
The swan ruffles, remember it is he,
fortitude that finds no raison to be,
magnificence that gives itself no hope,
for never singing the country where one lives -
the great boredom blazing on sterile winter.
His whole neck shakes in his white agony
inflicted by the space the swan denies,
The horror of the ice that ties his wings,
the brilliance that led him to this grand asylum,
governed by staccato cries of grandeur.

Роберт Лоуэлл   Малларме 2 Дар от поэта
(С английского и французского).

Несу тебе итог моих Едомских* бдений:
птенца без перьев, в шрамах от ранений.
Окно сейчас уже совсем похолодело,
а ночью от огня, как золото блестело.
Но вспыхнула заря, и в новом освещенье
я с горестью смотрю на жалкое творенье.
С усмешкою смотрю, качая головой,
как глянул бы на брак любой мастеровой.
А ты качаешь дочь, присев у колыбели.
Ужасные стихи тебе уж надоели.
Но голос твой звучит, как нежный клавесин.
Ты руку поднесла к груди не без причин.
Ты мудрости полна, как древняя Сивилла,
и лучше б без помех дочурку накормила.

Robert Lowell   Mallarme 2 Gift of a Poem

I bring the child of an Idumean night,
a black thing bleeding, stumbling - its wings are plucked.
Through the window's gold and aromatic fire,
panes frosted by night, alas, and wearisome,
the dawn throws itself upon my sacred lamp -
palms ! It reveals this relic toits father;
I try to cheer it with a hostile smile
that chills our blue and sterile solitude.
Nurse, Mother, with our child's innocence
and your cold feet, welcome this monster birth -
your voice is like viol and harpsichord.
Will your wilting finger press a breast
flowing with solid whiteness, bringing woman
to lip the virgin azure has made hungry ?

Стихотворение было переведено Иннокентием Анненским. В Интернете можно найти
красочные и близкие к тексту автора переводы Марка Талова и Романа Дубровкина.
*Страна Едом (Идумея) упоминается здесь, возможно, в связи с тем, что Стефан
Малларме работал в то время (1865 г.) над своей большой - незаконченной до конца его жизни - поэмой "Иродиада".

Роберт Лоуэлл Стихи-21

Роберт Лоуэлл   Малерб, литератор
(С английского).

Двуличность не была тебе с руки.
Гораций был твоим учителем пуризма.
В твоих стихах не допускались вульгаризмы,
был чист французский, ясен смысл любой строки.
Ты смог затмить других - писавших вопреки.
Ты всем подряд внушал основы классицизма:
такой была твоя оценочная призма -
и c шляпы пели, как скворцы, ученики.
Тебя ничем не подкупили пустоплясы:
ни суемудрием, ни винами, ни свистом.
Ты в письмах поучал людей забыть о гневе:
писал жене, простившей мужа-ловеласа:
"Вы показали всем безбожным кальвинистам
глубь сострадания, подобно Приснодеве".

Robert Lowell   Malherbe, L'Homme de Lettres

The duplicitous opportunism of
the unreconstructible master of plain French -
giving Horatian balance to your vengeance...
fierce and measuring with the best almost,
a winner by tying rivals in the ropes,
verse your chisel to make France a classic.
You took your disciples' measure, and kept them apart,
small enough to sing on the crown of your hat -
lay priest, a find with bantam gaiety
neither wine of abstraction could corrupt -
your last profession of lettres is writing letters,
writing a strayed friend's relenting wife:
"For an atheist Calvinist, you show
depths of compassion reserved the Virgin Mary".

Франсуа Малерб (1555-1628) - придворный поэт короля Анри IV, его жены и сына.
Литературный критик эпохи перехода от стиля барокко к классицизму.

Роберт Лоуэлл   Мильтон в разлуке
(С английского).

Жена, сбежав, была жива по крайней мере.
Звуча на древний лад, проснулся в нём Гомер.
"Рразвод" и "бррак" - гремит язвительное "Эр".
Джон Мильтон, хоть страдал, но пережил потерю.
В разлуке зажил на писательский манер:
узнал о всех страстях на собственном примере.
Представил будто в современном интерьере
историю былой жилицы райских сфер.
Он наградил нас вдохновенными трудами,
придав творениям глубокий мудрый вес.
В Великий день поднимет веки весь народ.
Ослепшие глаза увидят синь небес.
Восторженный щегол зажжёт повсюду пламя -
и вспыхнут все леса, растает вечный лёд.

Robert Lowell   Milton in Separation

His wife was no loss to the cool and Christian Gomer,
blind, paraphrasing Latin and pronouncing
divorce and marriage with hard, sardonic R's.
Through the blank strain of separation, he learned
he only cared for life in the straits. Her flight
put a live elbow in his marble Eve;
she filled a thirst for emptiness -
when she struck, he fell hookloose from her fireflesh,
free to serve what wooed him most, his writing,
the overobsession posterity must pay
on the great day when the eyelids of life lift,
and blind eyes shiver in the draft of heaven,
and goldfinch flame in the tinderbush -
to set the woods on fire and warm the glacier.

Джон Мильтон (1608-1674) - английский поэт, полемист, политик, мыслитель.
Был трижды женат, две первые жены рано умерли, третья его пережила. Последние
годы жизни перенёс в бедности.
В этом сонете Роберта Лоуэлла время сжато и бежит ускоренно.
Первая жена на время его покинула, когда ему было всего 36 лет. Великие произведения: "Потерянный Рай", "Возвращённый Рай", "Самсон-борец" - были написаны в пожилом возрасте, когда Мильтон был совсем слеп.

Роберт Лоуэлл   Сэмюэл Пипс
(С английского).

Cэм Пипс был дельный малый, но набожный чудак.
Отлично знал, что надобно для флота -
про грузы: лес, пеньку; про марсы и про шкоты;
а что до тканей, знал, какую брать на флаг.
Насчёт жены, привык, что ей всегда охота
бранить прислугу, прятать денежки в кулак
и проклинать весь католический бардак...
Но сам легко менял духовные оплоты,
как Чарлз Второй, но вон за грани - ни на шаг.
Твердил: "Мне повезло, но я тружусь не мало"...
Соблазнов не избег. Они влекли все разом.
Молясь и каясь бросил пить среди гуляк.
Но прелесть дамская его всегда смущала.
Имел изменчивый, но всем заметный разум.

Robert Lowell   Samuel Pepys

A modern, except for double Sunday prayers,
Samuel Pepys knew what made the Navy float,
how to measure the baulks of timber, test hemp
for fray, what cloth could fly the English flag,
what made his wife fray, her butter fingers with money,
on sufferance with her servants, her screwy periods
timed with her crushes on the Church of Rome.
Pepys was a religious stroller like Charles II,
old music. with no swerving for transcendence.
"Chance without merit brought me in, only work..."
He kept a sensual man's respect for sin.
By tears and prayers he cured himself of drink,
but not of glutting a woman with a look -
an inconsequential, not Hermetic, mind.

Сэмюэл Пипс, он же Пепис (1633-1703), автор интересного личного дневника за 1666-69 гг., который он вёл стенографически, недоступно для других. Дневник был прочитан и опубликован в 1825 г. и стал популярным и ценным источником сведений о жизни Лондона в тот период: чуме, пожаре, войне с голландцами, придворных развлечениях... Пипс, сын портного, стал чиновником в морском ведомстве и постепенно, повышаясь в чинах, превратился в ценнейшего строителя морского флота, опору короля Карла II,затем Якова II; избирался в парламент, попадал в заключение по разным наветам, был президентом Королевского научного общества, дружил с Ньютоном и Бойлем. Был женат на дочери нищего иммигранта-гугенота Елизавете Сен-Мишель, но жизнь окончил как католик.

Роберт Лоуэлл   Джон Грэм из Килликранки
(С английского).

Отлов лососей - спорт шотландских молодцов.
Художник мог бы накопить хоть целый ворох
закатов, зорек, скал, рыбалок на озёрах,
да птичьих стай: и взрослых чаек и птенцов.
Немало нас в горах, шотландских удальцов.
В глуши легко найти не слышавших про порох,
но мы едины были в смелых уговорах:
просили старшего скорей вести бойцов...
Британцы были в красном да в шотландке -
у нас была лишь пара башмаков на клан.
Мы встретились в ущелье Килликранки...
Вождь вскинул грозный меч, да в латах был изъян.
Мы выиграли бой... А он погиб отважно,
сказав: "Коль жив Король, всё прочее не важно !""

Robert Lowell   John Graham at Killiecrankie

"The Scotch Lords had the means to salmon fish,
the painter skill to paint then killing salmon,
sunrise or sunset, gray crag and brawling tarn,
poachers stripped, gashed, parceled to the birds....
If we do not fight, we had better break out and die.
In the Highlands, wherever war is not a science,
we humbly ask for nerve in our commander.
Ours kicked off the one pair of shoes in the clan
to marsh us barefoot. The British drank the grass;
torrents of their redcoats and tartans raving down
the valley to the gorge of Killiecrankie…
He waved his sword and opened gap in his breastplate;
he won the battle, lost his life and Scotland.
If it's well with he King, it matters little to me".

Рассказано об одном из эпизодов 2-й ("Славной") английской революции. Бой состоялся 27 июня 1689 г. Встретились войска Вильгельма Оранского и якобиты, в основном шотландцы под водительством Джона Грэма (Грэхэма), виконта Данди. Якобиты в этом бою победили, но в последнюю минуту боя их предводитель был убит пулей, попавшей в брешь под грудной пластиной лат. Вскоре британцы выиграли новое сражение и победили в войне, заняв всю Шотландию.

Роберт Лоуэлл   Версаль
(С английского).

Версальским летом позади больших куртин
в разложенных кострах сгорает конопля,
зелёным дымом угощая короля, -
он - будто в небесах и ярок, как павлин.
Нет революции, и дожил до седин.
А сад завёл, каких не видела земля:
квадраты, конусы, шары и кренделя...
Из знатоков не придерётся ни один.
Такая красота была бы Раю впору.
В руках два камня держит дряхлый властелин:
тут метка "лево"; на другом, конечно, "право".
В зеркальном зале, как поднимут кверху шторы,
король, хоть Солнце, но совсем не исполин...
так вдруг затанцевал, нанюхавшись отравы.

Robert Lowell   Versailles

Smoke weakens the brilliant summer of Versailles;
marijuana fires fume in the King's back yard.
He breathes the green dust of the end of life,
as though he were in heaven - he peacock spins,
the revolution hasn't evolved to the King,
his cubist garden is square and cone and ball,
no imperfection to aid imagination.
Heaven might be this simple if we could go there,
and see the Sun-King spit into the wind of Versailles;
he cannot ell his left hand from the right,
he hold up two smooth stones, marked left and right....
In the Hall of Mirrors, the heavy curtains lift,
a head higher, two heads, than the old shrunk dying King -
and dance spontaneously in the atheist air.

Роберт Лоуэлл     Поэт
(С английского).

Он скалил зубы - берегись лихой чужак !
Бывало, на девиц лишь бросит беглый взгляд -
да что с них взять - как пташки улетят.
Ревниво сохранял семейство да очаг.
Жену ценил; считал весь век продлится брак.
Красавица - Увы ! - скончалась в шестьдесят.
Но для него был свят и впредь её диктат:
желая остеречь, давала тут же знак.
Не заводила ли от мужа в тайне друга ?
Писатель мог поклясться: нет и нет !
Ценила всех, кого он знал, не дюже.
С ней не сравнялась новая супруга.
Поставит Харди ночью свой велосипед -
и в кабинет войдёт по лестнице снаружи.

Robert Lowell   The Poet

His teeth splayed in a way he'd notice and pity
in his closet enemies or friends.
Youth held his eye; he blinked at passing beauties,
birds of passage that could not close the gap.
His wife was high blooded, he counted on her living -
she lived past sixty, then lived on in him,
and often when he plotted lines, she breathed
her acrid sweetness past his imaginings.
She was still a magnificent handle of a woman -
did she have her lover as a novelist wished her ?
No - hating someone nearer, she found her voice -
no wife so loved; through Hardy, home from cycling,
was glad to climb unnoticed to his study
by a circling outside staircase, his own design.

Томас Харди (1840-1928) - знаменитый английский писатель-романист, драматург, поэт. Первая его жена Эмма Лавиния Гиффорд. Брак продолжался с 1874 г. по 1912 г.
Вторая жена Эмили Флоренс Дагдейл. Писала рассказы. Была на сорок лет моложе мужа. Всё, сказанное в сонете можно рассматривать как не слишком деликатную шутку.

Роберт Лоуэлл   Росомаха, 1927
(С английского).

Откуда смог я разузнать про росомах ? -
у Сетон-Томсона описана Канада.
В учебниках, в картинках из детсада -
багровая заря и всё вокруг в снегах.
Бурильный деррик-кран, стальная эстакада.
Сминая в снегоступах белый прах,
след стаи обнаружив, впопыхах
шагает бравая охотничья бригада.
И вскоре волк в капкан попался, как в тиски.
Представьте только ужас и тревогу !
А росомаха - вслед за ним, в такой же пресс.
Что ж станется: убьют ? Поступят по-людски ?
Уже сама себе почти отгрызла ногу.
Нет ! Взяли в плен. О благодетельный прогресс !

Robert Lowell   Wolverine, 1927

What did I know about the wolverine,
the Canada of Ernest Seton Thomson,
first great snow in the schoolbook, a Cartesian blank ?
At the edge of the rumpled sky, a too-red glow,
a vertical iron rail, derrick or steeple,
trappers freighting on snowshoes through the snow,
track of the wolfpack wheelsaw to the church -
no need for preachers to tell me wolves eat meat,
improve the terror of the first trapped wolf....
The wolverine, no critic of frontier justice,
learning the jaws meant him, was greatly tested,
hesitating to chew off his foot,
tasting the leisure of his double-choice...
our first undated leap in evolution.

Роберт Лоуэлл   C порезом на щеке
(С английского).

Упрямый Аль Капоне, безбожный местный плут,
ценой на самогон мог запалить Чикаго.
"Забавно, в чудаках столь глупая отвага,
что в конкуренты к нам без устали идут".
Смотрел, как на канатах танцует мелкий люд;
с презрением смотрел, как бьётся та салага,
почти что ни за грош - большим сомам во благо...
Был Малым Цезарем, зато богат и лют.
Другого мог убить. Он не был либеральным.
Своей "империи" отчаянно служил.
Но что ни делай, подлежит переоценке.
Грёб золото - а стало вдруг сусальным.
"Империя" его пошла в распыл.
Сообщники в тюрьме его прижали к стенке.

Robert Lowell   Scar-Face

By Lake Erie, Al Capone could set
his price on the moonshine that enflamed Chicago -
"Funny thing, in this our thing, a man
in this line of business has too much company".
He watched black and white men walk the tightrope,
and felt a high contempt for them all - poor fish,
sweating themselves to death for a starvation wage.
Little Caesar, like Julius Caesar, a rich man
knifed by richer. A true king serves the realm,
when he's equal to the man who serves his meal;
a gentleman is an aristocrat on bail....
Splendor spread like gold leaf in your hand, Al,
made in the morning and by midday hard,
pushed by your fellow convicts to the wall.

Роберт Лоуэлл    Квартира мелкого миллионера, Чикаго
(С английского).

Здесь больше копии: картины да хрусталь.
Французский интерьер. Он выглядит богато.
И sans rigueur журча звучит соната.
Стоит, хоть детский, но большой рояль.
Тут бюстик славного творца, чьё имя свято
(то Шуберт - по размерам как медаль -
хоть не понять, к чему о нём печаль)
под фотографией, что вроде пестровата.
Жена хозяина - как дама у Бронзино.
На ней старинный выразительный наряд.
А за окном к причалу лодочки прижаты.
По улицам, шурша, несутся лимузины.
Две цилиндрические башенки стоят.
А в спальне дочери - забавные плакаты.

Robert Lowell    Little Millionaire's Pad, Chicago

The little millionaire's is a sheen of copies;
at first glance most everything is French;
a sonata scored sans rigueur
is on a muddy-white baby grand piano,
the little plaster bust on it, small as a medallion,
is Franz Schubert below the colored blow-up
of the master's wife, executive-Bronzino -
his frantic touch to antique her ! Out the window,
two cunning cylinder apartment towers -
below the apartments, six spirals of car garage,
below the cars, yachts at moorings - more Louis Quinze
and right than anything of the millionaire's,
except the small daughter's bedroom, perfect with posters:
"Do not enter. Sock it to me, Baby".

Роберт Лоуэлл -20 Сонеты об истории

Роберт Лоуэлл-20   Данте 1
(С английского).

Что чёрное, что белое для Бога, -
об этом Данте не особо пёкся.
Не строил из себя большого ортодокса.
Политиков классифицировал не строго.
Не стоит удивляться парадоксу,
что сир Брунетто в качестве итога
в конце пути дошёл до адского порога
и угодил в огонь, что там нещадно жжётся -
умчался, при своем возвышенном таланте,
как кто-то прыткий за зелёным платьем мчится:
бледнеет зелень - тем заманчивей девица.
Вот так любовь и Бог в Верону гнали Данте.
Короче стали дни. Зимою было не до нег.
Мороз бросал на землю белый снег.

Данте - Дуранте дельи Алигьери (1265-1321).
Брунетто Латини (1220-1294) - флорентийский политик, дипломат, учёный-энциклопедист. Практически первый наставник Данте. Автор книги "Il Teso" ("Сокровище"). По существу это полезная средневековая энциклопедия. Автор поэмы "Теsoretto". Это как бы предшественница дантовской "Комедии", которую Боккачо назвал "Божественной".

Robert Lowell   Dante 1

In his dark day, Dante made the mistake of treating
politicians as if they belong to life,
not ideology. In his vision
his poor souls eclipse the black and white of God.
A man running for his life will never tire:
his Ser Brunetto run through hell like one
who run for the green cloth through green fields
at Verona, looking more like one
who won the roll of cloth, than those who lost....
All comes from a girl met at the wrong time,
losing her color as she fared and brightened;
God and her love called Dante forth to exile
in midwintertime cold and lengthening days,
when the brief field frost mimics her sister, snow.

Роберт Лоуэлл   Данте 2
(С английского).

Мы - как соперники, как в спарринге партнёры.
Ах, если б стать во всём разумней, наконец !
Законный долгий брак, и в нём любви - конец.
Приевшийся ландшафт, лишь пустоши да горы.
Но вот звезда в ночи взволнует наши взоры,
и вслед забьётся в унисон чета сердец.
Жаль, следом будет тьма, и ты - мертвец...
Но Данте видел свет, что прожигал все шторы.
Был предан дивной Беатриче неустанно.
Хоть адский жар, хоть ледяные холода,
любовью колдовской пленён был навсегда -
но слишком поздно, либо слишком рано...
А в браке - после - страсть поэта не терзала:
ожгла не молния, а крошечные жала.

Robert Lowell   Dante 2
Torn darlings and professional sparring partners,
will we ever grow wiser and kinder in
the exercise of marriage - its death
like this summer landscape chilling under
the first influence of the evening star
Winking from green to black - our bodies, black
before we even know that we are dead.
Dante loved Beatrice beyond his life,
with a loyalty outside anywhere;
all icy pandemonium....a girl
too early his enchanter and too late,
the hour half-over when every star was shining -
lightning piercing his marriage's slow fire,
some brightest prong, antennae of an ant.

Роберт Лоуэлл   Данте 3 Буонконте
(С английского).

"Меня никто не поминает уж давно".
"Но ты ж исчез, пропал при Кампальдино ?
И тела не нашли". - "Дошёл до Казентино,
где Арчиано зваться Арно суждено.
Война проиграна. Всё горло - как рванина.
Кровь хлещет, как пролитое вино.
Воззвал: МАРИЯ ! Как же мне темно -
ослеп; теряю речь, близка кончина...
Не скрою ото всех, кто жив под божьим кровом,
что дьявол с ангелом пустили когти в ход,
сражались за меня: кто душу заберёт -
кому достанусь со своим предсмертным словом.
Когда ж волнах скрестить я руки захотел,
поток разнял их врозь: креста не потерпел".

Robert Lowell   Dante 3 Buonconte

"No one prays for me...Giovanna or the others".
What took you so far from Campaldino
we never found your body ? "Where the Archiano
at the base of the Casentino loses its name
and becomes the Arno, I stopped running,
the war lost, and wounded in the throat -
flying on foot and splashing the field with blood.
There I lost sight and speech, and died saying Maria....
I'll tell you the truth, tell it to the living,
an angel and devil fought with claws for my soul:
You angel, why do you rob me for his last word ?
The rain fell, then the hail, my body froze,
until the raging Archiano snatched me,
and loosened my arms I'd folded like the cross".

Буонконте - воин, сын другого воина Гвидо де Монтефельтро, оба из стана гибеллинов. Данте сражался в армии гвельфов. Был их противником.
В "Божественной Комедии" Данте встречает тень Буонконте.
Кампальдино - место кровопролитной битвы 11 июня 1289 г., где победили гвельфы
Арчиано - горный поток, исток реки Арно.
Казентино - живописная гористая местность в Тоскане, ныне национальный парк.

Роберт Лоуэлл Данте 4     Паоло и Франческа
(С английского).

Она сказала: "Что за лютая напасть
вдруг вспомнить в горести про время без заботы.
Едва задумаюсь, и слёзы лить охота.
Как зародилась наша гибельная страсть ?
Вдвоём читали про беспутство Ланселота.
Был волен, да попал любовнице во власть...
А наше чтение - возьми да угораздь ! -
Сомкнули взоры и попали как в болото,
в глубокую безвылазную грязь.
Две жертвы соблазнительного чтенья:
он губы целовал мне без стесненья,
наедине, попасться не боясь.
Дал книгу Галеот, способный на интриги...
В тот день мы больше не касались книги".

Robert Lowell Dante 4     Paolo and Francesca

And she to me, "What sorrow is greater to us
than returning from misery to sweet time ?
If you will know the first root of our love,
I'll speak as one who must both speak and weep.
On that day we were reading on dalliance
of Lancelot, and how love brought him down;
we were alone there and without suspicion,
often something we read made our eyes meet -
we lost color. A single moment destroyed us: reading
how her loved smile was kissed by such a lover.
He who never will be divided from me
came to me trembling, and kissed my shaking mouth.
That book and he who wrote it was a bawd,
a Galahalt. That day we read no further".

Роберт Лоуэлл Данте 5     Ветер
(С английского).

Ночь, воя с ветром над жильём, гуманна.
Франческа мрак в душе сумела побороть -
хоть в ней была чужая церкви плоть
да чувства - не сказать, что невозбранны;
те самые, что в нас вселил Господь.
А сладости любви - так всем они желанны.
Так женщина гребла, как в лодке, - неустанно,
хоть тысячи заноз старались уколоть.
Вот и улитка ползает, слепая,
чтоб рожки выставить на свет и на тепло.
И вот бородачи в садах Аллаха
ласкают обнажённых гурий Рая:
два дня любви потом, раз в жизни не везло,
а после вечность для отчаянного праха.

Ветра вздувают пламя, они его и гасят.

Robert Lowell Dante 5   Wind

The night blowing through the world's hospital is human,
Francesca's strife and monotony blown
by the folly of Christendom that loathed her flesh -
seed winds, the youthful breath of the old world,
each a progression of our carnal pleasure
and a firm extension of the soul....
The girl has been rowing her boat since early morning,
hard riding has never blistered her agile thighs.
The snail, a dewdrop, stumbles like the blind,
puts out his little horns to fill the sun.
In the garden of Allah, man still wears the beard,
the women are undressed, accepting love....
They loved if one or two days of life meant much,
then an eternity of failed desire -

wind fed the fire, a wind can blow it out.

Роберт Лоуэлл   Герцог де Гиз
(С английского).

Где слабнет сцепка, там каменья рухнут вниз...
Приятно быть всегда ярчайшим из примеров,
меж множества друзей - достойных юных пэров,
жить радостно и брать в боях лишь первый приз !
Короны жаждавший герой Анри де Гиз,
вождь верных папскому престолу кавалеров,
рискнул пройтись вдоль королевских интерьеров,
а друг-король послал убийц из-за кулис.
Анри был славен в злом и строгом амплуа:
берёг семейный свой очаг от адюльтера.
Был мстителен, и в нём была отвага.
Как выглядел ? Я видел склеп его в Блуа.
Живот был вроде плодоносной сферы...
Но от толпы убийц не выручила шпага.

Robert Lowell   Duc de Guise

The grip gets puffy, and water wears the stones -
O to be always young among our friends,
as one of the countless peers who graced the world
with their murders and joie de vivre, made good
in a hundred aimless amorous bondages....
The irregular hero, Henri, Duc de Guise,
Pope and Achilles of the Catholic League,
Whose canopy and cell I saw in Blois -
just before he died, at the moment of orgasm,
his round eyes, hysterical and wistful,
a drugged bull breathing, a cool, well-pastured brain,
the muscular slack of his stomach swelling
as if he were pregnant...his small sword unable
to encircle the circle of his killers.

Герцог де Гиз (1550-1588) - Анри Лотарингский, 3-й герцог де Гиз, принц Жуанвиль.
С юных лет избрал военную карьеру. В 16 лет уже успешно сражался в Венгрии против турок. В дальнейшем одержал ряд побед, отличился при осаде Орлеана.
Ярый католик. Непримиримый враг гугенотов, тем более потому, что теми был убит
его отец. Один из инициаторов кровавой Варфоломеевской ночи. Возглавил "Святую
Лигу" - тайный и сильный союз католиков. Искал поддержки у римского папы и за
рубежами Франции. Претендовал на королевский трон, за что был убит королевскими
гвардейцами Генриха III. Анри де Гиз - персонаж нескольких романов Дюма, в том числе "Графиня Монсоро", "Сорок пять"... Об убийстве этого герцога Дюма не написал.

Роберт Лоуэлл   Жена Анри Четвёртого
(С английского).

На драчки для забавы я резва.
Бывало, поругаемся, но в меру.
Вся в жемчугах, добром забиты шифоньеры.
А ночью косточки трещат - едва жива.
Виню подушки, но - конечно - не права.
Шутя сказала мужу, будто кавалеры
с небес ночами лезут сквозь портьеры...
Я - пташка, королю полсотни лет плюс два.
Из-за моих капризных настроений,
измучившись, мой муж из Лувра уезжал,
спал в городе один - при всей своей красе.
Как все монархи опасался покушений.
Его прикончил даже не кинжал:
кухонный нож убийца отточил на колесе.

Robert Lowell   The Wife of Henri Quatre 1

"O cozy scuffles, soft obscenities,
wardrobes that dragged the exchequer to its knees,
cables of pearl and crazy lutes strung tight -
tension. groin and backbone ! Every night
I kicked our pillows and embroidered lies
to famish the King's purse. I said his eyes
few kiting to my dormer from the blue.
I was a sparrow. He was fifty-two....
Alas, my brutal girlish moodswings drove
my Husband, wrenched and giddy, from the Louvre,
to sleep in single lodgings on the town....
He feared the fate of kings who died in sport;
murder cut him short -
a kitchen-knife honed on carriage-wheel".

Роберт Лоуэлл   Жена Анри Четвёртого 2
(С английского).

Я не в расстройстве, я гоню кошмарный сон:
вслед одному, идёт другой сезон.
Версалю не бывать без господина -
на смену мужу выкормила сына.
Всё для него: держава, скипетр, отчий трон.
И даже пусть меня он гонит вон.
Я - с ним, ведь я - его взрастившая лозина.
Есть верный друг - и не сломаюсь без причины.
А время провести желаю, всё же, всласть.
Прославленный супруг Анри !
Ты был любителем сражений и охоты.
Теперь в стране, где ты утратил власть,
на всё поснисходительней смотри.
Без всяческих страстей спи тихо, без заботы".

Robert Lowell   The wife of Henri Quatre 2

"I show no emotion, king must follow king;
the season circle, fall to laughing rings
of scything children. I rock my nightmare son,
I see his dimpled fingers clutch Versailles,
take ball and scepter; he asks the Queen to die.
And so I press a lover's palm to mine,
I am his vintage and his living vine,
oozing, entangling...a moment, a moment, a moment -
even a queen must divert her precious time.
Henri Quatre - how you used to look
for blood and pastime ! If you ever loved
in this Kingdom where you let your scepter drop,
pardon the easy virtues of the earth....
Your great nerve gone, Sire, sleep without care".

Повествование ведётся от лица Марии де Медичи (1573-1642), дочери флорентийского
банкира; с 1600 г. - жены Анри Наваррского, будущего французского короля Анри IV
(1553-1610). Её сын Луи XIII правил во Франции с 1610 г. по 1643 г. Свою мать
Марию он дважды удалил от двора в 1617-22 гг. и в 1631-42 гг. за вмешательство
в дела правления.

Роберт Лоуэлл    Гонгора: Потерянная Испания
(С английского).

Век рушится, везде одни руины.
На отчем доме плесневеет кров.
Замшели влажные стволы боров.
На валунах - подтаявшие льдины.
Без солнца - безотрадные картины:
луга - без трав, проплешины паров,
в садах - лишь гниль несобранных даров,
пасётся заморённая скотина.
Вхожу в свой дом - а негде сесть и лечь:
там паутина, мебель в беспорядке.
Клюка погнулась - не послужит впредь.
Густою ржавчиной покрыт мой меч.
Не схватишь - нет уж больше рукоятки.
Мне всё, язвя, твердит, что должен умереть.

Robert Lowell     Gongora:   Spain Lost

Mire los muros de la patria mia

I saw the musty shingles of my house,
raw wood in place once, now a wash of moss
eroded by the ruin of the age
turning all fair and green things into waste.
I climbed the pasture. I saw the dim sun drink
the ice just thawing from the bouldered fallow,
scrub crowd the orchard, seize the summer's yield,
and higher up, the sickly cattle below.
I went in my house. I saw how dust
and revel had devoured its furnishing;
even my stick was withered and more bent,
even my sword was coffined up in rust -
there was no hilt left for my hand to try.
Everything ached, and told me I must die.

Роберт Лоуэлл     Гонгора: Гробница Кардинала Сандоваля
(С английского).

Часовня, где стоит суровая гробница -
успех строителя, очарованье глаз.
Покуда строилась, порфир тупил алмаз
и всем напильникам пришлось сточиться.
На гладком камне, будто на странице,
читай, приезжий гость, почтительный рассказ
о том, какой герой, дививший свет и нас,
здесь лёг, как сердце перестало биться.
Он подчинялся только лишь себе -
опора короля, несокрушимый князь.
Внимательно читай бессмертные скрижали...
Все пять лазурных звёзд в его гербе,
на поле золотом, упрямо вверх стремясь,
возносят в небо имя Сандоваля.

Robert Lowell   Gongora, Tomb of Cardinal Sandoval

This chapel that you gaze at, these stern tombs,
the pride of architecture...Ah traveller,
diamonds were blunted on this porphyry,
the teeth of files wore smooth as ice - this vault
seals up the dust of one who never let
the earth oppress him. Whose ? If you would know,
stay and study this inscription. Words
give marble meaning and a voice to bronze.
Generous devotion binds this urn
with majesty and with propriety
to the heroic ashes of Sandoval,
who left his coat of arms, once five blue stars
on a gold field, to climb with surer step
through the blue sky, and scale the golden stars.

Луис де Гонгора-и-Арготе (1561-1627) - испанский поэт эпохи барокко.

Франсиско Гомес де Сандоваль-и-Рохас (1553-1623) - граф, маркиз, 1-й герцог де
Лерма с 1599 г. Кардинал с 1618 г. (Михаил Юрьевич Лермонтов безосновательно
посчитал себя одним из потомков семейства Лерма). Сандоваль был любимцем короля
Филипа III, не способного управлять государством, был его полномочным и всесильным премьер-министром. Вёл длительную разорительную войну в Нидерландах.
Довёл в 1607 г. государство до банкротства. В 1609-11 гг. изгнал из страны морисков (крещёных мавров), плативших немалые налоги, в итоге была разорена
Валенсия. Стяжал капитал в 44 миллиона дукатов. Собрал внушительную коллекцию
картин и других ценностей. Всячески поддерживал церковь. Когда попал в опалу,
был поддержан Римским Папой и стал кардиналом. Новый король Филип IV и новый
фаворит Оливарес взыскали с него миллионный штраф. От других санкций Сандоваль
избавился благодаря Папе.

Роберт Лоуэлл - 19 Сонеты об истории

Роберт Лоуэлл-19   Ганнибал 1   Треббия
(С английского).

Суровая заря глядит с отрогов гор.
И Треббия шумит, бурлива и багрова.
С утра поят коней, а всадники готовы
по зову звонких труб дать римлянам отпор.
Хоть спорит Сципион и лжёт авгурский хор,
погода - никуда и небеса суровы,
но сам Семпроний твёрд, а ликторы – по слову -
поднимут топоры и выкажут задор.
На небе - будто кровь - огни-протуберанцы.
Горят селения примкнувших к африканцу.
И слышно, как вблизи трубит взъярённый слон.
Упорный Ганнибал - в своём военном стане.
Он верит в свой триумф. Вот конный эскадрон.
Пехота - вслед за ним. Идут карфагеняне.

Robert Lowell   Hannibal 1   Roman Disaster at the Trebbia

The dawn of an ill day whitens the heights.
The camp wakes. Below, the river grumbles and rolls,
and light Numidian horsemen water their horses;
everywhere, sharp clear blasts of the trumpeters.
Though warned by Scipio, and the lying augurs,
the Trebbia in flood, the blowing rain,
the Consul Sempronius, proud of his new glory,
has raised the axe for battle, he marshes his lictors.
A gloomy flamboyance reddens the dull sky,
Gallic villages smoulder on the horizon.
Far off, the hysterical squeal of an elephant....
Down there, below a bridge, his back on the arch,
Hannibal listens, thoughtful, glorying,
to the dead tramp of the advancing Roman legions.

В основу этого стихотворения положен известный сонет Хосе-Мариа де Эредиа.

Роберт Лоуэлл   Ганнибал 2   Жизнь
(С английского).

Кинь Ганнибала на весы - в нём мало фунтов.
Вся Африка была мала тому вождю,
хоть в ней есть место даже редкостным слонам,
каких он вёл из Эфиопии в Европу.
Он шёл сквозь Пиренеи, не устрашился Альп.
Пусть было множество препятствий на дорогах -
Италия пред ним ! Но путь не завершён:
Рим жив ! Над Форумом нет стягов Ганнибала.
Что за лицо для живописца ! - Но одноглаз.
Прославлен !- Но как другие, бывал и бит.
Итог: слуга царька, пыхтящего прожёры...
Сам выпил яд да умер....Давай, чудак, ступай
сквозь Альпы и Тибет ! Стань пурпурной картинкой
для школяров. Пусть обсуждают-восхваляют.

Robert Lowell   Hannibal 2 The Life

Throw Hannibal on the scales, how many pounds
does the First Captain come to ? This is he
who found the plains of Africa too small,
and Ethiopia's elephants a unique species.
He scaled the Pyrenees, the snow, the Alps -
nature blocked his road, the derricked mountains....
Now Italy is his. "Think nothing is done,
till Rome cracks and my standards fly in the Forum".
What a face for a painter; look, he's a one-eye.
The glory ? He's defeated like the rest,
serves some small tyrant farting off drunken meals...
and dies by taking poison...Go, Madman, cross
the Alps, the Tibet - be a purple patch
for schoolboys, and their theme for declamation.

В качестве основы для этого сонета Роберт Лоуэлл выбрал отрывок из
десятой сатиры древнеримского поэта Ювенала.

Роберт Лоуэлл     Конец саги
(С английского).

Кримхильда кричала: "Друзья да слуги !
Мы больше не выпустим их из зала,
и если упустим, так всё пропало:
убьют нас, как только остудят кольчуги".
И видит: там трупы, с них кровь побежала.
А кто ещё жив в том пылающем круге,
те пьют эту кровь в предсмертной натуге,
чтоб кровь эта, вместо вина, охлаждала.
Все лица врагов перепачканы кровью...
Пытаются павших отнять у огня,
но "Beines brichts, Herzen nichts" -
что тронешь, всё жжётся.
Пусть силятся выйти, вопя и стеня...
Над пепелищем Кримхильда смеётся:
"Уже не будет в их сагах злословья !"

Robert Lowell     End of the Saga

"Even if they murder the whole world,
we'll hit them so hard, they'll never tell the story".
Kriemhild was shouting, "If they get to the air
and cool their coats of mail, we will be lost".
When the great hall was fired, we saw them kneel
beside their corpses, and drink the flawing blood -
unaccustomed to such drink, they thought it good,
in the great heat, it tasted cooler than wine.
They tried to lift their brothers from the fire,
they found them too hot to hold, and let them drop.
"O why are we so wet with our lifeblood ?
Beines brichts, Herzen nichts…."
Kriemhild on horseback laughs at hem, as well she may,
the house is burned, and all her enemies killed.

Кримхильда - центральный женский персонаж средневекового эпоса "Песнь о Нибелунгах". Роберт Лоуэлл не следует известным вариантам текста - создаёт свой.

Роберт Лоуэлл     Элоиза и Абеляр
(С английского).

В нём был глубокий философский дар -
и молодая Элоиза увлеклась:
как кошка с карпом завязала связь
Упрямым духом задышал с ней Абеляр.
Его шпыняли, нанесли лихой удар,
судили, книгу жгли, затаптывали в грязь,
но Элоиза, устояв, до смерти не сдалась,
Весь мир узнал ей бесстрашный жар.
Шли диспуты: шумел нешуточный базар.
В церковных распрях доходило до экстаза.
Лишь Аристотель был у парочки в резерве,
но Абеляр служил познанью, как Минерве.
Лишь нехотя терпел его Святой Бернар.
Он сам не отступил от мистики ни разу.

Robert Lowell     Eloise and Abelard

We know what orthodox analysis
could do with her, the talented, the taloned
cat hooked on the cold fish of Abelard.
They were one soul, but now her mind is dust,
and his assaulted ember is extinct.
After his imprisonment, energy came
to the woman such as she had never known,
sprinkling Paris like a fresh flow of blood,
old Sorbonne argot, shit on Saint Barnard
in love with his voice and sold to the police....
Abelard's tortured debater's points
once flew to the mark, feathered with her ecstasy,
and stamping students, then he fell like lightning,
in love with the dialectic, his Minerva.

Пьер Абеляр (1073-1142) - философ, проповедник, поэт, музыкант.
Элоиза (1100-1164)- его жена, образованная женщина, настоятельница монастыря.
Святой Бернар (1090-1153) - богослов, авторитетнейший церковный деятель начала
XII века.

Роберт Лоуэлл Армия Немурского герцога
(С английского).

Йейтс нас предостерёг, и не лукаво,
чтобы не путали, где палец, где морковка:
где просто мелочь - рекогносцировка,
где грозная война для мести и для славы.
Немурские войска в поход шагали браво:
наёмникам была к лицу экипировка,
у итальянцев есть природная сноровка,
и с ними стадо коз вели для их забавы.
Немурский герцог - как его по имени ? -
меж полководцев был почти Наполеон:
ценитель раззолоченных попон,
постиг достоинства любого вымени.
Вопрос: какую ждали дань войска и он,
когда вошли в захваченный Лион ?

Robert Lowell Army of the Duc de Nemours

Yeats anxiously warned us not lend a high
degree of reality to the Great War.
There are wars and wars, and some are high-notes
on scale of sexual delirium
running the gamut of Moses' anathemas:
wantonness, sodomy, bestiality.
I am a Catholic because I am a wanton.
Italian mercenaries besieging Lyons
for the Duc de Nemours hazzaed great flocks
of goats before them - no billies, two thousand udders
decked out in green sportscoats fringed with gold.
They served a sound man for a mistress. Small war,
one far distant from our army mascots -
but who will tell us now what Lyons paid ?

Роберт Лоуэлл   Кентербери
(С английского).

Здесь рыцари лежат. Иной в турнире пал.
Всю жизнь играли в шуме, да в дыму.
Дрались за женщин. Затевали кутерьму.
Любой на бой с собой хоть чёрта вызывал.
Вот Чёрный Принц, сжимающий миссал -
в доспехах каменных: "Да будет по сему !"
Жестокая рука протянута во тьму.
Был набожен - и беспощадно убивал.
Любая доблесть натыкалась на отпор.
Иной паломник спросит в Кентербери:
"Что я увижу здесь, включив воображенье ?" -
Вот славный генерал - о нём шумит сыр-бор,
и прочих не сравнить с ним в доблести и вере.
Тут древность, и века - все камни без движенья.

Robert Lowell     Canterbury

Regret those jousting aristocracies,
war-bright, though sportsmen, life a round of games;
sex horsed their chivalry, even when
the aggressor was only artless dragon....
The Black Prins clamps a missal in his hands,
rests, stone-chainmail, imprimatur, on his slab;
behind the spasms of his ruffian hand,
slept public school and pious faith in murder -
gallantry sobered by suppression.
At Canterbury a guilty pilgrim may ask:
"Have I the right to my imagination ?"
Here the great fighter Captain lies with those
who made it, those whom fate disdained to wound.
All's masonry... theirs the new day, as the old.

Кафедрал в Кентербери (1070-1180; 1379-1503) - место, где погребён король Генрих IV (1367-1413) и Чёрный Принц (1330-1376) - Эдуард, сын короля Эдуарда III и отец короля Ричарда II. Его назвали Чёрным Принцем по цвету доспехов. Воевал всю свою жизнь. Впервые отличился в шестнадцать лет в битве при Креси. В 1370 г. взял и сжёг Лимож, причём жестоко истреблял его жителей. Умер от водянки.

Роберт Лоуэлл     Охота на людей, по Кранаху
(С английского).

Гравюра чудная - как красочное фото:
гулянье всевозможных поколений.
Народ позвали представлять оленей.
Идёт забавная господская охота.
Излучина реки, поляны, лес, болота.
И все возбуждены, не ждут распоряжений.
Купанье, беготня. Пора увеселений.
Никто не виноват, когда утонет кто-то.
Здесь славный Кайзер Максимилиан,
курфюрст саксонский Фридрих Мудрый.
Здесь своры псов для разжигания задора.
Здесь свита, егеря и пикадоры.
Бока коней покрылись серой пудрой.
Восторг на лицах у вельмож и горожан.

Robert Lowell     Cranach's Man-Hunt

Composed, you will say, for our forever friend ship,
almost one arm around our many shoulders,
a cloud darkens the stream of the photograph,
friends bound by birth and faith... one German outing.
We are game for the deer-hunt, aged five to ninety,
seniority no key to who will die
on this clearing of blown, coarse grass, a trap in the landscape,
a green bow in the bend of a choppy, lavender stream,
eighteen or nineteen of us, bounding, swimming -
stags and does... the Kaiser Maximilian
and the wise Saxon Elector, screened by one clump,
winch their crossbows...the horsemen, picadors,
whipped to action by their beautiful, verminous dogs...
this battle the Prince has never renounced or lost.

Лукас Кранах Старший (1472-1553) - успешный художник, график, книгоиздатель,
придворный живописец саксонских герцогов, друг Мартина Лютера.
Известны его гравюры, изображающие охоту.

Роберт Лоуэлл Экзекуция 1
(С английского).

Я видел мир, а сам уже прозрачен:
в природе раствориться предназначен
На зов - смолчу; а то солгу. - Глядите, люди !
Вот голова - как соль на белом блюде.
Как рыбина - пускаю пузыри.
Язык распух, повсюду волдыри.
Жил в страхе, а сегодня занемог.
Едва стал бриться - умер Бог.
Обои выпили побелку - всё замшело.
Топорик предков просится на дело.
Воскресный день - благие вести:
неужто голова на месте ?
Молить о милости с надеждою и верой ?
Жить ? Стариться ? - Мечта ! - Не будь она химерой.

Заговорщик против королевы Елизаветы I Чидиок Тичборн (1562-1586) перед его
жесточайшей позорной казнью посвятил своей жене Агнес короткую элегию,
которая по своей искренности и изысканности вошла в золотой фонд британской
поэзии. Элегия переведена на другие языки. Среди лучших русских преводов отмечается перевод Алексея Парина. Роберт Лоуэлл в своих сонетах по своему
откликается на эту элегию.

Robert Lowell    Execution 1
(From Chidiock Tichborne 1568-86)

"I saw the world, and yet I was not seen;
fear comes more often now, and no less sharp
then in the year of my first razor and the death of God.
My tongue thickened as if anesthetized,
and I saw a painted fish blow live bubbles,
the wall paper flowers drank plaster, turned to moss....
The anachronistic axe sighs in its block;
a little further on, I will be nature,
my head a speck of white salt on a white plate,
lying on call forever, never called ....
At a Resurrection, will I start awake,
and find my head upon my shoulders again
singing the dawnless alba of the gerontoi ?
Old age is all right, but it has no future".

Роберт Лоуэлл    Экзекуция 2
(С английского).

Заснувши мёртвым сном, я ожил вдруг от света,
я был с лицом как у червонного валета,
Пальто сырое, всё на мне позеленело.
От бледных вялых вен заголубело тело.
с изнанки карты - лишь деревья и трава,
как прошлым летом... И в раздумьях голова...
Могила верного слуги за частоколом,
и камень мраморный покрыт, чтоб не был голым.
То старый мастер защитить его хотел...
А много ли я сам свершил хороших дел ?
Оплакал краткую любовь в года ученья,
когда легко дышал в восторгах упоенья. -
А нынче - не дохнуть, хотя бы только ртом.
Я - мёртв спустя лишь миг, как создан был Творцом.

Robert Lowell     Execution 2

"Asleep just now, just now I am awake -
my face the jack of hearts on a playing card;
my trousers are too bleached green; my coat wet leaf;
my fair young flesh sky-green of me sad vein.
I turn the card, and I am trees or grass -
last summer for the wondering mind, for seeing
the good servant's green grave outside the pale...
veined marble mantel, rolled rug, the sheeted den,
the old master covered with his pillowslip -
I searching as every man for my one good deed,
crying love lost in my short apprenticeship,
regretting my long-vanished art of breathing,
knowing I must forget how to breathe trough my mouth:
now I am dead, and just now I was made".

Роберт Лоуэлл     Корова
(С английского).

Всех рыцарей, дерущихся за плату,
сурово презирал Макиавелли.
Но вряд ли жизнь за грош хотели,
отдать, сражаясь, итальянские солдаты.
У греков жизнь была не в той цене когда-то.
Они на всё суровее глядели,
встречаясь на дорожке, сатанели:
частенько смерть грозила супостату.
У нас полиция стращает - не убьёт.
Дубинки крошатся. Мозги текут.
И дамы их смывают с лестниц.
Корова сберегает свой живот:
три дня как мать, у них сгорел закут.
Корова, вся дрожа, уставилась на месяц.

Robert Lowell   Cow

The moon is muffled behind a ledge of cloud,
briefly douses its bonfire on the harbor....
Machiavelli despised those spuriously fought
Italian mounted-mercenary battles;
Corinthian tactics, Greek met Greek; one death,
he died of a stroke, but not a stroke of battle.
The Italians were not diehards even for peace -
our police hit more to terrorize than kill;
clubs break and minds, women hosed down stairs -
am I crippled for life ? … A cow has guts,
screwed, she lives for it as much as we,
a three-day mother, then a working mother;
the calf goes to the calfpool....When their barn has been burned,
cow will look into the sunset and tremble.

Роберт Лоуэлл Стихи-18 Сонеты об истории

Роберт Лоуэлл   Сон Ореста
(С английского).

Был мал, и мне во сне представилась вся сага:
что будет и зачем дела пойдут так бурно.
Вот мать по сёлам три недели ищет урну.
Зачем-то выбрала изделие варяга,
что знатоки сочли за сделанное дурно.
Эгисф-любовник сам, искусно и ажурно
сготовил для игры точёную ватагу
и в рост той урны загородку, ярче флага,
не по-аргосски и по-варварски фигурно.
Решили встретить Агамемнона бравурно.
В отца вертел воткнули. Пена побежала.
Глаза, как у быка, застыли при огне.
Мать - с прутяною бычьей головой - плясала...
Как мог бы я властям сказать об этом сне ?

Robert Lowell   Orestes' Dream

"As I sleep, our saga comes out clarified:
why for three weeks mother toured the countryside,
buying up earthenware, big pots and urns,
barbarous potsherds, such as the thirsty first
archaeologists broke on their first digs...not our art -
kingly the clay, common the workmanship.
For three weeks mother's lover kept carving
chess-sets, green leaf, red leaf, as tall as urns,
modern Viking design for tribal Argos....
When Agamemnon, my father, came home at last,
he was skewered and held bubbling like an ox,
his eyes crossed in the great strain of the heat -
my mother danced with a wicker bullshead by his urn.
Can I call the police against my own family ?"

Роберт Лоуэлл   Клитемнестра 1
(С английского).

"Вот вышла замуж. Даже год спустя
в супруге нужных качеств не сыскала:
ни обхождения, ни шарма у вандала.
Вот разве что добряк - всем прочим не блестя.
Шли годы, как родилось первое дитя.
Муж был воякой крепкого закала.
Сражался вдалеке. Волна его качала.
Так я жила в мечтаньях, не грустя.
Для мужа я была домашнею скотиной.
Хотя в удобной роскоши жила,
не примирилась с вечною рутиной.
не не хватило лишь каминного тепла".
И рассмеялась: "Не богатство и не знатность -
изысканной душе потребна деликатность".

Robert Lowell Clytemnestra 1

"After my marriage, I found myself in constant
companionship with this almost stranger I found
neither agreeable, interesting, nor admirable,
though he was always kind and irresponsible.
The first years after our first child was born,
his daddy was out a sea; that helped, I was bask
on the couch of inspiration and my dreams.
Our courtship was rough, his disembarkation
unwisely abrupt. I was animal,
healthy, easily tired; I adored luxury,
and should have been an extrovert; I usually
managed to make myself pretty comfortable...
Well," she laughed, "we both were glad to dazzle.
A genius temperament should be handled with care".

Роберт Лоуэлл   Клитемнестра 2
(С английского).

"Рождественская ель ! Ты в праздничной раскраске !
Улыбка зелени. Искристая игра.
Абстракция персидского ковра.
Огни весёлых свечек в яркой пляске.
А сын угрюм. Не поддаётся ласке.
Страничка, что заполнил он, пестра.
С полсотни греческих царьков вписал с утра.
Почти про всех есть басенки и сказки.
Но мне и мой герой давно стал горше перца:
расплавался в пучинах, ошалев;
заткнул меня в свой царский пурпур сердца -
и вот лежит под фонарями мёртвый лев.
Похож на блюдо, что кладут на алтаре...
Рождественская ель ! Как зелена ты на заре !"

Robert Lowell     Clytemnestra 2

"Christmas tree, how green thy branches - our features
could only be the most conventional,
the hardwood smile, the Persian rug's abstraction,
the firelight dancing in the Christmas candles,
my unusual offspring with his usual scowl,
spelling the fifty feuding kings of Greece,
with a red, blue and yellow pencil....I
am seasick with marital unhappiness -
I am become the eye of heaven, and hate
my husband swimming vagueness, like a porpoise,i
in the imperial purple of his heart....
He now lies dead beneath the torches like a lion,
he is like the rich golden collection-plate,
O Christmas tree, how green thy branches were..."

Pоберт Лоуэлл   Клитемнестра 3
(С английского).

Попробуй, измени священную корову !
Царице мог бы посвятить перо Бальзак. -
Ведь даже в шестьдесят была на всё готова.
Постельный жар свой не умерила никак.
Прочь от неё - ни по добру, ни по здорову -
безвредно не сбегал наивный молодняк.
Светила прятались от срама бестолково.
А та, хоть без ума, зажала всех в кулак.
Что ж увидал Орест, явившийся для мщенья ?
Сосцы у матери касались пальцев ног.
Тряслись колени после многих лет греха.
Он голову её обрёк на отсеченье.
Никто не помешал, никто не остерёг.
Он счёл, что рыцарство и жалость - чепуха.

Robert Lowell     Clytemnestra 3

No folly could secularize the sacred cow,
our Queen at sixty worked in bed like Balzac.
Sun, moon and stars lay hidden in the cornstalk,
where she moved she left her indelible sunset.
She had the lower jaw of a waterbuffalo,
the weak intelligence, the iron will.
In one night boys fell senile in her arms....
Later, something unsavory took place:
Orestes, the lord of murder and proportion,
saw the tips of her nipples had touched her toes -
a population problem and bad art.
He saw her knees tremble and he enjoyed the sight,
knowing that Trojan chivalry was shit.

Роберт Лоуэлл     Белая Богиня
(С английского).

"Пластична, эластична; не ношу гаджетов,
и так упруга привлекательная грудь.
Меня дивили с детства наши амазонки.
Часов на десять шла в поход, потом гордясь,
чтоб и душа моя смелей меня догнала.
Сочла: парням меня так просто не словить.
На "Сумерках богов" в парижской Оперном
кумиром стала мне певица-африканка.
Она в "Отелло" Верди в роли Дездемоны,
уже удушенная, скромно поклонилась,
благодаря, застенчиво и деликатно,
за общий труд, хотя играла неблестяще.
Певцу желала, чтобы Бог и друг его любили....
Сама ж на сцене я любую женщину представлю !

Robert Lowell   White Goddess

"I'm stratchy, I don't wear this torpedoes
sliced to my chest for you to lift and pose....
As a girl, I had crushes on our Amazons;
after our ten hour hikes, I snorted ten hours
or more, I had to let my soul catch up -
men will never, I thought, catch up with such women....
In the goetterdaemmerung of the Paris Opera,
I met my Goddess, a Gold Coast negro singing
Verdi's Desdemona in the ebbing gold.
When Othello strangled her, she died, then bowed,
saying with noble shyness, "I appreciate
your co-operation with my shortcomings.
I wish you the love of God, and friend..."
I never met a woman I couldn't make".

Роберт Лоуэлл     Рим
(С английского).

Великий Рим не выносил небесных хмарей,
ни сумрака, ни грозового гула.
Чтоб в тёмных тучах солнце не тонуло,
он признавал всегда один сценарий:
победно вёл свои когорты Марий;
был счастлив в бесконечных битвах Сулла.
И вся Земля в кромешном облаке тонула
тогда ещё всего в одном из полушарий.
У полководцев был один большой порок:
успех другого вызывал к несчастью ревность.
По разному решали, в чём их долг.
И каждый в ярости был грозен и жесток.
А был ли в их реформах прок,
расскажет нам знаток, вперивший очи в древность.

Robert Lowell   Rome

Rome asked for the sun, as much as arms can handle -
liquidation with principle, the proconsul's
rapidity, coherence, and royal we
Thus General Sulla once, again, forever;
and Marius, the people's soldier, was Sulla
doubled, and held the dirt of his low birth
as licence from the gods to thin the rich -
both pulled pistols when they heard foreign tongues,
praised defoliation of the East....
Their faith was lowly, and their taxes high.
The emperor was killed, his business lived -
Constantine died in office thanks to God.
Whether we buy less or more has long
since fallen to the archeologist's pick.

Роберт Лоуэлл   Овцы
(С английского).

Не нужно забывать своих тугих корней:
предтечи были клеймены багровой метой.
Их прижигали раскалённою монетой -
от тетрадрахм до сиклей и гиней.
В такт их мольбе стократно перепетой,
в страду, во время самых жарких дней,
бичи дубили спины их сильней,
чем жесть куют из стали подогретой.
Их, как овец, томил животный страх.
Их будто Сфинкс терзал, давил и тряс.
Терялась в скопищах людская идентичность.
От гроз скрывались в нежилых углах.
Кривились лица от отчаянных гримас.
В любом из их жила поруганная личность.

Robert Lowell   Sheep

But we must remember our tougher roots:
forerunners bent in hoops to the broiling soil,
until their bocks were branded with the coin
of Alexander, God and Caesar -
as if they'd been stretched on burning chicken wire,
skin cooked red and hard as rusted tin
by the footlights of the sun - tillers of the desert !
Think of them, afraid of violence,
afraid of anything, timid as sheep
hidden in some casual, protective crevice,
held twelve dynasties to a burning-glass,
pressed to the levelled sandbreast of the Sphinx -
what were once identities simplified
to a single, indignant, collusive grin.

Роберт Лоуэлл   Эхнатон и Единый Бог
(С английского).

Зевс часто изменял к несчастью Геры,
так то сама себя вела, как муженёк,
то задавала всем разлучницам урок,
а то рыдала безо всякой меры.
Стояла за реформу брачной сферы,
а людям нужен стал Единый мощный Бог.
Сыскался фараон, похожий на дубок,
цветущий юноша с душой визионера.
Лучами солнца увенчался Эхнатон,
ввести единобожие затеяв.
Идея увлекла египетских евреев...
Но дело не пошло. Царил недолго он.
Как оценить его деянья вкратце ?
Молодчик был рождён, чтоб поскорей скончаться.

Robert Lowell     Ikhnaton and the One God

The mother-sobs of Hera who knows that any
woman must love her husband more than her,
constantly hated though inconstantly loved -
man though twice about making marriage legal;
men triumphed, made a mangod; he was single,
a sapling who breathed refreshment from a flower,
its faded petals the color of fresh wood -
no tyrant, just a mediocre student,
his rule has the new broom and haste of the One God,
Ikhnaton with spikes of the gold sun in his hair.
The Jews found hope in his Egypt, the King's plan a small thing,
as if one were both drowning and swimming at the same time...
the it-must-be on the small child's grave:
"Say, Passerby, that man is born to die".

Роберт Лоуэлл   Вниз по Нилу
(С английского).

Я не воде в два после полдня оживился.
Какие острова: как в Греции, как в Мэйне !
Весь список кораблей прочёл до половины.
Бушприты - вроде клювов. На Ниле сыро.
Как на картинке: катят парочки влюблённых;
а кто с детьми, так с низкорослою обслугой:
они подвижны, как жирафы и тритоны,
все талии - тонки, свежи расцветки платья.
Ведут себя свободно. Все не привязаны,
а на мужчинах - никаких доспехов.
Все лица - красные, и ноги - будто глина.
Легко ступают по мосткам к своим победам.
Единый древний род, похожи друг на друга.
Спуск по реке всех старит. Насколько ? - Мерки нет.

Robert Lowell   Down the Nile

Two in the afternoon. The restlessness.
Greek Islands. Maine. I have counted the catalogue
of ships down half its length, the beaks of the bowsprits...
Yet sometimes the Nile is wet, and life's as painted:
those couples, one in love and marriage, swaying
their children and their slaves the height of children,
supple and gentle as giraffes or newts;
the waist still willowy, the paint still fresh;
decorum without conforming. no harness on
the woman, and no armor on her husband,
the red clay master with his feet of clay
catwalking lightly to his conquests, leaving
one model and dynasties of faithless copies -
we aging downstream faster than a scepter can check.

Роберт Лоуэлл-17 Сонеты об истории

Роберт Лоуэлл   Наши пращуры
(С английского).

Свидетелей веков никто не сосчитал.
Не счесть сирот и вдов, оставшихся в долгах.
Из хищников тираннозавр впервые стал,
поднявшись на дыбы, ходить на двух ногах.
Неандерталец - тот, кто первым хохотал
из пралюдей, преодолевши вечный страх.
Чтоб выжить, требовались стойкость и терпенье.
Однажды ящеры погибли без остатка.
И Авель был убит в один из скорбных дней.
Так был ли в мире Разум, страж порядка ?
Действительно ли был в Раю обманщик-Змей ?
Крепило ль Божью мощь и власть опустошенье ?

Robert Lowell   Our Fathers

That cloud of witnesses has flown like nightdew
leaving a bundle of debts to the widow and orphan -
the virus crawling on its belly like a blot,
an inch an aeon; the tyrannosaur,
first carnivore to stand on his two feet,
the Neanderthal, first anthropoid to laugh -
we lack staying power, though we will to live.
Abel learned this falling among the jellied
creepers and morning-glories of the saurian sunset.
But was there some shining, grasping hand to guide
me when I breathed through gills, and walked on fins
through Eden, plucking the law of retribution from the tree ?
Was the snake in the garden, an agent provocateur ?
Is the Lord increased by desolation ?

Роберт Лоуэлл   Прогулки
(С английского).

Мне в эти дни совсем не нужен casus belli:
границы и межи минуя по пути,
без всякой выгодной практично важной цели,
взбираюсь на холмы, чтоб девушку найти.
Смотрю, что даже пни зазеленели,
и свежие ростки уж начали цвести.
С деревьев вдалеке несутся птичьи трели:
поддержка мне, чтоб смелость обрести.
Те птицы о любви поют, как трубадуры...
Я ж, между тем, брожу никак не в одиночку:
со мною грозная собака, но стара.
Идёт за мной, таща гремливую цепочку.
Где станем - рада, но уляжется понуро.
А я, бедняга, грустно сяду у костра.

Robert Lowell   Walks

In those days no casus belli to fight the earth
for the familial, hidden fundamental -
on their walks they scoured the hills to find a girl,
tomorrow promised the courage to die content.
The willow stump put out thin wands in leaf,
green, fleeting flashes of unmerited joy;
the first garden, each morning...the first man -
birds laughing at us from the distant trees,
troubadours of laissez faire and love.
Conservatives only want to have the earth,
the great beast clinking its chain of vertebrae....
Am I the free man, if I have no servant ?
If at the end of the long walk, my old dog die of joy
when I sit down, a poor man at my fire ?

Роберт Лоуэлл   Старый царь Давид
(С английского).

Давид болел, потел. Накопленную влагу
из всех его рубах выкручивали прочь
весь долгий месяц по три раза в ночь,
пока не привели красотку Ависагу,
чтоб согревать постель и слабому помочь...
Случилось чудо заболевшему во благо:
кругом разлился невозможный фимиам,
живительней, чем самый крепкий нашатырь.
Он дал напутствие раскрыться всем цветам.
Монарх окреп. Благословенный царский штырь
ему дал силу, чтоб вступить в соединенье
прочнее, чем бы мог Израиль и Сион...
Потом, с трудом прервав их клинч, она и он,
вдвоём, испытывали радость и смущенье.

Robert Lowell   King David Old

Two or tree times a night, and for a month,
we wrang the night sweat from his shirt and sheets;
on the fortieth day, we brought him Abishag,
and he recovered, and he knew her not -
cool through the hottest summer day, and moist;
a rankness more savage than all the flowers,
as if her urine caused the vegetation,
Jerusalem leaping from the golden dew;
but later, the Monarch's well beloved shaft
lay quaking in place; men thought the world was flat,
yet half the world was hanging on each breast,
as two spent swimmers that did cling together -
Sion had come to Israel, if they had held....
This clinch is quickly broken, they were glad to break.

Описанный Лоуэлом казус не подтверждается в писании. Это, по-видимому, лишь плод фантазии автора.

Роберт Лоуэлл   Юдифь
(С английского).

"Евреи - как арабы. Гарвард подтвердит.
Их кланы ссорились и сгинули куда-то.
Остатки их - у нас теперь аристократы:
профессора, законодательский синклит.
Во всех искусствах вклад их знаменит.
Те истые, те полукровки, те внучата.
Иная дама овдовела - и богата,
и кучерявый муж под мрамором лежит.
Она бы на врага обрушилась, наверно,
слетев ракетой, будто с пламенных небес,
с готовой отомстить прозрачной синевы,
как некогда Юдифь с мечом на Олоферна,
что был пред нею лишь презренный легковес...
Удар - и вот он без тресковой головы".

Robert Lowell   Judith

"The Jews were much like Arabs, I learned at Radcliffe,
decay of infeud scattered our bright clans;
now ours is an airier aristocracy:
professors, solons, new art, old, New York
where only Jews can write an English sentence,
the Jewish mother, half Jew, Half anti-Jew,
says, literate, liberalize, liberate !
If her husband dies and takes his lay in state,
she calms the grandeur of his marbles hair.
Like Judith, she'd cut the Virgin Mary dead,
a jet-set parachute. Long before the Philistines,
Jewish girls could write: for Judith, knowing
Holofernes was like knocking out a lightweight -
smack ! her sword divorces his codshead from the codspiece".

Этот сонет можно понять и интерпретировать двояко, и как неодобрительное, даже завистливое, высказывание обывательницы, заражённой предрассудками, но и как
серьёзное обоснованное суждение.

Роберт Лоуэлл   Израиль 1
(с английского).

Паломник ! Александр, явившись издалёка,
увидел Иордан, Голаны и Синай.
Здесь, после многих войн, был всяческий раздрай.
Так стал ли греческим тот уголок Востока ?
Особый Бог здесь правил одиноко.
След стоп своих он вбил глубоко в этот край,
в его кровавые поля, где был не Рай.
Здесь Богу, и Царю была ненужной склока.
Повадки варвара под маской распознав,
Бог жил на небесах, не ждал от греков ласки,
пока не сгинул македонец безвозвратно -
хоть говорил когда-то древний царь Ахав:
"Дружил бы зверь со мной, я жил бы без опаски".
Он забывал, зачем у них на шкурах пятна.

Robert Lowell     Israel 1

The vagabond Alexander passed here, romero -
did he make Israel Greek, or just Near East ?
This province, still provincial, pray to the One God
who left his footmark on the field of blood;
his dry wind bleeds the overcharged barbed wires....
Wherever the sun ferments our people from dust,
our blood leaps up in friendship a cold spring....
Alexander learned to share the earth with God;
God learned to live in a heaven, wizened with distance,
a face thin as a sand dollar in the pail of a child....
Each year some prince of tyrants, King Ahab says,
"If my enemies could only know me, I am safe".
But the good murderer is always blind;
the leopard enters the Ark and keeps his spots.

Александр Македонский завоевал Палестину в 332 г. до нашей эры.
Царь Ахав правил в Израиле в 874-853 гг. до нашей эры.
О пятнах на леопардовой шкуре - как о камуфляже - написал Р.Киплинг в книге
"Just so Story" (1902).

Роберт Лоуэлл   Израиль 2
(С английского).

В Израиле жжёт Солнце. Всё-таки намерен
ещё на месяц задержаться. Я - солдат.
Арабам я - не враг. Евреям - не собрат.
Мне тридцать. Пацифист. Но в этом не уверен.
Страна мне нравится: бодра, хоть быт в ней скверен.
Едва спасётся - снова сжечь её хотят.
Но Моисей, дойдя, уже не шёл назад.
Простор и ввысь, и в даль с Сиона был не мерян.
Господь Израиля воинственно настроен.
Пророки, с Марксом во главе, вещали лихо.
Возмездием в бою грозится каждый воин. -
И всё неясно. Где ни глянь - неразбериха.
Их Бог - Бог Воинства. Они к нему привыкли.
Таков навеки, semper idem et ubique.

Robert Lowell   Israel 2

The sun still burns in Israel. I could stay there
a month longer and even stood conscription,
though almost a pacifist, and still unsure
if Arabs are black...no Jew, and thirty years
too old. I loved the country, her briskness, danger,
jolting between salvation and demolition....
Since Moses, the long march over, saw the Mountain
lift its bullet-head past timberline to heaven:
the ways of Israel's God are military;
from X to X, the prophets, unto Marx;
reprisal and terror, voices benumbed in noise;
finally, no one tells us which is which...
till arms fuse nd sand reverts to chemical,
semper idem and ubique, our God of Hosts.

Роберт Лоуэлл   Израиль 3
(С английского).

Моральный дух - не скарб, на рынке не достать.
Как разобьёшь свой драндулет под светофором,
навряд ли вздумаешь заняться глупым спором
со всем, что может страж по-Цезарски сказать.
У нас - не древний Рим, нигде не сыщешь форум.
В сомненьях янки начинает размышлять...
Да, кстати, травму не излечишь разговором.
Израиль - в спорах, и они острей, чем где-то.
Я был там три недели, вникал в любой клубок,
уже спервоначала судить о дрязгах мог.
Сосульки Веры там острее, чем ланцеты.
Бог Воинств перебрал все страны до одной.
Израиль стал ему удобнейшей страной.
Robert Lowell   Israel 3

Morale and teamsoul are hardly what we market
back home; it makes us tired to batter our old car
stalled on the crossroads, head in, both headlights on
yacking directives like Julius Caesar's missiles.
We have no forum for Roman rhetoricians -
even doubt, the first American virtue,
has drawbacks, it can't cure anything.
Time's dissolution leave no air to breathe....
Israel is all it had to be, a garrison;
spend ten days there, or as I, three weeks,
you find the best and worst of countries...glass,
faith's icicle-point sharpened till invisible.
God finds his country as He always will...
nowhere easier than Israel to stand up.

Роберт Лоуэлл   Ахилл и умирающий Ликаон
(С английского).

Плыви-ка, Ликаон, со стаей рыб не споря,
пусть слизывают кровь на тулове твоём,
чтоб мать твоя не завопила над костром,
когда тебя Скамандр, бурля, утащит в море.
Пусть рыбы пьют твой жир в речном просторе.
Я буду мстителем грозней, чем мощный гром;
и до поры, как мы ваш град не отопрём,
пусть сотрясается он в ужасе и горе.
Стремительный Скамандр тебя не пощадит.
нет счёта ни быкам, ни овцам им убитым.
Вон жив один лишь конь с оторванным копытом.
И ты стал первым, кто в расплату мной убит.
Покуда кровь Патрокла не отомщена,
не стихнет месть моя, не кончится война.

Robert Lowell   Achilles to the daying Lykaon

"Float with the fish, they'll clean your wounds, and lick
away your blood, and have o care of you;
nor will your mother wail beside your pyre
as you swirl down the Skamander to the sea,
but the dark shadows of the fish will shiver,
lunge and snap Likaon's silver fat.
Trojans, you will perish till I reach Troy -
you'll run in front. I'll scythe you down behind;
nor will your Skamander, though whirling and silver, save you,
though you kill sheep and bulls, and drown a thousand
one hoofed horse, still living. You must die
and die and die and die and die -
till the blood of my Patroclos is avenged,
killed by the wooden ships while I was gone".

Роберт Лоуэлл   Кассандра 1
(С английского).

"Любовь ! Кто скажет, что она такое ?
И солнца не видать, пока не подсветишь.
То радуги, то пасмурная тишь,
трагичный крах, да чрево в непокое.
Такие облака, что ливень льёт рекою,
и храмы клонятся, теряя свой престиж.
То ты в голодной радости летишь,
то узнанный расклад томит тебя тоскою.
Я право их на лучший выбор свято чту.
Но что содеял Рок с сестрою Поликсеной ?
Во имя их любви про всё забыл Ахилл.
Парис узнал про уязвимую пяту,
так выбрал сладкий час их встречи вожделенной:
по сути не его, а их двоих убил".

Robert Lowell   Cassandra 1

"Such clouds, rainbows, pink rainstorms, bright green hills,
churches coming and going through the rain,
or wrapped in pale greenish cocoons of mist -
so crazy I snapped my lighter to see the sun.
Famine's joy is the enjoyment. who'll deny
the crash, delirious uterus living it up ?
In the end we may see all thing in a glance.
like speed up reading; but tell me what is love ?
I don't mind someone finding someone better -
I was doomed in Troy with my sister Polixena
and Achilles who fought to their deaths through love -
Paris saw Achilles' vulnerable tendon...
a lover will always turn his back. Why did Paris
kill our sister with Achilles while he had her ?"

Роберт Лоуэлл    Кассандра 2
(С английского).

Кто чуда на ветру всё ждёт от дуновенья,
чтоб стало зеркало картиною живой ?
Так я, с надеждою, под майскою листвой,
ждала везенья и волшебного прозренья...
Но Зевс - мне недруг. Что ни ночь он мрачной тенью
в покой мой входит, не стучась, как будто в свой.
Мне мнится дым, пожар и смерть над головой.
Но не хочу бежать и не ищу спасенья...
Я шла рабыней за героем знаменитым,
держала плещущий бокал в своей руке,
а ногти, заострив, окрасила я красным.
И Агамемнон пал мне под ноги убитым.
Я век томилась ожиданием напрасным:
ведь счастье капли - растворение в реке...

Robert Lowell    Cassandra 2

"Nothing less needed than a girl shining a mirror
darkening with the foliage of May,
waiting the miracle of the polishing wind....
I was not wise, or unique in any skill;
not unreasonably, Zeus became my enemy,
I knew God's shadow for the coming night;
I saw in the steam of the straw the barn would burn.
I did not wish to save myself to running.
Does Agamemnon lying in our blood remember
my pointed fingers painted with red ink,
the badge of my unfulfilled desire to be,
the happiness of the drop to die in the river -
how I, a slave, followed my king on the red carpet ?....
The wave of wineglass trembled to ee me walk".

В этом сонете Роберт Лоуэлл использовал несколько переиначенных строк из газели
индийского поэта Галиба, писавшего на урду и фарси. (Мирза Асадулла-хан Галиб,
1797-1869). Стихи Галиба он прочёл в переводах Айджаза Ахмада на английском.


Роберт Лоуэлл Стихи-16 Гейне

Роберт Лоуэлл   Гейне, умирающий в Париже -1
(С английского).

В груди остыли прежние желанья,
моё сочувствие ко всякому страданью,
вся ненависть к греху и злобному вреду.
В моей груди лишь смерть. Иного не найду.
Зевает публика, глядит без интереса.
Опущен занавес, и оборвалась пьеса.
Час ужина. Смышлёный здесь народ.
Он смачно ест и бодро вина пьёт.
Сказать бы мог Ахилл, герой из Илиады, -
он будет прав и спорить с ним не надо -
"Вот Штутгарт: что ни мелкий размазня,
любой в сто раз счастливее меня.
Я - грозный лев, боец, могучий князь,
а правлю нынче только мёртвыми, томясь".

Robert Lowell   Heine Dying in Paris -1

Every idle desire has died in my breast;
even hatred of evil things, even care
of mine own distress and others.
What lives in me is death.
The curtain falls, the play is done;
my dear German public goes home yawning...
these good people - they're no fools -
eat their supers and drink their glass of wine
quite happily - singing and laughing and laughing....
That fellow in Homer's book was right,
he said the meanest little living Philistine
in Stuttgart-am-Neckar is luckier than I,
the golden haired Achilles, the dead lion,
prince of the shadows in the underworld.

Немецкий оригинал:
Heine   Der Scheidende

Erstorben ist in meinen Brust
Jedwede weltlich eitle Lust
Schier ist mir auch erstorben drin
Der Hass des Schlechten, sogar der Sinn
Fuer eigne wie fuer fremde Not -
Und in mir lebt nur noch der Tod !
Der Vorgang faelt, das Stueck ist aus
Und gaehnend wandelt jetzt nach Haus.
Mein liebes deutsches Publicum,
Die guten Leutchen sind nicht dumm,
Das speist jetzt ganz vergnuegt zu Nacht,
Und trinkt sein Schoeppchen singt und lacht -
Er haette Recht, der edle Heros,
Der weiland spracch im Buch Homeros:
Der kleinste lebendige Philister
Zu Stukkert am Neckar, viel gluecklich ist er
Als ich, der Pelide, der tote Held,
Der Schatten Fuerst in der Unterwelt.

Перевод Петра Вейнберга   Умирающий

Убито всё в груди моей:
И к благам суетным стремленье,
И ненависть, и отвращенье
К тому, что зло и гадко; ей
Уж нынче стали даже чужды
Моя нужда, чужие нужды;
Всё, всё лежит в могильном сне —
И только смерть живёт во мне!
Спектакль окончен весь. Завесу
Спустили, и, прослушав пьесу,
Любезный немец — зритель мой,
Идёт, зеваючи, домой.
О! милые друзья не глупы:
На их столах дымятся супы,
И сядут ужинать они
Среди весёлой болтовни.
Ах, древний витязь благородный,
Ах, как ты был глубоко прав,
Из уст Гомера провещав:
Филистер, никуда не годный,
Но света белого жилец,
Счастливей в городишке скромном,
Чем я, Пелид, герой-мертвец,
Владыка в царстве ада тёмном.

Роберт Лоуэлл   Гейне, умирающий в Париже -2
(С английского).

И дни, и ночи были любы для меня.
Когда бы я ни прикасался к струнам лиры,
народ рукоплескал, признав во мне кумира
за звуки песен, полных страсти и огня.
Промчалось лето, в пении звеня,
казалось, я собрал все лавры мира.
А тот - бунтуя - поменял ориентиры.
Где я певал, там распря и грызня.
Вложил в свою игру все силы без остатка.
Стакан у губ не умудрился удержать -
и всё шампанское разбрызгалось везде...
О Господи ! Как горько умирать !
О Господи ! Как жить пленительно и сладко
в уютном и родном моём земном гнезде.

Robert Lowell   Heine   Dying in Paris -2

My day was luckily happier than my night;
whenever I struck the lyre of inspiration,
my people clapped; my lieder, all joy and fire,
pierced Germany's suffocated summer cloud.
Summer still glows, but my harvest is in the barn,
my sword's scabbarded in my spinal marrow,
and soon I must give up the half-gods
that made my world so agonizingly half-joyful.
My hand clangs tj its close on the lyre's dominant;
my insolently raised champagne glass breaks at my lips....
If I can forgive the great Aristophanes
and Author of Being his joke, he can forgive me -
God, how hatefully bitter it is to die,
how snugly оne lives in this snug earthly nest !

Немецкий оригинал:
Heine Mein Tag war heiter

Mein Tag war heiter, gluecklich meine Nacht.
Mir jauchzte stets mein Volk, wenn ich die Leier
Der Dichtkunst schlug. Mein Lied war Lust und Feuer,
Hat manche schoene Gluten angefacht.
Noch blueht mein Sommer, dennoch eingebracht
Hab ich die Ernte schon in meine Scheuer -
Und jetzt soll ich verlassen, was so teuer,
So lieb und teuer mir die Welt gemacht!
Der Hand entsinkt das Saitenspiel. In Scherben
Zerbricht das Glas, das ich so froehlich eben
An meine uebermuetgen Lippen presste.
O Gott! wie haesslich bitter ist das Sterben!
O Gott! wie suess und traulich laesst sich leben
In diesem traulich suessen Erdenneste!

Перевод Петра Вейнберга

Был ясен весь мой день, ясна и ночь моя;
Народ мой ликовал, как только брался я
За лиру стройную — и песнь моя звучала
Отвагой радостной и всюду зажигала
Живительный огонь. Теперь ещё стою
Средь лета своего, но жатву всю свою
Я снёс уже в закром — и вот, мне кинуть надо
Всё то, что было мне и гордость, и отрада.

Ах, лира выпала из высохшей руки!
Стакан, который я к губам ещё недавно
Так бодро подносил — разбился на куски…

О, Господи! Как жить и весело, и славно
Здесь, в гнёздышке земном… какая благодать!
И как, о, Господи! противно умирать.

Роберт Лоуэлл     Епископ Беркли
(С английского).

Ирландец Беркли в мире уважаем.
Он благороден и непогрешим
и церковью Епископальной чтим.
Воочию знаком с американским краем -
он счёл, что мы в мозгу его витаем.
По лимерикам мы знакомы с детства с ним.
Он верил в мир, что вслед за Всеблагим
как вещный мы лишь в мыслях ощущаем.
Он - не Рембо и не Аттила. Я тоже Беркли,
не то Уитмен, и в Мексике устроил передрягу:
трясутся ноги, небеса померкли...
Нуждался в ванне, и налил воды в корчагу:
так правую ступню ошпарил кипятком,
а левая озябла под ледком.

Robert Lowell   Bishop Berkley

The Bishop's solipsism is clerical,
no one was much imperiled by his life,
except he sailed to New England and was Irish,
he wasn't an Attila or Rimbaud
driven to unhook his skull to crack the world.
He lived with quality, and thought the world
was only perceptions that he could perceive....
In Mexico, I too caused my private earthquake,
and made the earth tremble in the soles of my feet;
a local insurrection of my blood,
it river system saying: I am I,
I am Whitman, I am Berkley, all men -
calming my feet in a tub of lukewarm water;
the water that scalded one foot froze the other.

Джордж Беркли (1685-1753) - епископ Клойнский (Ирландия). Учился в Дублине.
Намеревался донести христианскую веру до аборигенов Бермуд. Побывал в Род-Айленде. Нашёл там себе верного последователя в лице Сэмюэля Джонсона, что
впоследствии способствовало созданию Колумбийского университета. Вслед за Локком
Беркли выступал против материалистических взглядов. Провозгласил "esse est percipi" - cуществовать значит ощущать. (В конечном счёте весь мир существует только в сознании субъекта. Высший носитель сознания - Бог). Учение Беркли было
связано с мыслями Мальбранша, Декарта, продолжено Юмом, Кантом и многими другими
философами идеалистами: сенсуалистами, солипсистами, эмпириокритиками, неореалистами. Первоначально учение Беркли вызывало много насмешек. После 1871 г., когда Фрейзер издал сохранившиеся труды Беркли более полно, интерес к его философскому направлению возрос. Ему посвящены и продолжают выходить сотни трудов. В.И.Ленин громил Д.Беркли в его книге "Материализм и эмпириокритицизм".

Роберт Лоуэлл   Рассвет
(С английского).

Любое здание - как бледная открытка.
Они - как лес, где тридцать сказок, или сто.
Что ни окошко - блещущая клетка.
Балконы - узкие, барьеры - решето.
Висит багрово-красная накидка.
Я в Гарварде носил такое же пальто -
и выручало поздней осенью нередко.
Но Ева и Адам терпели и не то.
Лишь под смоковницей смогли уединиться.
Был каменный топор да пышный сикомор.
Гавайи и весь мир всё ищут до сих пор
то фиговый листок, то лучшую столицу.
Так на расвете и в Нью-Йорке Райский сад:
и Солнце в небе, и машины мирно спят.

Robert Lowell   Dawn

The building's color is penny-postcard pale
as new wood - thirty stories, or a hundred ?
The distant view-windows glisten like little cells;
on a wafer balcony, too thin to sit on,
a crimson blazer hangs, a replica
of my own from Harvard - hollow, blowing,
shining its Harvard shield to the fall air....
Eve and Adam, adventuring of the ache
of the first sleep, met forms less primitive
and functional, when they gazed on the stone-ax
and Hawaiian fig-leaf hanging from their fig-tree....
Nothing more established, pure and lonely,
than the early Sunday morning in New York -
the sun on high burning, and most cars dead.

Роберт Лоуэлл
Полковник Чарлз Расселл Лоуэлл
Occasionem cognosce.
(C английского).

Его с трудом нашли меж павших за Союз.
Узнали по пальто со щегольским покроем,
усам, как проволока - выглядел героем:
юнцом, что заимел к войне особый вкус.
Хоть дюжину коней утратил, был не трус.
На новых красовался перед строем.
Богатый родственник снабжал пред каждым боем.
Он был как образец мужской красы для Муз.
Но вот последний бой. Его трясла чахотка.
"Победа или Ад !" - воскликнул генерал.
Чарлз спешил конников. Распоряжался чётко.
А сам себя к седлу надёжно привязал
Определил себя в заложники у смерти...
А неприятели насели будто черти.

Robert Lowell Colonel Charles Russell Lowell (1835-64)
Occasionem cognosce

Hard to exhume him from our other Union martyrs;
though common now, his long-short, crisping hair,
the wire mustache, and manly, foppish coat -
more and more nearly looking like ou sixties student....
Twelve horses killed under him - his nabob cousin
bred and shipped replacements. He had, gave... everyting
at Cedar Creek, his men dismounted, firing
repeating carbines; heading two vicious charges,
a slag collapsing his bad, tubercular lung:
fainting, loss of his voice above a whisper;
his general - any crusader since Moses - shouting:
"I'll sleep in the enemy camp tonight, or hell...."
Charles had himself strapped to the saddle... bound to death,
his cavalry that scorned the earth it trod on.

Этот сонет посвящён поэтом одному из его прославленных в истории страны родственников.
Occasionem cognosce - c латыни - "Оцени возможность !" или "Знай свой шанс !"
Это девиз, который был принят в семействе Лоуэллов.
Cedar Creek - место в Виргинии, где произошло одно из значительных сражений в Гражданской войне, состоявшееся 18 октября 1864 года. Названный здесь генерал - Philip H.Sheridan.

Роберт Лоуэлл   История
(С английского).

В истории - вся жизнь от самого зачина.
Влезает в мелочи, копается в былом:
как грустно мы живём и как мы мрём…
Но жизнь идёт. Она - не писанина.
Вот Авель мёртв, и Смерть там возле тына.
Розетка вспыхнула - Фому ожгло огнём
Коровьи головы нагнулись над шнуром.
Ребёнок заревел, как новая машина.
Вот, будто в Библии, покинув мрачный Эреб,
Луна, как хищная охотница, бредёт.
Ребёнок видит лик: безносый череп,
две дырки - как глаза, а третья - будто рот.
Моё лицо - невинный странный знак -
оправил в серебро предутренний сквозняк.

Robert Lowell   History

History has to live with what was here,
clutching and close to fumbling all we had -
it is so dull and gruesome how we die,
unlike writing, life never finishes.
Abel was finished; death is not remote,
a flash in-the-pan electrifies the skeptic,
his cows crowding like skulls against high-voltage wire,
his baby crying all night like new machine.
As in our Bibles, white-faced, predatory,
the beautiful, mist-drunken hunter's moon ascends -
a child could give it a face: two holes, two holes,
my eyes, my mouth, between them a skull's no-nose -
O there's a terrifying innocence in my face
drenched with the silver salvage of the mornfrost.

Роберт Лоуэлл   Авраам Линкольн
(С английского).

Известно: продолжение политики - война.
Всё думаю о том. Стучусь к тебе в натуге -
как будто с санкции твоей супруги:
к чему, когда сменились времена
и о тебе твердят как гении и друге,
а всё политика кровавой быть должна ?
И не покончит ли с убийствами она ?
Не гнусно ль прибегать к расстрелам, как к услуге ?
J'accuse, j'accuse, j'accuse, j'accuse, j'accuse !
Я по-французски и на нашем повторю.
Ты сам, как бык, сведён был к алтарю.
Неуж не вспомнил о своём моральном грузе ?
Зачем расстреливали жалких дезертиров
без всякой жалости с бесчувствием вампиров ?

Robert Lowell   Abraham Lincoln

All day I bang and bang at you in thought.
as if I had the licence of your wife....
If War is the continuation of politics -
is politics the discontinuation of murder ?
You may have loved underdogs and even mankind,
This one thing made you different from your equal...
you, our one genius in politics...who followed
the bull to the altar...to death in unity.
J'accuse, j'accuse, j'accuse. j'accuse, j'accuse !
Say it in American. Who shot the deserters ?
Winter blows sparks in the face of the new God,
who breathes-in fire and dies with cooling faith,
as the firebrand turns black in the black hand,
and the squealing pig darts sidewise from his foot.

Роберт Лоуэлл   Птица ?
(С английского).

Красивый голос пел. Я был в объятьях сна.
"O mon avril". Я зачарован был всецело.
Мотив мне льстил. - Но не моя была весна ! -
Тут птица с хохолком из зарослей взлетела,
и опросталась, как змея, когда устрашена...
Вертела клювом. Празднично рыжела.
Гиганта ящера прикончила она:
на радость мне свершила это дело.
Я - житель каменного века - схватил скребок.
Спустился по опасному уклону
к воде, в глубь джунглей, где тот ящер лёг,
чтоб срезать гребень - всю его корону.
Потом на месте, где ворочал эту глыбу,
всегда казалось, будто там я чистил рыбу.

Robert Lowell     Bird ?

Adrift in my sweet sleep...I hear voice
singing me in French, "O mon avril".
Those nasal...they woo us. Spring. Not mine. Not mine....
A large pileated bird flies up,
dropping excretions like a frightened snake
in Easter feathers; its earwax-yellow spoonbill
angrily hitting the air from side to side
blazing a passage through the smothering jungle -
the lizard tyrants were killed to a man by this bird,
man's forerunner. I picked up stones, and hoped
to snatch its crest, the crown, at last, and cross
the perilous passage, sound in mind and body...
often reaching the passage, seeing my thoughts
stream on the water, as if were cleaning fish.

Роберт Лоуэлл-15 Потерянная мелодия

Роберт Лоуэлл-15    Сонеты
Роберт Лоуэлл    Потерянная мелодия
(С английского).

Пока взрослел, происходящее пугало.
Творенья мастеров казались хламом.
Глупели песни. Философия плясала.
Веселье - что вокруг - представилось бедламом.
Пожил - узнал, что смерть грозит и дамам.
Природа всё свежа - лицо уже увяло.
Ты в Мэне создаёшь большие панорамы:
доводишь роскошь той земли до идеала.
Листочки видишь будто в микроскоп.
Там голубичный полк вышагивает гордо.
Вот холм. Артист и леди. Выстрел - хлоп !
Хрипит любовник, будто загнанный муфлон...
Фантазия ! - Как Шуберт сел за клавикорды.
Певец за ним запел... - да из гримёрки вышел вон.

Robert Lowell    The Lost Tune

As I grow older, I must admit with terror:
I have been there, the works of masters lose,
songs with a mind, Philosophy that danced.
Their vivace clogs, I am too tired, or wise.
I have read in books that even woman dies;
a figure cracks up sooner than a landscape -
your subject was Maine, a black and white engraving,
able to enlarge the formal luxury of
foliage rendered by a microscope,
a thousand blueberry bushes marching up
the flank of a hill; the artist, a lady, shoots
her lover panting like a stag at bay;
not very true, yet art - had Schubert scored it,
and his singer left the greenroom wit her voice.

Название сонета Лоуэлла "The Lost Tune" - "Потерянная мелодия" - перекликается с
песней известного английского композитора Артура Салливена "The Lost Chord" -
"Потерянный аккорд". Песня была написана на стихи английской поэтессы Аделаиды Энн Проктер. Вслед за этим сонетом в книге Лоуэлла размещены два сонета, посвящённые Шуберту.

Роберт Лоуэлл     Смерть и Девушка
(С английского).

Романтик-живописец видит Девушку телесной,
изображает в ней недолговременную юность.
Должна иметь телесность и Смерть, чтоб выступать на сцене.
Веристы Смерть как ипостась не выставляют.
Иначе в музыке... Мне было тридцать лет,
когда у Шуберта услышал тему "Смерть и Девушка".
У Шуберта мы явно слышим умиранье.
Сопоставимы ль темы "Девушка" и "Смерть" - la femme fatale ?
Смерть всех нас вовлекает в драму.
У публики из-за неё к актёрам отношенье холодеет.
Все мёртвые мои друзья и посейчас мои, но что это за собственность такая ?
Стареет ли ? Нуждается ль она в переоценке ?
Они свой голос сохраняют только в фильмах.
Но Девушки живут... - В безумии искусства.

Robert Lowell    Death and the Maiden

In Romantic painting, the girl is Body,
just as she must embody youth to die;
Death too must take a body to make a scene -
verismo has no tenor for death.
But in music...I've been thirty years
hearing the themes of Schubert's Death and the Maiden:
Schubert dying is death audible;
which theme is Maiden, which Death - la femme fatale ?
Death will make melodrama of most of us,
change her chilled, unwilling audience to actors....
These years of my dead friends, still mine - what other possession
allows no aging or devaluation ?
Their names have kept their voice - only in the movies,
the maiden lives...in the madness of art.

Тема "Смерть и Девушка" была позаимствована Францем Шубертом у немецкого поэта
Кристиана Фридриха Даниэля Шубарта (1739-1791).

Роберт Лоуэлл    Форель
(С английского).

Опёрся я на мостик: вода в ручье светла.
Ликуют птицы в небе. Природа весела.
Рыбак удил на блёсны, со мною рядом став.
Форель в два фунта весом примчалась к нам стремглав.
Все трассы этой рыбы мы видели насквозь,
и ей заметить леску нетрудно бы пришлось.
Пока была прозрачна текучая вода,
не принесла б добычи коварная уда.
Рыбак забрался в воду, взбивал песок и муть,
кричал, ногами топал, чтоб рыбу обмануть.
Я понял эту хитрость. Охотника кляну.
Удилище согнулось. Конец пошёл ко дну.
Форель взяла приманку - не выплюнет назад.
Хоть удочка сломалась, ловец в итоге рад.

Robert Lowell     Die Forelle

I lean on a bridgerail watching the clear calm,
a homeless sound of joy is in the sky:
a fisherman making falsecasts over a brook,
a two pound browntrout darting with scornful quickness,
drawing straight lines like arrows trough the pool.
The man might as well snap his rod on his knee,
each shake of a boot or finger scares the fish;
trout will never hit flies in this brightness.
I go on watching, and the man keep the casting,
he wades, and stamps his feet, and muddies the woter;
before I know it, his rod begins to dip.
He wades, he stamps, he shouts to turn the run
of the trout with his wetfly breathed into its belly -
broken whiplash in the gulp of joy.

Стихи, переведённые Лоуэллом и использованные в песне Франца Шуберта,
были написаны немецким поэтом Маттиасом Клаудиусом (1740-1815).

Роберт Лоуэлл     Гравюры: Декатур, Старый Гикори.
(С английского).

Где взяли янки их задор и стать ?
Писаки за гроши несли сумбур.
Трубу приставил к глазу Декатур:
магометанам захотелось воевать -
пришлось по Триполи из пушек пострелять.
В ответ на их огонь из амбразур
отправили их в рай, спустили с них семь шкур. -
Хоть и кляла нас "прогрессивная" печать.
Наш Эндрю Джексон гарцевал недаром -
колонны вёл налево и направо
в забавной шляпе и с мечом под стать котурнам -
(Как мог Суворов под Кинбурном).-
Он мог быть и царём и Боливаром,
но стал за демократию и право -
и пушками расширил доступ к урнам.

Robert Lowell     Old Prints: Decatur, Old Hickory

Those awful figures of Yankee prehistory;
the prints were cheap once, our good faith came easy:
Stephen Decatur, spyglass skrewed to raking
the cannonspout-smashed Bay of Tripoli -
because the Mohammedans believed in war.
Our country right or wrong - our commanders had no
commission to send their souls to paradise.
Others were more democratic: primitive, high-toned
President Jackson on his hobby horse,
watermelon-slice hat and ballroom sword;
he might have been the Tsar or Bolivar,
pillar of the right or pillar of the left -
Andrew Jackson, despite appearances,
stands for the gunnery that widened suffrage.

Речь идёт о событиях 1804 г. и 1812 г.
"Старый гикори"-("Старый орех") - это прозвище президента Эндрю Джексона,
правившего в 1829-1837 гг.

Роберт Лоуэлл     Северозападный дикарь
(С английского).

Откуда явится великий президент
в стране с обычным молчаливым большинством ?
Успех Сент-Пола с Линкольном, Небраска, в том,
что даже Гарриссон, и тот, поднёс презент.
Сторонник рабства и индейский истребитель
в боях на равных бился крайне неумело.
При нём и рыба больше в реках не кишела.
От грязных стоков отравился сам правитель.
Конечно, Джефферсон слывёт за филантропа,
но только выросли опасности и риски.
Шли носорожьи прятки понапрасну.
Край был опустошён, как от потопа, -
от долгой засухи и от продажи виски.
Сама земля была огнеопасна.

Robert Lowell    Northwest Savage

"With people like the great silent majority,
how can the great people get elected President ?"
St.Paul and Lincoln Nebraska owe their rise
to W.H.Harrison, selfish little busybody
expelling Indians, legalizing slaves,
losing most of his battles with the Savage,
with numbers anything equal. No acid ate more
mechanically on vegetable fibre
than the white in number....Did the fish leaping
have leisure to see their waters had collapsed,
that even Jefferson's philanthropy
offered a great award for their extinction ?
Landthirst, whiskeythirst. We flip extinct matches
at your rhinoceros hide...inflammable earth.

Сент-Пол - административный центр штата Миннесота, Линкольн (первоначально Ланкастер) - центр штата Небраска.
Уильям Генри Гаррисон (1773-1841) - сын плантатора, военачальник, губернатор Индианы, член палаты представителей, сенатор, дипломат. Воевал с индейцами.
Разбил индейцев при Типпекану, в 1812 г. возглавил войну с конфедерацией Текумсе
и разбил его на реке Темзе в Канаде. В 1841 г. был избран 9-м президентом США.
Пробыл на посту 30 дней, заболел и умер.
Президент Джефферсон, в 1803 г. после приобретения у французов Луизианы, издал
закон о переселении индейцев.

Роберт Лоуэлл    Генри и Валдо
(С английского).

Был в Новой Англии свой Гёте, свой Монтень -
такой имбирь, что отравил бы Дон Жуана.
За Эмерсоном Торо следовал, как тень, -
фланелевый костюм и выбрит постоянно.
Они, как Малларме, трудились неустанно.
Блестящим лекциям был отдан каждый день.
Уолдо руку всем совал, как сук пекана.
С подобных ласк цветов не даст ни ствол, ни пень.
Их души жаждали сердечного союза.
Вслед плеску волн сжимались их сердца.
Лишь в сумерках листва им что-то напевала.
Но Торо рано допекла до смерти Муза.
Он как-то слушал бойкого скворца,
а тот клевал сучок, что был, как из металла.

Robert Lowell     Henry and Waldo

Emerson is New Fngland's Montaigne or Goethe,
old ginger, poison to Don Giovanni -
see him on winter lecture-tours with Thoreau,
red flannels, one bowl of broken ice for shaving;
few lives contained such humdrum renunciations.
Thoreau, like Mallarme and many others, found life
too brief for perfection, too long for comfort.
His friend would sooner take the arm of an elm,
yet he must have heard the voices on the river,
wood groans, water groans, gliding of bark canoes,
twilight flaking the wild manes of trees.
The color that killed him, us... perhaps a muse,
zink eating through the moonstalk, or s starling
lighting and pecking, a dash of poisonous metal.

Эмерсон - Ralf Waldo Emerson (1803-1882) - всемирно известный эссеист, уважаемый
в США, во Франции, в России. Религиозный проповедник, лектор, поэт. Философ-
Торо - Henry David Thoreau (1817-1862) - земляк по городу Конкорд, ученик и друг
Эмерсона, писатель, натуралист, аболиционист. Автор статьи "Гражданское неповиновение". О нём есть фильм "The Light of Walden"
Мишель де Монтень (1533-1592) - всемирно прославленный французский эссеист.

Роберт Лоуэлл    Торо 1
(С английским).

Бог - образ, из знакомой нам среды,
он - всё, что знаю, но и всё, чего не знаю.
Кто может быть могущественней Бога ?
Есть люди, что встречаются нам в книгах,-
приобретут дурную славу и уйдут.
Студенты узнают Отелло с Макбетом.
Один - маньяк бессонный, а другой злодей.
Его мечтатель капитан попал в скандал.
И Шива там - один из троицы, убийца.
Гуляя, Торо не встречал убийц, однако.
Он думал, что нигде не сыщет места,
где погребут. Пробило сорок пять -
в любовники годился - так Бог ему сыскал.
Убийца и создатель не затевали ссор.

Robert Lowell    Thoreau 1

God is the figure for environment,
all that I know, all that I fail to know;
who is mightier than the living God ?
Other persons only mets on books
have swallowed a bad name and made a comeback.
Student return to Othello and Macbeth,
Shakespeare's insomniac self and murderer,
his visionary captain trapped in scandal
by Shiva, the killer and a third of God.
No killer troubled Thoreau on his walk;
he thought never to see the piece of earth
that would bury him. God bury him.
He was forty five, a good age for the lover;
the maker and destroyer had no quarrel.

Говоря о Торо, Лоуэлл перечисляет разные, заинтересовавшие детали из знаменитой
книги своего героя об одинокой жизни в лесу возле эмерсоновского пруда. Упоминаемый капитан, возможно, - аболиционист Джон Браун. Троица богов - это
Шива-разрушитель, Вишну-посредник и примиритель; третий Брама-созидатель.

Роберт Лоуэлл    Торо 2
(С английского).

По мысли Торо, Новой Англии вредит
пристрастие к бесчисленным святым:
они смиряют страх, но от надежд - лишь дым,
и солнце в зимний день имеет тусклый вид...
Вся жизнь вращается, но медленно кружит:
то холод, то теплей - меняется режим.
"Но как бы жизнь ни шла, какой ни будь экстрим,
прими её такой, как сложится твой быт".
Для Торо жизнь течёт, как и вода в реке:
"Вот вздымется в году сильнее, чем в другие".
Взметнёт песок на сорок футов с донца,
ища неясные нам меты вдалеке,
но знает, может быть, что цели те благие,
а свет, что нас слепит и мучит, - не от солнца.

Robert Lowell   Thoreau 2
He thought New England was corrupted by
too much communion with his Saints,
our fears consoled and iced, no hope confirmed.
If the high sun wandered and warmed a winter day
and surprised the plodding circuit of our lives,
we winced and called it fickleness and fools-thaw -
"However bad your life, meet it, live it,
it's not as bad as you are". For Thoreau,
life in us was like water in a river:
"It may rise higher this year than all others",
Adrift there, dragging forty feet of line,
ye felt a dull, uncertain, blundering purpose
jerking, slow to make up its mind, and knew
the light that blinds our eyes is not the sun.

Роберт Лоуэлл    Маргарет Фуллер
(С английского).

Вас не спугнул застой сложившихся традиций,
вы первой из подруг взошли на тот пригорок.
Вблизи фок-мачты, в белом, вам лишь сорок.
Вас нет, но вами вся Америка гордится.
Анжело-мужу было только тридцать,
и годовалый Анжелино был вам дорог.
Вас всех сгубил один недолгий морок.
Теперь нам предстоит за вас молиться.
Как всем нам дорога погибшая краса !
Как та нежданная потеря нелегка !
Вот вы сочли: "Полжизни уж не стало.
Я рассудительно гляжу на небеса:
я сделаю ещё полезного немало,
но жизнь уж никогда не станет мне сладка".

Robert Lowell     Margaret Fuller Drowned

You had everything to rattle the men who wrote.
The first American woman ? Margaret Fuller...
in an white nightgown, your hair fallen long
at the foot of the foremast, you just forty,
your husband Angelo thirty, your Angelino one -
all drowned with brief anguish together...Your fire-call
your voice, was like thorns cracking under the pot,
you knew the Church burdens and infects as all dead forms,
however gallant and lovely in their life;
progress is not by renunciation.
"Myself", you wrote, "is all I know of heaven.
With my intellect, I always can
and always shall make out, but that's not half -
the life, the life, O my God, will life never be sweet ?"

Сара Маргарет Фуллер, она же маркиза Оссоли (1810-1850). Родилась в Кембридже.
Была одной из самых образованных американок того времени. Писательница, журналистка, сотрудница Эмерсона. Одна из первых американских феминисток. Была
командирована в Италию как корреспондентка газеты. Вышла там тайно замуж за
сторонника революционера Мадзини. После поражения восстания возвращалась с мужем и сыном в Америку. Корабль затонул возле Нью-Йорка. Вся семья погибла.

Роберт Лоуэлл    Генри Адамс 1850
(С английского).

Жизнь в Бостоне была для Адамса по нраву.
Зимою - школа. Лето - время для игры.
Ловили крабов. Шли в сосновые боры.
Парнишки превращали всё в забаву.
В отлив на лодках разъезжали браво.
Пьянели оттого что так храбры. -
Осенние холмы пылали, как костры;
и солью брызгались протоки и канавы.
"Хоть в детских Библиях сверкали все цвета,
но нас от солнца поражала слепота.
В Палате речь пошла воинственно и зло.
Мой беспокойный ум - в те юные лета -
предчувствовал беду, и неспроста:
я знал, что гвардии Наполеона в бою, бывало, не везло".

Robert Lowell    Henry Adams 1850

Adams connection with Boston was singularly cool;
winter and summer were two hostile lives,
summer was multiplicity, winter was school.
"We went in to the pinewoods, netted crabs,
boated the saltmarsh in view of the autumn hills.
Boys are the wild animals, I felt nature crudely,
I was a New England boy -summer was drunken,
poled through the saltmarsh at low tide,
the strong reds, greens, purples in children's Bibles -
no light line or color, our light was glare.
Already the Civil War darkened Faneuil Hall.
My refined/ disquieting mind, I suppose
it had some function... sometimes by mishap
Napoleon's Old Guard were actually used in battle".

Генри Адамс (1838-1918) - американский писатель, историк. Правнук 2-го президента США, внук 6-го, сын посла в Великобритании. Учился в Гарварде, профессор, журналист. Самая известная его книга "Воспитание Генри Адамса".
О том же и сонет Р.Лоуэлла.

Роберт Лоуэлл Стихи-14 Cен-Жюст и др.

Роберт Лоуэлл Сен-Жюст (1767-1793)
(С английского).

Сен-Жюст: как выкрал из молитвенника имя...
Он в броском галстуке и в замшевом пальто,
слегка небрежен и заносчив как никто.

Всё время занят только планами своими;
идёт, как лицедей в спартанском гриме;
твердит, как сотрясает решето:
"Я двигаюсь вперёд по каменным плато,
а Революция - Увы ! - зачахла в дыме.
Рептилии едва ползут сухой долиной.
В Европе новые трусливые идеи.
Я плохо действовал, но мне лишь только двадцать.
Мы упрочним свою свободу гильотиной.
Я строю эшафот так прочно, как умею.
Я выбрал верный путь и стану славно драться.

Robert Lowell Saint-Just (1767-1793)

Saint -Just: his name seems stolen from the Missal....
His chamois coat, the dandy's vast cravat
knotted with pretentious negligence;
he carried his head like the Holy Sacrament.
He thought only the laconic fit to rule
the austerity of his hideous cardboard Sparta.
"I shall move with the stone footsteps of the sun -
faction plagues the ebb of revolution,
as reptiles follow the dry bed of a torrent.
I am young and therefore close to nature.
Happiness is a new idea in Europe;
we bronzed liberty with the guillotine.
I'm still twenty, I've done badly, I'll do better".
He did, the scaffold, "Je sais et je vais".

Роберт Лоуэлл Видение
(C английского).

Крутая крыша, всюду хлюпает вода.
Брезент засыпанный погнутыми гвоздями.
Не поздоровилось подмоченной рекламе.
К имбирным пряникам подобралась беда.
Я сверху вижу членов грозного суда:
как на подбор, с напудренными париками,
меж ними Робеспьер - с горящими очами...
Мой предок-янки был таким же в те года.
Вот мой судья - и сзади гильотина.
Иду на эшафот - и знаю, что скажу.
Не важно: слышно ли и что в словах за суть.
Кому теперь нужны провинность и причина ?
Не важно, чист ли, перейдя свою межу, -
раз жизнь уже ушла, так вспять не повернуть.

Robert Lowell Vision

Sloping, torn black tarpaper on wet roof,
on several; here and there, an uprooted nail,
a downpour soaking the wooden ginger bread,
old ornamentation too labored for revival,
and too much for its time. My judge was there,
frizzled, powdered to perfection, sky-blue
Robespierre, or anyone's nameless, mercantile
American forefather of 1790 -
his head bowed, a hand spiked on each sharp knee -
the cleansing guillotine peeps over his shoulder.
I climb the scaffold, knowing my last words
need not be audible or much to the point,
if my blood will blot my blackest mark -
what does having my life behind me mean ?

Роберт Лоуэлл Наполеон
(С английского).

Я не привык к букинистическим развалам.
Все пыльные тома из закромов извлёк:
сверкали золотом и, вылежавши срок,
знакомили меня с отважным генералом.
Нельзя сказать, что лично был жесток.
Был чужаком, совсем не знатным малым,
но с сильной волей и с талантом небывалым -
так армии других вести в сраженья смог.
Его стальная длань - была роднёй рассудка.
Они в превратностях спасли его не раз.
Он положил в борьбе с десятком разных рас
три миллиона собственных солдат - не шутка !
Никто не скажет, будто он не блюл морали,
но с дымом вся ушла, как пушки отстреляли.

Robert Lowell Napoleon

Boston's used bookshops, anachronisms from London,
are gone; it's hard to guess now why I spent
my vacation lugging home his third-hand Lives -
shaking the dust from that stationary stock:
chap deluxe lithographs and gilt-edged pulp
on a man...not bloodthirsty, not sparing of blood,
with an eye and sang-froid to manage everything;
his iron hand no mere appendage of his mind
for improbable contingencies...
for uprooting races, lineages, Jacobins -
the price was paltry...three million soldiers dead,
grand opera fixed like morphine in their veins.
Dare we say, he had no mo moral center ?
All gone like the smoke of his own artillery ?

Роберт Лоуэлл Перед Ватерлоо, последняя ночь
(С английского).

Всю ночь текли обозы по равнине,
то шум колёс, то вспыхнет грань штыка.
Вблизи поместья Блюхер вёл войска,
а в доме юноша играл на клавесине.
Для девушки играл, с какой прощался ныне.
Сам в зеркало смотрел исподтишка:
в лице была нескрытая тоска,
а в музыке - мольба и гимн его богине.
Он завершил игру последним скерцо,
а следом девушка взглянула из окна,
беспомощно смиряя ужас сердца.
Снаружи - ветер. В доме - тишина.
На зеркале стола, весь хмурый, как не свой,
стал чёрный кивер с мёртвой головой.

Robert Lowell Before Waterloo, the last Night

And night and muffled creakings and the wheels
of the artillery-wagons circling with the clock,
Bluecher's Prussian army passing the estate....
The man plays the harpsichord, and lifts his eyes,
playing tach air by ear to look at her -
he might be looking in a mirror for himself,
a mirror filled with his young face, the sorrow
his music made seductive and beautiful.
Suddenly everything is over. Instead,
wearily by an open window, she stands
and clasps the helpless thumping of her heart.
No sound. Outside, a fresh morning wind has risen,
and strangely foreign on the mirror-table,
leans his black shako with its white deathshead.

Этот сонет - вторая реминесценция, вызванная у Лоуэлла стихотворением Рильке
"Letzter Abend". Первая по счёту - это "Кивер" ("Shako").

Роберт Лоуэлл Ватерлоо
(С английского, пересказ).

Гравюра задавала в доме тон.
На ней, в английском духе презадорном,
в большом сражении упорном
громил Наполеона Веллингтон.
Печатник ловко справиться сумел:
французский цвет стал выглядеть позорным.
Что было синим, стало чёрным.
Английский красный колер посерел.
При Ватерлоо шесть веков сражалось множество полков.
Французы вдохновлялись славой - британцы справились с их лавой.
Напрасно блещут аксельбанты изрубленного адъютанта.
В глазах корнета стих азарт, как бритт отнял его штандарт.
Отпор смирил французский пыл, отчаянный порыв остыл.
Тупилась боевая сталь. Бежала, струсив, вся их шваль.

Robert Lowell Waterloo

A thundercloud hung on the mantel of the summer
cottage by the owners, Miss Barnard and Mrs Curtis:
a sad picture, half life-scale? removed and no doubt
scrapped as too English Empire for our taste:
Waterloo, Waterloo ! You could choose sides then:
the engraving made the blue French uniforms black,
the British Redcoats grey; those running where French -
an aid-de-camp, Napoleon's perhaps,
wore a cascade of overstated braid,
there sabered, dying, his standard wrenched from weak hands;
his killer, a bonneted fog-gray dragoon -
six centurie, this field of their encounter,
death-round of French sex against no...
La gloire fading to save qui peut and merde.

Роберт Лоуэлл Прощаясь с домом. Маршал Ней.
(С английского).

Воздушный Змей взлетел на радость и беду.
Я - вслед за ним. Душа рвалась на части
меж верностью воителю и власти
да совестью, чьи принципы блюду.
Внутри страны закончились напасти.
Росло доверие к гражданскому суду.
Прогресс во всех делах был на виду,
да обострились мировые страсти.
Что ж ! Я был верен ратному труду,
Сражался, как герой, не смог спасти режима
Добили рукавицей до разжима !
В итоге еле шёл, не знал на что иду.-
И в пэра Франции нацеливают дула -
приманка плавает, на снедь идёт акула.

Robert Lowell Leaving Home, Marshal Ney

Loved person, I'm never in the clear with conscience.
I hang by a kitetail. Old lovers used to stop
for the village's unreliable clock and bells;
their progress... more government, civil service,
the Prussian school, the Irish constable,
hardware exploding help on city poor.
The ancien режим locked in place at the tap of a glove;
those long steel scoopnets lie rolled in the bureau....
I hear the young voice of a fresher age and habit,
walking to fame in Paris: "you little knew
I could hardly put one foot before the other.
I passed trough many varieties of untried being,
a Marshal of France, and shot for too much courage -
why should shark be eaten when bait swim free ?"

Маршал Мишель Ней (1769-1815) - сын простого бочара, один из лучших наполеоновских маршалов, участник многих сражений, неоднократно раненный в боях,
пэр Франции, князь Москворецкий, спас остатки разбитой наполеоновской армии при
переправе через Березину. Вместе с Наполеоном потерпел поражение в битве при
Ватерлоо. Был осуждён судом пэров и расстрелян.

Роберт Лоуэлл Бетховен
(С английского).

Пред "Листьями травы" кухонные советы,
что я храню, не блещут красотой,
но, как стихи, в зелёное одеты,
и на обложке - титул золотой.
Живу на облаке, не занят суетой,
съем два яйца - держусь своей диеты.
Ценю лишь верные портреты.
А сам - как Линкольн, как Отелло - не святой.
Бетховен не внимал сверхмодному трезвону.
Романтик, в нём кипел могучий дух.
Не слушал королей, был к их советам глух.
Не поклонялся самому Наполеону.
Кровоточат ли все батальные кундштюки ?
А хор в "Фиделио" - то подлинные муки !

Robert Lowell Beethoven

Our cookbook is bound like Whitman's Leaves of Grass -
gold title on green. I have escaped ins death,
take two eggs with butter, drink and smoke;
I live past prudence, nor possibility -
who can banquet on the shifting cloud,
lie to friends and tell the truth in print,
be Otello offstage, or Lincoln retired from office ?
The vogue of the vogue, what can it teach an artist ?
Beethoven was a Romantic, but too good;
did kings, republics or Napoleon teach him ?
He was his own Napoleon. Did even deafness ?
Does the painted soldier in the painted bleed ?
Is the captive chorus of Fidelio bound ?
For a good voice hearing is a torture.

Роберт Лоуэлл Слушая трио "Эрцгерцог".
(С английского).

Военный неуспех, двоякая пикантность:
разбой, убийства - внешняя галантность.
А брак довёл эрцгерцога до мели:
двум осам не жилось в одной постели.
Под простынёю пропадала импозантность.
Вот вылез палец - где ж тут элегантность ?
Ах ! То ли дело изумительные трели
трёх инструментов, в том числе виолончели.
Всё вкупе: свет Луны и Райский Сад,
бассейн и Ева в окружении наяд.
Всё лучшее в блистательной судьбе:
строй чёрных вязов и скворечник на трубе.
Бетховен и его единственная муза,
и с ним патрон, что млел в тепле того союза.

Robert Lowell While hearing the Archduke Trio

None march in the Archduke's War, or worse lost case,
without promise of plunder, murder, gallantry.
Marriage is less remunerative than war -
two waspheads lying on one pillowslip,
drowning, one toe just skating the sheet for bedrock.
The bright moonlight mackerels heaven in my garden,
fair flesh of the turtle given shape by shell.
Eve shining like an illuminated rib,
forsaking this garden for another bondage.
I so pray this pretty sky to stay:
my high blood, fireclouds, the first dew,
elms black on the moon, our birdhouse on a pipe....
Was the Archduke, the music-patron, childless ? Beethoven
married the single muse, her ear of flint.

Роберт Лоуэлл Гёте
(С английского).

Все ипохондрики, по мысли Гёте,
касаясь всякого искусства,
не ценят в нём искренья чувства.
У них парнасский шарм и гений не в почёте.
Он мыслил и высказывался строго:
"Как я погибну, если я не существую ?"
Он не любил глаголющих впустую.
Он здраво размышлял о вере в Бога.
"Te Deum laudamus" представил афоризмом,
блюдя размер. - Не "pauper amavi",
серьёзно перевёл, не думал о забаве,
не похвалялся рационализмом.
Лишь с демоном своим не думалось сразиться:
душа пылала от влечения к девицам.

Robert Lowell Goethe

Goethe thought logical consistency
suited the genius of hypochondriacs,
who take life and art too seriously,
lacking the artist's germ of reckless charm.
"How can I perish, I do not exist....
The more I understand particular things",
he said, "the more I understand God".
He loathed neurotics for the harm they do,
and fettered Te deum laudamus in her meter,
not pauper amavi. Take him, he's not copy -
past rationalism and irrationalism,
saved by humor and wearying good health,
hearing his daemon's cold corrosive whisper
chill his continuous ardor for young girls.

Роберт Лоуэлл Леопарди, Бесконечность
(С английского).

Мне мил отличный холм, стоящий рядом,
Он очень по душе живым оградам.
Когда приду туда раскидывать умом,
с полгоризонта скрыто за холмом.
Я рассуждаю там о нескончаемых просторах
что за горами.
Там тишина, что для меня невыносима.
Но в сердце у меня покой.
Я слышу, как буянит ветер в кронах.
Я сравниваю тишь во мне и эти звуки.
А в мыслях бесконечность, мёртвые сезоны
и этот самый, что сейчас при мне и жив,
да слухи, что пойдут про нас, и малый выбор...
и тянет: ум сгубить и кануть в море.

Robert Lowell Leopardi, The Infinite

That hill pushed off by itself was always dear
to me and the hedges near
in that cut away so much of the final horizon.
When I would sit there lost in deliberation,
I reasoned most on the interminable spaces
beyond all hills,
the silence beyond my possibility.
Here for a little my heart is quiet inside me;
and when the wind lifts roughing through the trees,
I set about comparing my silence to those sounds,
I think about the infinite, the dead seasons,
his one that is present and alive,
the rumors we leave behind us, our small choice...
it is sweet to destroy my mind, and drown in this sea.

Leopardi L'Infinito

Sempre caro mi fu quest'ermo colle,
E questa siepe, che da tanta parte
Dell'ultimo orizzonte il guardo esclude.
Ma sedendo e mirando, interminati
Spazi di la da quella, e sovrumani
Silenzi, e profondissima quiete
Io nel pensier mi fingo; ove per poco
Il cor non si spaura. E come il vento
Odo stormir tra queste piante, io quello
Infinito silenzio a questa voce
Vo comparando: e mi sovvien l'eterno,
E le morte stagioni, e la presente
E viva, e il suon di lei. Cosi tra questa
Immensita s'annega il pensier mio:
E il naufragar m'e dolce in questo mare.

Джакомо Леопарди (1798-1837), один из лучших итальянских поэтов-романтиков.
Сын графа, родом из Папской области. Слабый, болезненый, горбун, разочарованный
неудачник в течение всей его недолгой жизни. Написал немного, но самоучкой, не
выходя из отцовской библиотеки, стал эрудитом и знатоком многих языков. Его
стихи переведены во многих странах, в том числе в России. Стихотворение "L'Infinito" Лоуэлл переводил и опубликовал дважды. Это одно из самых известных стихотворений Леопарди.

Владимир Ягличич Предисловие

Владимир Ягличич Предисловие к Антологии англоязычной
поэзии XIV-XX веков.
(С сербского).

Давно ни книжки не купил.
Исчез классический рядок.
В саду, что мне всегда был мил,
достойных книг найти не смог.

Распалось время - как просев,
срывается кусками прочь.
А книги взяты на посев
и спрятаны в глухую ночь.

Лишь полуграмотность сильна.
Развалы книг, любой жернал:
уже не в моде старина.
Одна лишь пошлость правит бал.

Как поналезла из болот,
как развела поганый смрад,
а комментирующий сброд
всему тому ещё и рад.

Осталось проклинать свой век,
не то искать иной маршрут:
бежать под сень библиотек. -
Но страх берёт, что их сожгут.

Стеснён наш сад. Вокруг заплот.
Пока совсем не извели,
считаю, что его спасёт
лишь помощь всей родной земли.

Нам искони за что-то мстят.
Вменяют всякие грехи.
Нас безнаказанно бомбят.
Моя защита - лишь стихи.
Но в мире есть и благородство.
Есть души, что знакомы мне -
они не те, кому неймётся:
они на светлой стороне.
У них - лишь чистые посевы.
Они поддержат бедняка,
чья доля - горе и тоска.
В их песнях - ни вражды, ни гнева.
Не сыщешь лучших голосов.
Они за мир и сень лесов.

Вопрос: к чему нам все тревоги,
совсем не близкий нам простор,
чужие скользкие дороги ?
Полно своих покатых гор !
Ответ: наш поиск бескорыстен.
Нам скучен мрак привычных нор.
Взыскуем беспощадных истин.
У нас на всё открытый взор.

Не хвастаем: сопоставляем,
чей человечней макияж.
Что видим, всё берём в расчёт.
Не упиваемся раздраем.
Готовимся не для продаж.
Хотим прикинуть, что нас ждёт.

Владимир Ягличич Педговор Антологији англојезичког
песништва XIV-XX века
Не купих кньигу, давно.
Нема класичне алеје
у врту, данас славном:
што би надохват далье је.
Нема. Постоји зјап времена.
Не да се меньа, нестаје.
Враhа се, вальда, до семена,
ноhи сазданьа, бесане.
Полуписменост издаје,
куда нас жедне преводе
власт, часописи, кньижаре.
Сад су та дела демоде.
Ко прегажена бара.
Одвијугали дим.
И војска критичара
сасвим се слаже с тим.

Остаје да се жали.
Или сумньа у намене.
Библиотеке? Али,
до једне, биhе спальене.
Зато се крају приводи
и ограджује перивој.
Све ближеhи се природи,
тихој подршци земльиној.
Део смо неке давне глобе,
застрте општом амнезијом;
зато све ово: ви на нас бомбе,
ја вам узвраhам - поезијом.
Духови врсни, одабрани,
не вама хрле, пре би к мени:
они нису на вашој страни,
веh уз свет један поробльени.
Ту има клице у семенки,
ту има шуме за дом сенки,
ту има хуле за поганог,
и топле сузе за прогнаног,
ту има влаге у облаку
и живог блата за власт сваку.
Лако је: нашто да тражимо
просторе све неблискије?
Свак у ров свој! А лажимо
да нема стазе склискије.
Лако: слепо обневажимо
то што свак види, с чистине!
- Пут смртно лепши ми тражимо
беспоштедношhу истине.
Питамо, не да ликујемо,
чија је скупльа шминка,
веh ко колико вреди.
И у чему се разликујемо
од мноштва бучних савременика?
- Само у том што следи.
Владимир Ягличич  Двор
(С сербского).

Он вёл со мною в сумерках беседы,
хотя всё кашлял без конца.
Старик про все мирские беды
судил со знаньем мудреца.

А боли в нетерпенье злом
терзали грудь, как пассатижи,
и речь сплелась тугим узлом,
а смерть кралась к нему всё ближе.

Теперь тот сирый двор в цветах.
Их ветер посыпает пылью.
Могила скрыла мёртвый прах.
Те толки стали давней былью.

Он вёл со мною в сумерках беседы.
Болел. Был очень одинок...
Старик вникал в мирские беды
и сам судил о них, как мог.

А смерть кралась к нему всё ближе.
Кряхтел и говорил с трудом.
А боль его, как пассатижи,
терзала в нетерпенье злом.

Теперь беседовать мне не с кем.
Могила съела мёртвый прах.
Забор скрипит под ветром резким,
а сирый двор - в живых цветах.

Владимир Ягличич Двориште

Старац је причао, у сутону,
шта, нисам све разумео,
ал волех речи што у мир утону,
какве је причати умео.

И кад закркльа, кад је кашаль
речено у сплет уврзо,
бол груди секну страшан:
да hе умрети убрзо.

Све тамније су стазе у цвеhу,
(лахор их прахом брише)
којима са ньим неhу
проhи никада више.
Владимир Ягличич  Цивилизация
(С сербского).

Я всё же добился успеха,
и большего, чем ждал.
Но велика ль утеха,
когда народ страдал ?

Да, я дождался эха,
пришёл ответный вал.
Ах ! Если б не помеха
от тех, что нас терзал.

Убийца кровью не смущён.
С ним вкупе власть.
И важен мне не свой успех...

Когда народ порабощён,
а лютый враг пирует всласть,
несчастье мучает нас всех.

Владимир Ягличич Цивилизација

Било је, било, успеха
више него по заслузи.
Ал каква је то утеха,
с ценом у дечјој сузи?

Беше песме, и еха -
да се захвалим музи.
Ал оста свет - тле греха:
затвори, калаузи,

убица крвав нехат -
све власт из сенке плати...
За успехом не патим

поготово не личним -
патим због неуспеха
јер је наш, заједнички.

Владимир Ягличич Масштаб
(С сербского).

Ровесники, владельцы премий,
давно уж члены академий.
Конечно, заслужили -
они не простофили.
Талантливы, достойны,
послушны и пристойны.

Выходят в свет без затруднений
собрания их сочинений.
Так смотрят гордо, будто Крезы,
на золочёные обрезы.
Тома пекутся как в печи -
за них берутся толмачи.

Совсем не малые романы
с успехом пишут постоянно,
а, если критики не злы,
их балуют за похвалы;
за все рекламные их строчки,
как шавок, водят на цепочке.

А если б было всё иначе
(пытаюсь сам решить задачу):
кто б сочинял так много баек
для незатейливых хозяек ?
Кого хвалили бы без счёта,
гоня таких, как я, в болото ?

А чем бы сам мог похвалиться ?
Что силы были на пределе ?
Что еле-еле смог отбиться
как сдать в психушку захотели ?
Закрыли для меня печать.
Хотели посадить за что-то.
И днём и ночью волчья рать
за мной вела свою охоту.

Но я и до сих пор готов
отдать весь пыл мой без остатка
и снова побудить бойцов
вступить в отчаянную схватку.

И раз всё это мой масштаб,
а не любовь лишь только к фразе.
так докажу, что я не слаб
вести людей, поднявшихся из грязи.

Владимир Ягличич Мере

Моји врсници песници
сви су веh академици,
сигурно и по заслузи,
а не, као ја, баксузи,
и суштински даровити -
суздржани и повитни.

Изашли из својих забрана
имају дела сабрана,
кньига за кньигом ниче,
преводима се диче,
и заменише ниске
страсти за златотиске.

Пишу велике романе,
нико никад да омане,
свако свог критичара
брижно негује, ствара -
и за успешну продају
на повоцу их водају.

Ал да је нешто друкчије,
(мисао каткад мучи ме)
ко би писао бајчице
за доконе домаhице,
ког би у блато свалили,
ког на сва уста хвалили?

Чиме ја да се похвалим?
У вечној изнудници
шта са мном нису пробали?
Нудили су ме лудници,
тамничким апартманима,
рукописе одбијали,
и ноhима и данима
у мрачном лову вијали.

А кад би, овде-онде,
име у вести промакло,
само би бојнике фронтне
на нову хајку подстакло..

Ако је ово мера ти
сврстај се у том рату,
јер ја hу своје терати
чак и у живом блату.

Владимир Ягличич Убеждённость, упорство.
(С сербского).

Наскок всё злей, и враг ярится.
События невыносимы.
Я - будто в замкнутой темнице,
в тисках жестокого режима.

Мне не понять, каким я цугом
пришёл в синклит, где жду решенья,
как можно справиться с недугом,
не поддающимся леченью.

Но знаю, не прося подсказки,
что не увяну, как растенье,
скажу, прощаясь, без опаски,
чтоб знали впредь все поколенья:

мой проигрыш мне душу мучит:
без сил, как раненый: болею.
но он меня и близких учит,
что нужно быть ещё смелее.

Теперь, когда в душе досада,
и я - никто, успеха никакого,
но прежде не просил пощады,
а смог бы - так сразился б снова.

Владимир Ягличич Окаснелост

Колико тешких израза.
неподношльивих збитија,
и тамница без излаза
где нам се пишу житија.

Како нас дотле довести,
и ко hе пропаст спречити -
са дијагнозом болести
која се не може лечити.

Само ја знам, без помоhи,
пре но што бильком усахнем,
шта ме тера о поноhи
да јекнем или уздахнем.

У овој борби поганој
залуд и пропаст учи ме
не шта сам болье могао,
шта сам морао друкчије.

Но, мада и све спискао,
мада паријом словио,
поштеду не бих искао,
опет бих све поновио

Владимир Ягличич Карл Пятый

Владимир Ягличич Карл Пятый
(C сербского).

Как только умерла безумная Хуана,
переменился император Карл,
лишь ненасытным всё ещё остался.
Форелью угощался,
любил паштеты из угрей.
От одного из пап
имел освобожденье от постов.
Хотя с мирскою жизнью распростился,
а всё же до конца ещё король.
Он выбрал Тахо и решил здесь умереть.
О Господи ! Но как он поступил !
Он выбрал гроб и в нём улёгся
да ищет реквием, чтобы его отпели.
Так мы сплотились рядом с ним,
произнося священные слова,
хотя то было святотатством.
Храм тёмен, лишь подсвечники мерцают.
Потеют свечи. Цезарь дремлет как дитя,
скрестивши руки на груди.
К чему ?
Что умирает вместе с ним ?
Мечта о мировой империи ? Эпоха ? -
Каштановая роща,
бесшумная, но быстрая река. -
Здесь вынужденно совершился
отказ от незаконченной борьбы.
Закат сиявшей ярче солнца
попытки всех объединить и примирить.
Здесь признано, что было зря,
всё то, что делал в жизни.
Могущество, которого достиг,
лишь стало новым пораженьем.
В могилу ничего с собой не унесёшь.

Придите, нищие, и пожалейте короля !

Vladimir Jaglicic  Карло Пети
Од кад је царица блажена умрла
променио се цар.
Истина, и далье облапоран,
сатире пастрмке
и паштету од јегулье,
али сам отац папа
даде му разрешенье поста,
јер, цар је он ипак био и
одрекавши се света овог,
приспе овде, на Тиху, да умре.
Али, Господе, шта чини?
У мртвачки је ковчег легао,
опело тражи да му отпојемо,
а ми се уокруг натисли
и свете речи изговарамо,
први пут као хулу.
Црква је мрачна, чираци светле само,
и паке свеhе, и цар ко дојенче спава,
руке на груди скрстив.
Шта са ньим умире?
Епоха једна, сан о царствију светском?
Овде, у шуми кестена,
на бистротихој реци,
догодише се:
од борбе одустанак,
залазак велики злаhен сунцем,
покушај помиреньа,
признанье да је узалуд све,
да моh је пораз нов,
да човек ништа у гроб снети неhе.

Приджите, нишчи, пожалите цара.

Владимир Ягличич    Святая Великомученица Людмила
(С сербского).

Чехами Косово признано -
сделан предательский шаг.
Кто поступает низменно -
видимо, сам себе враг.

От ветра трясутся листья.
В сучьях упорства нет.
Славянскому единству
снова сломали хребет.

А я б хоть сейчас к святыне
опять обновил свой след -
пришёл бы к сербской княгине,
что чехам открыла свет.

Как сердце ни успокаивай,
попытка будет пустой.
Кроме Марины Цветаевой,
не знаю такой святой.

От лютой беды не спрятаться,
и помощи - никакой.
Отныне одни лишь натовцы
всех давят железной рукой.

Владимир Ягличич    Льудмила

Чешка држава против Срба?
Чешка признала Косово?
Зар ньена деца голотрба
против себе hе поново?

Зар да порекнем лишhе
кад затрепери чисто?
Да не верујем више
у словенско јединство?

Да ми је ногу, ја бих, дрско
и ходочасно, пешке,
владарки, кнегиньи српској,
и заштитници Чешке.

Заштиту таквог вожда
има ли наше доба плеве?
А такве није било, можда,
све до Цветајеве.

За владавину најгорих
дошло је доба. Зато
узалуд вековни напори,
и сад је штити НАТО?.

Владимир Ягличич  О правах человека.
(С сербского).

Красивым слогом изъяснялся Томас Пейн.
Но "Paine" - не "радость" и совсем не "право".
"Paine" - это "боль".
Плантатор о рабах сказал бы:
"Кому ж ещё работать ?
Мы поселились здесь на новых землях,
чтоб стать владельцами.
Индейцы - лежебоки,
на гибель обречённые вояки.
Скорее встретят смерть в бою,
чем пахотой займутся.
От мёртвых пользы нет.
Вот африканец может покориться.
Услышит грозный свист хлыста
и будет опасаться карающей руки.
Таким и хижины пригодны, чтоб плодиться.
Число работников растёт".
Красивым слогом изъяснялся Томас Пейн.
Но в Массачусетсе теперь
нам начали твердить о человеческих правах.
Черна их кожа, две руки и две ноги.
Откуда в нас такое убежденье,
что мы владельцы тех не наших рук
и можно без суда прикончить человека
за то, что непочтительно взглянул;
за то, что пожелал быть с нами равным.
Но как теперь нам обходиться с ними,
с ещё себя не осознавшей силой,
с их чёрной магией и каннибальством,
с болезнями, что исстари их мучат
и заражают городские гетто.
Они здесь появились, приведя
с собой своих чертей и бесов,
и сохранив все предрассудки.
Мы их нашли за океаном, перевезли сюда,
но не избавили от прежних бед.
А как от них освободиться,
помимо терпеливого служенья
своим родным и Богу ? -
Итак мы уничтожили индейцев
и сделали рабами чернокожих.
Теперь у нас на очереди Мир:
не досконально нам понятный шар,
что затерялся во Вселенной.
Что делать дальше мы не знаем.
Что выстроишь на существующих основах ?
Когда ж возникнет "Дивный Новый Мир"** ?
До той поры о человеческих правах
возможно говорить лишь со стеклянною усмешкой.

Владимир Ягличич Поводом льудских права
Лепо је писао Тома Пејн*,
али "пејн" значи бол, а не радост,
понајманье право.
Плантаже дувана вапе за радницима,
а ко да ради?
Дошли смо у нову земльу
да постанемо господари.
Црвенокошци су ленчуге,
изумируhа ратничка фела,
пре изаберу смрт него
плуг у рукама,
а од мртвих никакве користи.
Ал црни Африканци умеју да се покоре,
зачути претеhи фијук бича,
презати од замаха господареве руке,
множити се и плодити у чатмарама,
месити будуhу радну снагу.
Лепо је писао Тома Пејн,
али сад нама у Масачусетсу
на нос излазе права човекова.
Црна пут, две руке и ноге,
откуд нам и помисао
да су те тудже руке наша својина,
да можемо човека убити без казне,
због мутног погледа у оку,
због помисли да би нам раван могао бити.
Јест, али куда сад с ньима,
са снагом несвесном себе,
са вуду магијом и льудождерством,
с будуhим болестима расе
која hе преплавити градска гета?
Они су код нас по своје дошли,
као и лжаво што је.
Своју смо пресуду и своје огледало
повукли преко океана,
беде се не ослободисмо
А шта је ослободжење
ако не мирни слуга
ближньима и Богу?
Црвенокошце смо затирали,
црнце робовима чинили,
а сад је на реду свет,
полусмислена кугла изгубльена
у васельени.
За далье hемо видети.
На таквом темельу шта да изидаш
до нови врли свет**?
Дотле, о правима човека
уз осмех стаклени.

*Томас Пейн (1737-1809)- англичанин, сын ремесленника, не получивший классического образования, бывший в молодости моряком и менявший разные профессии, попал в Америку в 37 лет с помощью Бенджамена Франклина и проявивший себя в Англии, во Франции и в Америке как философ-рационалист, писатель, публицист, ставши одним из "отцов-основателей" США. Наиболее известные его работы: памфлет "Здравый смысл" (1776), трактат "Права человека" (1791), философский труд "Век разума" (1794). Его выступления вдохновляли американских
повстанцев, боровшихся против английских колониальных войск. Как революционер-
республиканец он был членом французского Конвента, примыкал к жирондистам, выступил против казни короля (за его высылку); якобинцами был заключён в тюрьму и чудом избежал казни. В конце жизни его популярность в Америке завершилась
забвением, в частности из-за выступлений против клерикалов. Томас Пейн всегда
последовательно выступал за полное искоренение узаконенного в США рабства.
**Дивный новый мир - ссылка на роман антиутопию Олдаса Хаксли (1932 г.).
Аldous Leonard Huxley (1894-1963).

Владимир Ягличич  Линкольн
(С сербского).

Мы победили Юг. Уже стихает брань.
Не станет мятежа и произвола.
Я должен прочно сшить разодранную ткань:
не допущу Державу до раскола.
Уже заплачена кровавая цена.
Мы храбро шли на гибельные риски.
Вся сила духа оказалась нам нужна,
а Грант, вдобавок, выпил много виски.
Мы выиграли славное сраженье.
Весь Мир нас ободрял, смотря из-за кулис...
Так вечером иду на представленье -
глядеть на шалости актёров и актрис
в потешной мелодраме... Как знать, что там
был роковой рубеж, где должен пасть и сам ?

Владимир Ягличич Линколн

Рат је завршен. Поражен је Југ.
Држава јака расколе не трпи.
Схватио сам у чему је мој дуг:
у игли која поцепано крпи.
Ал успех има цену крви льудске.
А што се Гранта тиче - и вискија.
Ко хоhе проhи кроз ушице уске
мора сву душу на нос да искија.
Али је било доста. Нек поприште
пренесе се на светла позорнице:
вечерас hу и ја у позориште
да гледам глумце, публику, глумице.
Но да л представа може да ода ми
на ком попришту пашhемо ми сами?

Роберт Лоуэлл - 13 Стихи

Роберт Лоуэлл  Марло
(С английского).

Забот не знал, но служба тайная опасна.
Любил разгул и развлекался невпопад.
Уверен был, что проживу хоть пятьдесят.
Пил в Дептфорде с друзьями, а напрасно.
Мы в двадцать девять угадать судьбу не властны.
В театрах лишь триумфы шли подряд.
Любой дружок по похожденьям был как брат,
хоть чёрт их разберёт, к чему они причастны.
Ценил свой круг друзей. Платил за всех верзил.
Когда вспылил за фрезеровы* шутки,
он нож воткнул мне в глаз и с тем мозги пронзил.
Бастард взошёл на крест за пошлые погудки !**
Труды ж мои, однако, не пропали,
потом все пьесы отчеканят на металле.

Robert Lowell  Marlowe

Vain surety of man's mind so near to death,
twenty-nine years with hopes to total fifty -
one blurred, hurried, still undecoded month
hurled Marlowe from England to his companion shades.
His mighty line denies his shady murder:
"How incontrollably sweet and swift my life
with two London hits and riding my high tide,
drinking out May in Deptford with three friends,
one or all four perhaps in Secret Service.
Christ was a bastard, his Testament's filthily Greeked** -
I died seating, stabbed with friends who knew me -
was it the bar-check ?...Tragedy is to die...
for that vacant personage, Posterity;
my plays are stamped in bronze, my life in tabloid".

*Фамилия убийцы - Фрезер. Дело замяли. Было решено, что он убил друга-писателя при самозащите.
В оригинале строчка звучит как богохульство. В переделке она изменена.

Роберт Лоуэлл Мария Стюарт
(С английского).

Снежинки в танце залепили им все взоры.
Вдвоём с любовником помчались без дороги,
прикончив мужа, уносили ноги.
Съезжали вниз, катя по косогору.
Бурьян - весь в пиках - выстроил заборы.
Грозил их задержать да изловить в итоге.
Вслепую мчались в сумрачной тревоге.
Спасала лишь машина в эту пору.
Взревел мотор, прогнав с пути народ.
Увы ! Один чудак забрался на капот.
Разлёгся там, вцепился понахальней,
совсем загородил фронтальное стекло.
Прогнать такого было тяжело.
Кошмар был долог. Завершился спальней.

Robert Lowell Mary Stuart

They ran for their lives up nightslope, gained the car,
the girl's maxi-coat, Tsar officer's, dragged the snow,
she and he killed her husband, they stained the snow.
Romance of the snowflakes ! Men swam up the night,
grass pike in overalls with scythe and pitchfork;
shouting, "Take the car, we'll smash the girl".
Once kings were on firstname terms with the poor,
a car was the castle, and money belonged to the rich....
They roared off hell-wheel and scattered the week mob;
happily only one man splashed the windshield -
they dared not pluck him, it was hard at night
to hold to the road with a carcass on the windshield -
at nightmare's end, the bedroom, dark night of marriage,
the bloodiest hands were joined and took no blood.

Роберт Лоуэлл, вдохновлённый ночными скачками королевы Марии Стюарт на коне,
в этом сонете решил покатать её в автомобиле.

Роберт Лоуэлл Рембрандт
(С английского).

Хоть в трещинках лицо - моё бы так дышало !
Вот пара брачная: поближе подойди.
Жених притронулся к невестиной груди.
Почти как гобелен для украшенья зала.
Не грудь - подснежники. Взрастили их дожди.
Голландцы часто мешковаты - груды сала.
Тучна их живность.- Им примером стала.-
И вот Вирсавия. На чрево погляди !
Обтёрта насухо ей преданной рабой.
Та обожает в госпоже любую складку
и каждый палец проверяет для порядка.
Хозяйка с гордостью любуется собой.
Не сыщешь идола прекраснее и глаже,
чем эта дама на картине для продажи.

Robert Lowell Rembrandt

His face crack... if mine could crack and breathe !
His Jewish Bridegroom, hand spread on the Jewish Bride's
bashful, tapestried, level bosom, is faithful;
the fair girl, poor background,, gives soul to his flayed steer.
Her breasts, the snowdrops, have lasted out the storm.
Often the Dutch were sacks, their women sacks,
the obstinate, undefeated hull of an old scow;
but Bathsheba's ample stomach, her heavy, practical feet,
are reverently dried by the faithful servant,
his eyes dwell lovingly on each fulfilled sag;
her unfortunate body is the privilege of service,
is radiant with an homage void of possession....
We see, if we see at all, through a copper mist
the strange new idol for the marketplace.

Роберт Лоуэлл Робеспьер и Моцарт на подмостках.
(С английского).

Для Робеспьера был премудрым лишь он сам.
Без гильотины обращалась жизнь в ненастье.
"Крушите замки, созидайте новый храм". -
Был тут же сам казнён, когда лишился власти.
Проклятия и смех вздымались к облакам.
Его Республика не обещала счастья,
а Добродетель обратилась в стыд и срам.
"Смотрите на финал из всех замочных скважин !"
Да мало кто глядеть его приник.
Спектакль поярче обеспечил Людовик.
Тот был, действительно, силён и эпатажен...
У Моцарта пассаж взлетал, как метеор,
но занавес затем не падал, как топор.

Robert Lowell Robespierre and Mozart as Stage

Robespierre could live with himself: "The republic
of virtue without la terreur is a disaster.
Loot the castles, give bread to Saint Antoine".
He found the guillotine was not an idler
hearing death to Robespierre from Convention floor,
the high harsh laughter of the innocents,
the Revolution returning tо grand tragedy -
is life the place where we find the happiness,
or not at all ?... Ask the voyeur
what blue movie is worth a seat at the keyhole....
Even the prompted Louis Seize was living theater,
sternly and lovingly judged by his critics, who knew
a Mozart's insolent slash at folk could never
cut the gold thread of the suffocated curtain.

Роберт Лоуэлл Господь-часовщик
(С английского).

Не нужно истеричного нажима.
Да, жизнь нас всех в конце не пощадит.
Сужденье это неопровержимо,
так говорят теория и быт.
Но в жизни заодно нерасторжимы
её огонь и то, что в нём горит.
Различны лишь составы и режимы.
Огонь всё съест и никогда не сыт.
Огарки снова - для другого старта -
вбирает жизнь в какой-то новый миг.
Согласно мненьям Пейли* и Декарта,
Господь берёт их, будто часовщик,
и запускает в хитрый аппарат.
Часы не отстают и не спешат.

Robert Lowell Watchmaker God

Say life is the one-way trip, the one-way flight,
say this without hysterical undertones -
then you could say you stood in the cold light of science,
seeing as you are seen, espoused to fact.
Strange, life is both the fire and fuel; and we,
the animals and objects, must be here
without striking spark of evidence
that anything that ever stopping living
ever fall back to living when life stops.
There's a pale romance to the Watchmaker God
of Descartes and Paley; He drafted and installed
us in the Apparatus. He loved to tinker;
but having perfected what He had to do,
stood off shrouded in his loneliness.

*Уильям Пейли (1743-1805) - английский философ, апологет христианства, отстаивавший разумный замысел в природе.

Роберт Лоуэлл Жизнь и цивилизация
(С английского).

Срез вашей юбки выше на вершок,
чем ваши безупречные колени.
Изъяны не видны сквозь ткань чулок -
и я любуюсь совершенством ног.
Гармонию, что дарит людям Бог,
доводит до немыслимой ступени
прилежный и взыскательный знаток,
как ретушёр, что проясняет тени.
Прогресс - дитя начального посева.
Вольтер и Локк увидели в нём прок,
в цивилизации - большой скачок.
Не потому ль Луна впадает в дрожь,
увидев Эрос, что в полёте вхож
и кувыркается в созвездье Дева ?

Robert Lowell Life and Civilization

Your skirt stopped half a foot above your knee,
diamonded your birthmarks by your black mesh tights;
and yet I see your legs as perfect legs -
who would want to finger or approach
the rumination in your figured seater ?
Civilization will always outdo life,
if toleration means to dear and hurt -
that's Locke, Voltaire; the Liberal dies for that,
Bites his own lip to warm his icy tooth,
and faces all vicissitudes with calmness.
That's why there are none, that's why we're none,
why, unenlightened, we shiver once moon
whenever Eros arcs into the Virgin -
as you, no virgin, made me bear myself.

Эрос - околоземный астероид, куда американцы уже успели послать и потом
посадить свой космический аппарат.

Роберт Лоуэлл Pompadour's Daughter
(С английского).

Семейный ужин в иностранном заведенье.
Кто ж матери теперь в любовники попал ?
Кто ж bell'Antonio ? Заводчик ? Генерал ? -
Старьё ! Как круглые мячи в их облаченье.
Их шуточки звучат как оскорбленья.
Кто веселился, кто вопил, один рычал...
Столица. Не ждала что ждёт провал.
Хотелось заблистать в парижском окруженье.
А тут всё сплетни. Не выдерживают нервы.
Хотелось завести не больше двух друзей -
а их не отогнать. Тут целый Колизей.
Мне б муженька сыскать из робкого резерва -
чтоб, кроме роз, его ничто не занимало,
да толку нет о том вещать кому попало.

Robert Lowell Pompadour's Daughter

"Our family reunions in what new foreign bar ?
Which lover will one's mother service this week ?
Her shipowners, generals, peers were bell'Antonios,
almost by definition jerks, les vieux,
bantering insolence stuffed in wet footballs -
charging on her they did not cheer or shout; they growled....
When I sought fame in Paris, I little knew
how near the fall was: speeches, lecture halls,
vast wombs of echoes bound by injured nerve.
I hoped I'd stay a woman if I only loved
one or two friends. I found a million friends....
Now I want to marry the least man,
the top of whose husbandry is breeding flowers -
no sense in shouting truth rom the wrong window".

Bell'Antonio - персонаж из фильма. Красавчик (может быть, даже импотент).

Роберт Лоуэлл Для Джонатана Эдвардса Бог - наихудший грешник.
(С англиского).

Самый ранний спортсмен не летает без толка:
видит красное - тут же несётся на пир.
В удальце просыпается жадный вампир.
Подлетит к пастуху, доберётся до волка.
Эдвардс мыслил. Он зорко оглядывал мир.
Понимал, кто паук, кто слепень и кто пчёлка.
Хоть то не был какой-то чудак-балаболка.
Хоть не лез в мудрецы из первейших задир...

Что ни ночь, я желаю стать лучше во сне.
Как могу, от грехов очищаюсь - как тёркой.
Но в неделе семь дней ! Что мне делать семёркой ?...
Что же Эдвардс о Боге поведает мне ?
Что б ни пил из лекарств - он не станет моложе,
да и "лучший наш мир" не улучшит похоже.

Robert Lowell The Worst Sinner, Jonathan Edwards' God

The earliest sportsman in the earliest dawn,
waking to what redness, waking a killer,
saw the red cane was sweet in his red grip;
the blood of the shepherd matched the blood of the wolf.
But Jonathan Edwards prayed to think himself
worse than any man that ever breathed;
he was a good man, and he prayed with reason -
which of us hasn't thought his same worse ?
Each night I lie me down to heal in sleep;
two or three mornings a week, I wake to my sin -
sins, not sin; not two or three mornings, seven.
God himself cannot wake five years younger,
and drink away the venom in the chalice -
the best man in the best world possible.

Джонатан Эдввардс (1703 -1758) - проповедник, философ, богослов, дед Аарона
Бэрра, третьего вице призидента США. Неутомимый мудрый и красноречивый церковный
деятель, оставивший необъятное количество талантливых учёных трудов.

Роберт Лоэлл Dies Irae - День Гнева - Судный День.
(С английского).

В День Гнева я - Увы ! - в руках у Сатаны,
лишившийся наивности гуляка.
Но Бог везде со мной, среди любого мрака
мне, что ни будь вокруг, слова его слышны.
Он всем велит, по первому же знаку,
не требуя наград и выгод от войны,
смелей спасать всех тех, кого должны,
и быстро прекращать любую драку.
Он прибыл к нам с небес, решив меня спасти.
Он запретил мне лгать и предаваться гневу.
Он не велел вилять то вправо, то налево.
Готов вести, но лишь по честному пути.
Чтоб, рассердясь, не улетел в небытиё,
нам нужно выправлять своё житьё-бытьё.

Robert Lowell Dies Irae

On this Day of anger, when I am Satan's,
forfeited to that childness sybarite -
Our God, he walks with me, he talks with me,
in sleep, in thunder, and in wind and weather;
He strips the wind and gravel from my words,
and speeds me naked on the single way....
You who save those you must save free; you whose
least anger make my faith derelict,
you came from nothing to the earth for me,
my enemies are many, my friends few -
how often do you find me, God, and die ?
Once our Lord looked and saw the world was good -
in His hand, God has got us in his hand;
everything points to non-existence except existence.

Роберт Лоуэлл  Христиане
(С английского).

Не модник, я держал лишь только с Богом связь,
и напрямик к нему всегда все мысли плыли.
Давид с Вирсавией со мной не говорили.
На встречу с женщиной привык ходить крестясь.  
А если Вера управлять мной не бралась,
я не спешил примкнуть ко всякой сбродной силе,
пустые броские идеи не взманили -
милее были мне Господня ипостась
да рай на небе для слепых и угнетённых...
Но, даже с Верою, не скрылся от угроз.
Мы не воротим к жизни массу истреблённых !
Нас угнетает истребительный психоз.
Летят гружёные взрывчаткой эскадрильи
и будут смерть нести, покуда целы крылья.

Robert Lowell Christians

When I am oldfashioned, I hear words,
inner things in us the Lord God alone sees....
David and Batsheba will never tell me
I step on a thumbtack each time I go to a woman,
if Faith ceases to be a torture-machine, it stops -
I miss the white militia, the subtle schoolmen's
abstract-expressionist idea of salvation:
the haven of their heaven sure and uniform,
rest for the weary and sight for the blind.
Yet we were not the kinder when we had the Faith,
and thought the massacred could be reformed,
and move like ironsides through the unwithering white,
squadron on squadron, stiff and sharp and pure -
they move in a body if they move at all.


(Стихи посвящаются Уильяму Шекспиру, его Музе и
Сергею Александровичу Луговцеву,
истинному рыцарю русского Венка Сонетов).
Мой взор тобой не вечно восхищён.
День на день не похож, и утром рано
ты - как цветок, что к жизни пробуждён
под небом, где ни тучки, ни тумана.
Ты - пташка из ликующих времён.
Ты - героиня дамского романа.
И я тогда твоей красой сражён
и просто восторгаюсь, если гляну.
А к вечеру ты выглядишь усталой.
Уже рассеяна, утомлена.
Исполнив за день труд совсем не малый,
от всех своих забот почти больна.
А взгляд мой, будто нож и рвёт экраны -
ему видны все явные изъяны.
Ему видны все явные изъяны.
Нескромен и придирчив каждый взор.
Глаза - надёжная и верная охрана.
Мы не преминем рассмотреть в упор
что встретим - хоть нарочно, хоть нежданно -
любые колеры, любой узор,
при том и все сужденья невозбранны
и любопытство иногда - не вздор.
Да, есть в тебе, подруга, недостатки.
Об этом мне все чувства говорят -
хоть список размещай в тетрадке.
Но сердцем оценил какой ты клад !
На слух набор упрёков не смешон,
но сердцем весь их перечень прощён.
Но сердцем весь их перечень прощён.
Нет смысла в рассуждениях о стати.
Возможно, я и сам не Аполлон
и не пижон из первосортной знати.
Нас не допустят в герцогский салон,
не пригласят на светский бал в палате.
Камзол мой прост. Не пышен твой роброн.
Мы спать ложимся в скромные кровати.
Ты не блестишь, как дамы при дворе,
и я не выдаю себя за лорда.
Не щеголяем оба в серебре,
но ходим независимо и гордо.
Пусть ты совсем не королева Анна,
для сердца ты любезна и желанна.
Для сердца ты любезна и желанна.
Мила, хоть говорлива, хоть тиха, -
и что ни скажешь: вскользь, не то пространно -
так это не пустая чепуха...
Пусть даже автор - обладатель сана,
ты видишь грани каждого стиха.
Ты не похвалишь песен горлопана,
в которых только пошлая труха.
В тебе живая непреклонность духа.
В явлениях ты видишь всю их суть.
Тебе не свойственны потери слуха,
и будет посрамлён, кто хочет обмануть.
Не только голос - ум твой брал в полон,
хоть был в речах не только райский звон.
Хоть был в речах не только райский звон,
твои лились потоками отрады,
бодря мой дух, когда он был смятён.
Лишь для тебя слагал я серенады
и заглушал истошный грай ворон.
А ты не раз спасла меня из ада,
что, то и знай, грозил с любых сторон.
Как был один, меня брала досада.
Увы ! Всесильный дар нам не был дан.
При всём моём пристрастии хвалебном,
я приглушу грохочущий орган
и твой талант не назову волшебным.
Ты мне была поддержкой постоянно.
Увы ! Касанья не лечили раны.
Хотя касанья не лечили раны,
не перечесть, как много ран и мук,
приносит жизнь, сминая наши планы,-
тогда нужны подруга или друг.
Не всё ж нам подкрепляться из стакана !
Вино и зелья чуть смягчат недуг,
но мало толку, если мы лишь пьяны.
Нам нужен тот, кто делит наш досуг.
нам нужен унисон переживаний.
Мы слышим наш сердечный перестук
порою даже с дальних расстояний,
когда мы в море на бортах фелюг.
Ты услаждаешь мне и явь и сон,
но не амбре твоим я завлечён.
Но не амбре твоим я завлечён,
не платьем, не причёской, не походкой,
я знаю, ты серьёзней всех матрон
и споришь грацией с любой красоткой.
Достойному отвесишь ты поклон
и не захочешь спорить с грубой тёткой.
Тебе нейдёт занудный светский тон,
зато в селе ты всех дивишь чечёткой.
Ты не из тех, что мчат на помеле.
Ты можешь быть строптивою и кроткой.
Всегда упруго ходишь по земле.
Ты обладаешь разумом и смёткой.
Есть многие причины без обмана,
чтоб мне к тебе тянуться неустанно.
Чтоб мне к тебе тянуться неустанно,
расставлены приманки и силки.
С тобой вся жизнь блаженная нирвана,
а без тебя я как в петле тоски.
И тут же мне подобием аркана
тебя рисуют резвые дружки,
то тянут на тенистые поляны
то на пирушки в тесные кружки.
Любовь и дружба спорят за главенство,
то я в гульбе - и в кости всё продул;
то в думаю про брачное агентство,
и в голове один неясный гул.
Хотел прогнать сомненья хоть на пядь,
но доводам ума не совладать...
Но доводам ума не совладать
с твоим непобедимым обаяньем.
На облике твоём стоит печать,
суждённая лишь редкостным созданьям.
В том я могу и Ад подозревать,
и небеса с их радостным сияньем.
Пусть станешь просто пестрядь надевать -
все будут льнуть и духом и сознаньем
В твоих глазах то радость, то печаль,
они как пара нежных незабудок,
и в них недосягаемая даль.
Посмотришь - и теряется рассудок.
И мысли - в рассыпную, в бегство,              
хоть мне б на них хотелось опереться.
Хоть мне б на них хотелось опереться,
но мысли с сердцем часто не в ладу.
Я холодею и не знаю, как согреться:
с тобой расставшись, лучшей не найду.
Я разрываюсь и не вижу средства
хоть как-нибудь избыть сво беду.
Вопрос сложнее всех, что были с детства:
как мне ввести тебя в свою среду.
Как одолеть приятельскую спесь ?
Они себя сочли почти что знатью.
Подумай и сама: прикинь и взвесь:
сумеешь ли осилить неприятье ?
И чем мне дальше жизнь свою считать,
когда бы от тебя смел оторвать ?
Когда бы от тебя смел оторвать
нелепое моё существованье,
отринув махом божью благодать,
моё вседневное очарованье -
кем мне тогда пришлось бы стать ?
А если наша жизнь - одно страданье
и цель твоя везде меня терзать ? -
так благо нахожу и в том терзанье.
Всего ужасней - просто пустота,
одно лишь прозябанье без кумира,
лишь мрак и безнадёжная тщета
в сплошной грязи безжалостного мира.
К тебе ж смогло с любовью притерпеться
порабощённое тобою сердце.
Порабощённое тобою сердце
идти с тобой готово в шторм и штиль.
Я - вроде твоего единоверца.
Мы вместе мнём крапиву и ковыль.
Будь ты полна, хоть сахара, хоть перца,
пойду с тобой в молебен и в кадриль.
Могу тебе служить, как самодержцу,
начну сдувать с тебя и снег и пыль.
Ты - очень разная, всегда другая:
то весела, то злишься м ворчишь.
И я тебя, бывает, разругаю,
бывает посмеюсь, когда шалишь.
Мне внятно всё, на чём ты настоишь.
Ты - хуже, чем чума; и ты же - мой фетиш.
Ты - хуже, чем чума; и ты же - мой фетиш.
Мы - разные, характеры не схожи.
Мы выросли под сенью разных крыш.
Так мне любезней ты; тебе - малыш.
Мне ж кажется, что мы одно и то же.
Юнцом я выбрал книги - не бердыш.
А ты в своём селе плела рогожи.
Я лицедейством приобрёл престиж.
Но кажется, что я тебя убоже.
Как взглянешь на тебя - уже не устоишь.
Во-первых, ты свежее и моложе;
и, во-вторых, улыбчиво глядишь.
Ты вводишь в грех; и ты ж меня казнишь.
Ты вводишь в грех; и ты ж меня казнишь.
Нашёл тебя - забылись все ненастья.
Впервые ощутил уют и тишь.
Мне, наконец, попалась птица счастья,
хоть ты не шёлк и весело финтишь.
Гуляют франты, окна наши застя.
Один готов сманить тебя в Париж.
Кто я   для них ? - Не джентльмен и без власти,
хоть всюду принят; в моде как актёр.
Хотя зовут в пиры и на охоты,
боюсь, что кто-то подползёт как вор.
Не все дружки большие доброхоты.
И, если близ тебя иной пижон,
мой взор тобой не вечно восхищён.
Мой взор тобой не вечно восхищён.
Ему видны все явные изъяны,
но сердцем весь их перечень прощён.
для сердца ты прекрасна и желанна,
хоть был в речах не только райский звон.
Увы ! Касанья не лечили раны,
и не амбре твоим я завлечён,
чтоб мне к тебе тянуться неустанно.
Но доводам ума не совладать,
хоть мне б на них хотелось опереться,
когда бы от тебя смел оторвать
порабощённое тобою сердце.
Ты - хуже, чем чума, и ты же - мой фетиш.
Ты вводишь в грех, и ты ж меня казнишь.
Со всеми сонетными венками автора, собранными в отдельную электронную книгу,
можно знакомиться по следующему адресу:


Владимир Ягличич Константин Драгаш

Владимир Ягличич   Константин Драгаш

Владимир Ягличич  Константин Драгаш
(С сербского).

Царь встретил смерть в сраженье.
Как написал историк, он был умён,
несуетлив и скромен. Он делал то, что должен.
Он быстро разгадал желания Мехмеда -
и, с подданными разделив,
он сам избрал себе судьбу.
Ему ни в чём обычно не везло.
В женитьбе - тоже.
Он Богородицу на улицы понёс -
икона выпала из рамки.
Четыре дня, в ненастье, солнце было мрачным.
Царь понял, что никто: ни римский папа,
ни повелители французов или немцев,
ни русские, ни сербы, ни болгары - не помогут.
Нет каталонских, нет венецианских кораблей.
И небо провалилось, чтоб высосать его.
Одна земля - опора.
Когда иноплеменники нахдынут на святыню,
то меч пребудет до конца с последним императором Царьграда,
Как люб ему, как дорог сердцу меч !
"Прощай же, Византия !" - вскрикнул этот родич сербов.
"Прощай страна, что ценит веру наших предков !
Приходит новый день. За новым чёрным днём
опять настанет утро - хоть новая, но чёрная заря.
Кровь мучеников рдеет на дорогах и на плацах,
где наших праведников будут проклинать.
Грядущее грозит столетиями рабства.
Как я хотел бы в это не вникать,
Хотел бы позабыть истекшие века.
Но мне моё сознание пророчит, не смолкая.
И совесть упрекает, что не исполнил, что велел мне долг.
Воображение витает где-то между добром и злом,
а вечность предстаёт покрытой тенью областью терзаний".
Владимир Ягличич  Константин Драгаш

Цар је умро бореhи се,
био је уман и скроман, ако је веровати
једном историчару. Брз да схвати дужност,
није му дуго прониhи требало Мехмеда.
Одабра судбину своју сам,
с поданицима је поделивши.
Ништа му није на руку ишло,
чак ни да се ожени.
А кад је Богородицу изнео на улице,
из рама икона испаде,
олуја поче, у дан четврти помраченога сунца.
И схвати цар да помоhи од римског папе,
од француског кральа, од немачког цара,
од Срба, Руса, од Бугара - нема.
Нигде бродова из Венеције, из Каталоније,
провалило се небо да га усиса,
земльа га држи још,
само мач веран остаhe последньем цару Византије,
пре него насрну на олтар иноплемени.
Мач ньегов заволе срце ньегово!
Збогом, последньи царе српске крви, збогом Византијо,
збогом римска империјо, веро предака збогом!
Починье нови дан, а црн је нови дан,
починье ново јутро, тамно је ново јутро,
крв праведника шкропи наше улице и тргове,
крв праведника проглашених кривима,
векови ропства су пред нама.
Можете ме ослободити сазнаньа,
можете ме ослободити историје,
али ме не можете ослободити свести
о мојој својини одузетој и дугу неодуженом.
Негде изнад добра и зла моја утвара лебди
и дуго, у дугу вечност, с места патнье сен не помера.

Здесь повествуется о предсмертных мыслях и словах последнего императора Византии
Константина XI Драгаша. Его империя окончательно погибла под натиском турок в 1453 году. Погибший император родился в 1404 году, правил в 1449-1453 гг. Драгошем он был назван, потому что его мать Елена была сербиянкой, дочерью другого Константина Драгаша.
(Константин Драгаш, он же Константин Деянович (1355-1395) - был внуком сербского
короля Стефана Дечанского и дедом последнего византийского императора Константина
XI Драгаша. После битвы при Марице (1371 г.), когда было разгромлено Сербское
царство, всё переменилось. Вслед за отцом Деяном и своим старшим братом Йованом, Константин стал с 1378 г. феодальным магнатом (деспотом) обширной области в восточной Македонии (Вельбуджского деспотства) и правил как вассал турецкого султана. Как союзник турок принял участие в битве против валахов при Ровине (1395 г.). Турки тогда победили, но Константин Драгаш был убит, а деспотство было впоследствии включено в состав Оттоманской империи).

Владимир Ягличич   Робеспьер
(С сербского).

Враг революции.
Он речь держал о человечности,
когда казнил Дантона и сторонников рассудка
и толпы граждан посылал на гильотину -
и неизвестных, и известных.
Был наш...
Он новую религию придумал
и проповедовал в речах гуманность. -
Стал нам врагом.
С чего бы ? Его душила кровь Дантона,
и оттого уж нет ему спасенья.
И оттого стрелял Меда,
что челюсть Робеспьеру раздробил.
Пусть больше ничего не говорит !
Он всё уже сказал.
Ему Самсон и голову потом
отсёк от тела.
Кровь кормит Революцию
а не какая-то идейная причина.

Владимир Ягличич Робеспјер

Непријатель револуције,
одржао је говор о човечности.
Док је убијао -
Дантона, обожавателье разума,
док је слао јатима на гильотину,
знане и незнане,
наш је још био.
Али, он нову религију заводи,
он о човечности говоре држи,
непријатель је постао.
Зато га гуши Дантонова крв,
зато му спаса нема,
зато је Меда пуцао
и чельуст му раздробио.
Не треба више да каже ништа,
све је рекао.
Зато hе Самсон и ову главу
да одвоји од тела.
Револуцију храни крв,
а не у име чега.

В стихотворении названо имя молодого жандарма Меда. Этот хвастливый военный всю
жизнь настойчиво утверждал, что именно он прострелил челюсть Робеспьера при аресте, ставя это себе в большую заслугу. За более чем двести лет никакая экспертиза не смогла сколько-нибудь уверенно установить, то ли стрелял жандарм,
то ли Робеспьер пытался совершить самоубийство, то ли стреляли оба. Сам Меда (не
то Мерда), служил в разных армиях, участвовал в нескольких походах, дослужился до
полковника и был убит в Бородинской битве.

Владимир Ягличич  Приск
(С сербского).

Мы добирались дикими степями.
Волов впрягали. Где на лодках, где верхом.
Заместо хлеба ели просо,
и пили не вино, а медовуху.
Нас всюду принимали с честью.
Была еда, питьё. Стелили мягко
и клали с молодухами, чтоб слаще спали.
Ни я, ни Максимин не знали, кто наш третий.
Он нам Вителием назвался.
Мы поняли, что ехал с тайной целью.
Лоб был слегка плешив,
затылок рыжеват, в глазах усмешка.
Решили, ты его удачно выбрал, Цезарь
Добравшись, стали во дворе и ждали смерти,
пока не обслужили молодайки из гарема,
и спрос пошёл о той, чей перстень он носил.
Потом для нас запели барды
и в песнях вспоминали битвы и походы.
Тот варвар многих истребит, о Цезарь.
И нет конца и края будущим страданьям.
Вителий был с большим почётом принят.
Не мог и шага сделать без эскорта.
Не будь к нему излишне строг.
Всё, что возможно было, он исполнил.
Мы возвращаемся живыми, Цезарь,
хотя, по сути, дела не свершив.
Наш вклад в историю не состоялся.
Дикарь к нам ближе, чем когда-то Ганнибал,
и гуси не спасут при будущей осаде.
Аттила, это то же, что мы сами, Цезарь !
Но как сказать про это в очи Риму,
да и тебе - ведь знаешь сам - страшась, что знаешь ?
Я там увидел нас самих
и нашу очевидную погибель:
то Божий Бич - судьба сегодняшнего мира.

Владимир Ягличич  Приск

Кроз дивлье землье јездили смо
на коньима, чуновима, на воловским запрегама,
уместо хлеба просо смо јели,
место вина пили медовину.
Свуда нам указиваху почаст.
Од јестива и пиhа до удобних лежаја,
с младим женама за угоднију ноh.
Ни ја ни Максимин не познавасмо оног треhег,
сем да Вителије му беше име,
али смо знали да тајних намера има.
Ньегово благо проhелаво чело,
жути залисци и тајновит осмех,
говорили су: добро си одабрао, о царе!
Гостили смо се у дворишту ньеговом, ишчекујуhи смрт,
док су нас служиле младе жене из харема,
док се распитивао за Хонорију чији прстен носи.
После су нам певали бардови,
сеhајуhи се царских похода.
Многе hе поклати госа овај, царе,
и нема краја страданьу будуhем.
Вителија нарочитом пажньом
обасуше: ни мрднути без пратнье.
Зато не суди строго о ньему,
учинио је што може.
Враhамо се живи,
али необавльена посла, о царе,
и то је сав наш допринос историји.
Варвари су ближе него Ханибал што је био,
и гуске нас неhе спасити будуhе опсаде.
Атила, то смо ми сами, царе,
али како то Риму реhи у очи,
или теби који знаш и бојиш се онога што знаш?
Нас саме видео сам тамо,
нашу пропаст очиту,
бич божји, будуhност света овога.

Речь идёт о полулегендарных исторических событиях, сбивчиво, мало и противоречиво
толкуемых в источниках. Стихотворение - это как бы отчёт римского дипломата Приска о посольском посещении ставки Аттилы. Аттила - повелитель гуннской державы, сплотившей многие кочевые и прочие племена, в том числе германские, и
захватившей в IV-V веках значительные области в Западной Европе. Венгерсие короли
впоследствии объявили себя потомками Аттилы. Грозного Аттилу, вождя варваров,
тогда называли Flagellum Dei - "Гнев Божий" или "Бич Божий". Посольство Приска
историки предположительно относят к 448 году, когда Аттила двинул своё войска на
Запдно-Римскую империю. Приск отчитывается перед императором Валентинианом,
правившим тогда в Равенне. Начало войны связано с незамужней сестрой императора
Гонорией (417-455). Полный её титул Domina Nostra Iusta Grata Honoria Pia Felix
Augusta. Августой она называется как внучка императора Феодосия Великого, как
дочь Констанция III, который кратковременно перед смертью делил пост императора с
императором Гонорием. Наконец, она сестра действующего императора. Гонорию уличили в том, что она завела любовника. Любовника казнили. Гонорию помиловали по
заступничеству матери, но выслали из Равенны под надзор родственников в Константинополь. Надеясь получить свободу, Гонория якобы посылает кольцо Аттиле с
просьбой о помощи. Тот понимает этот поступок как приглашение обручиться с нею.
Далее он будто бы объявил, что идёт на Рим по невесту. Этот его поход был неудачен. В 453 г. он умер, перепившись на своём свадебном пиру, когда выбрал в
жёны красавицу Ильдико. По другой версии его заколола какая-то из других жён.
Согласно германскому эпосу "Старшая Эдда", его убила супруга Гудрун.

Владимир Ягличич Рустикело
(С сербского).

Не то шутник, не то свихнувшийся умом -
он говорил о невозможном по природе.
Спешу всё записать, скрипя своим пером.
Хоть я - не Геродот, теперь стал кем-то вроде.

Внимаю бодрому тому говоруну,
пока тюремщики, нахмурившись, грозятся.
Слова ж его звенят, родившись в злом плену,
пронзают мрачность стен - взметаются и мчатся.

Он славно говорит, вторгаясь в тишину.
Я мчусь за ним в край Кублай-хана на Восток.
Хочу сберечь для всех что сказано в плену.
"Il millione !" - Эта книга будет в моде.
Пусть видят, как наш мир и разен, и щирок
за счёт того, чего не может быть в природе !

Исправленный вариант:

Он в каземате будоражил тишину:
вёл из тюрьмы в край Кублай-хана, на Восток.
Он бестолково фантазировал в плену.
Вслед книге будет возмущение в народе:
Из тьмы не выбраться. На свете нет дорог
к раздолиям, которых нет в природе.

Рустикело - попавший в генуэзский плен гражданин города Пизы. Он - грамотей,
занимавшийся переводами, редактированием и, возможно, сочинением рыцарских романов. Служил во время крестового похода в 1272 г. английскому королю Эдуарду I переводчиком и проводником по Италии. Известен под именами Rustichelo da Pisa и
Rusticiano. В плену (в 1298 г.) он встречается с другим пленником - венецианским моряком Марко Поло (1254-1324). Марко Поло беспрерывно рассказывает о своих продолжительных дальних совершенно невероятных путешествиях и приключениях в разных странах Азии и, главное, в Китае. Рустикело берётся записать рассказы Марко Поло и создать книгу. Книга стала известной под разными названиями: "Книга Марко Поло", "Миллион", "Книга чудес", "Книга о разнообразии мира".

Роберт Лоуэлл Стихи-12 Смерть графа Роланда

Роберт Лоуэлл Смерть графа Роланда
(С английского).

Король Марсилий Сарагосский
не слишком был благочестив.
Всё кейфовал в тени олив.
Уверенный своём несметном войске,
мог оскорбить угрозой броской. -
Так мавры стали драться, не спустив.
Война ! И у Роланда - нервный срыв:
как ошалел в своём геройстве.
Хотел, чтоб пособил архангел Михаил.
Сам в рог слоновой кости вострубил.
Где несподручно было бить из арбалета,
меч Дюрендаль, рубил врагов в котлеты....
Был битый мрамор под одной из скал -
Роланд споткнулся там и замертво упал.

Robert Lowell Death of Count Roland

King Marsilius of Saragossa
does not love God, he is carried to the shade of the orchard,
and sits reclining on his bench of blue tile,
with more than twenty thousand men about him;
his speech is only the one all kings must make,
it did to spark the Franco-Moorish War....
At war's end Roland's brains seeped from his ears;
he called for the Angel Michal, his ivory horn,
preyed for his peers, and scythed his sword, Durendal -
farther away than a man might shoot a crossbow,
toward Saragossa, there is f grassy place,
Roland went to it, climbed the little mound:
a beautiful tree there, four great stones of marble -
on the green grass, he has fallen back, has fainted.

Роберт Лоуэлл Жан Жуэнвиль и Людовик Святой
(С английского).

Я был готов пешком уйти из Жуэнвиля -
не как паломник, а как рыцарь на войну.
Оставил замок и детишек на жену.
И не глядел назад - а то б остановили.
Я знал уже, что наш король в плену,
что прежний наш успех пошёл под хвост кобыле,
что выкуп сарацинам заплатили,
а знать зовёт вождя назад в свою страну.
Меж наших рыцарей, один был очень хмур,
сперва меня назвал Филиппом де Немур.
Я ж угадал, что то король по изумруду...
Взмолился тотчас: "Сир ! Ты здесь необходим !"
Король не спорил: "Если я отбуду,
кто ж станет биться впредь за Иерусалим ?"

Robert Lowell Joinville and Louis IX

"Given my pilgrim's scarf and staff, I left
the village of Joinville on foot, barefoot, in my shirt,
never turning my eyes for fear my heart would melt
at leaving my mortgaged castle, my two fair children -
a Crusader ? Some of us were, and lived to be ransomed.
Bishops, nobles, and Brothers of the King
strolled free in Acre, and begged the King to sail home,
and leave the meaner folk. Sore of heart then,
I went to a barred window, and passed my arms through the bars
of the window, and someone came, and leant on my shoulders,
and placed his two hands on my forehead - Philip de Nemours ?
I screamed, "Leave me in peace !" His hand dropped by chance,
and I knew the King by the emerald on is finger:
"If I should leave Jerusalem, who will remain ?"".

Луи Девятый, он же Людовик Святой (1214 - 1270) - чтимый французами король,
участник Крестовых походов. Жан де Жуэнвилль (1223 -1317) - знатный дворянин,
будущий регент Шампани, участник крестовых походов во главе небольшого отряда рыцарей, близкий друг и помощник короля.Он же - историк, писатель, биограф Людовика Святого, переживший короля чуть ли не на полвека. В сонете Лоуэлла рассказывается, что Жуэнвилль в Палестине, в тяжелейших обстоятельствах, поддержал решение короля не уезжать от своей армии преждевременно.

Роберт Лоуэлл Кольридж и Ричард II
(С английского).

Сэм Кольридж не впадал в блаженство
от вечной фантазийности мечты;
от сходства с Ричардом Вторым: по-женски
смирять усилия заместо суеты.
Король не правил властно, как король:
а будто наблюдал крушенья в зеркала -
и жизнь каким-то айсбергом плыла,
а он лишь исполнял немую роль.
Не прочь был Кольридж, чтобы чёрные рабы
без бунта жили до конца тысячелетий,
и не желал для них иной судьбы.
А в Англии в тот век от разных перипетий
в них видели лишь зло и много фальши -
так всех почти отправили подальше.

Robert Lowell Coleridge and Richard II

Coleridge wasn't flatter-blinded by
his kinship with Richard II...a feminine friendism,
the constant overflow of imagination
proportioned to his dwindling will to act.
Richard unkinged saw shipwreck in the mirror,
not the king; womanlike, he feared
he must see himself more frequently to exist,
the white glittering inertia of the iceberg.
Coleridge had the cheering fancy only blacks
would cherish slavery for two thousand years;
though most negroes in 1800 London were
cowardlooking and further exiled
from the jungle of dead kings that Coleridge,
the one poet who blamed his failure on himself.

Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772-1834) - один из лучших британских поэтов XIX века,
яркий представитель "озёрной школы", журналист, оппозиционный политик, филолог,
философ. В юности учился в школе вместе с Чарлзом Лэмбом, долгие годы сотрудничал с Робертом Саути и Вордсвортом. Прошёл долгий путь от почитания
французской революции к разоблачению её жестокостей, от попыток учредить коммуну
в Пенсильвании к усвоению немецкой философии в Геттингене, затем к религиозности. Глубоко изучал творчество Шекспира. Был одним из обновителей
английской поэзии. Создал ряд блестящих поэтических произведений, полных творческой фантазии. Страдал от пристрастию к опиуму.

Роберт Лоуэлл Кольридж
(С английского).

Отличный монумент. Вокруг стучит капель.
С пожарной лестницы - потоки дождевые.
Вдыхаю эту влагу не впервые.
А снизу вход в подвал. Нью-Йорк. Апрель.
Бодрит ли Кольриджа такая канитель ?
Ватаги юношей, живые, боевые.
Расстрел...И залитые кровью мостовые.
Одно подспорье: опий или хмель.
Прекрасно видел, что творится вздор.
Бродил, не одобряя ужас стычки.
Был в страхе по усвоенной привычке.
В бездействии испытывал надлом,
как старый вяз с уже пустым нутром.
Лишь мыслил, как бессильный прожектёр.

Robert Lowell Colridge

Coleridge stands, he flamed for the one friend....
This shower is warm, I almost breathe-in rain
horse clopping from fire escape to skylight
down to a dungeon courtyard. In April, New York
has a smell and taste of life. For whom... what ?
A newer younger generation faces
the firing squad, then their blood is wiped from the pavement....
Coleridge's laudanum and brandy,
his alderman's stroll to positive negation -
his passive courage is paralysis,
standing him upright like tenpins for the strike,
only kept standing by a hundred scared habits...
a large soft-textured plant with pith within,
power without strength, an involuntary imposter.

Роберт Лоуэлл  Битва на Босвортском поле
(С английского).

Внезапный ливень вызвал сель.
Ручей бежал дурным карьером.
Куда девалась вся форель ?
Казнили близких Сталин с Робеспьером,
и Ричард Третий, что взлелеял злую цель,
за дело брался не иным манером.
Он был жестоким и коварным изувером,
пока от ран в бою не выветрился хмель.
Остался ль он судьбой доволен ?
Он заслужил презренье и позор.
Оправдывали тем, что был с рожденья болен,
писавшие о нём Шекспир и Томас Мор.
Увлёкшийся борьбой, он умер как король -
так рад был, доигравши эту роль.

Robert Lowell Bosworth Field

In a minute, two inches of rain stream through my dry
garden stones, clear as cristal, without trout -
we have gone down and down, gone the wrong brook.
Robespierre and Stalin mostly killed people they knew,
Richard the Third was Dickon, Duke of Gloucester,
long arm of the realm, goddam blood royal,
terrible underpinning  of what he let breathe
No wonder, we have dug him up past proof,
still fighting drunk on mortal wounds,
ready to gallop down his own apologist.
What does he care for Thomas More and Shakespeare
pointing finger at his polio'd body;
for the moment, he is king; he is the king
saying: it's better to have, lived, than live.
В сонете Роберта Лоуэлла вспоминается об одном из последних сражений войны Алой и Белой Роз состоявшемся 22 августа 1485 г. в Лейстершире, когда был убит один из последних представителей династии Ланкастеров и власть захватил Генрих Тюдор.

Роберт Лоуэлл Сэр Томас Мор
(С английского).

Вот Томас Мор - Гольбейновский портрет:
и цепь из золота, и Золотая Роза.
Густые брови. Бархатный берет.
Суровый мудрый взгляд. Значительная поза.
Святой мой покровитель с давних лет.
А тут в его гнетёт смертельная угроза.
Он силился открыть всем людям лучший свет,
но яркую мечту гнетёт сухая проза.
Он возле короля прослыл любимцем,
но тот - чуть что - смахнёт одним мизинцем,
сменяет на паршивое село.
И вот до топора уже дошло.
"Дай руку, друг, чтоб выйти на народ,
а дальше сам взойду на эшафот".

Robert Lowell Sir Thomas More

Holbein's More, my patron saint as a convert,
the gold chain of S's, the golden rose,
the plush cap, the brow's damp feathertips of hair,
the good eyes' stern, facetious twinkle, ready
to turn from executioner to martyr -
or sauter with the great King's bluff arm on your neck,
feeling that friend-slaying, terror-dazzled heart
ballooning off into its awful dream -
a noble saying, "How the King must love you !"
And you, "If it were a question of my head,
or losing his meanest village in France..."
then by the scaffold and the headsman's axe -
"Friend, give me your hand for the first step,
as for coming down, I'll shift for myself".


Томас Мор (1478-1535) - английский юрист, государственный деятель, философ,
филолог, историк, поэт, писатель-гуманист. Увлекался трудами Пико де Мирандола.
Дружил с Эразмом Роттердамским. Знаменитая "Похвала глупости" была написана Эразмом в доме Мора. Мор боролся с протестантством и враждовал с Лютером. В
в 1529-1532 гг. был лордом-канцлером. Король Генрих VIII возвёл его в рыцари.
Томас Мор был одним из первых и выдающимся социалистом-утопистом. Эти взгляды
изложены в его книге "Утопия". С королём Мор не поладил. Римский папа не утвердил
развод Генриха Восьмого с Екатериной Арагонской. Мор не признал законности брака
короля со второй женой Анной Болейн, не признал главенства короля в британской
церкви. Отказался присягнуть королю в верности и был казнён за измену. В 1935 г.
римская католическая церковь присвоила Томасу Мору ранг святого.

Роберт Лоуэлл Портрет Карла V.
(C английского).

Карл Пятый в представленье Тициана:
кадь в латах, мощь, - и золото руна;
две челюсти не сходятся сполна,
фламандские слова жуются постоянно.
Сей муж на деле был такого плана,
что за кулисами всегда велась война.
Святой Францмск не бился бы так рьяно.
Ему б та цель была страшна.
Европу строил он сколоченным объектом.
Своих врагов рассаживал по клеткам.
Монархов было свыше двадцати.
Он не желал быть равным и без власти.
Отрёкся, как Сатурн, уже в конце пути:
не собирал часов, пока не все есть части.

Robert Lowell Charles V by Titian

But we cannot go back to Charles V
barreled in armor, more gold fleece than king;
he haws on the gristle of a Flemish word,
his upper and lower Hapsburg jaws won't meet.
The sunset he tilts at is big Venetian stuff,
the true Charles, done by Titian, never lived.
The battle he rides offstage to is offstage.
No St.Francis, he did what Francis shied at,
gave up office, one of twenty monarchs
since Saturn who willingly made the grand refusal.
In his burgherish monastery, he learned he couldn't
put together a clock with missing parts.
He had dreamed of a democracy of Europe,
and carried enemies with him in a cage.

Роберт Лоуэлл Анна Болейн
(С английского).

Коровы Поттера и Кёйпа - картины навсегда -
хоть были тощими луга, где плещет Рейн.
Предметы поважней выискивал Гольбейн
и ради короля не пожалел труда.
Жаль не занялся Анною Болейн
и по несчастью не настала череда:
в любом музее отвели бы ей кронштейн -
была прекрасна, белогруда и горда.
Но что сравнилось бы с природной красотой,
с фаллической страстностью самцов,
с обильной роскошью их шкуры ?
Искусству нужно породниться с простотой,
без почитания заумных мудрецов,
а увлекаясь мощностью натуры.

Robert Lowell   Anne Boleyn

The cows of Potter and Albert Cuyp are timeless;
in the depths of Europe, scrawly pastures
and scrawlier hamlets unwatered by paint or Hegel,
the cow is king. None of rear-guard painters,
lovers of nature and haters of abstraction,
make an art of farming. With s bull's moist eye,
dewlap and misty phallus, Cuyp caught the farthest glisten,
tonnage and rumination of the sod....
There was a whiteness to Anne Boleyn throat,
shiver of heresy, raison d'etat,
the windfall abandon of a Giorgione,
Renaissance high hand with nature - only the lovely,
the good, the wealthy serve the Venetian, whose art
knows nothing yet of husbandry and cattle.

Роберт Лоуэлл Смерть Анны Болейн
(С английского).

Блюститель нравов Волси был в могиле,
так за три года, правда или лгут,
её, как подтвердил историк Фруд,
пять раз в изменах мужу уличили.
Снаружи град. Потоки влаги льют.
Ей голову большим платком накрыли.
Посетовала: "Что же не спешили ? -
Все муки прекратятся, как убьют".
Тюремщик успокоил. Был не лют.
Мол, голову без боли отсекут.
Смеясь, сказала: "Сожалею,
что у меня коротенькая шея."
Король был щедр. Прогнал лишь иностранцев.
Велел впустить на казнь любых британцев.

Robert Lowell Death of Anne Boleyn

Summer hail flings crystals on the window -
they wrapped the Lady Anne's head in white handkerchief....
To Wolsey, the nightcrow, but to Anthony Froude,
stoic virtue spoke from her stubborn lips and chin -
five adulteries in three years of marriage;
the game was hotly charged. "I hear say I'll
not die till noon; I am very sorry therefore,
I thought to be dead this hour and past my pain".
Her jailer told her that beheading was no pain -
"It is subtle". "I have a little neck",
she said, nd put her hands about it laughing.
They guessed she had much pleasure and joy in death -
no foreigners admitted. By the King's abundance
the scene was open to any Englishman.

Роберт Лоуэлл Стихи-11 Молитва Ювенала

Роберт Лоуэлл Стихи-11 Молитва Ювенала
Роберт Лоуэлл Молитва Ювенала
(С английского).

Первый вариант.
Пусть боги изберут, что нам ценнее.
Они добрей к нам, чем мы сами...
По воле безрассудства и минуты
у нас в мечтах жена и дети.
Какими ж будут - знает только небо.
Желая вымолить что надобно, проси
сначала здоровья для души и тела;
проси рассудка, не боящегося смерти
(ведь долголетие - лишь малый дар судьбы)
и мужества проси, чтоб гнало гнев да скуку,
чтоб быть Гераклом для свершенья подвигов.
Как бога вечно почитай Успех.
Пуст он царит и во дворце и в храме...
Учу тому, что знаешь ты и сам.

Второй вариант.
Пусть боги изберут, что нам ценней.
Они нас любят большею любовью,
чем сами мы себя в безумстве наших дней.
Но если просишь, вымоли здоровье
для тела и души. - Оно всего нужней.
Когда ж нужна Любовь супруги да сыновья,
дочерняя Любовь - да понежней -
что выйдет не предскажет мудрость совья.
(И небо наперёд не ведает о Ней).
Не бойся смерти, не проси о долголетье.
Проси о мужестве и о рассудке,
чтоб быть бодрей в недобрые минутки,
чтоб стойко биться, если машут плетью.
Вымаливай успеха: всюду, в каждом храме.
Учу тому, что люди знают сами.

Robert Lowell Juvenal's Prayer

What's best, what serves us...leave it to the gods.
We're dearer to the gods than to ourselves.
Harassed by impulse and diseases desire,
we ask for wives, and children by those wives -
what wives, and children heaven only knows.
Still if you will ask for something, pray for
a healthy body and a healthy soul,
a mind that is not terrified of death,
thinks length of days the least of nature's gifts -
courage that drives out anger and longing...our hero,
Hercules, and the pain of his great labor....
Success is worshipped as a god; it's we
who set her up in palace and cathedral,
I give you simply what you have already.

Приведённые мысли автор черпал из десятой сатиры Ювенала. Она перевeдена Лоуэллом
с латыни на английский. ("The vanity of Human Wishes"). Та же тема присутствует
также в сонете Лоуэлла "Sound mind, sound body".

Роберт Лоуэлл Vita Brevis
(C английского).

Стрела не ускоряет поиск меты.
Летит, свистит - готовит свой клевок.
А тачка на арене мнёт песок,
не бьётся о стоящие предметы.
Но мы, готовясь прочь уйти со света
всё норовим приблизить смертный срок.
Так каждое из солнц, покинувши Восток,
потом исчезнет, как падучая комета.
Друг Лиций ! Вспомни карфагенскую беспечность.
Смерть вечно под залог кидает горсть костей.
Поставь всю жизнь на каждый из бросков.
Простится ли тебе что бестолков ?
То будет дивный час погибельных затей -
и нашу жизнь поглотит вечность.

Robert Lowell Vita Brevis

The whistling arrow flies less eagerly,
and bites the bullseye less ferociously;
The Roman chariot grinds the docile sand
of the arena less violently to round the post....
How silently, how hurriedly we run
through life to die. You doubt this, animal
blinded by the light ? Each ascending sun
dives like a cooling meteorite to its fall,
Licio. Did dead Cartage affirm what you deny ?
Death only throws fixed dice, yet you will raise
the ante, and stake your life on every toss.
those hours will hardly pardon us their loss,
those brilliant hours that wore away our days,
our days that ate into eternity.

Приведённый сонет Роберта Лоуэлла представляет собой перевод известного сонета
Луиса де Гонгора и Арготе (1561-1627), знаменитого испанского поэта, родом из
Тот же сонет в русском переводе Павла Грушко:

О скрытной быстротечности жизни

Не столь поспешно острая стрела
Стремится в цель угаданную впиться
И в онемевшем цирке колесница
Венок витков стремительных сплела,
Чем быстрая и вкрадчивая мгла
Наш возраст тратит. Впору усомниться,
Но вереница солнц - как вереница
Комет, таинственных предвестниц зла.
Закрыть глаза - забыть о Карфагене?
Зачем таиться Лицию в тени,
В объятьях лжи бежать слепой невзгоды?
Тебя накажет каждое мгновенье:
Мгновенье, что подтачивает дни,
Дни, что незримо поглощают годы.

Роберт Лоуэлл Хорошая жизнь
(С английского).

Чтоб почивать в садах среди прохлады,
где в дымке вязы схожи с кубками вина;
чтоб даром взять всё то, чем жизнь красна,
забыли долг и честь все римские отряды.
Воякам по душе парады и награды.
Да, как для птиц, подкормка им нужна.
Бесчисленная рать развращена
и лишь рыгает с перепоя где не надо.
Теперь здесь вотчина льстецов и наглецов.
Их заправилы меж собою в драчке
и терпят Цезарей лишь только за подачки.
Народ волнуется и ропщет в возмущенье.
Но нет пока узды для подлецов.
Бессонница - их мзда за рабское служенье.

Robert Lowell Good Life

To see their trees flower and leaves pearl with mist,
fan out above them on the wineglass elms,
life's frills and the meat of life: wife, children, houses;
decomposition burning out in service -
or ass-liking for medals on Caesar's peacock lawn,
tossing birdseed to enslaved aristocrats,
vomiting purple in the vapid baths.
Crack legions and new religions hold the Eagle -
Rome of the officers, dull, martyred, anxious to please.
Men might ask how her imperial machine,
never pleasant and a hail of gallstone,
keeps beating down its Caesars raised for murder,
though otherwise forgotten...pearls in the spiked necklace -
the price of slavery is ceaseless vigilance.

В сонете "Хорошая жизнь" живописуется обстановка в Римской империи после смерти
императора Коммода (193 год н.э.). В ходе соперничества столичных и провинциальных военных подразделений, разных хунт и клик, императоров стали часто
сменять: прогонять или убивать. Стали выдвигаться новые династии. В один год
могли поменяться по очереди три императора. Государству грозил коллапс. Такая
обстановка могла длится и полвека и дольше.

Роберт Лоуэлл Рим в шестнадцатом веке
(С английского).

Паломник ! Старый Рим не весь открыт гостям.
Ведь древностям не просто сохраниться.
На Авентине - только лишь гробницы;
на месте Форума мы бродим по камням.
Со временем шутить не стоит и богам.
Исчезли стены, охранявшие столицу.
Язычники успели окреститься.
Разрушен не один прекрасный храм.
Со временем пока никто не совладал,
ни грозный Цезарь, ни бесстрашный Ганнибал.
Остался Тибр, хоть узок он и хил,
текущий вечно меж холмов и храмин,
что город омывает что есть сил.
Но так же вечен Рим, и так же постоянен.

Robert Lowell Rome in the Sixteenth Century

You come to Rome to look for Rome, O Pilgrim !
In Cristian Rome there is no room for Rome,
the Aventine is its own mound and tomb;
her Capitol that crowned the forum rubble,
a laid out corpse her smart brick walls she boasted of;
her medals filed down by the hand of time
say more was lost to chance and time
than Hannibal or Caesar could consume.
Only the Tiber has remained, a small
shallow current which used to wash a city,
and now bewails her sepulcher. O Rome !
from all your senates, palms, dominions, bronze
and beauty, what was firm has fled. Whatever
was fugitive maintains it permanence.

Роберт Лоуэлл Аттила, Гитлер
(С английского).

Адольф касался всего с опаской:
"Как долго ещё протяну ?
Мир кончится виттовой пляской".
Аттила, когда скакал на войну,
себя убаюкивал тряской:
в седле предавался сну,
схожему с мрачной сказкой.
А в мыслях ценил глубину.
То был кочевник-философ.
Внешне был сер и сир,
а думал про рухнувший мир:
С чего бы ? С каких перекосов,
оставив лишь кучи отбросов,
пепел, дохлятину, грязный сортир ?

Robert Lowell   Attila, Hitler

Hitler had fingertips of apprehension,
"Who knows how long I'll live ? Let us have war.
We are the barbarians, the world is near the end".
Attila mounted on raw meat and greens
galloped to massacre in his single fieldmouse suit,
he never left a house that wasn't burning,
could only sleep on horseback, sinking deep
in his rural dream. Would he have found himself
in his coarsest, least magnanimous,
most systematic, most philosophical...
a nomad stay-at-home: He who has, has;
a barbarian wondering why the old world collapsed,
who also left hi festering fume of refuse,
old tins, dead vermin, ashes, eggshells, youth ?

Роберт Лоуэлл Мохаммед
(С английского).

Мохаммед, вроде Генриха Восьмого,
связался с верою, когда в ней шёл разлад,
когда враги безбрачия святого,
закрыв монастыри, отвергли целибат.
Монахов заняли литейным делом.
Сменили их буддистскую бубню
страшащим пением остервенелым,
призывами к разбою и огню.
О целомудрии бренчал лишь римский Папа,
а джихадисты проявляли дикий вкус:
юнцов и девушек забрав в тугие лапы,
везли на торг, не то к себе в улус.
Любви алкали и аскеры и подружки,
как жаждут дождика все жабы и лягушки.

Robert Lowell Mohammed

Like Henry VIII, Mohammed got religion
in the dangerous years, and smashed the celibates,
haters of life, tough never takers of it -
changed their monasteries to foundries,
reset their on activist Buddhistic rote
to the schrecklichkeit and warsongs of his tribe.
The Pope still twangs his harp for chastity -
the boys of the jihad on a string of unwitting camels
rush paradise, halls stocked with adolescent
beauties, both sexes for simple nomad tastes -
how warmly they sleep in tile-abstraction alcoves;
love is resurrection, and her war a rose:
woman wants man, man woman, as naturally
as the thirsty frog desires the rain.

Роберт Лоуэлл   Реноме
(С английского).

"Мы льём людскую кровь по нашей гордой воле.
Закроют двери - не стучим. Придём опять.
Мольбы - впустую: не дадим дышать.
Фортуна не даёт им доброй доли.
Лишь к тем как князь могу я сострадать,
кто стал покорным и привычным к боли
да терпит рабскую работу и мозоли".
Тимур изволил как-то раз сказать:
"Не став рекою, капля - корм для пыли.
Глаза, не зревши, как широк Босфор, -
лишь пара желудей. В них только муть - не взор".
Пустыни, горы и моря - бесчисленные мили...
Тимур нёс всюду смерть и истребленье.
И, вместо славы, там теперь трава забвенья.

Robert Lowell Fame

We bleed for people, so independent and selfsuspecting,
if the door is locked, they come back tomorrow, instead of knoking -
hearts scarred by complaints they would not breathe;
it was not their good fortune to meet their love;
however long they lived, they would still be waiting.
They knew princes show kindness by humiliation...
Timur said something like: "The drop of water
that fails to become a river is food for the dust.
The eye that cannot size up the Bosphorus
in a single drop is an acorn, not the eye of a man...."
Timur's face was lire the sun on a dewdrop;
the path to death was always under his foot -
this the sum of the world's scattered elements,
fame, a bouquet in the niche of forgetfulness.

Основа сонета Fame - газели индийского поэта Мирзо Галиба (1797-1869), писавшего на урду и фарси, (газели, взятые Робертом Лоуэллом из их переложения на английский).

Тимур, иначе Тамерлан, известный жестокий завоеватель (1336-1405).

Роберт Лоуэлл    Старый Тимур
(С английского).

Старик был нездоров, забылся тяжким сном.
Он не ушёл от старческой планиды.
Приснились внуки, злые от обиды.
Те, едучи, столкнулись вдруг с холмом...
Но это был курган - большая пирамида:
полмиллиона отчекрыженных голов -
то череп, то кирпич, но больше черепов -
творение чудовищного вида.
Пред ней была ничто любая стела,
и Арка Триумфальная бледнела -
неслыханно безжалостное дело !
Старик был явный несравненный модернист -
творил, как требует безбожное искусство.
То был безумный безответственный артист,
забывший человеческие чувства.

Robert Lowell   Timur Old

To wake some midnight, on that instant senile,
clasping clay knees...in that unwarlike posture
meet your grandsons, a sheeted, shivering mound,
pressed racecar hideously scared, agog with headlight -
Timur… his pyramid half a million heads,
one skull and then one brick and then one skull,
live art that makes the Arc de Triomphe pale.
Even a modernist must be new at time,
not a parasite on his own tradition,
its too healthy sleep that foreshadows death.
A thing well done, even a pile of heads
modestly planned to wilt before the bilder,
is art, if art is anyting won from nature....
We weep for the sword as much as for the victims -

fealty affirmed when friendship was a myth.

Роберт Лоуэлл     Норманны
(С английского).

Отчизна норманнов - разгулье для ветров.
Те люди строили суда и пополняли экипажи,
а в северных морях ходили даже
до устья Темзы и Гренландских берегов.
Воздушные дивизии в барраже
со взрывчатой нагрузкой их бортов -
наследники тех парусных флотов
сейчас берут весь Третий мир под стражу.
Пиратствуя везде, в любом бассейне,
те викинги гуляли ина Рейне.
Сам Карл Великий, увидав тот флот,
предвидел время будущих невзгод.
А норманны, рождённые в печали,
себе блаженства после смерти ждали.

Robert Lowell   Northmen
These people were provinciials with the wind
behind them, and a gently swelling birthrate,
scattering galleys and their thin crews
of pirates from Greenland to the lung of the Thames....
The Skyfleets hover coolly in mirage;
our bombers are cleen-edged as Viking craft,
to pin the Third World to its burning house....
Charlemagne loved his three R's, and feared the future
when he saw the first Northmen row out on the Rhine:
we are begotten in sorrow to die in joy -
their humor wasn't brevity but too few words,
ravishment trailing off in the midnight sun,
illumination, then bewilderment,
the glitter of the Viking in the icecap.

Pоберт Лоуэлл Цицерон и др.

Роберт Лоуэлл   Цицерон, сакральное убийство.
(С английского).

Иная мысль - как вечный приговор -
не в Библии - тогда у Тацита блеснёт,
а то у Эзры Паунда в стихах:
мужей, таких, как Марий с Цицероном,
с вершины власти сдувает бриз, как шелуху.
Бараны кормятся на смёрзшейся стерне.
Республику подмял второй триумвират.
Империя грохочет, как духовой оркестр.
Чья рать начнёт сражаться всем на благо ?
Укрывшись, Цицерон остался непреклонным.
Среди пергаментов, хозяином в дому,
беседовал с моргающими докторами.
Решил, что руки затряслись - и впрямь тряслись.
Ищи причину немощи ! - Но тут не трусость.

Robert Lowell Cicero, the Sacrificial Killing

It's, somewhere, thought beats stupidly -
a scarlet patch of Tacitus or the Bible,
Pound's Cantos lost in the rockslide of history ?
The great man flees his greatness, fugitive husk
of Cicero or Marius without a toga,
old sheep sent out to bite the frosty stubble.
The republic froze and fattened its high ranks,
the Empire was too much brass for what we are;
who asks for legions to bring the baby milk ?
Cicero bold, garrulous in his den
chatting as host on his sofa of magazines;
a squad of state doctors stands by him winking...
he minds his hands shaking, and they keep shaking;
if infirmity has a color, it isn't yellow.

Роберт Лоуэлл Овидий и дочь Августа.
(С английского).

"Мои кумиры - лишь Любовь и Красота.
Меня за то сочли певцом разврата.
Такой была жестокая расплата
за смелые и звонкие уста.
Гадаю, кто оговорил меня когда-то.
Был выслан Августом в суровые места.
Вот дочь свою прогнал он неспроста...
Теперь вокруг меня лишь дикие сарматы.
Я щедро настрочил для всех добра.
Когорта компиляторов бранится,
но жадно рвёт сосцы Кормилицы-Волчицы,
чтоб надоить оттуда серебра.
Волчица ! Славный Тибр ! Я жив едва-едва...
Зато дочь Августа, возможно, клеветница,
пребудет навсегда жива".

Robert Lowell Ovid and Caesar's Daughter

"I was modern, and in Caesar's eye,
a tomcat with the number of the Beast -
now buried where Turkey faces the red east,
or wherever Tomi my place of exile was.
Rome asked for art in earnest; at her call
came Lucan, Tacitus and Juvenal,
the black republicans who tore the tits
and bowels of the Mother Wolf to bits...
Thieves pick gold
from the fine print and volume of the Colossus.
Because I loved and wrote too profligately,
Imperial Tiber, O my yellow Wolf,
black earth by the Black Roman Sea, I lie
libeled with the boy-crazy daughter of
Caesar Augustus who will never die".

Роберт Лоуэлл   Антоний
(С английского).

"Мигрень. Стемнело. Спать легли певцы и мимы.
Бреду под кров в сени фонтанных дуг.
Вода на мраморе течёт неутомимо.
Мутит сознание, потом уходит в люк.
Александрия не чуждалась Рима -
по братски жили и дивили всех вокруг.
Надежды были в нас неугасимы.
Я счастлив был как твой сердечный друг...
Мы правы, выбрав смерть: быстрей придёт финал
ужасных мук в слепых потёмках страсти.
Я к бронзовой груди прижму свои запястья...
Но грозный Белый Бык свиданья ждать устал.
Мне горн Юпитера велит, пока живу,
внимать Ему и возноситься к божеству".

Robert Lowell   Antony

"The headache, the night of no performance, duskbreak:
limping home by the fountain's Dionysiac gushes,
water smote from marble, the felon water,
the watery alcoholic going underground
to a stone wife.... Were an empire, soul-brothers
to Rome and Alexandria, their imperishable
hope to go beyond the growth of hope.
Am I your only lover who always died ?
We were right to die instead of doing nothing,
fearfully backstepping in the dark night of lust.
My hand is shaking, and your breasts are breathing,
white bull's eyes, watchful knobs, in cup of tan
flat on the leather and horn of Jupiter -
daring to raise my privates to the Godhead".

Роберт Лоуэлл Антоний и Клеопатра.
(С английского).

Отважные бойцы гулять любили всласть.
Хранимы были строгими вождями.
Антоний мог за каждым под парами
послать эскорт: имел такую власть.
Но раз и с ним случилась та напасть:
лежит не под руном - под облаками.
В нетрезвой голове горело пламя.
Мечтал избыть свою губительную страсть.
Он принял зелье, чтобы морок отступил:
вода, папирус и венерин волос*.
И Клеопатра возвышает голос:
"Пей свой настой - хоть осуши весь Нил !"
И тут Антоний постигает понемногу,
что страсть у нас обоих - не от Бога.

Robert Lowell Antony and Cleopatra

Our righteous rioters once were revelers,
and had the ear and patronage of kings:
if the kings were Antony, he gave
army escorts, and never lost servant.
At daybreak he fell from heaven to his bed:
next day he handled his winehead like old wine;
yet would not the fleece of the cirrus, gold, distant,
maidenhair burning heaven's blue nausea,
and knew he lacked all substance: "If I could cure
by the Nile's green slot, a leaf of green papyrus -
I'll taste, God willing, the imperial wine no more,
nor thirst for Cleopatra in my sleep".
"You will drink the Nile to desert", she thinks.
"If God existed, this prayer would prove he didn't".

*"Венерин волос" - название красивой разновидности папоротника (Adiantum).

Роберт Лоуэлл Клеопатра без лифа
(С английского).

Кормленье грудью - труд обычный дома.
Не выставляли персей въявь, как раритет.
Холостяков пугал такой предмет,
но вообще не вызывал оскомы.
Грудь грела до поры семейные хоромы.
Муж прагматично наблюдал тот силуэт -
не как поэт, поклонник и эстет,
что сослан был за то из Рима в Томы.
Мужья ценили формы и объёмы
по настроению: приятны или нет.
Но Клеопатра, не завися от диет,
Влияла так, что всех брала истома.
Полунагая, со змеиным обаяньем,
шла с каждым в жар любви - за наказаньем.

Robert Lowell Cleopatra Topless

"If breast-feeding is servile and for the mammals,
The best breasts in the nightclub are fossils -
a single man couldn't go nearer than the bar;
by listing, I feel the rotations of her breeze;
dancing, she flickered like the family hearth.
She was the old foundation of western marriage....
One was not looking for a work of art -
what do men want ? Boobs, bottoms, legs...in that order -
the one thing necessary that most husbands
want and yet forgo. She's Cleopatra,
no victim of strict diet. but fulfilment -
chicken turtle climbing up the glass,
menaging her invertebrae like hands -
the body of man's crash-love, and her affliction".

Роберт Лоуэлл Nunc est bibendum, Cмерть Клеопатры.
(С английского).

"Nunc est bibendum, nunc pede liberum…
Нам пить пора, ритмично бить свободною стопой
о землю, сотрапезники"... На пир позвали,
и ты, царица, порешила без ума
увлечь своим нагим развратом, Капитолий.
Любимица Фортуны - и вот пьяна, без сил;
и Цезарь укротил твой дух. Вдруг протрезвела
и ясно видишь весь ужас хмурой правды.
Всего один корабль твой спасся от огня,
а следом мчится на триреме Цезарь,
как будто ястреб нападает на голубку.
Ты ищешь гордый и смелый способ умереть,
чтоб не позориться в триумфе Цезаря,
без сана; женщиной, униженной врагами.

Robert Lowell Nunc est bibendum, Cleopatra's Death

Nunc est bibendum, nunc pede liberum
the time to drink and dance the earth in rhythm.
Before this it was in famous to banquet,
while Cleopatra plotted to enthrone
her depravity naked in the Capitol -
impotent, yet drunk on fortune's favors !
Caesar has tamed your soul, you see with a
now sober eye the scowling truth of terror -
O Cleopatra scarcely escaping with a single ship
Caesar, three decks of oars - o scarcely escaping
when the sparrowhawk falls on the soft textured dove....
You founds a more magnanimous way to die,
not walking on foot in triumphant Caesar's triumph,
no queen now, but private woman much humbled.

Текст сонета Роберта Лоуэлла согласуется с содержанием латинской оды Горация 1.37 "К пирующим". Вся эта ода также была им переведена на английский под названием Cleopatra. Эта ода известна также в русских переводах.

Роберт Лоуэлл Калигула-1
(С английского).

Что даст мне власть, обещанная впредь ?
Какого ждать восторга и привета ?
Студёная зима и пасмурное лето.
Не стар, но не зовут на ловлю лук да сеть.
Не радуют ни снадобья, ни снедь.
Красотка, что взманит и принца, и поэта,
хотя пусть будет без стыда полуодета,
не сможет даже кости мне согреть.
Мне врач толчёт для зелья жемчуга,
чтобы очистить кровеносные сосуды.
Здоровья нет - так я Отчизне не слуга.
Но как Тиберий врачевать себя не буду.
Тиран казнит, льёт кровь. Отвратный прецедент.
Для исцеления я стану пить абсент.

Robert Lowell Caligulla-1

"I am like the king of a rain-country, rich
though sterile, young but no longer spry enough
to kill vacation in boredom with my dogs -
nothing cheers me, drugs, nieces, falconry,
my triple beds with coral Augustan eagles -
my patrician maids in waiting for whom
all princes are beautiful cannot put on
low enough dresses to heat my skeleton.
The doctor pounding pearls to medicine
finds no formula to cleanse a poisoned vein.
Not even our public happiness sealed with blood,
our tyrant's solace in senility,
great Caesar's painkiller, can strengthen my blood,
green absinthe of forgetfulness, not blood".

В юные годы друзья Роберта Лоуэлла присвоили ему иронично звучащее прозвище Cal,
которое можно было расшифровать по-разному, например, Кальвин, Калибан, Калвин
Кулидж, Каллиграф, Калигула и др. Поэт обращался к Калигуле как к историческому персонажу, в характере которого находил некоторые черты, напоминавшие его самого. У Лоуэлла есть рифмованное стихотворение длиной в 51 строку "Caligula" и два нерифмованных сонета, посвящённые тому же лицу: "Caligula-1" и "Caligula-2".

Роберт Лоуэлл Калигула-2
(С английского).

Калигула ! Мой тёзка ! Сапожок !
Во мне признали в школе образ твой,
сравнив живую со скульптурной головой, -
и кличку дал мне ученический кружок.
Я внешностью своей потрафить всем не мог:
и с тонкой шеей и без хватки боевой,
и стойка представлялась всем кривой.
Дивил всех рыжею щетиной щёк.
Ты б разрешил одну лишь шею на весь твой Рим.
Одним бы махом разрубил, как доску.
Зато зверинец для арен тобою был любим.
Сам больше претерпел от рук врагов мучений,
чем каждый из зверей во время представлений...
Ищу, Калигула, себе другого тёзку.

Robert Lowell Caligula-2

My namesake, Little Boots, Caligula,
tell me why I got your name at school -
Item: your body hairy, badly made,
head hairless, smoother than your marble head;
Item: eyes hollow temples, red
cheeks roughed with blood, legs spindly, hands that leave
a clammy snail's trail on your scarlet sleeve,
your hand no hand could hold...bald head, thin neck.
you wished the Romans had a single neck.
That was no artist's sadism. Animals
ripened for your arenas suffered less
than you when slaughtered - yours the lawlessness
of something simple that has lost in law.
me namesake, not the last Caligula.

Роберт Лоуэлл Последний жених императрицы Мессалины
(С английского).

Он думает: "На что же я иду ?"
Супруга Клавдия берёт другого мужа.
Он знатен, зрел, красив, и, может быть, не хуже.
Патриций, старший в замечательном роду.
Храбрится, но предчувствует беду.
А Мессалина наряжается, не тужа,
вся - в пурпуре, меж алых роз к тому же,
и ложе брачное постелено в саду.
Ей, по обычаю, положен миллион.
Сидят - отсчитывают деньги казначеи.
Толчётся челядь: кто умней и кто бойчее.
Жених в раздумья погружён:
"Отвечу "Нет !" - убьёт императрица.
Отвечу "Да !" - так Клавдий, как проспится".

Robert Lowell Empress Messalina's last Bridegroom

Tell me what advice you have to give
the fellow Caesar's consort wants to marry -
the last man, the most beautiful an old
patrician family has to offer...soon turned
from life to death by Messalina's eye.
She has long been seated, her bridal veil
is purple, her lover's bed of imperial roses
rustles invitingly, quite openly, in the garden -
now by ancient rule, her dowry of a million
sesterces is counted out - signatories,
lawyers, the green-lipped diviner, attend on tiptoe....
"Say no, you'll die before the lamps are lit.
Say yes, you'll live till the city hears... her husband,
the Emperor Claudius last in Rome to know".

Основа сонета - Десятая сатира Ювенала, которую Роберт Лоуэлл перевёл с латыни на
английский. (Имеются также русские переводы этой сатиры). О Мессалине пространно
писали другие римские авторы: в частности Светоний и Тацит. Мессалина - третья
жена императора Клавдия, сосватанная ему Катилиной. Она мать двоих детей: дочери
Клавдии Октавии и сына Британника. Император Клавдий во всём до самого финала попустительствовал этой жене. Она была с 13 лет совершенно развращённой, бесстыжей, жадной, жестокой, мстительной, хитрой, но и глупой женщиной. Незаконную свадьбу она затеяла, чтобы сместить Клавдия. Новый муж консул Gajus Silius готовился стать новым императором. Возможно, он был инициатором странной - напоказ - свадебной церемонии. Оба участника свадьбы и заговора были потом казнены.

Роберт Лоуэлл   Eженедельный Ювенал. Поздняя империя.
(С английского).

В Сатурнов век, как он писал о времени,
ещё встречалась нравственность на свете.
Достойный смирный сын: держал всё на примете
и тряс манерной кисточкой на темени.
Он был из расхоложенного племени,
из касты, что уже глядела в нети.
На юмористов расставляют сети,
но смех не любит ни узды, ни стремени.
Как поступить, вдруг нападут сатурнианцы ?
Сам Маркс - обожествлённый Ювенал -
со всей его чудной алхимией не знал !...
Но дамы посмелей: не убегут на шканцы.
Родители решат проблему без затей.
Они привычны жить без собственных детей.

Robert Lowell Weekly Juvenal, Late-Empire

In the days of Saturn, so he wrote,
Chastity still lingered on the earth -
a good son, soft-textured, eyes in the back of his head,
with snobbish tassel on his plunger,
his apocalyptic disappointments
sobbing thunder for his melting caste -
poets' jamble-jangle to make confused thought deep...
Roma-Meretrix, in your sick day
only women had the hearts of men.
Marx, a Juvenal in apotheosis, thought
the poor were Saturnians shaking us from below -
his romantic alchemy. he had no answer -
tomorrow-yesterday the world was young,
and parents had no children of their own.


В этом сонете Роберт Лоуэлл обратился к шестой сатире Ювенала.
Финал сонета соответствует отдельным строчкам из этой сатиры. Но в сонете
упоминаются как Ювенал, так и Маркс. Это Маркс был постоянным корреспондентом
американской газеты "Нью-Йорк Таймс". На учение Маркса Роберт Лоуэлл смотрит скептически.

Владимир Ягличич Новые стихи

Владимир Ягличич Новые стихи
(С сербского).

Владимир Ягличич Приглашение
Олегу Павлову (1971-2018)
(С сербского).

Казню себя не раз, не два - не тридцать:
могли б в Москве потолковать, Олег.
Но просто я не мог без спроса заявиться,
и вдруг исчез мне близкий человек.

Вот так нежданно и навек. Могли бы
снять целый фильм, гуляя у Кремля...
Гуляем, смотрим на незыблемые глыбы,
а там под ними уж дымит земля.
Потом извергнет гибельное пламя,
и станет рвать сердца нам на куски.
Одни замолкнут с мёртвыми устами,
другие будут гибнуть от тоски.

Вот умер ты, но книга есть на счастье -
Там плеск теней с Платоновской стены.
Вся наша жизнь - отважное участье
в течение без нас ведущейся войны.

Шагать бы нам, Олег, среди промозглой тьмы,
чтоб Юрий с Виктором беседовали с нами,
чтоб видела Москва нас вместе - и кто мы,
и пили б мы за то, чтоб вечно быть друзьями.

Не встретились. Москва не близко ныне -
но сохраняет окрыляющую власть.
И я весь в мыслях о твоей кончине.
Она для нас, для всех, великая напасть.

И всё-таки, Олег, ты мне назначил встречу.
Так подтверди на той Платоновской стене.
Мне тень подскажет, лишь её замечу:
в котором из миров, в какой такой стране.

Владимир Ягличич Позив
Олегу Павлову (1971-2018)

Могли смо, Олег, прошетати Москвом,.
било је такве прилике - ал ти знаш,
никад се ником не јавим, и просто,
одлази човек, а себи не призна

да се то - једном, и занавек, могло
памтити, филм је могло да се сними...
И шетали смо, ал свак шета подно
вулкана који управо се дими,

по ерупцији масовног убиства
чији је израз - експлозија срца...
И оде човек, ко да на све приста,
а није, веh га мучки нешто скрца...

И ево, кньига по смрти се раджа,
читају сенке зида Платоновог...
Живот, живота вечног дрска краджа,
без нас извесног постојаньа новог.

Могли смо, Олег, корачати Москвом,
попити пиhе-два с Виктором, с Јуром,
утврждивати олье шта смо, ко смо,
у општој ноhи, космичкој и штурој.

Остаде Москва на невидној црти,
да недохватност окрилати превласт.
Мислим о твојој изненадној смрти
као о некој најави за све нас.

Још нешто, Олег. Морам да осетим,
бар као сенка на платонском зиду:
позва ме писмом, тад, да те посетим,
ал који свет си имао у видe.

Примечания автора (Владимира Ягличича).

Книга Олега Павлова „Дневник больничного охранника“ опубликована в Сербии в моем переводе, через несколько дней после его внезапной кончины. До этого мы переписывались. Я даже побывал в Москве в январе 2016 г., но не зашёл к нему, и мы не встретились...
Виктор и Юра - это Виктор Широков и Юрий Лощиц, с которыми я встретился в Москве тогда, в январе...
Платоновая стена – Аллегория из „Державы“, о пещере и тенях на стене.

Владимир Ягличич Баланс
(С сербского).

Старея, мы, к несчастью, уязвимы.
Не крепки, - с Ахиллесовою пяткой.
Мы топчем землю - от неё отдача.
Потом болят сосуды - не иначе.
Покой уходит прочь неуловимо,
взамен мчит страх с осиною повадкой,
и стрелы сыплются. Увы ! - Не мимо:
как по Гомеру - в цель неотвратимо.

Но что Гомер ? Где ж та Господня сила,
чтоб нас избавила от вечной казни ?
Нет Божества, и мы всегда в боязни
и внутренне ведём с собою спор.
Как смерть прогнать, чтоб нынче отступила
и унеслась до времени в простор ?

Но всякий вымысел - пустые грёзы.
Читаю книги. Постигаю прозу.
Былое мне важней сиюминутных дел.
По-детски, сам с собой, играю в прятки,
хоть стали шатки окровавленные пятки.
Я всё из тех, кому чужды метаморфозы,
и с ними я храню доставшийся предел -
весь этот мир, что краше всех обнов.
Порою чувствую себя, как птица,
глядящая с высот на мир, что краше снов
и фантастичней, чем любые небылицы.

Владимир Ягличич  Равнотежа

Старост, то је пета, Ахилова пета,
и неравнотежа, насупрот скорашньој.
Газиш земльу - ньен бол исконски прелази
у крвне судове... Па ко кога гази?
Мир је искореньен из дубине света
да уступи места предосети страшној:
зрак вe бртви стрела, снажно одапета,
али где је Хомер, циль ньен да гонета?

Какав Хомер, где Бог, несреhу да спречи?
Како неумитност да лучим од казне,
из одсуства Бога мир поткопан назрем?
Вальа блажен бити са собом у спору
и смрт учинити - недоступним нечим
на неодреджено време, у простору.

Наум, у науму своме, обневажен...
Зато, старијему, ствари су ми драже,
и пролазни льуди и ньихова дела -
као да у мени не умире дете,
мада нога клеца, уз крваве пете -
као да смо део непролазне страже
што је све светове чувати умела -
и овај - тајанствен, и страшан и диван -
као пред откриhе лета млада птица
да разазна древни план у зраку сниван:
мудрост која, дуго, беше бесмислица.

Владимир Ягличич   Победа
(С сербского).

В мире ловких и наглых пройдох
для того, чтобы выжить бедняге:
победить, даже сделать хоть вздох -
только воздух помог в передряге.

Что ж ! Уже не полезу в огонь
и не стану с той кликой свариться.
Мы простимся - ладонь о ладонь.
И позволят мне жить и стариться.

Долго думал, с натугой решал:
как та братия прямо с ходу
мне простит, что я долго дышал
и без спроса у них пил воду ?

Владимир Ягличич Победа
У свету силних хохштаплера
ја сам - несреhни сиромашак.
Победжујем ко атмосфера,
ко чист, с дна света, ломни дашак.
Пустиhе ме, можда, да старим,
да им не кварим само план.
Само за живот да не марим.
Да се опростим, длан о длан.
Да л опростиhе збор тих, истих,
(страшна је то и помисао) -
што толику им воду испих,
што тудж сам ваздух удисао?

Владимир Ягличич  Веранда
(С сербского).

На той веранде тётка летом ткала,
а дядя рядом с нею мирно спал.
Как помню, он похрапывал бывало,
а ткацкий стан размеренно стучал -

шумел, стучал: отсчитывал мгновенья.
И я не ждал напастей и невзгод,
покуда дядя спал без треволненья
и ткацкий стан не убавлял свой ход.

Владимир Ягличич   Трем

Под оним тремом стриц је лети
спавао, стрина разбој ткала.
Хрче, ко тога да се сети,
справа је ревно чекетала.

Слушаш, ти звуци време чате:
не застрепи пред казном,
док стриц не преспи летнье сате,
и док чекеhе разбој.

Владимир Ягличич  Разговоры с самим собой
(С сербского).

Я сам собой могу разговориться
и думаю: кому же внять под силу ? -
Хотя бы так, как бойкая синица:
расслышит голос и присядет на могилу.

В лесу и в поле, всюду, где я буду,
и в стойле, заглянув в глаза скотине,
я часто говорю что на сердце - повсюду,
чтоб ветер разносил слова в долине.

Все вещи в доме и вся зелень, не переча,
давно привыкшие к моей причуде,
пытаются понять услышанные речи,
но этого никак не могут люди.

Владимир Ягличич Говор

Често говорим сам са собом,
јер мислим: неко слуша.
Ко, с незнаним се сревши гробом,
цвркутава грмуша.

Било у куhи, у польу, шуми,
у штали, медж говедима,
сакрално ме и зрак окуми,
и прихвати ледина.

И куhне ствари, и влажне травке,
свако се немо труди
да схвати моје тужне јавке -
само не могу льуди.

Владимир Ягличич Планктон
(С сербского).

Пути - везде, им нет предела.
Безмерная голубизна.
Вся явь как будто улетела.
Я перенёсся в царство сна.

Не то успех, не то крушенье:
лечу к лазурной вышине.
Всё продолжение рожденья
едва-едва подвластно мне.

Помимо моего желанья,
итог - ни радость, ни беда -
парю над сердцем мирозданья.
Ветра уносят в никуда.

Исход решился в одночасье.
Так повелел мой горний страж.
А будто с моего согласья -
так то не правда, а мираж.

Но мне пора была в дорогу -
в святой простор за облака,
где стану ясно виден Богу.
Стремлюсь туда уже века.

Я одинок, хотя и в стае.
Какая б ни была среда,
всегда лечу и уплываю,
куда мчат ветер и вода.

Не корм, не семя для посева -
весь род мой, массы, много тонн
всё льются, как в китово чрево.
Зачем ? - Не знает сам планктон.

Владммир Ягличич Планктон

У безмерју сам неком плавом,
окружен могуhностима
И свет се чини сном, не јавом:
има ме, и ньега има.

Можда несреhа, можда среhа,
да креhем се, до краја.
То је вальани исход зачеhа,
на које немам утицаја.

Чини се да, и без моје волье,
ни добро је, ни лоше,
док плутам бескрајним плавим польем,
валима некуд ношен.

А чинило се вишньа сила
уз свест ме изузима,
да је мој живот вольа била -
ал то је илузија.

Она ми треба, јер не могу
без нье чак ни да плутам.
простором којим, да л видльив Богу,
веh вековима лутам.

Усамльен, ја сам у јатима
безбројног мноштва рода.
Куд нас је однела, ил вратила,
окружујуhа вода?

Хоhе ли род мој у ждрело кита
упловити, на тоне?
Ал за циль пута зар ко пита
плутајуhе планктоне.

Владимир Ягличич Немощь
(С сербского).

Нет дня, чтобы не умер кто-то,
а я при этом - как не зряч.
Вокруг и глянуть неохота.
Скорбят - а мне не слышен плач.

Жена согреет. Сплю укромно.
Разбудит детская возня
да дребезжанье телефона:
оно нервирует меня.

В итоге не дадут покоя.
Но аппетит во мне силён.
Меня не выгнать и клюкою
с любой пирушки под трезвон.

А как иначе ? Фактам верю:
по псам прирученным сужу. -
Бывали смирными в пещере.
Их не тянуло к мятежу.

К чему в нас тяга к возмущенью ?
Мы миром взяты на постой,
но в нём свои установленья
и не гостям менять в нём строй.

Ведь стоит миру искупаться
в кровавом омуте войны -
разрушится людское братство,
и гибнуть все обречены.

Возможно ль поступить иначе,
шагая строем на погост,
где непосильная задача
хотя бы счесть всех ставших в хвост.

Вся кровь бурлит. Напасть безбожна -
как тёрн, лишает нас дорог.
Мириться с нею невозможно.
Она нам ранит пальцы ног.

И всё-таки бреду на службу,
где как-никак дают оклад,
и жизнь пока влачу недужно
без веры в лучший результат.

Как нам нужна живая струнка !
Мы продолжаем нашу быль,
боясь, что вскрикнем, как у Мунка,
и зарыдаем, как Рахиль.

Владимир Ягличич Немошh

Сваки се дан у свету гине,
живим као да тога није,
уживам, ко да ме зло не брине
мнозином опште погибије.
Спавам сву ноh ко мало дете,
згреје ме жена, пробуде деца,
одговарам, кад ме се сете
телефоном (тај звук ме штреца
и изнервира - све у свему,
кад ме на миру не оставе).
Кад једем, не мрвим на мушему,
идем на свадбе, сахране, славе,
гледам да мрава не згазим, ни да
пригньечим муву, ил комарца...
Да будем среhан, не заридам
снемоhалошhу мудрог старца.
Шта може друго човек? Псина,
лако свикла на све солуције...
Јесу ли больи били пеhина,
ил крвав метеж револуције?
Чему бунтовна убедженост
свету у ком смо само гости,
када постоји уредженост
с крхким оквиром смирености...
Јер довольно је да се льушне
свагданьи свет у топлој крви,
да изгубим све црте мушке,
граджанској послуши да похрлим...
Умемо ли и друкчи бити,
сем једнолика гробна пратньа...
Јер не смемо ни замислити
колико лица има патньа.
А ипак нешто стално бурка
крв, и не да јој да се сложи
с неправдом која трн шипурка
ко да забада у прст ножни,
док на посао одлазим, редно,
да примим плату двонедельну,
да постојанье неугледно
стекне смисао и коб жельну...
Мраз или јара - ја се свикнем,
на леду - пазим да не склизнем...
На скверу мунковски да не крикнем,
у плач Рахилин бризнем.

Владимир Ягличич Наследие
(С сербского).

Явились тучи с дождём,
вдруг застучали градом:
как заявили: "Льём - не льём,
мы вечно с вами рядом".

И солнце вспыхнуло потом.
Живит всю землю взглядом.
Деревья - сразу, всем гуртом,
смотрелись свежим садом.

В красе необычайной
весь мир стал полон тайной:
прекрасный и цветной.

Но кто б сказал, какой ценой
был оплачен этот рай земной ?
Всё было создано не мной.

Вариант (шесть последних строк).

В красе необычайной
весь мир стал полон тайной.
Всё стало ярким и цветным.

Но кто б сказал, какой ценой
оплачен этот рай земной ?
Увы ! Всё было не моим.

Владимир Ягличич


Поче, издалье, пльусак,
зазвони улицама:
то неко каже „ту сам
и кад нисам медж вама“

Избистри сунце, потом,
под стрехом поточиhе,
ненадном се лепотом
сва стабла подбочише.

Да, свет још може бити
кутак лепоте скрити,
уз све те топле боје...

Ко би, напокон, рекао
колико тог сам стекао
а ништа није моје.

Владимир Ягличич Понимание и признание
(С сербского).

Незнаменитый - вот мой итог.
Талант у меня обычен.
Людям потребен поэт-пророк,
а голос мой тих - не зычен.

Утром встречаю рассвет.
Гляну - и сердце радо.
Трудных и скорбных вопросов нет:
быть ли мне, или не надо ?

Делал лишь то, что мог,
честно и не лениво.
Значит, не бросят упрёк.
Отзыв дадут справедливо.

Если ж сквозь зубы похвалит сноб
и охладит все грёзы,
так и прохватит меня озноб,
будто от злой угрозы.

Но для чего мне в горнюю высь
вдруг возносить заслуги,
если певцы и получше нашлись
тут же - в нашей округе ?

Мне не впервой из задних рядов
глядеть на венки и трофеи,
если отмечена ценность трудов
и гордо стоят корифеи.

Владимир Ягличич Увид

Ништавност - све куд допрех,
мој таленат је - осредньи.
Свет - величанствен, ко пре,
а ја у ньему - последньи.

Будним ме затекну свитаньа,
с увидом да је - о среhе! -
битнији свет од питаньа
биhе ме, или неhе.

Јер, равнодушно биванье
и синова и оцева,
није занемариванье,
него праведна оцена.

Тек каткад глас промакне
повладживаньа сновитог...
Из које снаге, одакле?
Још веhе пропасти, очито.

Но, зар је важно толико
име сопствено промаhи?
Веh сам одавно навико
друга имена пронаhи

у ловорима, трофејима -
како их ките венци...
Достојан корифејима
да останем у сенци.

Стихотворение Вдадимира Ягличича "Увид" во многом явно перекликается с известным русским стихотворением Евгения Абрамовича Боратынского:
Мой дар убог и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли моё
Кому-нибудь любезно бытиё:
Его найдёт далёкий мой потомок
В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношеньи,
И как нашёл я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.

Роберт Лоуэлл Проснувшись в скверном настроении

Роберт Лоуэлл Проснувшись в скверном настроении

(С английского).

Ночной дежурный, студент второго курса
из Бостонского Университета,
поднялся из кошмара снов в его туманной голове,
подпёртой смыслом смыслов.
Вот он, как кот крадётся в коридоре...
Лазурный день,
а синее моё окно становится мрачнее.
Воронье бормотанье на застынувшей дорожке.
Чего-то не хватает, а сердце напряглось.
Мне будто угрожает убийственный гарпун.
(Здесь клиника для тех, чьи души не здоровы).

Как мне использовать свою юмористическую жилку ?
Я улыбаюсь Стэнли. Ему уже за шестьдесят.
Был в Гарварде когда-то защитником в бейсболе,
известным всей Америке (насколько то возможно !).
Старается казаться до сих пор двадцатилетним парнем.
Прям, будто проглотил аршин,
а мускулы его - как у тюленя
в большой лохани.
Всё брызгается из викторианской ванны.
Но у него гранитный царский профиль
под красной шапочкой для гольфа, что носит днём и ночью.
Все мысли в нём лишь о своей фигуре,
поддержанной шербетом да имбирным элем.
Но это он так только говорит.

День завершается в больничном холле
под колпаком ночного света...
Фарфоровые лампы.
Бюст короля Луи, -
шестнадцатого по порядку, -
без парика.
Малыш надушен спермацетом.
Он - в блеске пряжек на кафтане в день рожденья.
На креслах там бегут лошадки.
Такие бравые победные фигуры
обычно костенеют с юных лет.

В пределах дня в больнице
на стрижку пациентов идут часы.
От римско-католической прислуги
учёный звон совсем не громыхал.
(Там не было баптистов и "Майского Цветка" -
одни упёртые адепты Римской Церкви).

Здесь, в Новой Англии, от плотных завтраков,
я вешу двести фунтов.
Сегодня утром гуляю Петухом.
Надел французский моряцкий свитер.
В нём шея - как у черепахи.
Я бреюсь возле металлических зеркал.
В них, ознакомился,что будущее ненадёжно.
Я здесь среди замученных соседей,
умалишённых от рожденья.
Они меня и вдвое старше, и вдвое легче.
Но я - такой же старожил.
Мы прячем друг от друга наши бритвы.

Robert Lowell Waking In The Blue

The night attendant, a B.U. sophomore,
rouses from the mare's-nest of his drowsy head
propped on The Meaning of Meaning.
He catwalks down our corridor.
Azure day
makes my agonized blue window bleaker.
Сrows maunder on the petrified fairway.
Absence! My heart grows tense
as though a harpoon were sparring for the kill.
(This is the house for the "mentally ill.")

What use is my sense of humor?
I grin at Stanley, now sunk in his sixties,
once a Harvard all-American fullback,
(if such were possible!)
still hoarding the build of a boy in his twenties,
as he soaks, a ramrod
with the muscle of a seal
in his long tub,
vaguely urinous from the Victorian plumbing.
A kingly granite profile in a crimson gold-cap,
worn all day, all night,
he thinks only of his figure
of slimming on sherbet and ginger ale -
more cut off from words than a seal.

This is the way day breaks in Bowditch Hall at McLean's;
the hooded night lights bring out "Bobbie,"
Porcelian '29,
a replica of Louis XVI
without the wig -
redolent and roly-poly as a sperm whale,
as he swashbuckles about in his birthday suit
and horses at chairs.
These victorious figures of bravado ossified young.

In between the limits of day,
hours and hours go by under the crew haircuts
and slightly too little nonsensical bachelor twinkle
of the Roman Catholic attendants.
(There are no Mayflower
screwballs in the Catholic Church.)

After a hearty New England breakfast,
I weigh two hundred pounds
this morning. Cock of the walk,
I strut in my turtle-necked French sailor's jersey
before the metal shaving mirrors,
and see the shaky future grow familiar
in the pinched, indigenous faces
of these thoroughbred mental cases,
twice my age and half my weight.
We are all old-timers,
each of us holds a locked razor.

В этом стихотворении речь идёт о клинике в окрестностях Бостона, которая
специализируется на психо-неврологических болезнях. Это учреждение оставило важный
след в истории американской поэзии. В ней по нескольку раз и в течение длительных
сроков лечились, кроме Роберта Лоуэлла, поэтессы Сильвия Плат и Анна Секстон.
Встречались и дружили между собой. Устраивали собеседования и семинары, приглашали на них своих студентов и другую публику.

Роберт Лоуэлл Марк Катон (Цензор) 234-149 д.н.э.
(С английского).

Любовный разговор, а в трубке колебанья.
Отодвигаю на два фута телефон.
Досадно. Силюсь сохранить своё дыханье.
Но не любил болтать с женой Катон,
а как Юпитер нападал всегда в молчанье.
Был сдержан, не болтлив и мудро властен он
и лаконично добивался пониманья.
Он знал имперский стратегический закон,
что невозможно победить при промедленье.
В глухом Сенате был не нужен Демосфен.
Он кратко настоял в суровом заявленье
что должен быть разрушен Карфаген !
Он знал, что вражеское золото в боях
берётся с пылью, когда сотрёшь всё царство в прах.

Robert Lowell Marcus Cato 234-149 B.C.

My live telephone swings crippled to solitude
two feet from my ear; as so often and so often,
I hold your dialogue away to breathe -
still this is love, Old Cato forgoing his wife,
then jumping her in thunderstorms like Juppiter Tonans;
his forthrightness gave him long days of solitude,
then deafness changed his gifts for rule to genius.
Cato knew from the Greeks that empire is hurry,
and dominion never goes to the phlegmatic -
it was hardtop be Demosthenes in his stone-deaf Senate:
"Carthage must die", he roared...and Carthage died.
He knew a blindman looking for gold
in a heap of dust must take the dust with the gold,
Rome, if built at all, must be built in a day.

Марк Катон (Утический) 95-46 д.н.э.

Катон, ещё юнец, диктатору был мил.
Но Сулла всех людей считал лишь жалким прахом,
пытал и головы рубил единым махом.
Загадка, что никто злодея не убил.
Учитель Сарпедон подростку объяснил,
что ненависть пасует перед страхом,
и юношу повёл другим достойным шляхом.
Тот стал философом-платоником да пил.
Как яростный трибун, защитник государства,
камнями даже был на форуме побит.
Когда постиг, что поражение грозит.
он сам своим мечом, предотвратил мытарства.
Не дал себя спасти сподвижникам своим:
как римлянин погиб за свой любимый Рим.

Marcus Cato 95-46 B.C.

As a boy he was brought to Sulla's villa, The Tombs,
saw people come in as men, a leave as heads.
"Why hasn't someone killed him?" he asked. They answered,
"Men fear Sulla even more than they hate him".
He asked for a sword, and wasn't invited back....
He drowned Plato in wine all night with his friends,
gambled his life in the forum, was stoned like Paul,
and went on talking till soldiers saved State,
saved Caesar....At the last cast of his lost Republic,
he bloodied his hand on the slave who hid his sword;
he fell in a small sleep, heard the dawn birds chirping,
but couldn't use his hand well...when they tried to put
his bowels back, he tore them....He's where he would be:
one Roman who died, perhaps, for Rome.

Роберт Лоуэлл Республика
(С английского).

Творец Утопии Платон как будто
задумывал из общества изгнать
всех несгибаемых республиканцев,
философов, поэтов и артистов,
кумиров несмышлёной молодёжи.
Возможно, эти планы зарождались
от испарений конского навоза
в античных государствах-городах.
Американец Герман Мелвилл, ночью,
ведя корабль, глядел на жар углей.
Огонь слепил сильней, чем снег и ветер.
Он понял, что смотреть в огонь опасно,
что лишний свет порой ведёт к несчастью,
как лишняя премудрость к одуренью.

Robert Lowell The Republic

Didn't Plato ban philosopher-professors,
the idols of the young, from the Republic ?
And diehard republicans ? It wasn't just
the artist. The Republic ! But it never was,
except in sky-ether of Plato's thought,
steam from the horsedung of his city-state -
Utopia dimmed before the blueprint dried...
America planned one...Herman Melville
fixed at that helm, facing a pot of coals,
the sleet and wind spinning him ninety degrees:
"I must not give me up then to the fire,
lest it invert my fire; it blinded me,
so did it me". There's a madness that is woe,
and there is a wisdom that is madness.

Роберт Лоуэлл Гораций: Прощение друга
(С английского).
"Когда республиканцы, чьим вождём был Брут,
побиты были при Филиппах, будто бабы.
Я даже потерял тогда свой малый щит.
Нас чуть не смяло беспорядочное бегство.
Меня прикрыл Меркурий и помог мне скрыться.
Тебя, Помпей, волна той битвы понесла,
ты кровью истекал в неистовом отливе.
Был изгнан...но прощён. Чем Рим тебя завлёк ?
Суровостью богов ? Нещадным жаром с неба ?
Устроим пир. Вздымай к устам кувшин с вином.
Да славятся в веках Юпитер и Венера.
Пусть розы нам вплетут в зелёные венки.
Как сладко мне пьянеть, раз друг вернулся целым.
Взметнём же горсть костей и снова их взметнём.

Robert Lowell  Horace: Pardon for a Friend

"Under the consulship of Marcus Brutus,
Citizen ! We lived out Philippi, the stampede
when two Republican legions broke like women,
and I threw away my little shield.
Minerva must have helped me to escape;
Pompey, the wave of battle sucked you under,
carried you bleeding in the frantic ebb -
to exile...and pardon. What brings you back to Roma,
our glum gods, our hot African sky ?
Let us give this banquet to the gods -
do not spare the winejar at your feet.
We'll twist red roses in our myrtle garlands,
it's sweet to drink to fury when my friend is safe -
throw down the dice, and then throw down the dice".

Ода Горация, использованная Робертом Лоуэллом как основа для его сонета:
Гораций Ода II, 7 [К ПОМПЕЮ ВАРУ*]
(Перевод с латыни А.С.Пушкина)
      Кто из богов мне возвратил
      Того, с кем первые походы
      И браней ужас я делил,
      Когда за призраком свободы
      Нас Брут отчаянный водил?
      С кем я тревоги боевые
      В шатре за чашей забывал
      И кудри, плющем увитые,
      Сирийским мирром умащал?
      Ты помнишь час ужасной битвы,
      Когда я, трепетный квирит,
      Бежал, нечестно брося щит**,
      Творя обеты и молитвы?
      Как я боялся! как бежал!
      Но Эрмий*** сам внезапной тучей
      Меня покрыл и вдаль умчал,
      И спас от смерти неминучей.
      А ты, любимец первый мой,
      Ты снова в битвах очутился...
      И ныне в Рим ты возвратился,
      В мой домик темный и простой.
      Садись под сень моих пенатов,
      Давайте чаши. Не жалей
      Ни вин моих, ни ароматов!
      Венки готовы. Мальчик! Лей!
      Теперь некстати воздержанье:
      Как дикий скиф, хочу я пить.
      Я с другом праздную свиданье,
      Я рад рассудок утопить***.
      * Товарищ Горация по военной службе, Помпей Вар, не ограничился участием в битве при Филиппах, а вместе с остатками армии республиканца Брута участвовал в новой войне Секста Помпея против Октавиана, тоже окончившейся поражением республиканцев. В этой оде Гораций поздравляет своего друга с благополучным возвращением после войны и приглашает его на радостный пир. Ода Горация приводится в великолепном переводе А. С. Пушкина, хотя и не передающем размер подлинника.
      ** Вероятно, правильно понял это признание Горация А.С. Пушкин, который "не верит трусости Горация". "Хитрый стихотворец, Гораций хотел рассмешить Августа и Мецената своею мнимой трусостью, чтобы не напомнить им о сподвижнике Кассия и Брута". Гораций, бывший в битве при Филиппах в должности военного трибуна, не носил щита.
      *** Бог Гермес.
      **** В своем переводе А.С. Пушкин: 1) заменяет размер подлинника ("алкеева строфа") ямбами; 2) старается избегать римских черт для облегчения понимания русским читателем.
      Перевод Пушкина вызвал восторг Белинского: "Можно ли не слышать в них (т е. в стихах) живого Горация!" - восклицает Белинский.
Латинский подлинник Горация. Ода II.7
Quintus Horatius Flaccus II.7
O saepe mecum tempus in ultimum
 deducte Bruto militiae duce,
      quis te redonavit Quiritem
      dis patriis Italoque caelo,
Pompei, meorum prime sodalium,              
 cum quo morantem saepe diem mero
      fregi, coronatus nitentis
      malobathro Syrio capillos?
Tecum Philippos et celerem fugam
 sensi relicta non bene parmula,              
      cum fracta virtus et minaces
      turpe solum tetigere mento;
sed me per hostis Mercurius celer
 denso paventem sustulit aere,
      te rursus in bellum resorbens              
      unda fretis tulit aestuosis.
Ergo obligatam redde Iovi dapem
 longaque fessum militia latus
      depone sub lauru mea, nec
      parce cadis tibi destinatis.              
Oblivioso levia Massico
 ciboria exple, funde capacibus
      unguenta de conchis. Quis udo
      deproperare apio coronas
curatve myrto? Quem Venus arbitrum              
 dicet bibendi? Non ego sanius
      bacchabor Edonis: recepto
      dulce mihi furere est amico.


Монгольфьер-66. Венок сонетов
Я мучаюсь. Мне хочется покоя.
Актёрское служенье - суета.
Толпа течёт на зрелища рекою.
Она обычно хамовата и проста -
не сад, где чуть колышутся левкои.
Им любо увидать во мне шута.
Кто машет в жизни саблей и киркою,
тот, тешась, не жалеет живота.
И мне милы веселье и сатира,
забавный юмор и задорный смех;
и хочется поддеть хозяев мира,
которым дорог только их успех...
Но я не потакаю гопоте:
увидел, что трудяги - в нищете.
Увидел, что трудяги - в нищете.
Землевладелец пожинает блага -
батрак несёт всю тяжесть на хребте.
Увы ! - Зато смирнее, чем коняга.
Калека-мастер сядет в закуте.
Пошьёт - обута целая ватага,
а лавочник в душевной широте
покормит за радение беднягу.
Богач - добряк. Конечно, он - не тать.
Любитель подзаконного расчёта
сумеет всё итоги оправдать:
взяв фунт себе, даст шиллинг за работу.
Рачительная мысль не спит в застое -
и в золоте ничтожество пустое.
И в золоте ничтожество пустое -
не только в жизни: взять репертуар.
Пусть нынче в Англии, пусть в древней Трое;
пусть в дальнем королевстве дивных чар;
в лесах, горах и за морем - Герои,
которым чужд тлетворный жадный жар,
сражаются за прочные устои
с корыстными зачинщиками свар -
повсюду вслед - пленение богатством,
жестокая кровавая борьба,
где могут не считаться даже с братством,
и рады друга обратить в раба.
И Правда всюду страждет на Кресте,
и подлость на бесстыдной высоте.
И подлость на бесстыдной высоте.
И льстец спешит к сидящему на троне -
готов прибегнуть к подлой клевете.
Вся память о достоинстве - в загоне.
И слово "рыцарство" растёрто в пустоте.
И чем ни больше гнили в пустозвоне,
тем ярче ордена на животе
и тем полнее краденым ладони
И больше государственных измен,
свершаемых по вражеским заказам
любителями жить без перемен,
невыгодных наглеющим пролазам.
Тут честность выглядит хромой каргою;
Тут верность - в роли жалкого изгоя.
Тут верность - в роли жалкого изгоя.
Тут раненым, бывавшим на войне -
без рук, без ног вернувшимся из боя,
потом приходится страдать вдвойне,
как встретят невнимание глухое.
Они бедны не по своей вине -
зато полковники горды собою;
поставщики купаются в вине.
Тут войском правит рукосуйство
и небрежение к судьбе солдат.
Тут учат грабежу и злому буйству,
а для побитых наступает Ад.
Тут горько жить вдове и сироте.
Тут девственность на гибельной черте.
Тут девственность на гибельной черте.
В унылом тёмном царстве чистогана
нет мыслей о духовной чистоте,
не создают союзов без обмана;
не столько верят искренней мечте,
как содержимому богатого кармана.
И кое-кто в душе лелеет планы
держать с пяток красавиц на коште.
Порой задаст задачу занавеска,
когда спешу по улице пройти:
кто там за ней ? - Счастливая невестка,
не то рабыня плачет взаперти ?
Окно всегда молчит, оно немое.
Тут красота, окутанная тьмою.
Тут красота, окутанная тьмою.
Так я и сам страдаю от тоски,
и летний день прохладен, как зимою,
а в памяти тугие узелки.
Уныние - занятие хромое.
Но ты, мой Друг, расставил маяки:
всё самое прекрасное, земное,
за что мы бьёмся, мраку вопреки...
Я должен смело выйти на подмостки,
начав своё борение со злом:
и твёрдым словом отметать загвоздки,
как будто бью заточенным колом;
будя там мощь, уставших в маете
и мужество, что мучится в тщете.
Тут мужество, что мучится в тщете.
Мне нужно вдохновить его для бунта.
Хочу быть прочною отвёрткою в винте,
чтоб подняла и самых робких с грунта;
чтоб был огонь, как пламя на холсте,
изобразившем битву при Сагунто;
чтоб содрогнулась правящая хунта
не в силах усидеть на высоте.
Хочу, чтоб "Глобус" стал большой трибуной;
чтоб наша сцена поднимала дух -
была б всегда восторженной и юной,
а не молельным домом для старух.
Что за театр, стающий сонной хатой
и хор искусств, замолкший и подмятый ?
О хор искусств, замолкший и подмятый !
На подозренье автор и актёр...
Все тексты проверяются Палатой.
Ей больше по душе халтурный вздор.
Балуем публику убогой платой.
Афишки в красках лепим на забор.
Используем сюжет замысловатый,
чтоб стал в тупик невежда-контролёр.
Всё сыплются придирки и доносы,
и - что ни день - помеха и запрет.
Что любо лордам, не имеет спроса,
а цензор рад, когда нам гасит свет.
Сплошная ежедневная напасть
и гнёт тупиц, которым дали власть
Тут гнёт тупиц, которым дали власть.
Для них искусство вечно виновато.
Их не сдержать. И можно только клясть
любые проявления диктата.
Восстанешь - так легко угрязть
в такую грязь, что не сыскать возврата.
Так сам себе твердишь: "Не угораздь !
Но не страшись. Борись за то, что свято !"
А кто ж похвалит искренние чувства
и мужество того, кто смел и чист ? -
Лишь верные служители искусства:
сначала автор, а потом артист,
что не представят сцен, гонясь за платой,
где Правда - вроде дуры простоватой.
Тут Правда - вроде дуры простоватой,
тут жалкое убожество шутов.
За них всегда находится ходатай.
Кабацкий писарь хоть сейчас готов
состряпать действо перед красной датой
на радость лоботрясов и плутов;
набить им уши паклей или ватой;
насыпать каверз для бесстыжих ртов.
Совсем иное дело наша сцена:
она пересекает рубежи,
выводит мысль из тягостного плена.
У нас любовь чиста - без капли лжи.
Нас ужасают мстительная страсть
и скверна, разевающая пасть.
О скверна, разевающая пасть !
Здесь, вместо честного и злого перца,
способны клевету да пошлость спрясть
и тем толпе в доверие втереться;
способны ваш сюжет и образы украсть;
затрут и оболгут любого иноверца;
сплетут на вас губительную снасть -
накинутся бесчестно и без сердца.
Искусство - не простое ремесло.
В нём - с лаврами - пучки чертополоха.
Оно нам славу с бранью принесло.
Пусть нас рассудит новая эпоха !
А нынче мне порой изрядно туго.
Я мучаюсь, боясь покинуть друга.
Я мучаюсь, боясь покинуть друга.
Вокруг меня гудит осиный рой.
Враждебный свист как северная вьюга.
Я тоже гибну, как и мой Герой,
когда на мне разрублена кольчуга
и вижу, как сминается наш строй -
пусть даже сотрясенье от испуга
случилось на подмостках - за игрой.
Как часто нападает нервный шок -
и не на что надёжно опереться !
Где ж взять мне столько сил, чтоб превозмог
натугу, угрожающую сердцу.
И хоть не велика моя заслуга,
с кем будет друг делить часы досуга ?
С кем будет друг делить часы досуга ?
Нет ! Он не слабоват и не тщедушен.
Не тихая пугливая пичуга.
Лихой хозяин псарен и конюшен.
Нагрянет враг - им строится заструга.
Им не один гранитный форт разрушен.
Ему послушны клипер и фелюга.
Страдает молча, не ища отдушин.
Такие не рыдают, как белуга.
И даже мысли нет, что он бездушен,
к нему бежит за помощью округа.
И светлый нимб его не показушен.
Он твёрд, смотря на бедствие мирское...
Я ж мучаюсь... Мне хочется покоя.
Я мучаюсь. Мне хочется покоя.
Увидел, что трудяги - в нищете
и в золоте ничтожество пустое,
и подлость на бесстыдной высоте.
Тут верность - вроде жалкого изгоя.
Тут девственность на гибельной черте,
Тут красота, окутанная тьмою;
и мужество, что мучится в тщете;
и хор искусств, замолкший и подмятый;
и гнёт тупиц, которым дали власть.
Тут Правда - вроде дуры простоватой
и скверна, разевающая пасть.
Я мучаюсь, боясь покинуть друга.
С кем будет друг делить часы досуга ?


Монгольфьер-43, венок сонетов
Сомкнувши веки под покровом сна,
я не уйду в пустыню и в молчанье.
В мозгу шумят вихренья и мельканья.
Смещаются места и времена.
Первооснова бытия в шатанье
и фантастически искажена.
Лишь смутно копошатся в подсознанье
родные и чужие имена.
Проснувшись вспоминаю эти сны,
пытаюсь обнаружить их истоки,
решаю чем полезны и вредны,
стараюсь извлекать из них уроки
и непременно, хоть зимой, хоть летом,
бегу от встреч с любым пустым предметом.
Бегу от встреч с любым пустым предметом,
от скучных дней с бездельем и постом.
Мне веселей беседовать с эстетом,
чем толковать с монахом о святом.
Приглядываюсь к звёздам и кометам.
Они меня пленяют всем гуртом.
И не скажу, любуясь менуэтом:
"Сперва дела, а женщины - потом !"
Но вывод в том, что дружба - верх всего.
Любой из дней с тобой - награда.
Они - моя утеха и услада,
бодрящие во мне всё существо.
Когда прекрасным образом полна,
душа моя пьяна и без вина.
Душа моя пьяна и без вина.
Она обогащается твоею.
И мысль моя теперь изострена,
постигнув и приняв твои идеи
о том, как лучше б жить могла страна,
разумней скот растя и лучше сея;
как стало б краше, если б не война
и прочие безумные затеи.
Когда б прислушались к твоим советам,
насколько б стал весомее итог
согласно сделанным тобой же сметам.
Но власти не усвоили урок,
Взамен плугов поверили мушкетам.
Другие слепы - я упился светом.
Другие слепы - я упился светом,
внушавшем мне волшебные мечты,
что в этом мире, ласкою согретом,
в полях сражений вырастут цветы.
Всё это стало гимном недопетым,
но в помыслах так много чистоты,
что верю: несмотря на турникеты,
к тебе ещё не раз придёт весна.
Пока ещё не близко до финала,
и даль, что ждёт, прекрасна и ясна.
Хотя созрел, ты только у начала,
Твоим сияньем ночь озарена.
Твоим сияньем ночь озарена.
Ты изгоняешь все мои кошмары.
Лишь хоры звёзд я вижу из окна.
Приснишься мне - и вдруг звенят фанфары
и краше светит ясная луна.
Не так страшат разоры и пожары.
И тяга из печей не так дымна.
И полнятся кошары и амбары.
Знакомство наше - чудо из чудес.
Лишь как актёр привык я к эполетам.
Среди людей довольно мал мой вес.
Порой меня зовут твоим клевретом,
но счастлив я, как баловень небес.
И тень твоя дарит меня приветом.
И тень твоя дарит меня приветом.
Когда с тобой я искренне дружу -
так ты не веришь всяческим наветам.
Твердят о плате, за которую служу,
и жалят то остротой, то куплетом,
я даже зла за это не держу
и не грожу завистникам стилетом,
когда сажают не на ту баржу.
Едва меня коснёшься только тенью,
как дорога мне эта пелена !
Я б гордость ощущал, а не смущенье.
Душа моя была б восхищена,
а я вполне готов на всепрощенье.
Мне дружба больше золота ценна. -
Мне дружба больше золота ценна -
Она не лесть большим авторитетам.
Моя - девятке Муз посвящена.
Я - не приятель прощелыгам разодетым,
которых манят стол, забавы и казна.
Ты ж не скупец и не слывёшь аскетом.
В твоём дворце гулянки дотемна -
пресытишься - становишься поэтом.
Я вник в твои стихи во время чтений:
твой голос влёк, как колокол звеня,
по смыслу строк был слышен явный гений,
в их ритмах полыхала страсть огня,
проникновенность чувств и устремлений.
И вскрылся смысл всей жизни для меня.
Ничто не выше, вопреки клеветам.
Ничто не выше, вопреки клеветам,
я вовсе не прошу твоих щедрот,
не норовлю слоняться по паркетам,
не набиваю сладостями рот,
не обращусь некстати за советом,
не попрошу защиты от невзгод.
Не стану петь назойливым кларнетом.
Кто верный друг, тот лишних просьб не ждёт.
Не понятый, привычный к аксельбантам,
живущий в скуке, трутней не гоня,
теперь предстал невиданным талантом,
владыкой искрометного кремня,
примером всем певцам и музыкантам -
и вскрылся смысл всей жизни для меня.
И вскрылся смысл всей жизни для меня.
Веками побеждала тьму невзгод
твоя старинная могучая родня.
Вслед ей и ты отверг безделье без забот,
Пошёл туда, где выжжена стерня.
Сам в юности отправился в поход;
и, где земли не чуяла ступня,
одолевал потоки вплавь и вброд.
Во сне в тебе узнал я генерала,
шагавшего сквозь горы и долины.
Ты вёл полки, оружие блистало.
Ты сокрушал валы и равелины.
и у меня той ночью полыхало
в груди, взбодрённой встречей исполина.
В груди, взбодрённой встречей исполина
елозит, как наждак, чужая болтовня
о том, как мы вдвоём нашли причины,
удобность гаерской профессии ценя
и чтобы не залаяли кретины -
(Вот в том-то и скрывалась западня !!! )-
издать труды, что вдохновят Расина,
как будто то моя убогая стряпня.
С тех пор за мною числят плагиат...
И вот пошла словесная грызня.
Стать автором, конечно, был бы рад,
но у меня талантов - как у пня.
В душе, чтоб объяснить, кто создал клад,-
потребность всё представить в свете дня.
Потребность всё представить в свете дня,
велит мне вспомнить о годах ученья.
Ты рос, в надёжной памяти храня
полученные дома наставленья:
как нужно объезжать и содержать коня,
чтоб он, как друг, не подводил с сраженье;
как нужно помнить святцы: не бубня,
а глубже вникнув в сущность наставленья.
Тебя учили Плавт и Цицерон.
Ты разузнал, как круты Апеннины,
чем славен Цезарь, как упрям Катон,
каков был Красс и кем был Катилина,
запомнились Сенека и Нерон.
Ты различал, где личность, где личина.
Ты различал, где личность, где личина.
Когда тебе наскучила земля,
ты ринулся в безбрежные пучины,
став храбрым капитаном корабля.
Ты видел всё: и тропики, и льдины,
преследуя повсюду и трепля
разбойные чужие бригандины.
Твой шлюп надёжно слушался руля.
Тебя щадили грозы и циклоны.
Британии служил ты всех верней.
Ты был надёжным моряком Короны,
не требуя поместий и гиней.
Мне, если ты сегодня возле трона,
дни без тебя любой ночи темней.
Дни без тебя - любой ночи темней.
То ты в забавах, в окруженье знати,
и дни текут - не выдумать праздней:
у молодых красавиц на подхвате,
где в искрах плещут россыпи камней.
То ты меж лордов в гордой их палате
и объясняешь им, как можешь, поясней,
с чем нужно поспешить и что некстати.
Вся жизнь твоя - сплошной калейдоскоп,
мигание бесчисленных огней
и скачка по десяткам разных троп.
Где ты находишь сутки подлинней ?
Не постигаю, только морщу лоб.
Но, если снишься, - ночи ярче дней.
Но, если снишься - ночи ярче дней,
Ты навсегда вошёл во все театры.
Твои чернила чётки, без слюней.
Ты славен от Ла-Манша до Суматры.
Твои герои дантовых славней.
Ты будто был в гостях у Клеопатры.
Меж драматургами ты всех честней.
Ты выше, чем Вогезы или Татры.
С тобою я вошёл в тревожный мир -
он много больше, чем одна страна.
Теперь ты в нём известен как Шекспир.
За маскарад тобой уплачена цена.
А я ночами слышу пенье лир,
сомкнувши веки под покровом сна.
Сомкнувши веки под покровом сна,
бегу от встреч с любым пустым предметом.
Душа моя пьяна и без вина -
другие слепы - я упился светом.
Твоим сияньем ночь озарена,
и тень твоя дарит меня приветом.
Мне дружба больше золота ценна.
Ничто не выше, вопреки клеветам.
И вскрылся смысл всей жизни для меня
В груди, взбодрённой встречей исполина,
потребность всё представить в свете дня:
ты различал, где личность, где личина.
Дни без тебя - любой ночи темней,
но, если снишься, ночи ярче дней. 

Роберт Лоуэлл - 8. Стихи

Роберт Лоуэлл  Час скунсов
(С английского).
Псвящено Елизавете Бишоп*.

На Наутилусе* отшельница живёт,
хранит зимою свой спартанский дом.
У моря на пастьбе и овцы и приплод.
Сын стал епископом, а занятый скотом
наёмный фермер правит и селом.
Сама ж не славится умом.

Оберегая в тайне весь свой быт
чему учил викторианский век,
она старается, вплоть до истерик,
чтоб быстро прикусил язык
любой докучный человек,
что вдруг заскочит к ней на берег.

Наш Синий Холм теперь местами рыж.
Фиаско потерпел богатый рыболов.
Не вынес всяческих ударов.
Ял, что давал до девяти узлов
и повышал его престиж,
был продан с молотка ловцам омаров.

Хозяйка лавки занялась уборкой.
К началу осени дизайн переменила.
Набила сетки апельсиновою коркой -
обвешала сапожничью скамью.
Тому ж нет толку ни с гвоздков, ни с шила.
Теперь задумал завести семью.

Я раз во тьме, вскарабкался едва,
как на Голгофу, вверх на холм несмело:
мой  Форд - среди авто любовных пар.

Они легли на лавки - тело к телу -

стыдливо погасив глазницы фар.

Вскружилась голова…

Звучит приёмник, будто крутит свёрла.
"О беззаботная любовь. Отрада до седин !".
Во мне вскипает кровь, чему и сам не рад.
Беру кого-то в ярости за горло. -
Но то не Ад. Я сам свой Ад.
Здесь - ни души, лишь я один.

Лишь скунсы в центре панорамы.
Здесь, видно, главная их тропка.
Шагают всей семьёй, не спешно и не робко.
Мне кажется, в лучах луны,
глаза у них горят, почти красны
на фоне стен кладбищенского храма.

Последняя ступенька. На горе
открылась даль широкого размаха.
Весь выводок не зря забрался на погост.
Нашли с мамашей угощение в ведре.
Она там в жиже измочила хвост.
Во мне не стало никакого страха.

Robert Lowell Skunk Hour
(for Elizabeth Bishop*)

Nautilus** Island's hermit
heiress still lives through winter in her Spartan cottage;
her sheep still graze above the sea.
Her son's a bishop. Her farmer

 is first selectman in our village;
she's in her dotage.

Thirsting for
the hierarchic privacy
of Queen Victoria's century
she buys up all
the eyesores facing her shore,
and lets them fall.

The season's ill-
we've lost our summer millionaire,
who seemed to leap from an L. L. Bean
catalogue. His nine-knot yawl
was auctioned off to lobstermen.
A red fox stain covers Blue Hill.

And now our fairy
decorator brightens his shop for fall;
his fishnet's filled with orange cork,
orange, his cobbler's bench and awl;
there is no money in his work,
he'd rather marry.

One dark night,
my Tudor Ford climbed the hill's skull;
I watched for love-cars. Lights turned down,
they lay together, hull to hull,
where the graveyard shelves on the town....
My mind's not right.

A car radio bleats,
'Love, O careless Love....' I hear
my ill-spirit sob in each blood cell,
as if my hand were at its throat...
I myself am hell;
nobody's here-

only skunks, that search
in the moonlight for a bite to eat.
They march on their solves up Main Street:
white stripes, moonstruck eyes' red fire
under the chalk-dry and spar spire
of the Trinitarian Church.

I stand on top
of our back steps and breathe the rich air -
a mother skunk with her column of kittens swills the garbage pail.
She jabs her wedge-head in a cup
of sour cream, drops her ostrich tail,
and will not scare.

*Элизабет Бишоп (1911-1979) - известная американская поэтесса, дружившая с
Робертом Лоуэллом с 1947 г. до его смерти. "Час скунсов", по содержанию и форме,
перекликается с написанным Элизабет Бишоп стихотворением "Armadillo" ("Броненосец").
**Наутилус - здесь это маленький, находящийся в частном владении островок в штате

Роберт Лоуэлл Россия, 1812
(С английского).

Стихия яростную силу собрала,
и никла голова французского Орла.
Оставили Москву - спалённую столицу.
Лишь луковки церквей продолжили дымиться.
Cнег падал с неба пополам с дождём
и стлался по земле сугробами со льдом.
Уже не видно, где начальники, где флаги:
не стало Армии - шагали как бродяги.
Cмешались фланги, поломался строй.
Больному и отставшему порой
укрытьем стали конские останки
да сено, да обломки на стоянке.
Один сигнальщик умер на посту
с обледенелым мундштуком во рту,
среди картечи, в снежном оперенье,
верхом - представши будто привиденье.
Будь славен, Страж, невиданной красы !
До дрожи трогают твои обмёрзшие усы...
Шёл снег, губил нещадно и с коварством,
людей, пленённых топким белым царством,
совсем разутых, хлеба - ни куска:
уже не люди, больше не войска.-
Нет. Это мистика, увиденная в смоге
трагичная толпа бредущих без дороги,
чья отрешённость, страшная на вид,
пугает и грозит, при том как будто мстит.
Не сами ль небеса, путём набега,
одели войско саваном из снега ?
Толпа - среди снегов: кто б ей помог ?
Страшась погибели, любой был одинок.
Уснёшь - помрёшь. Толпа не чтит запреты.
Бросают пушки, жгут лафеты.
Грозился русский Царь, пугал мороз.
Мороз был пострашней других угроз.
Среди полков, отважных и упрямых,
иные смерть нашли в глубоких снежных ямах.
Убитых, пленных, дезертиров и калек,
как в ту войну, мог насчитать не каждый век.
Приход Аттилы, Канны Ганнибала ! -
Любая Армия на смерть маршировала.
Десяток тысяч лягут спать -
и лишь четыре могут встать.
Сам маршал Ней, лихой начальник тыла
был должен отбивать у казаков кобылу.
Ночами крик: "Qui vive ! А ну-ка поскорей.
Живей прогоним пластунов от батарей !"
А то налёт отчаянных джигитов,
ничем не отличимых от бандитов.
Ордою налетят, потом ускачут прочь.
Такие вырежут всю армию за ночь.

Всё это было на глазах Кумира.
Он слышал, будто Дуб, как буйствует секира,
и валится один, а дальше новый сук:
сподвижник - то солдат, то просто верный друг.
Но кто-то верует ещё в его звезду,
в военный гений, упреждающий беду.
Хоть Император не похож на великана,
но тень его, большая, как с экрана,
сквозь полотно шатра его видна,
и слава выживет в любые времена.
А так как нынче был не в должной высоте,
друзья всё каялись за lese-majeste.
Его несчастье отразилось на других.
И содрогнулся он. Момент был слишком лих.
Внезапно ощутил тревогу.
Безбожник обратился к Богу:
"Бог воинств ! Неужели то финал ?"
Оцепенело и беспомощно стоял.
"Не это ль искупленье ? Дай ответ".
Из тьмы - неясно кто - промолвил: "Нет,
Наполеон". Воитель внял.
И легион меж тем под снегом погибал...

Robert Lowell Russia, 1812

The snow fell, and its power was multiplied.
For the first time the Eagle bowed its head —
dark days! Slowly the Emperor returned —
behind him Moscow! Its onion domes still burned.
The snow rained down in blizzards — rained and froze.
Past each white waste a further white waste rose.
None recognized the captains or the flags.
Yesterday the Grand Army, today its dregs!
No one could tell the vanguard from the flanks.
The snow! The hurt men struggled from the ranks,
hid in the bellies of dead horse, in stacks
of shattered caissons. By the bivouacs,
one saw the picket dying at his post,
still standing in his saddle, white with frost,
the stone lips frozen to the bugle’s mouth!
Bullets and grapeshot mingled with the snow,
that hailed ... The Guard, surprised at shivering, march
in a dream now; ice rimes the grey moustache.
The snow falls, always snow! The driving mire
submerges; men, trapped in that white empire,
have no more bread and march on barefoot — gaps!
They were no longer living men and troops,
but a dream drifting in a fog, a mystery,
mourners parading under the black sky.
The solitude, vast, terrible to the eye,
was like a mute avenger everywhere,
as snowfall, floating through the quiet air,
buried the huge army in a huge shroud.
Could anyone leave this kingdom? A crowd —
each man, obsessed with dying, was alone.
Men slept — and died! The beaten mob sludged on,
ditching the guns to burn their carriages.
Two foes. The North, the Czar. The North was worse.
In hollows where the snow was piling up,
one saw whole regiments fallen asleep.
Attila’s dawn, Cannaes of Hannibal!
The army marching to its funeral!
Litters, wounded, the dead, deserters — swarm,
crushing the bridges down to cross a stream.
They went to sleep ten thousand, woke up four.
Ney, bringing up the former army’s rear,
hacked his horse loose from three disputing Cossacks ...
All night, the quivive? The alert! Attacks;
retreats! White ghosts would wrench away our guns,
or we would see dim, terrible squadrons,
circles of steel, whirlpools of savages,
rush sabring through the camp like dervishes.
And in this way, whole armies died at night.

The Emperor was there, standing — he saw.
This oak already trembling from the axe,
watched his glories drop from him branch by branch:
chiefs, soldiers. Each one had his turn and chance —
they died! Some lived. These still believed his star,
and kept their watch. They loved the man of war,
this small man with his hands behind his back,
whose shadow, moving to and fro, was black
behind the lighted tent. Still believing, they
accused their destiny of lese-majeste.
His misfortune had mounted on their back.
The man of glory shook. Cold stupefied
him, then suddenly he felt terrified.
Being without belief, he turned to God:
‘God of armies, is this the end?’ he cried.
And then at last the expiation came,
as he heard someone call him by his name,
someone half-lost in shadow, who said, ‘No,
Napoleon.’ Napoleon understood,
restless, bareheaded, leaden, as he stood
before his butchered legions in the snow.

Здесь показан перевод, сделанный Робертом Лоуэллом с французского. Это начало стихотворения Виктора Гюго. "Искупление", часть, имеющая отношение к России и к 1812 году. Translated from the French by Robert Lowell.
Victor Hugo (1802 - 1885) "L'expiation".
Роберт Лоуэлл перевёл на английский только первую треть стихотворения Гюго.
Полные переводы текста Гюго на русский были сделаны Бенедиктом Лившицем и М.Кудиновым. Возможно, есть и другие переводы.

Роберт Лоуэлл Дельфин-Белобочка
(С английского).

Подруга ! Ты взяла меня врасплох.
Как у Расина, страстной речью Федры
в душе моей, перелопатив недра,
ты устранила весь переполох.
Я долго слушал и почти оглох
от критики, просыпавшейся щедро.
С упрямства моего отслаивалась цедра,
и жёсткость воли выстлал мягкий мох.
Я резок был в оценке существа
и трудностей минувшего союза,
но ты мне помогла как близкая мне Муза,
чтоб книга стала безобидна и трезва.
Но посочувствуй... Там и приврано слегка
насчёт сачков, снастей да рыбьего мирка...

я видел, что творят вокруг исподтишка.

Robert Lowell Dolphin

My Dolphin, you only guide me by surprise,
a captive as Racine, the man of craft,
drawn through his maze of iron composition
by the incomparable wandering voice of Phеdre.
When I was troubled in mind, you made for my body
caught in its hangman's-knot of sinking lines,
the glassy bowing and scraping of my will. . . .
I have sat and listened to too many
words of the collaborating muse,
and plotted perhaps too freely with my life,
not avoiding injury to others,
not avoiding injury to myself--
to ask compassion . . . this book, half fiction,
an eelnet made by man for the eel fighting

my eyes have seen what my hand did.

Весной 1972 г. Роберт Лоуэлл написал первую версию этого стихотворения, которая
стала известной его ближайшим друзьям, в том числе Элизабет Бишоп.
В это время поэт расторг брак с Элизаветой Хардвик и заключил новый брачный союз
с Каролиной Блэквуд. Стихотворение "Dolphin" завершало книгу стихов "The Dolphin",
имевшую автобиографический характер. Элизавета Хардвик была возмущена предстоящей
публикацией, посчитав её вредной, злой, озорной, непродуманной, без всякой художественной ценности и неджентльменской. Поэт цитировал в ней строки из личных писем бывшей жены. Друзья и, больше других, Елизавета Бишоп уговорили поэта переписать стихотворение, сделать более приемлемым и необидным. Здесь представлена попытка перевести вторую (опубликованную) версию.

Роберт Лоуэлл Воспоминания о Вест-стрит и Лепке.
(С английского).

Cижу с утра в пижаме, книжным червяком.
Помимо вторников, не покидаю дом.
Он весь в моём распоряженье.
Здесь, в Бостоне, на Мальборо - покой,
и мусорщик наводит глянец.
Имеет пару чад, фургон для пляжа,
Есть у него напарник под рукой,
и сам он "Молодой Республиканец".
А у меня девятимесячная дочка,
по возрасту годится мне во внучки.
Проснётся с солнцем, и одёжка - будто пёрышки фламинго.

Идут спокойные пятидесятые года,

а мне уж сорок. Не пожалеть бы мне о времени посева ?
Я вёл себя как совестливый пламенный католик
и выступил с безумным заявленьем:
послал подальше президента и закон,
за что, вплоть до суда, как бык, попал в загон...
Так запихнула к парню, к чёрному, охрана -
в его вихры впилась марихуана.

То был военный сорок третий год.
Прогулки были на тюремной крыше,
на узкой, будто школьная площадка.
Раз в день оттуда видел я Гудзон,
Но сквозь веревки и бельё всё выглядело гадко.
Мы с Абрамовичем вели беседы
о метафизике, порой входили в жар.
То был какой-то легковесный пацифист,
при том заметно жёлт - как будто смазан сланцем.
Он объяснял: "загар" - и был вегетарианцем.
Носил верёвочную обувь и с задором
хвалил свою диету Брауну, и Бьёффу -
двум голливудским сутенёрам
В двубортных парах, каждый с парой кулаков.
обросшим силачам с негородским румянцем.
Они наставили ему, вскипевши, синяков.

Я был совсем несведущ и ни слова
не слышал о "Свидетелях Йеговы".
"Ты не католик ли ?" - спросил кого-то.
Он мне ответил: "Я - иеговист !"
Как оказалось, это был рецидивист,
приговорённый к смерти вождь преступной шайки -
главарь наёмных киллеров "Царь" Лепке.
Теперь он мог сказать об этом без утайки.
Такое значилось на полотенцах и футболке.
Он, вопреки запретам, мог на полке
и в шкафчике держать любимые вещички:
и радио, и два американских флага,
завязанные поперёк пасхальной лентой,
Довольно дряблый, оперированный, лысый,
теперь духовно он принадлежал
лишь только электрическому стулу,
и только тот висел над ним в эфире,
уже утратившим все связи...

Robert Lowell Memories of West Street and Lepke.

Only teaching on Tuesdays, book-worming
in pajamas fresh from the washer each morning,
I hog a whole house on Boston's
"hardly passionate Marlborough Street,"
where even the man
scavenging filth in the back alley trash cans,
has two children, a beach wagon, a helpmate,
and is "a young Republican."
I have a nine months' daughter,
young enough to be my granddaughter.
Like the sun she rises in her flame-flamingo infants' wear.

These are the tranquilized Fifties,
and I am forty. Ought I to regret my seedtime?
I was a fire-breathing Catholic C.O.,
and made my manic statement,
telling off the state and president, and then
sat waiting sentence in the bull pen
beside a negro boy with curlicues
of marijuana in his hair.

Given a year,
I walked on the roof of the West Street Jail, a short
enclosure like my school soccer court,
and saw the Hudson River once a day
through sooty clothesline entanglements
and bleaching khaki tenements.
Strolling, I yammered metaphysics with Abramowitz,
a jaundice-yellow ("it's really tan")
and fly-weight pacifist,
so vegetarian,
he wore rope shoes and preferred fallen fruit.
He tried to convert Bioff and Brown,
the Hollywood pimps, to his diet.
Hairy, muscular, surburan
wearing chocolate double-breasted suits,
they blew their tops and beat him black and blue.

I was so out of things, I'd never heard
of the Jehovah's Witnesses.
"Are you a C.O.?" I asked a fellow jailbird.
"No," he answered, "I'm a J.W."
He taught me the "hospital tuck,"
and pointed out the T-shirted back
of Murder Incorporated's Czar Lepke,
there piling towels on a rack,
or dawdling off to his little segregated cell full
of things forbidden to the common man:
a portable radio, a dresser, two toy American
flags tied together with a ribbon of Easter palm.
Flabby, bald, lobotomized,
he drifted in a sheepish calm,
where no agonizing reappraisal
jarred his concentration on the electric chair
hanging like an oasis in his air
of lost connections...

В 1943 г. Роберт Лоуэлл отказался регистрироваться как военнообязанный на
призывном пункте. Он посчитал идущую войну несправедливой в связи с бомбёжками
немецких городов и бедствиями гражданского населения. Поэт провёл десять дней
под арестом в Нью-Йоркской тюрьме на улице Вест-Стрит, потом отбыл пятимесячное
заключение в штате Коннектикут. Упомянутый здесь "Лепке" (Louis Buchalter, 1897-
1944), был вскоре казнён за убийство. William Biaff сидел в тюрьме за вымогательство. George Brown - за сводничество.

Роберт Лоуэлл-7 Стихи-цикл.

Роберт Лоуэлл Harpo Marx

(С английского).

Ты в фильмах обходился без словес.
Ты был как инструмент в руках арфиста.
Кино - не для бездарного артиста,
но ты в искусстве взвился до небес.
Хоть умер, но для нас ты не исчез.
Шёл чёрно-белый фильм, и в парке было мглисто.
Ты был почти что сед, а взор блистал лучисто,
как юный, возбуждая интерес.
Ряды машин, сплотившись гибко,
толпу зажали, как забор.
Я на твои морщины и улыбку,
готов был хоть с колен смотреть в упор,
как на одно из Дантовых видений, -

счастливый гений, изумительный актёр.

Robert Lowell  Harpo Marx

Harpo Marx, your hands white-feathered the harp —
the only words you ever spoke were sound.
The movie's not always the sick man of the arts,
yours touched the stars; Harpo, your motion picture
is still life unchanging, not nature dead.
I saw you first two years before you died,
a black-and-white fall, near Fifth in Central Park;
old blond hair too blonder, old eyes too young.
Movie trucks and five police trucks wheel to wheel
like covered wagons. The crowd as much or little.
I wish I had knelt… I age to your wincing smile,
like Dante's movie, the great glistening wheel of life

the genius happy…a generic actor.

Harpo Marx - Адольф (Артур) Маркс (1888-1964) - мимический актёр, киноартист,
музыкант. Автор собственной биографии "Harpo speaks". Лидер группы артистов
"Братья Маркс". Снялся вместе с братьями в целом ряде немых и звуковых комических
фильмах, имевших успех. Сам, как правило, работал в них только как мим. Выступал в
красно-рыжем парике. В 1933 г. побывал в СССР. Визит был официальным и с какими-то
заданиями, вроде курьерских. Во время 2-й Мировой войны развлекал на фронтах американских солдат. Умер после хирургической операции в грудной клетке.

Роберт Лоуэлл   Июль в Вашингтоне
(С английского).

Тугие спицы золотого колеса
коснулись ран земли, смотрящих в небеса;

и белая лебяжья сила
на Потомаке гладь оранжевую взбила.

Ныряют выдры, шкуры их влажны.
Еноты стиркою своей увлечены.

 Боливар, Сан Мартин с Хуаресом проплыли -
за спинами леса, несчитанные мили.

Там луки с копьями тропических племён,
которым мир достаться обречён.

Избранники... Блестят, как пригоршни монет.
Потом им предстоит, как нам, сойти на нет.

Не знаю их имён, ни дат в годах и днях:
побитые кружки, ряды колец на пнях.

Поехали, куда манили взоры,
к другому берегу - в пленительные горы.

Они там в синеве, как веки у девиц.
Казалось, чуть рванём - и мы у тех границ,

но что-то странное мешало нам невнятно.
Грести не стали и отправились обратно.

Robert Lowell   July In Washington

The stiff spokes of this wheel
touch the sore spots of the earth.

On the Potomac, swan-white
power launches keep breasting the sulphurous wave.

Otters slide and dive and slick back their hair,
raccoons clean their meat in the creek.

On the circles, green statues ride like South American
liberators above the breeding vegetation —

prongs and spearheads of some equatorial
backland that will inherit the globe.

The elect, the elected . . . they come here bright as dimes,
and die dishevelled and soft.

We cannot name their names, or number their dates —
circle on circle, like rings on a tree —

but we wish the river had another shore,
some further range of delectable mountains,

distant hills powdered blue as a girl's eyelid.
It seems the least little shove would land us there,

that only the slightest repugnance of our bodies
we no longer control could drag us back.

Роберт Лоуэлл  Дети Света
(С английского).

У пилигримов пёкся хлеб из глины да остей.
Заборы - выставки аборигеновских костей.
Голландская земля ту секту прогнала.
В Женеве не нашлось для них угла.
С собой им Люцифер дал огненное семя.
Они наставили строений из стекла.
От буйства в тех домах обрушилась скала.
В ночь, как при фонарях, сгорает всё дотла,
и пусто в алтарях, лишь воск течёт всё время.
Хотя судьба не всё ещё дожгла,
опять бездомным станет каиново племя.

Robert Lowell   Children of Light

Our fathers wrung their bread from stocks and stones
And fenced their gardens with the Redmen's bones;
Embarking from the Nether Land of Holland,
Pilgrims unhouseled by Geneva's night,
They planted here the Serpent's seeds of light;
And here the pivoting searchlights probe to shock
The riotous glass houses built on rock,
And candles gutter by an empty altar,
And light is where the landless blood of Cain
Is burning, burning the unburied grain.

Роберт Лоуэлл     Возвращение домой.
(C английского - пересказ).

Я вспомнил тот тридцатый год с тоской.
Мои друзья, что были сорванцами,
успели стать солидными дельцами,
а выглядят линялыми птенцами.
Иные уж собрались на покой.

Спустя года я снова встретил вас
и, неожиданно для непоседы,
в итоге откровеннейшей беседы,
узнал про ваши горести и беды:
задумался и слушал ваш рассказ.

Мы вместе посетили казино:
имбирь, мартини. Для добавки к джину
налили водки - чуть не половину...
И я себя повёл не чин по чину.
Причиной стало, может быть, вино.

Ударили б меня тогда кнутом -
так было б справедливо и за дело.
Но к нам пришло блаженство без предела,
казалось, что мы счастливы всецело.
Летели дни... Вам это надоело...
Какая же тоска заела нас потом !

Robert Lowell   Homecoming

What was is ... since 1930;
the boys in my old gang
are senior partners. They start up
bald like baby birds
to embrace retirement.

At the altar of surrender,
I met you
in the hour of credulity.
How your misfortune came out clearly
to us at twenty.

At the gingerbread casino,
how innocent the nights we made it
on our Vesuvio martinis
with no vermouth but vodka
to sweeten the dry gin -

the lash across my face
that night we adored . . .
soon every night and all,
when your sweet, amorous
repetition changed.

Роберт Лоуэлл   Дома после трёхмесячной отлучки
(С английского).

Нет больше нашей няньки, львицы,
что управлялась с детским садом
и заставляла плакать Мать.
Была любым затейницам под стать.
Брала свиные шкурки
и скручивала в бантики для птиц.
Они гляделись на магнолии нарядом
и были подкрепленьем для синиц
под снегом и под градом
во время нашей Бостонской зимы.

Три месяца - больничная постель !
Здоров ли Ричард ?
Дочь - в восторге.
Она в веснушках и в пижаме.
Потёрлись с ней носами.
Поправили курчавую кудель.
Мне говорят: "Всё правильно идёт".
А мне уж сорок лет плюс год.
Уже не сорок.
Играючи расту - взбираюсь на пригорок.
Лечился около тринадцати недель.
Мне щёку тронула девица -
напоминает: нужно бриться.
Одели в бирюзовые штанишки,
так стала вроде резвого мальчишки.
Схватила мыло, кисточку, салфетку...
"Постой ! - упрашиваю детку. -
сперва подумай и ответь:
ведь я не северный медведь !"

Не долечился. В доме нет порядка.
Не гнусь и не тружусь, не строю планов,
хотя внизу у нас хиреет грядка,
где целых семь сортов тюльпанов.
Увы ! Теперь там только ряд калек,
хоть выбор был весьма толков:
купил их у голландских знатоков. -
Теперь не отличишь от сорняков.
Их загубил дурной весенний снег.
Итог таков:
в грядущий год добьёт их первый снегопад,
а я не помогу, чему совсем не рад:
измучен, не силён, обременён.

Robert Lowell Home After Three Months Away

Gone now the baby's nurse,
a lioness who ruled the roost
and made the Mother cry.
She used to tie
gobbets of porkrind in bowknots of gauze -
three months they hung like soggy toast
on our eight foot magnolia tree,

and helped the English sparrows
weather a Boston winter.

Three months, three months!
Is Richard now himself again?
Dimpled with exaltation,
my daughter holds her levee in the tub.
Our noses rub,
each of us pats a stringy lock of hair -
they tell me nothing's gone.
Though I am forty-one,
not forty now, the time I put away
was child's play. After thirteen weeks
my child still dabs her cheeks
to start me shaving. When
we dress her in her sky-blue corduroy,
she changes to a boy,
and floats my shaving brush
and washcloth in the flush....
Dearest I cannot loiter here
in lather like a polar bear.

Recuperating, I neither spin nor toil.
Three stories down below,
a choreman tends our coffin's length of soil,
and seven horizontal tulips blow.
Just twelve months ago,
these flowers were pedigreed
imported Dutchmen; now no one need
distinguish them from weed.
Bushed by the late spring snow,
they cannot meet
another year's snowballing enervation.

I keep no rank nor station.
Cured, I am frizzled, stale and small.

Роберт Лоуэлл   Эпилог
(С английского).

Блеск фабулы, прикрас и построенья
сегодня помогли мне мало.
Хотелось проявить воображенье,
не углубляясь в память и в анналы.
Так в чём беда ? - И сам даю ответ:
глаза художника - не объектив, не лупа.
Они дрожат, как приласкает свет,
и верить только зренью глупо.
Природный зрительный прибор
даёт нам лишь любительские фото.
Тот снимок ярок, ослепляет, снят в упор,
но нет искусства без продуманной работы.
Нас факты вводят в заблужденье.
Взяв в руки кисть, не то стило,
точней раскрой всю суть явленья:
скажи конкретно, что произошло.
Пример: Вермееровский* свет,
текущий по лицу девицы, -
и ясно, и сомненья нет,
что та тоскует и томится...
Пусть каждое движенье век
так отражает наше фото,
чтоб виден был не просто кто-то,
а ясный и понятный человек.

Robert Lowell   Epilogue

Those blessed structures, plot and rhyme -
why are they no help to me now
I want to make
something imagined, not recalled?
I hear the noise of my own voice:
The painter's vision is not a lens,
it trembles to caress the light.
But sometimes everything I write
with the threadbare art of my eye
seems a snapshot,
lurid, rapid, garish, grouped,
heightened from life,
yet paralyzed by fact.
All's misalliance.
Yet why not say what happened?
Pray for the grace of accuracy
Vermeer* gave to the sun's illumination
stealing like the tide across a map
to his girl solid with yearning.
We are poor passing facts,
warned by that to give
each figure in the photograph
his living name.

*Ян Вермеер (1632-1675) - голландский художник.

Жизнь - копейка

Жизнь - копейка.

Жизнь - копейка. Судьба - шарманочка.
Два притопа, один подскок.
Не тоскуй, а спляши цыганочку,
а искусен - станцуй вальсок.

Не надейся на хитрых союзников:
предадут тебя за пустяк.
Мало времени прожил меж узников
боевой адмирал Колчак.

Не вздымай батальоны флотские:
под конец ты им - не браток.
Вот и взвился над черепом Троцкого
припасённый на то альпеншток.

Что б ни сталось, а спрашивать не с кого,
раз с искусством интриг не знаком -
и приставят к стене Тухачевского
перед мерзким привычным стрелком.

Пришлось катиться, будто по льду,
с захваченных высоких сцен
Михоэлсу и Мейерхольду -
в них разглядели двух скорпен.

Долго-долго терпели Сталина.
Поместили в Москве в Мавзолей.
Глянешь вновь - монументы свалены.
Дух - как дым - улетел без углей.

Долго помнятся подвиги щельмовы.
Не забыты деянья Малют.
Слышишь сказки про честь Маннергеймову,
что морил ленинградский люд.

Не прельщайся обманной зорькою,
не вступай в соглашенье со злом.
Пожалей и помилуй Горького
и воздай - за талант - добром.

Не равняя себя с Маяковским,
не касайся его причуд.
Гений - сам - всенародно и броско
учинил над собою суд.

Звонко реяли песни Корнилова.
Был задорен вместе с дружком.
В грунт вбивали любого немилого
сам  генсек и его нарком.

Что бы ни было, - далее знаково.
Хоть и славен - исход знаком.
Обернулась медаль Пастернакова
Семичастновским кулаком.

А случалась в силе лукавина,
так не сразу разила штыком -
и сроднилась судьба Коржавина
с мандельштамовским горьким пайком.

Роберт Лоуэлл-6. Стихи. Цикл

Роберт Лоуэлл Здоровый дух в здоровом теле.
(С английского).

Здоровый дух ! Но чем ни старше стану,
так каждый год во мне упадок сил:
"Mens sana - но - in corpore insano"*.
Мне нужно  тридцать лет, чтоб завершил

и доработал, сохранив рабочий пыл,
 всё то, что нужно мне по собственному плану.
Отметив День Рождения, грустил:
придёт ли новый, или в бездну кану ?
Аттила умер вдруг от кровоизлиянья
из носа в ночь, как выбрал новую жену.
Меня ж гнетут семейные преданья.
Я, холодея, вспоминаю старину.
Меня две ласточки - соседи - иногда,
когда я нездоров, всё гонят от гнезда.

Robert Lowell Sound Mind, Sound Body

Mens sana ? O at last; from twenty years
annual mania, their chronic adolescence -
mens sana in corpore insano.
Will I reach three ten, or drop
the work half through ? Each new birthday is the last ?
Death is final and a fly-by-night,
the dirty crown on a sound fingernail.
On healthy days, I fall asleep mid-chapter -
death made Attila die of a nosebleed
on the first night of his child-bride. I linger,
I sun without sweating, hear out the old,
live on the dirt of family chronicle.
The married swallows on my work-barn scent
my kindred wakness, dare woop me from their nest.

*Здесь значится: Здоровый дух в нездоровом теле.
С 1967 года поэт лечился литием, чтобы победить тяжёлый и очень опасный хронический недуг - маниакальный депрессивный упадок сил, связанный с
дурной наследственностью. Используется строчка из 10-й сатиры Ювенала:
"Здоровый дух в здоровом теле" - "Mens sana in corpore sano".

Роберт Лоуэлл     Мудрость Соломона
(С английского).

Нужны ль мне в пятьдесят сто жён ?
Вместо игры с неуёмной подружкой,
нынче милее мне дружба с подушкой.
Стоит ли дальше всё ставить на кон:
лгать пред людьми, что не стар и силён ?

Хватит взлетать гусеничной дужкой,
либо вздуваться прыгучей лягушкой.
Время отбросить тщеславие вон,
снять, наконец, катапульту с хребта.
Прочь все забавы, раз сделался старше.
Время не то уж. Гибкость не та.
Мне не нужны больше дамы-фиглярши:
груди - как башни, в устах - суета.
Слышу: звучат похоронные марши.

Robert Lowell Solomon's Wisdom

 "Can I go on keeping a hundred wives at fifty,
still scorning my aging and dispirited life
what I loved with wild idealism young ?
God only deals a king one hand to gamble,
his people chosen for him and means to lie.
I shiver up vertical like a baby pigeon,
palate-sprung for the worm, senility.
I strap the gross artillery to my back,
lash on destroying what I lurch against,
not with anger, but unwieldy feet -
ballooning like a spotted, warty, blow-rib toad,
King Solomon croaking, This too is vanity;
her lips are a scarlet thread, her breasts are towers -
himns of the terrible organ in decay".

Роберт Лоуэлл Соломон, первый богач
(С английского).

Oн пил при жизни соки всех плодов земли,
был первым богачом и выглядел прекрасно.
Его под пологом цветочным погребли,
но даже смерть была над ним не властна.
Цветы его щитом нетленным облекли,
любые дрожжи стали не опасны -
он был целей, чем все земные короли,
и Господу смотрел в глаза иконостасно.
Он был в святой гробнице сбережён.
Сиял в ней ореолом небывалым,
как созданный на радость тысяч жён.
Он мог бы восхитить весь Вавилон,
явив, как мало был кончиной искажён
Мудрец, в конце концов довольный самым малым.

Robert Lowell   Solomon, the Rich Man in State

While still man, he drank the fruits of the world,
from the day of his youth to the night of death;
but here the matching of his fresh-cut flowers
is overdelicate and dead for death,
and his flowery coverlet lies like lead
asserting that no primitive ferment,
the slobbering poignance of the voyeur God,
will soil the wise man's earthly abandoned vestment
spread like King Solomon in the Episcopal morgue,
here at earth's end with nowhere else to go -
still sanguine, fit to serve a thousand wives,
a heaven that held the gaze of Babylon.
So calm perhaps will be our final change,
won from the least desire to have what is.

Роберт Лоуэлл Генезис
(С английского).

Вначале Бытия верблюд взмутил болото.
Господь не думал ни о ком и ни о чём,
поскольку целую неделю шла Суббота.
Он лишь слегка ворчал за Голубым Холмом.
Но у Адама с Евой - новость и забота:
проверка - правда ли, что ходят нагишом.
По Раю топал Змей, как строевая рота.
Он славил Север и окрестный окоём.
А те вдвоём без радости... (Хотя едва ли !).
Орфей внедрял английский, сумев создать язык.
Рвал всякий цвет - при том, усиленно, девичий.
Господь за тем следил. Завёл такой обычай.
Детей Орфея те уроки доконали.
Убив отца, плясали и жарили шашлык.

Robert Lowell In Genesis

Blank. A camel blotting up the water.
God with whom nothing is design or intention.
In the Beginning, the Sabbath could last a week,
God grumbling secrecies behind Blue Hill....
The serpent walked on foot like us in Eden;
glorified by the perfect Northern exposure,
Eve and Adam knew their nakedness,
a discovery to be repeated many times....
in joyless stupor ?...Orpheus in Genesis
hacked words from brute sound, and taught men English,
plucked all the flowers, deflowered all the girls
with the overemphasis of a father.
He used too many words, his sons killed him,
dancing with grateful gaiety round the cookout.

Роберт Лоуэлл  Мужчина и женщина
(С английского).

Овечек на слепых колёсах понесло.
Вдруг пропадут - как ложное виденье -
вернём, предотвратим исчезновенье.
Женились - разошлись, но что-то вновь свело.
То из семьи - в село, то всю семью - в село.
Родня овечья - в вечном умноженье.
Но в сердце боль - отрава, помраченье...
И нет события, чтоб чем-то помогло.
Не смог найти своей святой Мадонны,
такой, как Бернсон* отыскал в Тоскане;
не повезло, как Галилею ране,
залюбоваться увеличенной Луной.
Спасибо, ночь ! Вот мы одни с женой.
Я, слыша тихий пульс, лишь щурюсь полусонно.

Robert Lowell  Man and Woman

The sheep start galloping in moon-blind wheels
shedding a dozen ewes - is it faulty vision ?
Will we get them back... and everything,
marriage and departure, departure and marriage,
village to family, family to village -
all the sheep's parents in geometric progression ?
It's too much heart-ache to go back to that -
not life-enhancing like the hour a student
first discovers the authentic Mother
on the Tuscan hills of Berenson*,
or of Galileo, his great glass eye
admiring the spots on the erroneous moon....
I watch this night out grateful to be alone
with my wife - your slow pulse, my outrageous eye.

*Бернард Бернсон (1865-1959) - известный знаток итальянской живописи эпохи
Возрождения. Неизменный ценный советчик Изабеллы Стюарт Гарднер, создавшей в
Бостоне знаменитое художественное собрание, носящее её имя.

Роберт Лоуэлл  Старый странник
(С английского).

Адепт вождей давнишнего запала,
ты петербургской достоевщиной пылал,
но после в благостной Европе пожелал
быть чем-то вроде интеллектуала.

Себя счёл немцем наивысшего закала.

Несчастный "Вечный Жид", ты братьев презирал,
зато от их лица как лидер выступал.
Начавши речь, позабывал начало.
Тебя, как Маркса, злили либералы -
ты их оплёвывал в своих статьях.
Так итальянцы бьют картечью птах.
Сам говорил, что мать остерегала.
Но толку нет шутить над несогласным.
Не спишь в зелёном колпаке, спи в красном.

Robert Lowell Old Wanderer

A nomad in many cities, yet closer than I
to the grace of 19th century Europe,
to the title of the intellectuals
boiling in Dostoyevsky's Petersburg -
more German than German, most Jewish of Jews, a critic
who talked - too much, and never stayed with the subject,
a small Jewish gentleman disliking Jews -
the ancient wailing wanderer in person.
Like Marx you like to splatter the liberal Weeclies
with gibing multilingual communiques
shooting like Italians all the birds that fly.
You voice your mother's anxious maternal warnings,
but it's no use humoring anyone who says
we'll sleep under a red counterpane than a green.

Этот сонет посвящён Израилю Ситковичу (Israel Sitkowitz) - 1909-1974. Выходец из
Литвы, он был известен как композитор и преподаватель игры на фортепиано.
Ситкович с 1952 г. по 1972 г. был вторым мужем писательницы и журналистки
Каролины Блэквуд (1931-1996), третьей жены Роберта Лоуэлла.

Роберт Лоуэлл Женщины, Дети, Коровы, Кошки.
(С английского).

"В Май Лай, в Сонгми… Неужто было это ?
"Убить людей и скот - и всё спалить огнём !"
(Сперва всю ночь терзался до рассвета).
Таков приказ. Случилось нынче днём -
"Убить всех женщин и детей, коров и кошек".
Летим. Внизу Пинквиль. Должны спалить дотла.
Боимся выстрелов из джунглей и окошек.
Вот кто-то там с ружьём !... Нет: женщина была.
"Стреляй !" - кричит мне лейтенант Ла Герр.
Мне ж только этого бесчестья не хватало !
"Стреляйте сами ! Я - не изувер"...
Я подошёл к ней - с ней дитя лежало.
Ему не больше года набежало.
Я думал вооружена... Проклятый офицер !

Robert Lowell Women, Children, Babies, Cows, cats

"It was at My Lay or Sonmy or some thing,
it was this afternoon.... We has these orders,
we has all night to think about it -
we was to burn and kill, then there'd be nothing
standing, women, children, babies, cows, cats...
As soon as we hopped the choppers, we started shooting.
I remember... as we was coming up upon one area
in Pinkville, a man with a gun...running - this lady...
Lieutenant La Guerre said, "Shoot her". I said,
"You shoot her, I don't want to shoot no lady".
She had one foot in the door.... When I turned her,
there was this little one-month-year old baby
I thought was her gun. It kind of cracked me up".

Роберт Лоуэлл  Опознание в Белфасте
(С английского).

Британец запросто убьёт боевика;
а для детей берёт резиновые пули.
Но вдруг полиция схватила паренька,
что вздумал увернуться от патруля.
Искали смуглого. Взамен нашли блондина
Не тот, конечно ! Подозрений нет,
хотя, возможно, опалила мина.
К тому же прячет подозрительный предмет:
коробка спичек - не простых, а для сюрприза.
Он взял её с собою даже в храм.
Понадобилась экспертиза... -
Нет ! Спичек не зажжёшь ! - Я не сумел и сам.
"Зачем сбегал ?" - "От вашей вражеской повадки !"
Так это ж Ричард. Схвачен ! Всё в порядке.

Robert Lowell Identification in Belfast
(I.R.A. Bombing)

The British Army now carries two rifles,
one with rubber rabbit-pellets for children,
the other's of course for the Provisionals....
"When they first showed me the boy, I thought oh good,
it's not him because he is a blond -
I imagine his hair was singed dark by the bomb.
He had nothing on him to identify him,
except this box of joke trick matches;
he liked to have them on him, even at mass.
The police were unhurried and wonderful,
they let me go on trying to strike a match...
I just wouldn't stop - you cling to anything -
I couldn't believe I couldn't light one match -
only joke matches... Then I knew he was Richard".

Роберт Лоуэлл Ненасилие
(С английского).

Про честь давно забыто в нашей круговерти.
Дуэльный кодекс всё же нынче чтут.
Убийцы нас в любой момент к барьеру позовут.
И в войнах большинство поёт во славу смерти:
Viva la Guerra ! Viva la muerte !
Как уживаются насилие и вера ?
Какой-то парадокс на всякий здравый суд.
Химера ! - Будто предложить прямой маршрут
в Китай через тоннель прокопанный с Таймс-Сквера.
Войну ведут за собственные флаги.
У всех сторон - свой вождь и свой святой.
Мне легче. Я веду сраженья на бумаге.
Что было, - стало лишь застывшей суетой.
Где множат мраморы на радость для эстетов,
я вижу только скопища скелетов.

Robert Lowell Non-Violent

Honor...somehow our age has casually lost it;
but in the sick days of the code duello,
any quick killer could have called us out -
a million died in the Spanish war, ninetenths murdered -
viva la Guerra, viva la muerte !
Could one be Christian and non-violent ?
As boys we never hoped to dig to China;
in the war, our unnegotiable few fell
the first to die for the unnegotiable flag,
pluming as crusaders from left to right....
To die in my war of words, the lung of infinitude;
past history is immobile in our committed hands...
till Death drops his white marble scythe - Brother,
one skeleton among our skeletons.

Роберт Лоуэлл Елена
(С английского).

"Сзываю павших под лазурный свод.
В ушах удары мерного прибоя.
Среди багряных волн спешит галерный флот -
стараясь не шуметь, идёт на приступ к Трое.
Мне не забыть отважных воевод:
вожди, рубаки, бородатые герои.
Гребцы упрямы, не сбавляют ход.
Суда не нарушают строя.
Улисс готовится к жестокой драке,
потом не скоро доберётся до Итаки,
и Агамемнон в ванне Клитемнестры
умрёт от ран... Проводят медные оркестры...
Резные статуи богов изъела соль.
Прошу их облегчить мою юдоль".

Robert Lowell Helen

"I am the azure ! Come from the under world,
I hear the serene erosion of the surf;
once more I see our galleys bleed with dawn,
lancing on muffled oarlocks into Troy.
My loving hands recall the absent kings,
(I used to run my fingers through their beards)
Agamemnon drowned in Clytemnestra's bath, Ulysses,
The great gulf boiling sternward from his re keel....
I hear the military trumpets; all their brass.
blasting the rhythm to the frantic oars,
the rowers' metronome enchains the sea.
High on beaked vermillion prows, the gods,
their fixed archaic smiles smarting with salt,
reach out carved, indulgent arms to me".

Роберт Лоуэлл Смерть де Голля
(С английского).

Французы, услыхав про смерть де Голля,
шампанским напивались в тот же миг
и непристойно веселились вволю.
Так я подумал: разве не был он велик ?
И пресса пела о его всемирной роли.
Стал спрашивать людей, как ученик,
не отличившийся понятливостью в школе.
Таксист в Париже мне ответил напрямик:
"Он Черчилля затмил. Мы видим в нём оплот.
Америке он вызов бросил. Тем знаменит.
Пусть без него, никто нас не согнёт !"-
И тут запели ангелы в Нотр-Даме...
Увы ! У египтян проснулся аппетит.
Де Голля Насер разжевал с костями.

Robert Lowell De Gaulle est Mort

"When the French public heard de Gaulle was dead,
they popped champagne on all the squares -
even for Latins it was somehow obscene.
Was he their great man ? Three day later
they read in the American press he was...
I kept asking those student questions you hate;
I remember a Paris taxi-driver told me:
"I would have popped champagne myself....At last
France has someone better than Churchill to bury;
now he's dead, we know he defied America -
or would we have ditched them anyway ?"
His choigirls were pure white angels at Notre Dame;
I felt the Egyptians really wanted eat
Nasser - de Gaulle, much bigger, was digested".

Роберт Лоуэлл-5 Сталин и др.

Роберт Лоуэлл     Сталин
(С английского).

Деревья на ветру трясутся, как трещотки.
В живую изгородь нарочно введены,
не то без спроса принеслись со стороны
кусты да лозы, что теснятся в странной сплётке.
Сто видов зелени в любых тонах разводки.
Где листья посветлей, а где они темны.
Цветам порою не хватает белизны,
и всем растениям не сладко в загородке.
Там Сталин ! Для чего забрался он во власть ?
Чтоб миллионами удобрить все пустыни ?
Убил прислужников на корм для паучих.
Как в нём жестокость обратилась в страсть ?
Он с наслажденьем топчет местные святыни
и демонстрирует наглядно, как он лих.

Robert Lowell     Stalin

Winds on the stems make them creak like things of man;
a hedge of vines and bushes - three or four
kind, grape-leaf, elephant-ear and alder,
an arabesque, imperfect and alive,
a hundred hue of green, the darkest shades
fall short of black, the whitest leaf-back short of white.
The state, if we could see behind the wall,
is woven of perishable vegetation.
Stalin ? What shot him clawing up the tree of power -
millions plowed under with the crops they grew,
his intimates dying like the spider-bridegroom ?
The large stomach could only chew success. What raised him
was an unusual lust to break icon,
joke cruelly, seriously, and be himself.

В Интернете можно найти перевод этого стихотворения Роберта Лоуэлла, сделанный
Анатолием Кудрявицким.

Роберт Лоуэлл     Роберт Фрост
(С английского).

Настала полночь. В зале стало пусто.
Фрост взял пропахший нафталином том
и на форзаце начертал пером:
"В дар тёзке от собрата по искусству".
Я тут же охнул. - Фрост был недоволен
и заявил: "А сын мой сгоряча
скорей прикончит лучшего врача,
чем вдруг признается, что болен.
Одна ж из дочерей повсюду с честью,
как должно, сторонится от порока,
 для всех примером поведенья став". -
(А сам меня сразил любезной лестью).

Закончил: "Проявляю добрый нрав -
никто из близких в том не видит прока".

Robert Lowell     Robert Frost

Robert Frost at midnight, the audience gone
to vapor, the great act laid on the shelf in mothballs,
his voice is musical and raw - ye writes in the flyleaf:
For Robert from Robert, his friend in the art.
"Sometimes I feel too full of myself," I say.
And he, misunderstanding, "When I am low,
I stray away. My son wasn't your kind. The night
we told him Merrill Moore* would come to treat him,
he said, "I'll kill him first." One of my daughters thought things,
thought every male she met was out to make her;
the way she dressed, she couldn't make a whorehouse."
And I, "Sometimes I'm so happy I can't stand myself."
And he, "When I am too full of joy, I think
how little good my health did anyone near me."

* Названный в английском тексте Меррилл Мур (1903-1957) - известный психиатр (и
поэт). Он преподавал неврологию в Гарвардской медицинской школе. Писал научные труды об алкоголизме. (Его не нужно путать с известным пианистом и руководителем
оркестра, увлекавшимся свингом и буги-вуги).

Роберт Лоуэлл Бостонское Рождество
(С английского).

Под старые колядки
в раскрутке мир и местный сад,
шумят-звенят все башни и площадки,
весь бостонский фасад.
Звонят про Рождество -
дитя ж моё мертво.

Поди, поспорь с врачём !
Сын - мёртв. Богов и прошлых клятв мертвей;
молчит и не глядит из-под бровей.
Прогресс тут ни при чём,
а Ратуша даст крышу.
Найдутся гроб и ниша.

Но умер-то не кто-то:
семья гордится, зная свой статут, -
и Матерсы, и Эндикоты,
и Элиоты тоже тут.
В Конкорде шли единым флангам,
и залп вернулся бумерангом.

Кругом торжественно звонят,
чтоб мирно жили даже злые волки.
А дети ждут, что щедро им вручат.
Так Санта вешает не ёлке,
как праздничное яство,
скелет народоправства.

Изволь же не страшиться.
Рукоплещи и славь свою страну.
Когда ковчег начнёт крениться,
ты не пойдёшь ко дну.
Людей из наших мест
Левиафан не ест.

Америка качнула твой гамак,
и ангелы поют тебе давно.
А Санта, сонный старый маг,
тебе послал пушистое руно.
Чтоб стих смешок над мёртвым Королём,
сам Иисус накрыл тебя руном.

Robert Lowell The Boston Nativity

Now at the spun world's Hub
I listen to unchristian carollings
While Boston Common, Hill and Country Club,
Charlestown and King's
Chapel sing Christmas Day
To my dead baby's clay.

Doctors pronounce him dead.
Dead as the gods and oaths of yesterday;
See how the carrion puffs out deаth's head !
Progress can't pay
For burial. The Town Hall
Shall be his box and pall.

Child, the Mayflower rots
In your poor bred-out stock. Brave mould, here all
The Mathers, Eliots and Endicots
Brew their own gall,
Here Concord's shot that rang
Becomes a boomerang.

"Peace and goodwill om earth"
Liberty Bell rings out with its cracked clang.
If Baby asks for gifts at birth,
Santa will hang
Bones of democracy
Upon the Christmas Tree.

So, child, unclasp your fists,
And clap for Freedom and Democracy;
No matter, child, if the Ark Royal lists
Into the sea;
Soon the Leviathan
Will spout American.

Cradle of Freedom, rock your little man:
"Peace, peace", the sheepish angel sing,
While Santa, the benighted Magian,
Throws sheepskins on my carrion king,
Jesus the Maker of this holiday,
Ungirds loins' eternal clay.

Роберт Лоуэлл Красный и чёрный кирпич Бостона
(С английского).

Жизнь не продлится от того, что я влюблён,
но смысл - не в воздержании упорном.
Хоть в Бостоне - не южный небосклон,
кирпич из красного стаёт с годами чёрным.
На цвет влияют и осадки и сезон,
а свет весь год бывает жгучим и задорным.
Отказ от счастья - как кошмарный сон.
Любовь - не на века, но грех мечтать о вздорном.
Хоть я женат, хоть замужем она,
у нас ребёнок; мы друг дружку полюбили.
Нас греют кирпичи: они здесь в разном стиле.
Глядим на них, и боль в душе побеждена.
(Я в обожатели старинных стен завёрстан).
Я страстью к разным колерам подхлёстан.
"Чем Рим был славен, - говорю, - тем нынче Бостон.

Robert Lowell   Red and Black Brick Boston

Life will not extend, though I'm in love;
light takes on meaning any afternoon
now, ten years from now, or yesterday.
The arctic brightness bakes the red bricks black,
a color too chequered to splash its happiness -
the winter sun is shining on something worthy,
begging the visible be eternal.
Eternity isn't love, or made for children;
a man and woman may meet in love though married,
and risk their souls to snatch a child's attention.
I glow with the warmth of these soiled red bricks,
their unalikeness in similarity,
a senceless originality for fact,
"Rome was, - we told the Irish, - Boston is".

Роберт Лоуэлл Смерть и мост.
(Ландшафтный рисунок Фрэнка Паркера*).

Смерть грозно скачет по мосту, как шквал,
вдоль всех болот по взгорбиям гористым.
Художник бостонский пейзаж живописал,
как Данте - Ад, тревожащим и мглистым.
По воскресеньям наш телеканал,
как мусорщик, орал всегда со свистом:
"Да будет праздник чистым !". Никто не возражал.
Всевышний выставил себя социалистом.
Им предусмотрен наш Последний Приговор,
дана отставка оглашенным эшафотам.
Ему публичные расправы не нужны:
лишь костяки развесят вдоль опор.
Весь Бостон с Фрейдом запоют по нотам:
"Пути Господни непонятны и мрачны..."

Robert Lowell Death and the Bridge
(from a Landscape by Frank Parker*)

Death gallops on a bridge of red rail-ties and girder,
a onetime view of Boston humps the saltmarsh;
it is hand painted: this the eternal, provincial
city Dante saw as Florence and hell....
On weekend even, the local TV station's
garbage disposer starts to sing at daybreak:
keep Sunday clean. We owe the Lord that much;
from the first, God squared His socialistic conscience,
gave universal capital punishment.
The red scaffolding relaxes and almost breathes:
no man is ever too good to die....
We will follow our skeletons on the girder,
out of life and Boston, singing with Freud:
"God's ways are dark and very seldom pleasant".

*Фрэнк Партер (1917-2005, Francis Stanley Parter) - художник-импрессионист,
живший в г.Кембридж, Массачусетс. Многолетний друг Роберта Лоуэлла. Иллюстрировал десять его поэтических сборников.

Роберт Лоуэлл Видение
(С английского).

Гляжу сквозь дождь. Окно затенено.
Пять футов в ширину, вверх - более на фут.
За ним - стена, и в окнах предстают
воскресные столы, как здесь заведено...
Подтаял грязный снег. Под лестницей черно.
В устах Исайи чернь - не лестный атрибут.
И будто запахи конюшенные прут -
как что-то давнее опять воскрешено.
В ряду ровесников пропали миллионы...
Мой адрес: Запад, Шестьдесят Седьмая стрит.
Тогда по улице тянулись "эскадроны".
Сырой настил помётом конским был покрыт.
Должно быть, в стиле ей предписанной судьбы,
вдоль этой готики тогда везли гробы.

Robert Lowell Outlook

On my rainy outlook, the great shade is up,
my window, five foot wide, is raised a foot,
most of the view is blanked by brick and windows.
Domestic gusts of noonday Sunday cooking;
black snow grills on the fire-escape's blacker iron,
like the coal that touched Isaiah's unclean tongue....
I hear dead sounds ascending, the fertile stench
of horsedroppings from the war-year of my birth.
Since our '17, how many million gone -
this same street, West Sixty-Seven, was here,
and this same building, the last gape of true,
Nineteenth Century Capitalistic Gothic -
horsedroppings and drippings... hear it, hear the clopping
hundreds of horses unstopping...each hauls a coffin.

Роберт Лoуэлл  День Поминовения*
(С английского).

Порой тону в веках, где скрылись поколенья,
когда костяк,- устав, как каменный,- замрёт.
Спасает громкий шум, что прямо в окна прёт -
с речами, с музыкой - и пробудит в мгновенье
из бесконечной лютой бездны истощенья.
Я буду жив, пока не стихнет тот народ.
Я всё ещё готов протанцевать фокстрот,
но не ожить другим, успевшим стать лишь тенью.
Напрасно из нацистского бедлама:
расхвасталась немецкая реклама -
не вышло ничего к прискорбию для нас -
курорт в Рейнланде моего отца не спас.
А за окном студент поёт из "Дон Жуана"**
на фоне ёмкого кирпичного экрана.

Robert Lowell Memorial Day*

Sometimes I sink a thousand centuries
bone tired then stone-asleep... to sleep ten seconds -
voices, the music students, the future voices,
go crowding through the chilling open windows,
fathomless profundities of inanition:
I will be dead then as the dead die here...
dada, dada dada da da.
But nothing will be put back right in time,
done over, though through straight for once - not my father
revitalizing in a simple Rhineland spa,
to the beat of Hitler's misguiding roosterstep…
Ah, ah, this house of twenty-foot apartments,
all all windows, yawning - the voice of the student singer's
Don Giovanni** fortissimo sunk in the dead brick.

*День Повиновения ежегодно отмечается в США в последний понедельник мая в честь
всех павших в конфликтах и войнах, в которых участвовала страна.
**"Дон Жуан"; "Don Giovanni" - речь идёт о знаменитой опере Моцарта.

Роберт Лоуэлл Лёд
(С английского).

Зимою всюду лёд, и мы привыкли к хворям,
зато воды в бадью поменьше натечёт;
любая пробка просится на взлёт.
Даст Бог, и летние инфекции поборем.
Жаль, в стужу дышим в пол напора - с горем,
да и улыбка реже красит рот.
Коньки сердито режут чёрный лёд.
Что хорошо, что скверно, уж не спорим.
Мы не в ладах со скудным солнцем
в пути от динозавров к кроманьонцам.
Мы, как студенты около хирурга,
теперь вникаем в тайны демиурга
да изучаем собственный скелет
и мощи, что во льду хранятся с древних лет.

Robert Lowell Ice

Iced over soon; it's nothing; we're used to sickness;
too little perspiration in the bucket -
in the beginning, polio once a summer. Not now;
each day the cork more sweetly leaves the bottle,
except sudden falseness in the breath....
Sooner or later the chalk wears out the smile,
and angrily we skate on blacker ice,
playthings of the current and cold fish -
the naught is no longer asset or disadvantage,
our life too long for comfort and too brief
for perfection - Cro-Magnon, dinosaur...
the neverness of meeting nightly like surgeon'
apprentices studying their own skeletons,
old friends and mammoth flesh preserved in ice.

Роберт Лоуэлл Конец года
(С английского).

Рать битых королей вся злобой налита.
Ушла. И боги мрут. Изорваны их стяги.
В библиотеках налицо вся ложь и правота,
а в фильмах блещут и бренчат кресты и шпаги.
Что ни прочтёшь - Розеттская плита:
прямые речи и фальшивые зигзаги,
а в прессе пошлых мнений суета,
безоговорочность творений на бумаге.
Итак: прошёл ещё один "чудесный год",
но, обезумевши, герои-капитаны
ведут корабль под буйные трезвоны
на скальный берег льдистого Гудзона.
Под Новый Год, как вереск, розовый восход.
На небе - блеск. Печать изобличает раны.

Robert Lowell End of a Year

These conquered kings pass furiously away;
gods die in flesh and spirit and live in print,
each library a misquoted tyrant's home.
A year runs out in the movies, must be written
in bad, straightforward, unscanning sentences -
stamped, trampled, branded on backs of carbons,
lines, words, letters nailed to letters, words, lines -
the typescript looks like a Rosetta Stone....
One more annus mirabilis, its hero hero demens,
ill starred of men and crossed by his fixed stars,
running his ship past sound-spar on the rocks....
The slush-ice on the east bank of the Hudson
is rose-heather in the New Year sunset;
bright sky, bright sky, carbon scarred with ciphers.

Роберт Лоуэлл Предки
(С английского).

Сперва мне бороду зелёную достаньте,
да и напор крови ещё не так высок,
чтоб я сейчас скорее в землю лёг,
подумав с завистью о сказочном гиганте.
А то пришлось бы гангстеру Галланте*
преподнести мне на прощание венок
из лавров, как проводят за порог.
Нет. Пусть откупорит себе бутылку кьянти.
Но у меня амнезия и боль в спине
Мой дед больным лицом страшил людей.
Мужья в семье все жили меньше жён.
Любой был страшною напастью устрашён.
Где ж все ? Дед с бабушкой всё снятся мне.
Был дом, три отпрыска, держали лошадей...

Robert Lowell Gods of the Family

My high blood less hotly burns its mortal coil,
I could live on, if free to leave the earth -
hoping to find the Greenbeard Giant, and win
springtide's circlet of the fickle laurel -
a wreath for my funeral from the Gallant Gangster*.
I feel familiar cycles of pain in my back,
reticulations of the sprawning cell,
intimations of our family cancer -
Grandmother's amnesia, Grandfather's cancered face
wincing at my adolescent spots -
with us no husband can survive his wife.
His widow tried to keep his alive by sending
blackbordered letters like stamps from Turkestan.
Where are they ? They had three children, horses, Boston.

*Carmine Gallante - жестокий и опасный, долгое время устрашавший Нью-Йорк предводитель одного из гангстерских кланов.

Роберт Лоуэлл-4 Цикл. Стихи об истории

Роберт Лоуэлл Ксеркс и Александр
(С английского).

Не бредни ли поэтов ? Вблизи Афона Ксеркс
поверхность моря замостил судами.
На палубах для колесниц возник бульвар.
За трапезами персы осушали реки.
Но кто расскажет, как убрался Царь Царей,
в другой раз, - с Саламина, на жалком судне,
а собственный его корабль там затонул ?...
Всего один лишь мир был мал для Александра.
Он весь свой век искал предел Земного Шара,
как будто был заядлым марафонцем,
но прежде он достиг другой конечной цели -
ему достался Вавилон в кирпичных стенах.
Нашёл могилу. Только смерть покажет въявь,
насколько тяжким и докучным было тело.

Robert Lowell Xerxes and Alexander

Xerxes sailed the slopes of Mount Athos (such
the lies of poets) and paved the sea with ships;
his chariots rolled down a boulevard of decks,
breakfasting Persians drank whole rivers dry -
but tell us how this King of Kings returned
from Salamis in a single ship
scything for searoom trough his own drowned...
One world was much too small for Alexander,
double-marching to gain the limits of the globe,
as if he were a runner at Marathon;
early however ye reached the final goal,
his fatal Babylon walled with frail dry brick.
A grave was what he wanted. Death alone
shows what tedious things our bodies are.

Роберт Лоуэлл Александр
(С английского).

Он мудро представлял отчаянный отпор,
готовя огненные адские удары.
Крепил упрямый дух своих фаланг
и не страшился демосфеновских филиппик.
Для штурма Тира вёз тараны на волах.
Читал, что мыслил Аристотель об Ахилле.
Сам сотню смелых вылазок возглавил.
Но сила таяла - сбегала, как роса.
Выказывал свою любовь и братство персам.
Поил их македонским, входил в запой.
С друзьями тоже пил , особо с Мидием.
Вновь пил, купался, спал, и Мидий - тут как тут.
И вновь попойка, ванна... Умер в тридцать два -
вся жизнь ! У нас одна надежда - на Христа.

Robert Lowell Alexander

His sweet moist eye missed nothing - the vague guerilla,
new ground, new tactics the time for his hell-fire drive,
Demosthenes knotting his nets of dialectic -
phalanxes oiled ten weeks before their trial,
engines on oxen for the fall of Tyre -
Achilles... in Aristotle's annotated copy -
health burning like the dewdrop on his flesh
hit in a hundred calculated sallies
to give the Persians the cup of love, of brothers -
the wine-bowl of the Macedonian drinking bout...
drinking out thee friendship, then meeting Medius,
then drinking, then bathing, then sleeping, then meeting Medius,
then drinking, then bathing...dead at thirty-two -
in this life only is our hope in Christ.

Медий состоял при Александре в должности виночерпия.

Роберт Лоуэлл Смерть Александра
(С английского).

Глаза у юных блещут ярче солнца.
Без слов шли македонские бойцы
три дня. Все были для него что овцы.
Была ль нужда внести героя в храм
и умолять богов об исцеленье ? -
Жрецы решили, чтоб побыл, где есть,
поскольку он уж умирает.
То самый лучший, может быть, исход...
Ему нет равных даже в преступленьях,
но, упрекнув великого Царя,
пусть каждый вспомнит, как он сам ничтожен,
насколько меньше у него заслуг.
Нет счёта нераскаянным Царям.
Так Александр был всех чистосердечней.

Robert Lowell Death of Alexander

The young man's numinous eye is like the sun,
for three days the Macedonian soldiers pass;
speechless, he knows them as if they were his sheep.
Shall Alexander be carried in the temple
to pray there, and perhaps, recover ? But
the god forbid it, "It's a better thing
if the king stay were he is." Ye soon dies,
this after all, perhaps, the better thing."...
No one was like him. Terrible were his crimes -
but if you wish to blackguard the Great King,
think how mean, obscure and dull you are,
your labors lowly and your merits less -
we know this, of all the kings of old,
he alone had the greatness of heart to repent.

Роберт Лоуэлл Бедный Александр, бедный Диоген.
(С английского).

Науку Александр продвинул дальше,
чем прочие и даже Аристотель.
Он ногу мог поставить на что угодно -
хотя бы там лежал сердитый пёс.
Но вот сыскалась очень гордая собака.
Завёл себе однажды нишу Диоген.
Владельцы вилл его пока терпели.
Собака, циник, cunis, canis Диоген !
Тот бедный Диоген взрычал на Александра:
"Не загораживай мне солнца ! Будь так добр !"
Он там привык лакать питьё с ладони,
когда однажды школяры стянули кубок.
Сказал: "В Афинах больше нет мужчин -
одни спартанские мальчишки !"

Robert Lowell Poor Alexander, poor Diogenes

Alexander extended philosophy
farher than Aristotle or the honest man,
and kept his foot on everything he touched -
no dog stretching at the Indian sun.
Most dogs find liberty in servitude;
but this is the dog who justified his statue -
Diogenes had his niche in the Roman villas
honored as long as Rome could bear his weight -
cunis, cynic, dog, Diogenes.              
Poor Diogenes growling at Alexander,
"You can do one thing for me, stand out of my sun."
When the scoolboys stole his drinking cup,
he learned to lap up water in his hands -
"No men in Athens... only Spartan boys."

Роберт Лоуэлл  Студент
(С английского).

Жоффр Францию сгубил пассивной обороной.
Сыскали в пуританских кельях иных святых,
чтоб повели нас на ходулях по ущелью.
Мы кляли мрачно-ледяные небеса.
Был маршал Сталин - нечто схожее с актёром
в тяжёлом фильме про коварство и про кровь:
шутил со смертью, пережёвывая мясо.
И жвачка тотчас же смердела, застряв в зубах.
Мне б в двадцать лет не развиваться дальше
и жить расслабленно, привольно, как и все -
блудить и на колени стать пред властью,
украсить классикой незамкнутый свой склеп...
Любовь за пятьдесят - внушение сирен:
влечёт неисцелимо в реку смерти.

Robert Lowell Student

France died the motionless lines of Marshal Joffre...
We have found new saints and Roundhead cells
to guide us down the narrow path and hard,
standing on stilts to curse their black-ice heaven -
Marshal Stalin was something of an artist
at this vague, dream like trade of blood and guile -
his joke was death - meat stuck between his tooth
and gum began to stink in half a second.
If I could stop growing, I would stop at twenty,
free to be ill-at ease again as everyone,
go a-whoring, a-kneeling before the masters,
wallpapering my unlocked cell with paper classics...
Love at fifty is outdrinking the siren;
she sings the Kill-river of no cure.

Роберт Лоуэлл Пожизненный профессор
(С английского).

Везде война. Античность не в почёте,
но кафедра навек в его руках,
смыл с бородавок и морщин чернила,
банальный, ядовитый, развеселый.
О чём ни квакнет, оппонента топит.
Есть секретарша, у неё магнитофон.
Его студенты пишут: "Мы имеем бомбы.
Для торжества нам нужен крепкий дух.
Восточную Германию и Польшу сдуем.
Россию сгубит ядерный тайфун.
Рассыплем в пыль Китай с Каиром и Дамаском !"
Такой Макиавелли скупил бы весь наш мир.
Он нас дурачит целых двадцать лет.
Упрямый до поры, когда получит сдачу.

Robert Lowell Professor of Tenure

Wars have silenced half the classic tongues...
The professor holds the chair of tenure,
ink licked from the warts and creases of his skin,
vapor of venom, commonplace and joy -
whenever he croaks, a rival has to plunge,
his girl with a tape recorder has a total recall,
his students scribble - Of course we have the bombs;
what's wanting is the nerve to play the music,
smash East Germany and Poland in two days,
burn Russia with our nuclear typhoon,
blast Cairo, Damascus, China back to sand.
This Machiavel is one the world can buy;
he's held us to the rough these twenty years,
unchanging since he found no salad in change...

Роберт Лоуэлл Дадим ли птицам жить ?
(С английского).

Нам от пещер, устами мудрецов
дано благословенье на убийство.
Завещано: к оружию привыкнуть,
им овладеть, но помнить, что смертельно.
Досталось Троцкому и отпрыскам царя,
Антуанетте с Че Геварой.
Власть им бряцает. Том Пейн* сказал:
Берк** сожалел о перьях, не думая о птицах.
В руках народа ружья выстрелят в народ.
Дельфином духа, сунувшем свой нос
в багряные рассветные пары,
как и Рембо, овладевало опьяненье.
Найдётся ли ружьё, что не убьёт стрелка ?
Смиряем свой азарт из опасенья.

Robert Lowell Can Plucked Bird Live ?

From the first cave, the first farm, the first sage,
inalienable the human right to kill -
"You must get used," they say, " to seeing guns,
to using guns." Guns too are mortal. Guns
failed Che Guevara, Marie Antoinette,
Leon Trotsky, the children of the Tsar -
chivalrous ornaments to power. Tom Paine* said
Burke** pitied the plumage and forgot the dying bird.
Arms given the people are always used against the people -
a dolphin of spirit poking up its snout
into the red steam of that limitless daybreak
would breathe the intoxication of Rimbaud...
Are there guns that will not kill the possessor ?
Our raised hands - fear made wise by anger.

*Том Пейн (1737- 1809) - англо-американский писатель, политический деятель,
член фванцузского Конвента в 1791 г., идеолог амриканской независимости, "крестный отец США".
**Берк (1729-1797) - англо-ирландский парламентарий, публицист, политик, консерватор.

Роберт Лоуэлл Джордж Элиот*
(С английского).

Со светлым ликом Приснодевы, в чепце,
но в профиль вроде белой носорожки,
она, как Эмерсон**, чуралась сада.
Казалось, то погост, мешающий писать.
Не меньше юных слуг нуждалась в праве жить.
Её союз стал самым истинным из браков,
хоть в Англии его и морманским сочли.
В викторианский век случилась редкость.
Была бездетной, издавалась. Жили вместе.
Дружили, спорили, не разошлись.
Не помешали серые глаза, повисший нос,
огромный рот, большая челюсть.
Джордж Элиот ! Была зорка, как граф Толстой
Не хуже, чем графиня, и без Толстого.

Robert Lowell George Eliot*

A lady in bonnet, brow clear than the Virgin,
the profile of a white rhinoceros -
like Emerson**, she hated gardens, thinking
a garden is a grave, and drains the inkwell;
she never wished to have a second youth -
as for living, she didn't leave it to her servants,
her union, Victorian England's one true marriage,
one Victorian England pronounced Mormonage -
two virgins; they published and were childless. Our writers often
marry writers, are true, bright, clashing, though lacking
this woman's dull grey eyes, vast pendulous nose,
her huge mouth, and jawbone which forbore to finish:
George Eliot with Tolstoy's once inalienable eye,
George Eliot, a Countess Tolstoy... without Tolstoy.

*Джордж Элиот (1819-1880)- псевдоним выдающейся английской писательницы-феминистки, романами которой зачитывалась викторианская Англия и сама королева.
Её романы до сих пор переиздаются и экранизируются. Её талант признавали Диккенс и Теккерей. С ней были знакомы Тургенев и Софья Ковалевская.
**Эмерсон (1803-1882) - писатель, поэт, эссеист, пастор, лектор, один из виднейших философов США.

Роберт Лоуэлл Че Гевара (Центральный парк).
(С английского).

Неделя Че Гевары. Вели охоту. Ранен.
Был день в плену, по-гангстерски продали
за деньги на расправу. Раз пересилили -
убили. На труп вооружённого пророка
смотрели с фонарём в корыте по навесом...
Листва была ещё зелёной в полдень,
затем горела, раскрошилась; свисали с дерева
ещё живые сучья; потом они распухли
под небоскрёбом возле парка...
Подобный латинянин был в Манхэттене новинкой.
При виде двух скреплённых беззаконных рук
и у меня остановилась кровь, как от удара о скалу.
Изгой уснул. Кязьки когда-то так с деревьв,
назначив приз, следили за боями.

Robert Lowell Che Guevara
(Central Park)

Week of Che Guevara, hunted, hurt,
held prisoner one last day, then gangstered down
for gold, for justice - violence cracked on violence,
rock on rock, the corps of our last armed prophet
laid out on a sink in a shed, revealed by flashlight...
The leaves light up, still green, this afternoon,
and burn to frittered reds; our tree, branch-lopped
to go on living, swells with homely goiters -
under uniform sixteen story Park apartments...
the poor Latins much too new for our new world,
Manhattan where our clasped, illicit hands
pulse, stop my bloodstream as if I'd hit rock...
Rest for the outlaw...kings once hid in trees
with prices on their heads, and watched for game.

Роберт Лоуэлл Гюго у могилы Теофиля Готье.
(С английского).

Смерть меня ждёт не за дальней заставой.
Я стал одиноким с недавних пор.
Тучи находят студёной лавой.
Все умирают. - Таков приговор.
Отчаянный стук над дубравой.
Рубят дубы на гераклов костёр.
И лошади Смерти рвутся оравой
в звёздное небо в полный опор.
День угасает. И лошади рады.
В нём волны вздымались к ветрам с вершин.
Вы были сродни им, Творцы-Громады:
Дюма, Мюссе, Готье и Ламартин.
Служили Красоте. - Но вот гроза
и время глянуть Истине в глаза.

Robert Lowell Hugo at Theophile Gautier's Grave

I have begun to die by being alone,
I feel the summit's sinister cold breath;
we die. That is the law. None holds it back,
and the great age with all its light of departs.
The oaks cut for the pyre of Hercules,
what a harsh roar they make
in the night vaguely breaking in the stars -
Death's horses ross their heads, neigh, roll their eyes;
they are joyful because the shining day now dies.
Our age that mastered the high winds and waves
expires... And you, their peer and brother, join
Lamartine, Dumas, Musset. Gautier,
the ancient spring that made us young is dry;
you knew the beautiful, go, find the true.

Премудрости Карла Юнга

Премудрости Карла Юнга

Хотя, возможно, мирозданье
нас не побалует с любовью,
в нас есть - духовное сознанье,
не только сгустки плоти с кровью.

Когда ты щедро одарён,
твой дар не будет лишь твоим:
он ставит пред тобой задачу.
Гордясь, что небом награждён,
ты можешь так или иначе
талантливо служить другим.

Не нужно быть игрушкой рока.
Реши, кем стать. Держись зарока !

Покуда не поймёшь, что двигает тобой,
давая неожиданный итог,
всё, что случится - впрок или не впрок -
ты будешь называть судьбой.

Когда вас мучают другие, лишь нервы теребя,
вглядитесь зорче, дорогие !
И вы познаете себя.

Как в химии, иное вещество
рождается в итоге их реакций
и связанных с реакцией явлений,
так в столкновениях различных мнений
и в спорах всевозможных фракций
во всех вопросах выясняют существо.

В сраженье с тьмой в сознании людей
полезно осознание своей.

Не вздумай удержать собравшегося прочь,
иначе не придёт желающий помочь.

Кто глянет в сердце, у того глаза ясны,
а глянет хоть куда вовне - так видит сны.
Не черпай истины из мутного колодца -
кто взглянет в сердце - тот проснётся.

Бывает, нам важней что усмотрели,
чем каковы все факты в самом деле.

Уйти от них, не побывав в узилище страстей,
пустейшая затея из затей.

Ты одинок не от того, что нет людей, -
им просто дела нет до всех твоих идей,
не то чужды им, как ты ни радей.

Депрессия - как дама в чёрном -
навряд ли будет говорить о вздорном.
Пусть сядет возле вас, как бедная вдова -
и вслушайтесь в её слова.

В своём движенье маятник ума
качается не меж добром и злом.
Его не трогают ни свет, ни тьма.
Не говорит о споре ночи с днём.
Он не нацелен окружить нас хмурью -
качается меж разумом и дурью.

Нет светлых дней без доли темноты
и красоты без доли дурноты;
и в счастье нам всегда сопутствует ненастье.
Повсюду часто видим мы контрасты.

Мир полон тайн и безграничен.
Любой из нас - как мир. И в этом неотличен.

Иному впору башмаки, другому жмут.
Не ведом годный всем свод правил и статут.

Карл Густав Юнг (1875-1961) - швейцарский философ и психолог, основатель "аналитической психологии", основатель фрейдистского общества в Цюрихе. Впоследствии разошёлся с З.Фрейдом во взглядах. Совершил немало научных
подвигов в разных сферах. Получил большое число почётных научных званий и наград
во многих странах.

Мечехвосты . (Венок сонетов).

Мечехвосты. (Венок сонетов).
Бывал в Киргизии и пил кумыс,
а в жаркий выходной сидел в арыке.
Ждал в Варне облегчения в мастике.
В Баку под вентиляторами кис.
От Солнца не упрячешься под тис.
Лучи ошеломительны и дики.
На Юге северяне - горемыки.
Так не спешил в Египет и Тунис.
Предпочитал - к бурятам и зырянам.
Когда слонялся там и день и ночь
да лазал в разных зарослях Тарзаном
почёл светила выше Иеговы:
не убегал от них куда-то прочь.
Отрадно жить, где небо бирюзово.
Отрадно жить, где небо бирюзово.
Так грел свои бока и обмерзал.
Бежал в аэропорт и на вокзал,
то налегке, то взяв запас спиртного, -
без дерзких притязаний зверолова,
но о зверье да птицах помышлял.
Поглядывал, кто бродит между скал;
подслушивал в тайге лесные зовы;
искал в ветвях, не прячутся ли совы;
не выглянет ли снежный человек,
пока я где-то на чужбине буду,
не то иное редкостное чудо,
чтоб удивить наш любопытный век.
О всём, что есть, мечтал судить толково.
О всём, что есть, мечтал судить толково
и не вступать с другими в нудный спор,
услышавши случайный разговор.
Спокойно жил на берегу Азова.
Считал: все догмы - вредные оковы,
а, встретив факт, рассматривал в упор.
Постиг, что море - колдовской раствор.
А, впрочем, это уж давно не ново.
Что ж ново ? Нов был чахлый кок-сагыз,
что в детском садике сажал на грядке.
Дивили предвоенные порядки
и дружный хор всех сталинских подлиз.
Увидел на плечах военных скатки...
Узнал, что где-то есть Тресковый мыс.
Узнал, что где-то есть Тресковый мыс -
кричащий штрих вселенского дизайна,
мной в старости увиденный случайно
за драпировкой замкнутых кулис.
Небесный свод там благостно провис,
храня доисторические тайны.
Всё явленное там необычайно.
Чреда всех эр пошла на компромисс.
Там я увидел мечехвостов в море,
тех самых, кем был славен ордовик,
заплывших в наши дни без всяких виз.
Плывут - всей местной мелюзге на горе.
Полмиллиарда лет и каждый миг
там чистят пляж, щитки направив вниз.
Всё чистят пляж, щитки направив вниз, -
чтоб не ушли ни черви, ни букашки,
ни прочие непрыткие бедняжки.
Охотники в броне наглее крыс.
Вдруг показалось, это стая лис
ведёт свою охоту: без затяжки,
без никакой ошибки и промашки. -
Так диву б дался всякий стеногрыз.
Едва кого-то схватят - босанова !
На пляже засияет красота.
Как выползут личинки - можно снова,
вдругорядь драить берег дочиста.
Всегда на страже долгие лета
чудные твари - в латах как подковы.
Чудные твари - в латах как подковы !
У мечехвостов небрезгливый вкус.
Любой из них настойчив и не трус.
Они по сути даже не суровы.
У них блестят в погожий день покровы.
В еде им не опасен перегруз,
и меньше люб кто худ и кто кургуз.
В делах любви они "всегда готовы",
пока из них не выкачают кровь.
Она у мечехвостов голубая -
не красная - другая, дорогая.
И без неё прости-прощай любовь !
А иначе едят без останова
всё то, в чём видят признаки живого.
Всё то, в чём видят признаки живого,
охотники, в крови которых медь,
хватают как привычную им снедь,
не думая, - как "рыцари" Ежова.
Весь океан - их дойная корова.
А людям нужно плазму заиметь,
что им поможет быстро рассмотреть,
есть в тканях гниль, не то они здоровы.
Что ж мечехвосты ? Случай очень прост.
Ровесники кембрийских трилобитов,
видавшие мохнатых троглодитов,
как их ни мучат, не объявят пост,
не выскажут обиду и каприз -
взрыхлив песок, всегда берут свой приз.
Взрыхлив песок, всегда берут свой приз.
При каждом меч, чем весь их род гордится.
При случае он может пригодиться:
не дай Бог, попадётся скверный склиз,
не то героя опрокинет бриз,
так на спине он может очутиться.
Тут меч назад поможет воротиться.
А то, как в цирке: можно и "на бис".
Ровесников их Рок в "Перми" убил.
И повезло лишь рыбам и тритонам
да птицам и кораллам сохраниться,
и мечехвосты не лишились сил:
сумели пережить "Девон" с "Карбоном" -
все тут как тут, где мелочь шевелится.
Все тут как тут, где мелочь шевелится.
Тресковый мыс - по-местному Кейп-Код.
Когда я побывал у этих вод,
тех тварей там паслось лишь единицы.
Но царство их большое: без границы.
Их древний род не только там живёт...
Их свозят на поля и сыплют в огород.
Их прах на удобрение годится.
Тех мечехвостов превращают в тук.
Процеживают пляжи будто ситом.
Но род их оказался плодовитым.
Их кое-где и посейчас едят,
хоть большинству те пиршества претят.
Как взглянешь под щитки - трясёт испуг.
Как взглянешь под щитки - трясёт испуг.
Представьте эти щупальца и жвала -
и в страшном сне такого не бывало !
Карикатура на отъявленных хапуг.
Набор орудий сатанинских слуг...
Но что за чёрт ? - Мечи не из металла.
На удивленье - никакого жала.
Затейный вариант ершей и щук,
не то марионеточный мамлюк.
Весь страшный арсенал - для обороны.
Не так уж агрессивны мечехвосты.
К тому же нет у них, у всех, форпоста.
В любом сраженье им каюк,
но оснастились сверх-вооружённо.

Но оснастились сверх-вооружённо...
Такой невероятный оборот:
морская тварь лишь пользу нам несёт,
а мы ей всё вредим неугомонно,
небрежно, грубо, скверно, нерезонно.
В опасности редчайший древний род,
что век до века чудом лишь живёт,
а мы несём им гибель беззаконно.
На наш подход нельзя не подивиться:
они нужны учёным и врачам,
их плазма поставляется в больницы,
что очень вредно доверять рвачам.
Творится нескончаемый бедлам.
Жалчайший стать сверх-грозным тщится.
Жалчайший стать сверх-грозным тщится...
В безумной истребительной войне,
где люди вечно служат Сатане.
И посейчас подобное творится:
пустеют города, горят столицы,
людей теснят ни по какой вине,
и страны тонут в огненной волне...
Дерзнув, не устрашившись опалиться,
шагали победительные фрицы,
чтоб смерть найти в захваченной стране...
Иные полководцы на коне
спешили за наградами к царице
и труп врага тащили на ремне.
Но весь их род - не крабы, а мокрицы.
Но весь их род - не крабы, а мокрицы...
Звенели рельсы, подъезжал вагон.
Задраен так, что не расслышишь стон.
Откроется колёсная темница,
и в ней уж никому не пробудиться...
Колымский прииск, мёрзлый террикон.
Беспалый люд идёт из шахты вон.
Им позабыли выдать рукавицы...
Невинна ль атлантическая зона ?
Не там ли применялся рабский труд ?
Не там ли гибли массово бизоны.
Индейцы всё ещё, не радуясь, живут.
А кто ж установил для них статут ? -
Клещи, да пауки, и скорпионы.
Клещи, да пауки, и скорпионы !
Их множество. Они и здесь и там.
Не слишком соответствуют мечтам -
и мы от них сбегаем в Робинзоны.
Не тут-то было. Разные иконы
везде рекомендуют тот же хлам.
Простейший выход: стань хоть кем-то сам !
Достигнув, не мечись в Наполеоны.
Задача не легка. И всё смешалось.
Грыз тьму наук, однако не разгрыз.
Но как-никак, а в памяти осталось,
как сочен и как сладок был анис.
Я рад, что - хоть судьба и посмеялась -
бывал в Киргизии и пил кумыс.
Бывал в Киргизии и пил кумыс.
Отрадно жить, где небо бирюзово.
О всём, что есть, мечтал судить толково.
Узнал, что где-то есть Тресковый мыс.
Там чистят пляж, щитки направив вниз,
Чудные твари в латах как подковы.
Всё то, в чём видят признаки живого,
взрыхлив песок, всегда берут как приз.
Возьмут всю мелочь, лишь зашевелится.
Как взглянешь под щитки - трясёт испуг.
Так оснастились: сверх-вооружённо.
Жалчайший стать сверх-грозным тщится.
Но весь тот род - не крабы, а мокрицы,
клещи да пауки и скорпионы.

Степени времени

Степени времени (Венок сонетов).
Топча мои картонные твердыни,
ночной наряд не знаю что искал.
Не думали, что сыщут криминал.
Искали кое-как, не лазя в скрыни.
Игрушки - по неведомой причине
отправленные в следственный подвал -
спустя три дня дотошный спец отдал,
греха не видя ни в какой пружине.
Тот дознаватель был хитёр - не глуп.
Хотел не доказательств, а признанья.
Битьём и пыткой мучал полутруп,
злым бредом дополняя показанья.
Привычно, быстро, даже без старанья,
милиция гоняла моль из шуб.
Милиция гоняла моль из шуб.
Отца из дома взяли безвозвратно,
Беда семьи была невероятна...
Страна гудела в сотни медных труб,
и плебс кричал, сорвав печати с губ,
что не позволит гадящим отвратно
вредить да лгать изустно и печатно
и прятать злость, всклокочив рыжий чуб,
точа при том отравленный свой зуб.
А кто расчётливей смекал приватно,
как будет хорошо и благодатно,
когда погонят лишних из халуп.
Заря тех дней вовеки незакатна.
Невольно возвожу то время в куб.
Невольно возвожу то время в куб.
Великую хвалёную Россию
вводили в боевую эйфорию.
Всю власть забрал в ручищи Скалозуб,
и в раж вошли Щукарь и Курощуп.
Строптивым быстро пригибали выю.
Вокруг, на все посты передовые,
назначили надёжных Карацуп.
Вождь выстроил прекрасный пьедестал
из лучших мраморов, которые достал,
и воцарился... В качестве святыни
под ним Предтеча возлежит поныне.
(Хоть Самого текущий век убрал,
какой бы смысл ни видел в том Бартини).
Какой бы смысл ни видел в том Бартини,
порой кратка судьба крепчайших скал,
Забыты Кир, и Ксеркс, и Ганнибал.
Кто ж славы не хотел, как сладкой дыни,
да погрязал в бушующей пучине ?
Великий Вождь сподвижников менял.
Любой соперник быстро пропадал,
и новым слугам Вождь вручал по дрыне.
Сановники катились, как по льдине.
И Полубог, зарвавшись сам, карал.
кого попало, близкого к вершине.
Вождь нормы на отстрелы рассылал.
Но этот двор был тих, как сеновал.
Там не было жильцов в высоком чине.
Там не было жильцов в высоком чине:
аптекарь, слесарь, юноша-трепач,
да техник-протезист, да дама-врач,
а мой отец бренчал на мандолине,
торгуя в бакалейном магазине.
Мне - пять, сестрёнке - два. Впадала в плач
от всяких музыкальных передач.
Отец души не чаял в старшем сыне.
В тринадцать он гонял рубанком стружку,
то он натуралист, то книголюб.
Приёмники паял, держал электрощуп.
Вывинчивал да ввинчивал шуруп.
Мог сделать и скворечник, и кормушку...
Как помню, во дворе рос крепкий дуб.
Как помню, во дворе рос крепкий дуб,
а рядом с ним - высокая берёза:
два символа поэзии и прозы.
Берёза - прелесть, дуб - силён и груб.
Я насыпал в кормушки горсти круп.
Дуб был в своей сухой листве в морозы.
Берёза по весне роняла слёзы.
Случалось, обнажался белый луб,
когда голодный конь срывал кору зубами.
Порой, случалось, жгло их снизу пламя.
В ином жильце рождался лесоруб -
так шла расправа с нижними сучками.
Своей судьбой деревья схожи с нами.
А двор был на события не скуп.
А двор был на события не скуп.
Не слишком городской, чуть деревенский.
Там жил когда-то Сашка Безыменский -
поэт, хоть и не Блок, не Сологуб.
И Юрке Левитану двор был люб.
Там тишина была почти вселенской,
Уже не бил в колокола Успенский.
Шумел-плясал лишь молотовский клуб...
Мой брат достиг девятого десятка
и до конца его немалых лет
пред ним стоял отцовский силуэт.
Всё мнилось: жив - ушёл от псов порядка.
Он узнавал отца в ином мужчине,
хоть след былого замела пустыня.
Хоть след былого замела пустыня,
но брат в плену несбыточных надежд
ловил слова несведущих невежд.
Но пильщик из глухой таёжной стыни
и узник из колымской благостыни
не мог сбежать ни в Рим, ни Будапешт,
ни в Питер, ни в иранский Решт.
Ведь и могил не рыли в мёрзлой глине...
Как и пространство, время не линейно
и прочно запирает рубежи.
Нам остаётся только верить лжи
и Господа молить благоговейно.
В ответ моленьям, сколько слёз ни лей -
двор летом был в пуху от тополей.
Двор летом был в пуху от тополей,
и было всё, точь-в-точь, как надо.
Пастух сзывал коров в большое стадо.
Собаки громко спорили, кто злей.
Все утюги краснели от углей.
Звучали песни в парках и с эстрады.
Вожди, встречая разные парады,
всходили на столичный Мавзолей.
Весь мир дивился маршу миллионов.
Взлетал то дирижабль, то стратостат.
Пришли в восторг от Сталинских законов.
Кончался голод. Всё пошло на лад.
Асфальт вздымали шляпки шампиньонов.
Асфальт вздымали шляпки шампиньонов.
И Безыменским надоел их хлам:
решили старый дом продать жильцам -
да так, чтоб поскорее и без стонов.
Всё было в рамках правил и законов.
Мы взяли верх - с друзьями пополам.
Вот тут и вышел скверный шум и гам.
Скандал взгремел без всяких мегафонов.
Не удавалось поделить чулан.
Не поняли чертёж, не уяснили план.
Суд был мудрей Шемяк и Соломонов:
"Чулан, - признал он, - Ваш ! Но всё равно,
раз тем нужней, пускай пробьют окно !".
В окно летели танго с патефонов.
В окно летели танго с патефонов.
В несчастном доме началась пурга.
А Вождь страны сидел у очага
и проклинал друзей-хамелеонов,
ведущих лиц высоких эшелонов,
которым - знал - не верность дорога,
а место у большого пирога.
И стал он этих гробить как шпионов.
Начальников военных легионов,
возглавивших большие округа,
лупила то и знай стальная кочерга -
как скопище удавов да питонов.
Увидел Вождь и как среди аллей
всю зелень облепляет масса тлей.
Всю зелень облепляет масса тлей.
Крадут зерно и гложут клубни мыши.
А голуби вникают в тайны с крыши.
Бандит и диверсант ползут из всех щелей.
Где слабина - сидит вредитель в нише.
Ползёт внизу, карабкается выше.
Призыв Вождя: сыщи их, не жалей.
Гони врага с насиженного места,
не глядя на заслугу и мундир.
Пиши, чтоб злыдней брали из квартир.
Устройте им колымскую Мацесту.
И пусть они заходятся до стонов
под перестук загруженных вагонов.
Под перестук загруженных вагонов
в Москву заехал бравый Риббентроп.
Советует избрать меж разных троп
ведущую к дверям банкирских схронов,
к картинам фешенебельных салонов,
устроить сообща невиданный гоп-стоп.
Сыскался друг, сосущий кровь, как клоп.
Примкнули к банде яростных тевтонов.
Прельстились целью древних фараонов.
Не посмотрели в телескоп и перископ.
Затеяли невиданный потоп.
Не слишком то пугаясь разных стонов.
Строчил, чтоб поскорей да поподлей,
искал слова, старательный старлей.
Искал слова старательный старлей.
Он пригласил соседку для беседы,
чтоб что-то рассказала про соседа.
"Да он по мне хоть тотчас околей !
Не знаю, что свершил тот Бармалей.
По мне он хуже немца или шведа.
Пусть на него обрушатся все беды.
Он - привереда, полный дуралей"...
И минул год. Прошу вернуть отца.
Ту даму вновь позвали на беседу.
Прислушались к тому же бреду.
И загубили жертву до конца.
Топча мои картонные твердыни,
милиция гоняла моль из шуб.
Невольно возвожу то время в куб,
каков бы смысл ни видел в том Бартини.
Там не было жильцов в высоком чине,
но помню, во дворе рос крепкий дуб,
и двор был на события не скуп,
хоть след былого замела пустыня.
Двор летом был в пуху от тополей,
асфальт вздымали шляпки шампиньонов.
В окно летели танго с патефонов.
Листву обсасывала масса тлей.
Под перестук загруженных вагонов
искал слова старательный старлей.

Роберт Лоуэлл Стихи об истории.

Роберт Лоуэлл   Ксеркс и Александр
(С английского).

Не бредни ли поэтов ? Вблизи Афона Ксеркс
поверхность моря замостил судами.
На палубах для колесниц возник бульвар.
За трапезами персы осушали реки.
Но кто расскажет, как убрался Царь Царей,
в другой раз, - с Саламина, на жалком судне,
а собственный его корабль там затонул ?...
Всего один лишь мир был мал для Александра.
Он весь свой век искал предел Земного Шара,
как будто был заядлым марафонцем,
но прежде он достиг другой конечной цели -
ему достался Вавилон в кирпичных стенах.
Нашёл могилу. Только смерть покажет въявь,
насколько тяжким и докучным было тело.

Robert Lowell Xerxes and Alexander

Xerxes sailed the slopes of Mount Athos (such
the lies of poets) and paved the sea with ships;
his chariots rolled down a boulevard of decks,
breakfasting Persians drank whole rivers dry -
but tell us how this King of Kings returned
from Salamis in a single ship
scything for searoom trough his own drowned...
One world was much too small for Alexander,
double-marching to gain the limits of the globe,
as if he were a runner at Marathon;
early however ye reached the final goal,
his fatal Babylon walled with frail dry brick.
A grave was what he wanted. Death alone
shows what tedious things our bodies are.

Роберт Лоуэлл Александр
(С английского).

Он мудро представлял отчаянный отпор,
готовя огненные адские удары.
Крепил упрямый дух своих фаланг
и не страшился демосфеновских филиппик.
Для штурма Тира вёз тараны на волах.
Читал, что мыслил Аристотель об Ахилле.
Сам сотню смелых вылазок возглавил.
Но сила таяла - сбегала, как роса.
Выказывал свою любовь и братство персам.
Поил их македонским, входил в запой.
С друзьями тоже пил , особо с Мидием.
Вновь пил, купался, спал, и Мидий - тут как тут.
И вновь попойка, ванна... Умер в тридцать два -
вся жизнь ! У нас одна надежда - на Христа.

Robert Lowell   Alexander

His sweet moist eye missed nothing - the vague guerilla,
new ground, new tactics the time for his hell-fire drive,
Demosthenes knotting his nets of dialectic -
phalanxes oiled ten weeks before their trial,
engines on oxen for the fall of Tyre -
Achilles... in Aristotle's annotated copy -
health burning like the dewdrop on his flesh
hit in a hundred calculated sallies
to give the Persians the cup of love, of brothers -
the wine-bowl of the Macedonian drinking bout...
drinking out thee friendship, then meeting Medius,
then drinking, then bathing, then sleeping, then meeting Medius,
then drinking, then bathing...dead at thirty-two -
in this life only is our hope in Christ.

Медий состоял при Александре в должности виночерпия.

Роберт Лоуэлл   Смерть Александра
(С английского).

Глаза у юных блещут ярче солнца.
Без слов шли македонские бойцы
три дня. Все были для него что овцы.
Была ль нужда внести героя в храм
и умолять богов об исцеленье ? -
Жрецы решили, чтоб побыл, где есть,
поскольку он уж умирает.
То самый лучший, может быть, исход...
Ему нет равных даже в преступленьях,
но, упрекнув великого Царя,
пусть каждый вспомнит, как он сам ничтожен,
насколько меньше у него заслуг.
Нет счёта нераскаянным Царям.
Так Александр был всех чистосердечней.

Robert Lowell Death of Alexander

The young man's numinous eye is like the sun,
for three days the Macedonian soldiers pass;
speechless, he knows them as if they were his sheep.
Shall Alexander be carried in the temple
to pray there, and perhaps, recover ? But
the god forbid it, "It's a better thing
if the king stay were he is." Ye soon dies,
this after all, perhaps, the better thing."...
No one was like him. Terrible were his crimes -
but if you wish to blackguard the Great King,
think how mean, obscure and dull you are,
your labors lowly and your merits less -
we know this, of all the kings of old,
he alone had the greatness of heart to repent.

Медий состоял при Александре в должности виночерпия.

Роберт Лоуэлл Смерть Александра
(С английского).

Глаза у юных блещут ярче солнца.
Без слов шли македонские бойцы
три дня. Все были для него что овцы.
Была ль нужда внести героя в храм
и умолять богов об исцеленье ? -
Жрецы решили, чтоб побыл, где есть,
поскольку он уж умирает.
То самый лучший, может быть, исход...
Ему нет равных даже в преступленьях,
но, упрекнув великого Царя,
пусть каждый вспомнит, как он сам ничтожен,
насколько меньше у него заслуг.
Нет счёта нераскаянным Царям.
Так Александр был всех чистосердечней.

Robert Lowell Death of Alexander

The young man's numinous eye is like the sun,
for three days the Macedonian soldiers pass;
speechless, he knows them as if they were his sheep.
Shall Alexander be carried in the temple
to pray there, and perhaps, recover ? But
the god forbid it, "It's a better thing
if the king stay were he is." Ye soon dies,
this after all, perhaps, the better thing."...
No one was like him. Terrible were his crimes -
but if you wish to blackguard the Great King,
think how mean, obscure and dull you are,
your labors lowly and your merits less -
we know this, of all the kings of old,
he alone had the greatness of heart to repent.

Роберт Лоуэлл Бедный Александр, бедный Диоген.
(С английского).

Науку Александр продвинул дальше,
чем прочие и даже Аристотель.
Он ногу мог поставить на что угодно -
хотя бы там лежал сердитый пёс.
Но вот сыскалась очень гордая собака.
Завёл себе однажды нишу Диоген.
Владельцы вилл его пока терпели.
Собака, циник, cunis, canis Диоген !
Тот бедный Диоген взрычал на Александра:
"Не загораживай мне солнца ! Будь так добр !"
Он там привык лакать питьё с ладони,
когда однажды школяры стянули кубок.
Сказал: "В Афинах больше нет мужчин -
одни спартанские мальчишки !"

Robert Lowell   Poor Alexander, poor Diogenes

Alexander extended philosophy
farher than Aristotle or the honest man,
and kept his foot on everything he touched -
no dog stretching at the Indian sun.
Most dogs find liberty in servitude;
but this is the dog who justified his statue -
Diogenes had his niche in the Roman villas
honored as long as Rome could bear his weight -
cunis, cynic, dog, Diogenes.              
Poor Diogenes growling at Alexander,
"You can do one thing for me, stand out of my sun."
When the scoolboys stole his drinking cup,
he learned to lap up water in his hands -
"No men in Athens... only Spartan boys."

Роберт Лоуэлл  Студент
(С английского).

Жоффр Францию сгубил пассивной обороной.
Сыскали в пуританских кельях иных святых,
чтоб повели нас на ходулях по ущелью.
Мы кляли мрачно-ледяные небеса.
Был маршал Сталин - нечто схожее с актёром
в тяжёлом фильме про коварство и про кровь:
шутил со смертью, пережёвывая мясо.
И жвачка тотчас же смердела, застряв в зубах.
Мне б в двадцать лет не развиваться дальше
и жить расслабленно, привольно, как и все -
блудить и на колени стать пред властью,
украсить классикой незамкнутый свой склеп...
Любовь за пятьдесят - внушение сирен:
влечёт неисцелимо в реку смерти.

Robert Lowell Student

France died the motionless lines of Marshal Joffre...
We have found new saints and Roundhead cells
to guide us down the narrow path and hard,
standing on stilts to curse their black-ice heaven -
Marshal Stalin was something of an artist
at this vague, dream like trade of blood and guile -
his joke was death - meat stuck between his tooth
and gum began to stink in half a second.
If I could stop growing, I would stop at twenty,
free to be ill-at ease again as everyone,
go a-whoring, a-kneeling before the masters,
wallpapering my unlocked cell with paper classics...
Love at fifty is outdrinking the siren;
she sings the Kill-river of no cure.

Роберт Лоуэлл Пожизненный профессор
(С английского).

Везде война. Античность не в почёте,
но кафедра навек в его руках,
смыл с бородавок и морщин чернила,
банальный, ядовитый, развеселый.
О чём ни квакнет, оппонента топит.
Есть секретарша, у неё магнитофон.
Его студенты пишут: "Мы имеем бомбы.
Для торжества нам нужен крепкий дух.
Восточную Германию и Польшу сдуем.
Россию сгубит ядерный тайфун.
Рассыплем в пыль Китай с Каиром и Дамаском !"
Такой Макиавелли скупил бы весь наш мир.
Он нас дурачит целых двадцать лет.
Упрямый до поры, когда получит сдачу.

Robert Lowell Professor of Tenure

Wars have silenced half the classic tongues...
The professor holds the chair of tenure,
ink licked from the warts and creases of his skin,
vapor of venom, commonplace and joy -
whenever he croaks, a rival has to plunge,
his girl with a tape recorder has a total recall,
his student scribble - Of course we have the bombs;
what's wanting is the nerve to play the music,
smash East Germany and Poland in two days,
burn Russia with our nuclear typhoon,
blast Cairo, Damascus, China back to sand.
This Machiavel is one the world can buy;
he's held us to the rough these twenty years,
unchanging since ye found no salad in change...

Роберт Лоуэлл Дадим ли птицам жить ?
(С английского).

Нам от пещер, устами мудрецов
дано благословенье на убийство.
Завещано: к оружию привыкнуть,
им овладеть, но помнить, что смертельно.
Досталось Троцкому и отпрыскам царя,
Антуанетте с Че Геварой.
Власть им бряцает. Том Пейн сказал:
Берк сожалел о перьях, не думая о птицах.
В руках народа ружья выстрелят в народ.
Дельфином духа, сунувшем свой нос
в багряные рассветные пары,
как и Рембо, овладевало опьяненье.
Найдётся ли ружьё, что не убьёт стрелка ?
Смиряем свой азарт из опасенья.

Robert Lowell Can Plucked Bird Live ?

From the first cave, the first farm, the first sage,
inalienable the human right to kill -
"You must get used," they say, " to seeing guns,
to using guns." Guns too are mortal. Guns
failed Che Guevara, Marie Antoinette,
Leon Trotsky, the children of the Tsar -
chivalrous ornaments to power. Tom Paine said
Burke pitied the plumage and forgot the dying bird.
Arms given the people are always used against the people -
a dolphin of spirit poking up its snout
into the red steam of that limitless daybreak
would breathe the intoxication of Rimbaud...
Are there guns that will not kill the possessor ?
Our raised hands - fear made wise by anger.

*Том Пейн (1737- 1809) - англо-американский писатель, политический деятель,
член фванцузского Конвента в 1791 г., идеолог амриканской независимости, "крестный отец США".
**Берк (1729-1797) - англо-ирландский парламентарий, публицист, политик, консерватор.

Роберт Лоуэлл Джордж Элиот*
(С английского).

Со светлым ликом Приснодевы, в чепце,
но в профиль вроде белой носорожки,
она, как Эмерсон**, чуралась сада.
Казалось, то погост, мешающий писать.
Не меньше юных слуг нуждалась в праве жить.
Её союз стал самым истинным из браков,
хоть в Англии его и морманским сочли.
В викторианский век случилась редкость.
Была бездетной, издавалась. Жили вместе.
Дружили, спорили, не разошлись.
Не помешали серые глаза, повисший нос,
огромный рот, большая челюсть.
Джордж Элиот ! Была зорка, как граф Толстой
Не хуже, чем графиня, и без Толстого.

Robert Lowell   George Eliot*

A lady in bonnet, brow clear than the Virgin,
the profile of a white rhinoceros -
like Emerson**, she hated gardens, thinking
a garden is a grave, and drains the inkwell;
she never wished to have a second youth -
as for living, she didn't leave it to her servants,
her union, Victorian England's one true marriage,
one Victorian England pronounced Mormonage -
two virgins; they published and were childless. Our writers often
marry writers, are true, bright, clashing, though lacking
this woman's dull grey eyes, vast pendulous nose,
her huge mouth, and jawbone which forbore to finish:
George Eliot with Tolstoy's once inalienable eye,
George Eliot, a Countess Tolstoy... without Tolstoy.

*Джордж Элиот (1819-1880)- псевдоним выдающейся английской писательницы-феминистки, романами которой зачитывалась викторианская Англия и сама королева.
Её романы до сих пор переиздаются и экранизируются. Её талант признавали Диккенс и Теккерей. С ней были знакомы Тургенев и Софья Ковалевская.
**Эмерсон (1803-1882) - писатель, поэт, эссеист, пастор, лектор, один из виднейших философов США.

Роберт Лоуэлл    Че Гевара (Центральный парк).
(С английского).

Неделя Че Гевары. Вели охоту. Ранен.
Был день в плену, по-гангстерски продали
за деньги на расправу. Раз пересилили -
убили. На труп вооружённого пророка
смотрели с фонарём в корыте по навесом...
Листва была ещё зелёной в полдень,
затем горела, раскрошилась; свисали с дерева
ещё живые сучья; потом они разбухли
под небоскрёбом возле парка...
Подобный латинянин был в Манхэттене новинкой.
При виде двух скреплённых беззаконных рук
и у меня остановилась кровь, как от удара о скалу.
Изгой уснул. Князьки когда-то так с деревьев,
назначив приз, следили за боями.

Robert Lowell    Che Guevara
(Central Park)

Week of Che Guevara, hunted, hurt,
held prisoner one last day, then gangstered down
for gold, for justice - violence cracked on violence,
rock on rock, the corps of our last armed prophet
laid out on a sink in a shed, revealed by flashlight...
The leaves light up, still green, this afternoon,
and burn to frittered reds; our tree, branch-lopped
to go on living, swells with homely goiters -
under uniform sixteen story Park apartments...
the poor Latins much too new for our new world,
Manhattan where our clasped, illicit hands
pulse, stop my bloodstream as if I'd hit rock...
Rest for the outlaw...kings once hid in trees
with prices on their heads, and watched for game.

Роберт Лоуэлл-3 Стихи. Цикл.

Роберт Лоуэлл Под царским присмотром.
(С английского).

Ни пива, ни салфеток. Лампы - вполнакала.
А мыться можно здесь по-королевски.
Ванн очень много - как скамеек в храме.
На каждой мыло и доска для чтенья.
А на моей очки и томик Маркса на французском.
Хоть Библию читай и отмывайся -
счищай грязь жизни у себя с ногтей.
(Вариант 6-й и 7-й строк, предложенный Галиной Бройер:
"Когда мы Библию прочли, отмылись мы -
очистив жизни грязь из-под ногтей".
Что было бы по вкусу потомкам Велиала,
все груди - на подбор, не отличить от спин.
Впервые так удачно и помыт, и высох.
Но в дёснах кровь. Кусаю яблоко - там след.
Не всё по силам. Змеиный яд не выпью.
Боюсь, что встретится стервятник царский,
нагой и с лысой головой,
со взглядом оловянных глаз Медузы.

Robert Lowell Under the Tsar

No beer or washrag, half the lightbulbs bust,
still the baths are free, a treat for kings,
rows of tubs like churchpews infinite,
on each a readings-board, a pair of glasses,
a cake of scouring soap, and Marx in French.
When we have read our bible, we are washed -
the dirt of lifetime cleaned from our fingernails,
our breast, as the sons of Belial dreamed. are chests,
we are like our backs. We, who were wet and cold,
soak... dry for the first time in our lives.
But our hurt gums still leave a smear of blood on the apple;
we can't do all things, drink the spit of the snake
and meet the naked condor of the Tsar,
his slightly bald Medusa's pewter eye.

Велиал - падший ангел. В стихотворении содержится намёк на гомосексуальность его сыновей. Велиал и его семейство упоминается в "Потерянном Раю" Мильтона
(I.500; II.109) и в библейской "Книге Судей" (19.22 - 25).

Роберт Лоуэлл Романовы
(С английского).

Английский - как расистская помойка.
Признаемся: вины не скрыть.
Нарушен исторический закон.
Остались Чёрные и Красные. Кто ж бел ?
В английском вдруг исчезло это слово.
Класс уничтожен и сведён в небытие,
новейшие клинки сильнее старых ядов.
Поймёт ли полный самомнения правитель
пустопорожность своего рассудка ?
В подвале расстреляли, а после расчленили
Царя, Царицу с дорогими гемофильными детьми.
"Те Деятели, - высказался Ленин, -
отправили на смерть шестнадцать миллионов".
Так кормят сказками юнцов с промытыми мозгами.
Романовы - а с ними мы - немало проиграли.

Robert Lowell Romanoffs

Let's face it, English is a racist last ditch.
We plead guiltry, the laws of history tell us
irrelevant things that happen never happened.
The Blacks and Reds survive, but who is White ?
The Word has fallen from the English tongue,
a class wiped out, their legacy, non-existence.
The new blade is too sharp, the old poisons
Does arrogance give the ruler solitude
to study the desolation of his thought -
the starred cellar, where they shot and then dismembered
Tsar, Tsarina, the costly hemophilic children -
"Those statesmen," said Lenin, ."sent 16 million to death".
Such fairy stories beguiled our brainwashed youth -
we, the Romanoffs with much to lose.

Роберт Лоуэлл Из Праги 1968
(С английского, вольный пересказ).

Однажды в Гарварде я утром насчитал
десятки взлётов; возможно, что до сорока.
Никто не смог бы спать, хотя бы и хотел.
А в Праге пробудил тебя прилёт
российского десанта: как молот бил по наковальне.
Так я надеялся, что ты уже вернулась в Гарвард
и ходишь здесь в каком-то из музеев,
решив, что лучшие там гаитяне и сиенцы,
но выставили не картины - просто фото...
Мы стали флиртовать, когда свалился Гарри Трумэн.
Меня (уж в возрасте) прельстила старая девица:
её колготки, туфельки, бельё и лифчик
да бесконфликтные разоблаченья.
Ложились, не нуждаясь в разговорах.

Robert Lowell From Prague 1968

Once between 6 and 7 a.m. at Harvard, we counted
ten jets, or maybe forty, one thunder-rivet
no one could sleep through, though many will.
In Prague on the eve of the Liberation, you woke
to the Russian troop-planes landing, chain on anvil,
and thought you were back at Harvard. I wish you were,
up and out tramp through the one museum.
You thought the best paintings between the Sienese
and Haitians were photographs. We've kept
up flirting since the fall of Harry Truman.
Even an old fool is flattered by an old girl,
tights, shoes, shirts, pinkthings, blankthings, my watch, your bra,
untidy exposures that cannot clash… We lay,
talking without any need to say.

Роберт Лоуэлл  Чапаев
(С английского).
Непросохшая плёнка шумнула,
будто кто-то подслушал рыб.
И с экрана, крича, надвинулись -
на меня и на всех, и на вас,
начихав на своё благородство,
самокрутки зажав в зубах,
офицеры последних призывов
из ширинки русских степей.
Самолёты, снижаясь, гудели
и сгорали внизу до тла.
И английская бритва - хоть брей коня -
адмиральские щёки скребла.
Зорче оком взгляни на меня, мой край.
Чуден жар воспринявшей земли.
Захлебнулась винтовка Чапаева.
Помоги мне и выбраться дай.

Пять суток шёл на нас дракон, поднявши пять голов.
Мы отступали - пространство разбухло, как тесто.
Сон поглощал все звуки, но те протекали сквозь сон.
Пройдённый путь заставлял развернуться вспять.

Шёл дракон пятиглавый; на него - наша лава вприпляску.
Множилась наша пехота, черноголовая масса.
Как из аорты лилась сила белых ночей - при ножах.
Наши глаза превращались в сосновые иглы.

Мне б синий клок от моря, хоть бы с игольное ушко !
доступный даже каторжным гребцам, усаженным попарно на самье,
но это вроде русской сказки: нет тюри, есть дишь липовая ложка.
Эй, глянь на трёх парней, идущих из железной двери ГПУ !

Чтоб уберечь чудесные творенья Пушкина от дармоедов
идут юнцы - ценители его зубастых виршей.
То обучилось племя знатоков-пушкиноведов при пистолетах...
Мне б синий клок от моря, хоть бы с игольное ушко !

Шёл поезд на Урал. И командир Чапаев призывал
с широкого звучащего экрана, смотря в разинутые рты:
очистить деревянную ограду, шагнуть через экран и утонуть -
и, как Чапаев, который утонул и умер, вскочить на своего коня !

Robert Lowell Chapayev

Unreeling, speaking from the wet film -
They must have had a shepherd of sounds for the fish -
the loud images were moving in
upon me - and upon all, upon you too...

They had given up their privileged smallness,
their teeth gripped the deadly last cigarettes.
The brand new White Russian officers
stood against the open loins of the steppes.

A low rearing was heard - airplane
streaking in burning to the very end -
an English razor blade, large enough to shave a horse,
scraped Admiral Kolchak's cheek.

After me, oh land, refit me -
the heat of the fixed earth is beautiful -
Chapayev's smoking rifle has jammed.
Help me, untie me, separate me…

Passing the dragon with five heads. For five whole days,
I shrank back, I was proud of our huge open spaces rising like dough.
Sleep had swallowed the sounds, but sound wore through my sleep.
Behind us, the harnessed highways rushed and ran us down.

A five-headed dragon. Our cavalry, drunk with dancing, riding on;
our infantry, a fur-capped, blacktopped mass, widening,
rushing like an aorta, power in the white night - no, knives !
They slashed our eyeballs to strips of flesh like pine needles.

If only I have an inch of blue sea, as little as needle's eye,
enough for the lowest cardholders, convicts chained two and two, to hoist sail,
but this is plain Russian tale without a drink to go with it, or a wooden spoon.
Hey, who are those three boys coming out of the iron gates of the GPU !

To keep Pushkin's wonderful goods from falling to parasites,
our youthful lovers of his white-toothed verse
were becoming learned, a tribe of Pushkin-specialists with pistols...
If only I had an inch of blue sea, as little as a needle's eye !

The train was going toward the Urals. Commander Chapayev spoke
from the sonorous screen into our open mouths -
Oh to clear the tall wooden fence, go through the screen, and drown...
Like Chapayev, to drown, to die on one's own horse !

Осип Мандельштам Чапаев
От сырой простыни говорящее,
Знать нашелся на рыб звукопас.
Надвигалась картина звучащая
 На меня и на всех, и на вас.
Начихав на кривые убыточки,
С папироской смертельной в зубах,
Офицеры последнейшей выточки
На равнины зияющей пах.
Было слышно жужжание низкое
Самолетов, сгоревших до тла,
Лошадиная бритва английская
Адмиральские щеки скребла.
Измеряй меня край, перекраивай,
Чуден жар прикрепленной земли.
Захлебнулась винтовка Чапаева.
Помоги, развяжи, раздели.
День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток
Я, сжимаясь, гордился пространством за то, что росло на дрожжах.
Сон был больше, чем слух, слух был старше, чем сон, — слитен, чуток,
А за нами неслись большаки на ямщицких вожжах.

День стоял о пяти головах, и, чумея от пляса,
Ехала конная, пешая шла черноверхая масса —
Расширеньем аорты могущества в белых ночах — нет, в ножах —
Глаз превращался в хвойное мясо.

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!
Чтобы двойка конвойного времени парусами неслась хорошо.
Сухомятная русская сказка, деревянная ложка, ау!
Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?

Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,
Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов —
Молодые любители белозубых стишков.
На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!

Поезд шел на Урал. В раскрытые рты нам
Говорящий Чапаев с картины скакал звуковой...
За бревенчатым тылом, на ленте простынной
Утонуть и вскочить на коня своего.

Роберт Лоуэлл  Пятидесятница, 1942
(С английского).

В сплошном огне летит Господня птица.
Сицилия. Харибда. Пентекост.
Бомбардировшики - чтоб разгрузиться -
спешат, пока ещё нет в небе звёзд.
И праздничное небо опустело.
Внизу лежат в обломках Мессершмитт
и Фоккер. Немец-лётчик то и дело
вопит, сгорая на лету: "Подбит !"
В Палермо ходит слух, что злобно рвётся,
сжимая щупальцы свои как краб,
джихадом вечно бредящий араб,
чтоб в мире утвердиться на престоле
и истребить под корень крестоносцев...
Творится зло помимо Божьей воли.

Robert Lowell Pentecost, 1942

Day breaks, the Dove is flying and his words
Tongue the dead air with burning. Over sea,
Our flying forteresses unload their birds
Beyond Charybdis on soft Sicily
And atrophy the Pentecostal sky
Above the fuselage of Messerschmitt
And Fokker. The pilot, falling from on high,
Suddenly full of burning, scrams: "A hit."
Palermj, city where the Arab blazed
Jihad, these ashes are our curses hurled
Head-foremost at the mobile underworld
Whose shadows stretch their fingers out to kill
Crusaders and their idols. God be praised,
All passes through the darkness of his Will.

Пентекост, иначе Пятидесятница, православных Троица - религиозный праздник.

Роберт Лоуэлл  Монте Кассино
(С английского).

И ангел радости, и ангел мира
вскричали, что пришёл Эммануил.
Верховный Пастырь при поддержке клира
гремящей сталью Землю разбомбил.
Нас гром застиг у стен Монте Кассино…
"Где ж скрыться нам, когда повсюду ад,
где Искупитель гонит нас в пучину -
и даже крылья ангелов горят ?
Спаси ж нас, Пастырь ! Скрой от гнева Сына
и укажи нам безопасный кров". -
"Такого нет: ни замка, ни плотины.
Но помогу вам всем без долгих слов.
За то, что впредь к покорности готовы,
я шлю вам в помощь Майкла Птицелова".

Robert Lowell Monte Cassino

Angels of peace and joy go round the clock
Proclaiming that Emmanuel is come;
But the cold shepherd hides behind his flock,
And the steel feathers whistle down and bomb
Monte Cassino Abbey, where w prey:
"Where shall we run to ? O where shall we hide ?
The Angels' wings are flaming on this day,
The riders of the sky are stupefied
With justice. Father Shepherd, let us run
And find a place of hiding from the face
Of our Redeemer." "But, my dearest son,
My son," you whisper, "there's no hiding-place,
Though in the armor of obedience
Michael, the Fowler, fly to your defense."

Именем Эммануил часто нарекали Иисуса Христа.
Стихотворение "Монте Кассино" имеет, повидимому, сатирический смысл и под именем
Майкла Птицелова (Michael Fawler) выведена какая-то реальная фигура.

Роберт Лоуэлл  Спартанцы, погибшие в Фермопилах.
(С английского).

Я думаю, друзья и жёны были правы, опасаясь.
Наверное могли сказать спартанцам,
ушедшим в Фермопилы, что ждёт их утром смерть ?
Ксеркс, увидав восход, налил вина в честь солнца...
В несметном войске людей хватало - но не солдат.
С грозою в Грецию вторгался смертный, а не бог.
Но Леонид пошёл с тремя лишь сотнями гоплитов,
готовых защитить свободу. Они друг другу
любовно, будто жёны и мужья, их золотые -
как на картинах Боттичелли - кудри причесали,
идя на бой в удушливом ущелье,
и приготовились сражаться там до смерти.
"Эй, путник ! Передай от нас спартанцам:
мы полегли, но соблюли спартанские законы".

Robert Lowell The Spartan Dead at Thermopylae

A friend or wife is usually right I think
in her particular fear, though not in general -
who told the Spartans at Thermopylae
that their death was coming with the dawn ?
That morning Xerxes poured wine to the rising sun...
in his army many men, but few soldier,
it was not a god who threatened Greece but man...
Leonidas and his three hundred hoplites
glittering with liberation, combed one another's
golden Botticellian hair at the Pass -
friends and lovers, the bride beside the bridegroom -
and moved into position to die.
Stranger, take this message to the Spartans:
"We lie here obedient to your laws."

Робарт Лоуэлл Dames du Temps Jadis
(С английского).

Скажи мне, где, в какой стране
искать мне Флору- римлянку,
Архипиаду и Таис,
что всех прекрасней;
где Эхо - та, чей голос отвечал
издалека, хоть через реку.
Она была полна сверхчеловеческой красы.
Где Элоиза, умница,
и - за любовь к ней -
оскоплённый в Сен-Дени
Пьер Абеляр ?
Где Жанна, лучшая из Лотарингских дев,
которую сожгли в Руане англичане ?
Где, Матерь Божья, прошлогодний снег ?

Robert Lowell Dames du Temps Jadis
Say in what country, where
is Flora, the Roman,
Archipaida or Thais
far lovelier,
or Echo whose voice would answer
across the land or river -
her beauty more than human.
Where is our wise Eloise
and Peter Abelard
gelded at Saint Denis
for love of her -
Jehanne the good maid of Lorraine
the English burned at Rouan ?
Where, mother of God, is last year' snow ?

Роберт Лоуэлл  Асуанская плотина
(С английского).

Когда б рабы для фараона так старались,
как нынче египтяне Насера при русских мастерах !
Я видел русских и представил их на стройке пирамид.
Дневной их вклад весомей, чем выдаст весь Египет...
Увы ! Мохаммед Абдулла Фаттах аль Кассас,
учёный, - в страхе, что плотина замедлит сток реки,
а отмели и дюны не станут больше ограждать
речную дельту от угрозы затопленья морем,
причём погибнет не меньше миллиона ферм.
Водохранилище иссушат, разрастаясь, гиацинты.
Улитки, с ними черви-кровососы неотвратимо
отравят больше, чем пять сотен миль каналов...
Бесчисленные лодки рыбачат в изобильном Ниле,
и траурное судно фараона причалило опять.

Robert Lowell Aswan Dam

Had Pharaoh's servant slaved like Nasser's labor,
Egyptian manhood under Russian foremen,
the pyramid... I saw the Russian and imagined
They did more tangible work in a day than all Egypt....
Dr.Mohammed Abdullah Fattah al Kassаs
fears the Dam will slow the downstream current,
dunes and sandbars no longer build up buffers
along the Delta and repuls the sea -
the Mediterranean will drown a million farms,
wild water Hyacinths evaporate Lake Nasser,
snails with wormlike bloodflukes slide incurably
to poison five hundred miles of new canals...
Rake-sailed boats have fished the fertile Nile;
Pharaoh's death-ship come back against the shore.

Роберт Лоуэлл-2 El Desdichado и др.

Роберт Лоуэлл      El Desdichado
(Согласно Жерару де Нервалю).
С английского.

Я - принц Аквитанский, утративший трон,
несчастный вдовец в неизбывном горе.
Все песни сменились на тягостный звон,
и смерть - моя Звезда, укрытая в просторе.

Но ты пришла, подобная Авроре.
Даруй же мне отрадный чудный сон:
Pausilippo, голубое море,
цветущий сад и чистый небосклон.

Не Феб, не Амур ! - Лузиньян ? Бирон ?.
Губы всё жжёт поцелуй Королевы.
Слышу сирен - и опять влюблён.

Дважды уже переплыл Ахерон.
Лира Орфея сменила напевы.
Слышу плач Феи и набожный стон.

Robert Lowell El Desdichado

I am the widower, the destitute,
the Prince of Aquitaine whose tower is gone,
the shadow. My star is death. My starry lute
carries my melancholia's black sun.

You who have cheered me in the tomb's dark night
give me the flower that used to cool my brows,
Pausilippo, and the Aegean light,
the arbor where the vine supports the rose.

Am I Apollo or love ? Lusignan, or Biron ?
My queen kisses still burn and blind my eye,
I've swum in grottoes where the siren sings.

Twice victor, I have crossed the Acheron,
held Orpheus' lyre, supported on its strings
now the saint's anguish, now the fairy's cry.

Gerar de Nerval El Desdichado (1865)

Je suis le tenebreux,- le Veuf, - l'inconsole,
Le Prince d'Aquitaine a la tour abolie:
Ma seule etoile est morte, et mon luth constelle
Porte le soleil noir de la Melancolie.

Dans la nuit du Tombeau, Toi qui m'as console,
Rends-moi le Pausilippe et la mer d'Italie,
La fleur qui plaisait tant a mon coeur desole,
Et la treille ou le Pampre a la rose s'allie.

Suis-je Amour ou Phoebus ?.... Lusignan ou Biron?
Mon front est rouge encor du baiser de la Reine;
J'ai reve dans la grotte ou nage la Sirene...

Et j'ai deux fois vainqueur traverse l'Acheron:
Modulant tour a tour sur la lyre d'Orphee
Les soupirs de la Sainte et les cris de la Fee.
Перевод Н.Стрижевской

Я в горе, я вдовец, темно в душе моей,
Я Аквитанский принц, и стены башни пали:
Моя звезда мертва,— свет солнечных лучей
Над лютней звонкою скрыт черной мглой Печали.

Как встарь, утешь меня, могильный мрак развей,
Дай Позиллипо мне узреть в лазурной дали,
Волн италийских бег, цветок горчайших дней,
Беседку, где лозу мы с розой повенчали.

Амур я или Феб? Я Лузиньян, Бирон ?
Царицы поцелуй мне жжет чело доныне;
Я грезил в гроте, где сирена спит в пучине…

Два раза пересечь сумел я Ахерон,
Мелодию из струн Орфея извлекая,—
В ней феи вздох звучал, в ней плакала святая.    
В соревновании переводчиков, повидимому, победила Н.Стрижевская.
Ахерон - в мифологии это река скорби, огибающая подземное царство.
Pausilippo - холм у берегов Неаполитанского залива, сейчас в черте разросшегося Неаполя. В древности там был сооружён тоннель на дороге между Неаполем и Поццоли (36 год до новой эры). Название - искажённое греческое - "Утоление боли".
Лузиньяны - древний аквитанский рыцарский род. Семейство феодалов, сыгравших
большую роль в крестовых походах. В том числе Гвидо де Лузиньян (умер в 1194 г.)
был Иерусалимским королём в 1186-1192 гг. Разбитый Саладином, потом был синьором Кипра.
Одно из ответвлений этого рода владело Киликией и оставило заметный след в армянской истории.
Бироны - из города Бирон в Аквитании, связанные с Лузиньянами. Среди них Шарль Арман де Гонто (Gontaut). Жил в 1562-1602 гг. Он был генералом, адмиралом, пэром, наконец главным маршалом Франции.

(Значительное место в творчестве Роберта Лоуэлла занимают переводы. В числе прочих он переводил О.Мандельштама, Б.Пастернака, А.Ахматову. Есть отзывы, что от его переводов из Мандельштама И.Бродский был не в восторге).
А вот отзыв Владимира Андреевича Лукова (литературовед, 1948-2014) о приведённом сонете Жерара де Нерваля.

"Можно утверждать серьезную трудность цикла сонетов «Химеры». Процитируем для начала первый сонет под названием El DESDICHADO ( «Несчастный» ):

Я из мрака – вдовец – неутешный,
Принц Аквитанский из разрушенной башни,
Моя единственная звезда это смерть, и моя украшенная звездами лютня
Несет черное солнце Меланхолии.

В ночи могилы ты, которая меня утешаешь,
Верни мне Позилипп и море Италии,
И цветок, который любит моя растерзанная душа –
Искривленную ветку винограда вместо прямой и стройной розы.

Я – Амур или Феб? Лузиньян или Байрон?
Мой лоб еще горит от поцелуя королевы,
Я грезил в гроте, где плавает сирена…

Я дважды победителем пересекал Ахерон,
Модулируя на лире Орфея
То вздохи святой, то крики феи.

Сонет практически не поддается интерпретации. Начнем с названия. EL DESDICHADO – надпись на щите Айвенго на ристалище в Ашби. Никакой связи. «Вдовец» в масонстве носит десятки интерпретаций. «Принцев Аквитанских разрушенной башни» история знает не менее пяти – кто имеется в виду? Позилипп – остров с гротом близ берегов Средиземного моря, где одно время скрывался Вергилий. Лузиньяны – известная средневековая семья, имеющая отношение к культу феи Мелузины. И так далее. Жан Ришер в работе «Эзотеризм Жерара де Нерваля» дал десятки комментариев этих имен и пришел к открытому выводу: Нерваль один мог знать их роль в своем сонете. «Мой лоб еще горит от поцелуя королевы», - возможно, это Прозерпина, возможно, нет. Одно дело – восхищаться красотой этого трудного сонета, другое – понимать его, тем более, что это сложнейшее стихотворение из всего цикла".
Роберт Лоуэлл Наполеон пересекает Березину
(С английского).

Там орлы соберутся все вместе.

Тень Карла Пятого подкинула шараду,
и пешкам кое-что придётся претерпеть:
и Снеговик даст взбучку, и Медведь.
В таких делах всех предков впомнить надо.
Шумят Наполеоновы парады:
драгунский блеск и маршевая медь.
Орлы на Русь готовы налететь,
но им навряд ли нужно ждать пощады.
Российская Земля ! Господь и Слава
восстанут из драконовских болот.
Березина не всех утопит в тине:
не здесь, так дальше предстоит расправа.
Поход на Русь - дорожка к гильотине.
Весь путь к чистилищу - позор, огонь и лёд.

Robert Lowell Napoleon Crosses the Berezina

"There will the eagles be gathered together"

Here Charlemagne's stunted shadow plays charades
With pawns and bishops whose play-canister
Shivers the Snowman's bones, and the Great Bear
Shuffles away to his ancestral shades,
For here Napoleon Bonaparte parades;
Hussar and cuirassier and grenadier
Ascend the tombstone steppes to Russia. Here
The eagles gather as the West invades
The Holy Land of Russia. Lord and glory
Of dragonish, unfathomed waters, rise !
Although your Berezina cannot gnaw
These soldier-plumed pontoons to matchwood, ice
is tuning them to tumbrils and the snow
Blazes its carrion-miles to Purgatory.

Роберт Лоуэлл Пётр Великий во Франции
(С английского).

"Пётр видел и Париж, и парижан.
Не раззолочен, без перчаток, кафтан расстёгнут.
Рот искажали конвульсивные гримасы.
Клал шляпу и не накрывался,
и за дверями тоже... А вид был величав,
и, без сомненья, свойствен по природе.
Он пил неимоверно много, в один присест -
по кварте бренди, вин по две бутылки и по два пива. -
Он в Фонтенбло чуть не упал с коня.
С ним был толмач-француз.
Сам знал английский и латынь - как консул.
Луи Пятнадцатый тогда был юн.
Ему представили Петра, тот засмеялся
и принца приподнял до уровня своих очей.
Он сам был явно старше".

Robert Lowell Peter the Great in France

"He saw us and Paris with open eyes -
no gloves, gold buttons, a brown coat mostly unbuttoned,
his frequent mouth-convulsions frightful to watch...
his hat on the table, never on his head,
even outdoors...an air greatness
natural to him could not be mistaken.
What he drank was inconceivable: at meals,
a quart of brandy, two beers, two bottles of wine -
at Fontainebleau he nearly lost his horse.
For side he had a French interpreter,
though he spoke English and Latin like a consul...
Peter, presented to the child Louis Quinze,
hoisted him up to his eye-level, and smiled -
the superiority of age was felt."                                                    
 Pоберт Лоуэлл Наши мёртвые поэты
От них известий нет. Там только горе.
Я слышу тех, кто бодро рапортуют,
и плавают в опустошенье, как броненосцы.
В ответах злобный умысел: "Он жив".
Так светоч сталинский сказал о друге,
отправленном в Сибирь:
"На холоде ему вольготней сочинять".
Джин Стаффорд в детстве, чтоб одеться,
карабкалась на стул: "Так проще !" -
Но можно вообще нe облачаться, не чистить зубы,
стирать всю почту, не открыв.
Порой я слышу только ваши голоса.
Вас солнце летом не украсит снова
нарядами из листьев и цветов...
В вас nostalgie de la boue -
тоска по грязи, что укрывает обезьян
и всех простейших.
Права людей для вас не существуют.

Robert Lowell Our Dead Poets

Their lines string out from nowhere, stretch to sorrow.
I think of the others who once had the top billing,
ironclads in our literary havoc,
now even forgotten by malice. "He exists",
as an old Stalinist luminary said of a friend
sent to Siberia, "Cold helps him to compose".
As a child Jean Stafford stood on a chair to dress;
"It's so much easier". It's easier not to dress;
not brush our teeth, flick off unopened mail.
Sometimes for days I only hear your voices,
the sun of summer will not adorn you again
with her garment of new leaves and flowers...
her nostalgie de la boue that shelters ape
and protozoa from the rights of man.

Jean Stafford (1915 - 1979), американская писательница, жена Роберта Лоуэлла  с 1940 г. по 1948 г.                                                                                        
 Роберт Лоуэлл Анненский: Белая зима, чёрная весна.
(С английского).

Пол-праздника ушло на погребенье. Велели,
чтобы не час, не два звенели нам колокола.
Пугая, нос торчал, как сальная свеча
из гроба. Уж не хотел ли
прогнать весь дух, что шёл от тела и одежды ?
Мы до утра не задували свечек.
Снег падал, засыпая путь как хлебной крошкой.
Прощай, Зима, носившая дерюгу должника.
Теперь немая чёрная весна пришла с холодным взглядом.
И только плесень потекла с покрытых дранкой крыш,
как жидкая овсянка на дорогу.
На лицах стала зеленеть щетина... Живём. Галдят на вязах
выводки птенцов, вытягивая шеи.
Кричат, что дальше только грязь, а то и нет пути.

Robert Lowell Annensky: White Winter, Black Spring

Half-holiday for burial. Of course we punished
our provincial copper bells for hours.
Terribly the nose titled up like a tallow candle
from the coffin. Does he want
to draw breath from his torso in its morning suit ?
We did not blow the candles until morning.
The snow fell somberly - now the roads are breadcrumbs.
Goodbye, poor winter honeycombed with debts -
now numb black spring looks at the chilly eye.
From under the mould on the roof shingles,
the liquid oatmeal of the roads,
the green stubble on our faces - life... in splinter elms
shrill the annual fledgelings with spikey necks.
They say to man his road is mud, or nothing.

Иннокентий Анненский Чёрная весна (тает).

Под гулы меди — гробовой
Творился перенос,
И, жутко задран, восковой
Глядел из гроба нос.
Дыханья, что ли, он хотел
Туда, в пустую грудь?..
Последний снег был темно-бел,
И тяжек рыхлый путь,
И только изморозь, мутна,
На тление лилась,
Да тупо черная весна
Глядела в студень глаз —
С облезлых крыш, из бурых ям,
С позеленевших лиц.
А там, по мертвенным полям,
С разбухших крыльев птиц…
О люди! Тяжек жизни след
По рытвинам путей,
Но ничего печальней нет,
Как встреча двух смертей.
Тотьма 19 марта 1906

Роберт Лоуэлл-1 Стихи

Роберт Лоуэлл Кивер (подражание Рильке)
(С английского).

Ночные звуки, стук и скрип колёс,
а Блюхер ждёт, упорно барабаня.
Клавир дрожит, работает вразнос.
Нужны патроны для кровавой бани.
На зеркало уставился, как Сцилла,
Лицо багровым стало, будто медь.
Он угрожает за подвохи тыла
острастку дать и пушками греметь.
Наш брандербуржец закусил губу -
как увидал святой алтарь в золе;
как будто бы его покинул брат;
как будто друг в измене виноват.
И чужаком на блещущем столе
стал чёрный кивер с черепом на лбу.

Robert Lowell The Shako (After Rilke)

 Night and its muffled creakings, as the wheels
Of Blucher’s caissons circle with the clock;
He lifts his eyes and drums until he feels
The clavier shudder and allows the rock
And Scylla of her eyes fix to his face:
It is as though he looks into a glass
Reflecting on this guilty breathing-space
His terror and the salvos of the brass
From Brandenburg. She moves away. Instead,
Wearily by the broken altar, Abel
Remembers how the brothers fell apart
And hears the friendless hacking of his heart,
And strangely foreign on the mirror-table
Leans the black shako with its white death’s-head.

Роберт Лоуэлл   Салем
(С английского).

Здесь, в Салеме, дожди из брызг, стервея,
сквозь холст проникнут внутрь любой каюты.
Здесь все суда - овечками Морфея -
стремятся ночью в порт, ища приюта.
У моряков, попавших в эту зону,
на головах короны белой пены.
В той самой гавани с плота Харона
сгружали иногда немало тлена.
В морской воде хватает дребедени.
То Салем помнит - и не без причин.
На Мелях ловко бились ветераны.
Нашли и в Новой Англии мужчин,
отбивших силищу Левиафана !
Британский Лев пригнул свои колени...

Robert Lowell Salem

In Salem seasick spindrift drifts or skips
to the canvas flapping on the seaward panes
until the knitting sailor stabs at ships
nosing like sheep of Morpheus through his brain's
asylum. Seaman, seaman, how the draft
lashes the oily slick about your head,
beating up whitecaps! Seaman, Charon's raft
dumps its damned goods into the harbor-bed,-
There sewage sickens the rebellious seas.
Remember, seaman, Salem fisherman
Once hung their nimble fleets on the Great Banks.
Where was it that New England bred the men
who quartered the Leviathan's fat flanks
and fought the British Lion to his knees?”

Роберт Лоуэлл В клетке
(С английского).

Все сроки были на массовке:
нашёлся час для муз.
Пришли в застиранной джинсовке.
Артистка пела дивный блюз.
И кто-то захихикал в зале,
а канарейки дали трель.
Потом нам всем лопаты дали
и быстро отвели в тоннель...
Там грязь была, азбест, и пар, и прах.
Там встретил я сектанта-иудея,
из-за постов - не выдумать худее.
Проклятый век с его вознёй и мутью !
Меня как человека мучил страх,
а птички всё клевали в клетке прутья.

Robert Lowell In the Cage

The lifers file into the hall,
According to their houses - twos
Of laundered denim. On the wall
A colored fairy tinkles blues
And titters by the balustrade;
Canaries beat their bars and scream.
We come from tunnels where the spade
Pick-axe and hod for plaster steam
In mud and insulation. Here
The Bible-twisting Israelite
Fasts for his Harlem. It is night,
And it is vanity, and age
Blackens the heart of Adam. Fear,
The yellow chirper, beaks its cage.

Роберт Лоуэлл в 1940 г., затем в 1943-1944 гг. подвергался арестам и заключению
в тюрьму за отказ от регистрации для призыва в армию. Он ссылался на то, что как
верующий католик считает шедшую тогда войну несправедливой из-за бомбёжек германских городов.

Роберт Лоуэлл Старое пламя
(С английского).

Былое пламя ! Первая жена !
Запомнила ль ты наши списки птиц ?
Я дом наш в Мэне летом видел снова.
Всё тот же, на верху холма.
Почудилось, что там и ты сама.

Початками индейского маиса,
украшенная дверь, а на шесте -
наш славный полосатый флаг.
Снаружи дом обит вагонкой
от бывшей красной школы.

Но там другой владелец,
да и хозяйка - как новая метёлка.
Там антикварный магазин.
В нём оловянная посуда
и прочая добыча пиратского посёлка.

Не те соседи. Выросла граница.
Не сбегаешь звонить шерифу,
не вызовешь такси до Бата,
где винная торговля,
когда решишь напиться.

Там никого, чтобы годился
тебе в любовники
и крался под окно,
чтоб нужно было мне его душить,
накинув шарф на горло...

Да будут здравы новые жильцы,
и целым флаг над старым домом,
что те восстановили на холме,
и подмели, и обновили мебель,
сумели всё обстроить и проветрить.

Всё стало лучше.
Там, где мы трепетали да ярились,
где снег лежал зимой,
теперь уже не мы жужжим, как осы,
под тентом с книгами.

Скажи мне, призрак, старая любовь,
тем прежним голосом,
пылая в озаренье,
что не давало нам всю ночь заснуть,
когда мы были вместе или порознь ?

Мы слышали зимой бульдозер на холме,
утюживший там снег.
Он там светил то красным фонарём,
то синим.Потом согнал весь снег
к обочине дороги.

Robert Lowell The Old Flame

My old flame, my wife!
Remember our lists of birds?
One morning last summer, I drove
by our house in Maine. It was still
on top of its hill -

Now a red ear of Indian maize
was splashed on the door.
Old Glory with thirteen stripes
hung on a pole. The clapboard
was old-red schoolhouse red.

Inside, a new landlord,
a new wife, a new broom!
Atlantic seaboard antique shop
pewter and plunder
shone in each room.

A new frontier!
No running next door
now to phone the sheriff
for his taxi to Bath
and the State Liquor Store!

No one saw your ghostly
imaginary lover
stare through the window
and tighten
the scarf at his throat.

Health to the new people,
health to their flag, to their old
restored house on the hill!
Everything had been swept bare,
furnished, garnished and aired.

Everything's changed for the best -
how quivering and fierce we were,
there snowbound together,
simmering like wasps
in our tent of books!

Poor ghost, old love, speak
with your old voice
of flaming insight
that kept us awake all night.
In one bed and apart,

we heard the plow
groaning up hill -
a red light, then a blue,
as it tossed off the snow
to the side of the road.

Это стихотворение Роберт Лоуэлл посвятил своей первой жене Джин Стаффорд (1915-1979). Их брак продолжался с 1940 по 1948 год. Jean Stafford - известная (в том числе в России) талантливая писательница, мастерица в области короткого рассказа. Лауреат Пулитцеровской премии (1970 г.). Известны её книги: "В зоопарке", "Скверная компания".

Роберт Лоуэлл Разговор о горестях в браке.
(С английского).

"Когда жара, могу окон не закрывать.
Цветёт магнолия. Не ночь, а благодать.
Но мужу дома вечно не сидится,
бежит туда, где есть доступные девицы.
Гуляке домоседство невтерпёж.
Готов нарваться в похождениях на нож.
А то убьёт жену и станет охать,
что в этой подлости виновна злая похоть...
Напьётся виски и вернётся утром в пять.
Единственная мысль: как мне себя спасать ?
Вяжу к бедру, поняв его заботу,
автомобильный ключ и нужную банкноту.
И так он нынче жгучей страстью увлечён,
что топчется всегда при мне, как слон".

Robert Lowell "To Speak of Woe That Is in Marriage"

"It is the future generation that presses into being by means of
these exuberant feelings and supersensible soap bubbles of ours."

"The hot night makes us keep our bedroom windows open.
Our magnolia blossoms. Life begins to happen.
My hopped up husband drops his home disputes,
and hits the streets to cruise for prostitutes,
free-lancing out along the razor's edge.
This screwball might kill his wife, then take the pledge.
Oh the monotonous meanness of his lust...
It's the injustice... he is so unjust-
whiskey-blind, swaggering home at five.
My only thought is how to keep alive.
What makes him tick? Each night now I tie
ten dollars and his car key to my thigh...
Gored by the climacteric of his want,
he stalls above me like an elephant."

Роберт Лоуэлл Вода
(С английского).

С утра в рыбацком городке
рабочая братва
в гранитные карьеры
плыла на острова.

Там дюжины неброских,
но каменных домов,
что, вроде цепких мидий,
стоят между холмов.

Меж ними сеть заливов,
проходов и запруд
заманивают рыбу
туда, где ей капут.

Припомни, как сидели на скале.
Сквозь призму дней
цвета лишь ярче,
радужней, красней.

Однако то была
лишь серая скала.
Промокнув - зеленела.
Во влаге было дело.

Скалу подтачивало море.
Глядишь, а под ногой
всё сыпалось слоями:
кусок, потом другой...

Тебе приснилось,
будто, став русалкой,
моллюсков со скалы
счищаешь острой палкой.

Мечталось нам, что наши души,
как чайки, вновь воротятся туда...
Но было холодно на суше,
и стала студенеть вода.

Robert Lowell Water

It was a Maine lobster town —
each morning boatloads of hands
pushed off for granite
quarries on the islands,

and left dozens of bleak
white frame houses stuck
like oyster shells
on a hill of rock,

and below us, the sea lapped
the raw little match-stick
mazes of a weir,
where the fish for bait were trapped.

Remember? We sat on a slab of rock.
From this distance in time
it seems the color
of iris, rotting and turning purpler,

but it was only
the usual gray rock
turning the usual green
when drenched by the sea.

The sea drenched the rock
at our feet all day,
and kept tearing away
flake after flake.

One night you dreamed
you were a mermaid clinging to a wharf-pile,
and trying to pull
off the barnacles with your hands.

We wished our two souls
might return like gulls
to the rock. In the end,
the water was too cold for us.

Стихотворение "Вода" - это обращение поэта к его многолетней более зрелой годами
подруге Елизавете Бишоп. Дружба завязалась, когда оба были уже не молоды. Сохранилась переписка этих двух поэтов, которая была опубликована после их смерти. В своё время Роберт Лоуэлл посодействовал, чтобы Елизавета Бишоп получила видный пост секретаря в Библиотеке Конгресса США.
Еlizabeth Bishop (1911-1979) - талантливая и знаменитая поэтесса, получившая немало почётных наград, автор рассказов, человек нелёгкой и любопытной судьбы.

Роберт Лоуэлл Дети света
( С английского).

У наших предков пёкся хлеб с остями.
Плетень гремел индейскими костями.
Паломники из низменных земель
наслушались женевских пустомель;
не причащённые к святыням веры,
посеяли здесь семя Люцифера.
Прожектора, взамен лесной чащобы,
страша людей, глядят на небоскрёбы.
И канделябры, освящая прах,
зря льют свой воск в холодных алтарях.
Их свет, как Каинова кровь, всё время
горит и жжёт оставшееся семя.

Robert Lowell Children of Light

Our fathers wrung their bread from stocks and stones
And fenced their gardens with the Redmen's bones;
Embarking from the Nether Land of Holland,
Pilgrims unhouseled by Geneva's night,
They planted here the Serpent's seeds of light;
And here the pivoting searchlights probe to shock
The riotous glass houses built on rock,
And candles gutter by an empty altar,
And light is where the landless blood of Cain
Is burning, burning the unburied grain.
 Роберт Лоуэлл   Пьяный рыбак
(С английского).
Хотя приставлен был к коровам,
в душе был рьяным рыболовом.
Не жду, что денег даст мне Бог -
сижу-гляжу на поплавок.
Люблю, когда клюют форели:
крючок глотают, как сдурели.
Жаль, моль проела мой мешок -
моя вина, сберечь не смог.
Cтараюсь помнить дни недели;
борюсь, чтоб мошки не заели;
от гроз спасаюсь поживей;
всегда держу запас червей.
Но в брюхе у меня под старость
живой да алчный входит в ярость;
не обхожусь без коньяка
для заморенья червяка.

Рыбалка прежде ублажала,
была роскошеством сначала,
а нынче - толку ни черта ! -
Как джига на носу кита.
Рыбак в рассказах про уловы
подчас ввернёт дурное слово,
но ложью не позорит губ,
хоть стиль его порою груб.

Весь сток реки с нагрузкой хлама
сейчас идёт в земные ямы;
и в обуви моей песок.
А месяц смотрит. Он бы мог
призвать нас нынче к покаянью
за то, что злобные терзанья
терпела долгие века
и вот уж при смерти река.

А что в ней выудят потомки,
когда река нырнёт в потёмки,
оставив тонкий ручеёк ?
Что здесь добудут на крючок ?
Не Князь ли Тьмы придёт как враг
чтоб сам Христос схватил приманку ? -
Стикс станет алым спозаранку,
в нём сгинет Человек-Рыбак.

Robert Lowell   Drunken Fisherman

Wallowing in this bloody sty,
I cast for fish that pleased my eye
(Truly Jehovah’s bow suspends
No pots of gold to weight its ends);
Only the blood-mouthed rainbow trout
Rose to my bait. They flopped about
My canvas creel until the moth
Corrupted its unstable cloth.

A calendar to tell the day;
A handkerchief to wave away
The gnats; a couch unstuffed with storm
Pouching a bottle in one arm;
A whiskey bottle full of worms;
And bedroom slacks: are these fit terms
To mete the worm whose molten rage
Boils in the belly of old age?

Once fishing was a rabbit’s foot -
O wind blow cold, O wind blow hot,
Let suns stay in or suns step out:
Life danced a jig on the sperm-whale’s spout -
The fisher’s fluent and obscene
Catches kept his conscience clean.
Children, the raging memory drools
Over the glory of past pools.

Now the hot river, ebbing, hauls
Its bloody waters into holes;
A grain of sand inside my shoe
Mimics the moon that might undo
Man and Creation too; remorse,
Stinking, has puddled up its source;
Here tantrums thrash to a whale’s rage.
This is the pot-hole of old age.
Is there no way to cast my hook
Out of this dynamited brook?
The Fisher’s sons must cast about
When shallow waters peter out.
I will catch Christ with a greased worm,
And when the Prince of Darkness stalks
My bloodstream to its Stygian term ...
On water the Man-Fisher walks.

Это стихотворение Роберт Лоуэлл написал, будучи студентом.

Роберт Лоуэлл День Инаугурации: Январь 1953 г.
(С английского).
Cугробы схоронили Стьювезанта*.
Метро грохочет в темноте.
Трамвай шумит на высоте.
Манхэттен в лапах "Адаманта":
трудяг заслали вверх, на ванты;
иной - как белка на шесте...

Стоит в суровой красоте
конь гробившего войско Гранта****.
И сам он в славе, не в досаде.
И всем по сердцу Грантов мавзолей******.
Мы встали в ледяной блокаде.
И звёзд вверху - большая стайка,
(как атомов в полураспаде).
И все - то ярче, то тусклей.
Республиканцы славят Айка*****.

Robert Lowell Inauguration Day: January 1953
 The snow had buried Stuyvesant*.
 The subways drummed the vaults. I heard
 the El**'s green girders charge on Third,
 Manhattan's truss of adamant***,
 that groaned in ermine, slummed on want...
 Cyclonic zero of the word,
 God of our armies, who interred
 Cold Harbor's blue immortals, Grant****!
 Horseman, your sword is in the groove!
 Ice, ice. Our wheels no longer move.
 Look, the fixed stars, all just alike
 as lack-land atoms, split apart,
 and the Republic summons Ike*****,
 the mausoleum****** in her heart.

*Стьювезант - голландский колониальный губернатор, сдавший Новый Амстердам англичанам в 1664 г.
**EL - трамвайная линия. "Адамант"*** - строительная фирма.
****Улисс Грант - генерал, одержавший победу над генералом южан Робертом Ли в июне 1864 г., возле виргинского местечка Cold Harbor, при чём Грант потерял впятеро больше солдат, чем Ли. Впоследствии Грант стал президентом. Ike***** - это генерал Эйзенхауэр, тоже генерал, ставший президентом уже в XX веке.
******Мавзолей - это популярный у нью-йоркцев мемориал - гробница Улисса Гранта.

Трамбелл Стикни Стихи

Трамбелл Стикни Оставьте его...
(С английского).

Лучше б вы его не трясли.

Пусть отдохнёт

(без докучных забот).
Зачем заставили лежать в пыли ?
В мозгу лишь муть от раны в темя.
Приплыл в дурное время.

Он явно не в ладах с собою.
Лишь миг назад
метнул разумный взгляд,
и вновь стал схож с бычками  при забое.
Себя ж бил в грудь. Готов был к бунту -
и накрепко прикручен к грунту.

Ему б покой, по крайней мере.
Лекарства нет.
Чужак, хлебнувший бед,
стучался в замкнутые двери.
Доверчив был - юнец недолгих лет...
И получил ответ.

Другой вариант перевода.

Не беспокойте подростка.
Нужен покой.
При травме такой,
да в жёсткой пыли, да в извёстке !
Но как облегчить то бремя ?
Он в страхе всё время...
Я слышал, он бил себя в грудь.
Минуту назад
осмыслен был взгляд,
а вслед, как у бычка на бойне, в нём муть.
Он воплями вокруг ошеломлён.
Он к грунту пригвождён.
Надежды нет. Покой бы дал хоть что-то.
Не то конец.
Заморский гость. Беглец.
Он зря стучал в высокие ворота.
Просил помочь в другом углу Земли -
и помогли...

Trumbull Stickney Leave Him Now Quiet By the Way

Leave him now quiet by the way
To rest apart.
I know what draws him to the dust alway
And churns him in the builder's lime:
He has the fright of time.

I heard it knocking in his breast
A minute since;
His human eyes did wince,
He stubborned like the massive slaughter beast
And as a thing o'erwhelmed with sound
Stood bolted to the ground.

Leave him, for rest alone can cure —
If cure there be —
This waif upon the sea.
He is of those who slanted the great door
And listened—wretched little lad —
To what they said.

Трамбелл Стикни Живи одним лишь днём
(С английского).

Живи одним лишь днём, не глядя в ночь.
Господь жил в Будущем - и прянул в даль.
Всё Знание - безумная печаль.
Живи без дум. Гони сомненья прочь.
Вокруг Земли гуляют облака,
то грозный меч возносит метеор,
то радуга расстелет свой ковёр,
то серебром расплещется река.
Упейся сластью в радостных мечтах,
лишь слизывая с губ их свежий мёд.
Сбей из волос подобие венка.
Живи, как боги в древние века.
Следи, как Аполлон вершит свой лёт
над островком в трепещущих цветах.

Trumbull Stickney Live Blindly

Live blindly and upon the hour. The Lord,
Who was the Future, died full long ago.
Knowledge which is the Past is folly. Go,
Poor child, and be not to thyself abhorred.
Around thine earth sun-winged winds do blow
And planets roll; a meteor draws his sword;
The rainbow breaks his seven-coloured chord
And the long strips of river-silver flow:
Awake! Give thyself to the lovely hours.
Drinking their lips, catch thou the dream in flight
About their fragile hairs' aerial gold.
Thou art divine, thou livest, - as of old
Apollo springing naked to the light,
And all his island shivered into flowers.

Трамбелл Стикни  Ни лавров, ни наград.
(С английского).

В итоге нет ни лавров ни наград,
чтоб доказать, что жили не напрасно.
Не хвастаем. Но цель была прекрасна -
пусть даже без надежд, что наградят.
Мы шли к той цели, не боясь преград,
и жизнь в борьбе всегда была опасна,
но бились мы отчаянно и страстно -
и зов мечты для нас и нынче свят.
В итоге небо не было беззвёздным.
Нас окрыляла с факелом в руке,
хотя ломались собственные крылья,
в любом сраженье, даже самом грозном
отважная и гордая Нике -
и даже сказка становилась былью.

Trumbull Stickney Tho' lack
Tho' lack of laurels and of wreaths not one
Prove you our lives abortive, shall we yet
Vaunt us our single aim, our hearts full set
To win the guerdon which is never won.
Witness, a purpose never is undone.
And tho' fate drain our seas of violet
To gather round our lives her wide-hung net,
Memories of hopes that are not shall atone.
Not wholly starless is the ill-starred life,
Not all is night in failure, and the shield
Sometimes well grasped, tho' shattered in the strife.
And here while all the lowering heaven is ringed
With our loud death-shouts echoed, on the field
Stands forth our Nike, proud, tho' broken-winged.

Трамбелл Стикни  Возле Геликона
(С английского).

Сплошное чудо из живых картин:
в полях маис, на лозах виноград.
Вниз с гор течёт сосновый аромат -
тем слаще воздух солнечных долин.
Цвет моря и небес вдали един,
и всё, что есть, стаёт в единый ряд;
здесь всё - весёлый благодатный сад,
где будет хлеб и свет и вдосталь вин.
Вся бурная судьба здесь предстаёт
как горизонт и смутный ряд вершин.
Но путник не избрал, куда решиться.
Зато у птиц - осенний перелёт.
Чтоб не гадать, что там кричит их клин,
уж ставни заперла одна девица...

Trumbull Stickney Near Helikon
By such an all-embalming summer day
As sweetens now among the mountain pines
Down to the cornland yonder and the vines,
To where the sky and sea are mixed in gray,
How do all things together take their way
Harmonious to the harvest, bringing wines
And bread and light and whatsoe'er combines
In the large wreath to make it round and gay.
To me my troubled life doth now appear
Like scarce distinguishable summits hung
Around the blue horizon: places where
Not even a traveller purposeth to steer, -
Whereof a migrant bird in passing sung,
And the girl closed her window not to hear.

Трамбелл Стикни Страсти...
(С английского).

Страсти, которые мы отринули,
не мрут. В больной душе, в узле змеином,
они таятся и готовы вспрыгнуть.
Мы поклонялись силам, что нас терзали.

Trumbull Stickney The passions ...

The passions that we fought with and subdued
Never quite die. In some maimed serpent's coil
They lurk, ready to spring and vindicate
That power was once our torture and our lord.

Трамбелл Стикни Однажды...
(С английского).

С её - как ночь - глубоким взглядом
я видел в ней одну из птах,
не то казалась водопадом,
сверкавшим в радужных цветах.
Когда - как роза - трепетала,
так музыка в моих ушах звучала.

В душе не зря пылало пламя.
Однажды, как мечталось мне,
к её руке прильнуть устами
мне удалось наедине.
Я выставил две длани зыбкой -
она, смеясь, ответила улыбкой.

Немало лет прошло парадом.
Теперь проснусь, а встать нет сил.
Она мне часто снится рядом -
я будто в сети угодил.
Мы вновь одни без посторонних.
Её рука дрожит в моих ладонях.

Что было в жизни дорогого,
блаженней молодых утех ?
О, если б перед смертью снова
мне довелось испить тот смех !
В любую полночь ждал сторожко:
не стукнет ли судьба в окошко ?

Trumbull Stikney Once

That day her eyes were deep as night.
She had the motion of the rose,
The bird that veers across the light,
The waterfall that leaps and throws
Its irised spindrift to the sun.
She seemed a wind of music passing on.

Alone I saw her that one day
Stand in the window of my life.
Her sudden hand melted away
Under my lips, and without strife
I held her in my arms awhile
And drew into my lips her living smile, -

Now many a day ago and year!
Since when I dream and lie awake
In summer nights to feel her near,
And from the heavy darkness break
Glitters, till all my spirit swims
And her hand hovers on my shaking limbs.

If once again before I die
I drank the laughter of her mouth
And quenched my fever utterly,
I say, and should it cost my youth,
'T were well! for I no more should wait
Hammering midnight on the doors of fate.

Трамбелл Стикни Влюблённые в Луну
(С английского).

Их дивная Луна очаровала,
их увлекли вечерние озёра;
и страсть, возникши как-то слишком скоро,
потом и в полдень бурно полыхала.
Они во всём взалкали идеала.
Глаза горели пламенем задора.
Родились споры. Встретились заторы.
Мечты угасли в грохоте обвала,
и стон по ним не вечно мог продлиться.
Картина мира слишком величава.
Цветы увяли, а просторы зелены.
Над океаном пролетели птицы -
гнались за тенью... Больше не видны.

Trumbull Stickney They Lived Enamoured Of The Lovely Moon

They lived enamoured of the lovely moon,
The dawn and twilight on their gentle lake.
Then Passion marvellously born did shake
Their breast and drave them into the mid-noon.
Their lives did shrink to one desire, and soon
They rose fire-eyed to follow in the wake
Of one eternal thought, - when sudden brake
Their hearts. They died, in miserable swoon.
Of all their agony not a sound was heard.
The glory of the Earth is more than they.
She asks her lovely image of the day:
A flower grows, a million boughs are green,
And over moving ocean-waves the bird
Chases his shadow and is no more seen.

Трамбелл Стикни Держись...
(С английского).

Семирамида на цветенье роз
глядела сквозь курчавые ресницы.
Ей и сады висячие присниться
могли среди её волшебных грёз.
Троянская война - лишь небылица.
А Тициан землячек превознёс,
небесный луч вплетая в пряди кос.
Век трубадуров нам лишь только мнится.
Держись, глупышка, и не верь поэтам.
Впустую льются слёзы из-под век.
Напрасно сердце учащает бег.
Ослеплена, всем веришь наобум.
Не будь совой, ошеломлённой светом.
Обманы любят будоражить ум.

Trumbull Stickney Be still

Be still. The Hanging Gardens were a dream
That over Persian roses flew to kiss
The curled lashes of Semiramis.
Troy never was, nor green Skamander stream.
Provence and Troubadour are merest lies
The glorious hair of Venice was a beam
Made within Titian's eye. The sunsets seem,
The world is very old and nothing is.
Be still. Thou foolish thing, thou canst not wake,
Nor thy tears wedge thy soldered lids apart,
But patter in the darkness of thy heart.
Thy brain is plagued. Thou art a frighted owl
Blind with the light of life thou 'ldst not forsake,
And Error loves and nourishes thy soul.

Трамбелл Стикни Я слышу реку...
(С английского).

Я слышу, как река бредёт путём по свету.
Вода течёт, а песня остаётся.
И встала радуга - воротами для лета.

Trumbull Sticney I Hear a River...

I hear a river thro' the valley wander
Whose water runs, the song alone remaining.
A rainbow stands and summer passes under.

Трамбелл Стикни В прошлом
(С английского).

Там озеро будто дремало,
была нешумливой пора,
но утра совсем не бывало.
Тянулись одни вечера.

Там хлопья лихой раскраски
заполнили тихую гладь,
кружились в беспутной пляске,
и будто взялись воевать.

Прочно, как укрепленье,
берег закрыв, стоял
в унылом освещенье
тесный заслон из скал.

Там время прекратилось
у самых границ бытия !
И сердце у гребца забилось -
а храбрым гребцом был я...

Я был на малой лодке,
бродяга в затишье вод.
Вокруг в припляску, как в чечётке,
змеится пёстрый хоровод.

Продолжил путь, склонился к борту.
Гребу, ленивым теням вторя, -
меня несёт куда-то к чёрту
прилив текучих волн из моря.

Уже устал смотреть на воду.
Тревога в сердце. Жду беды.
Гляжу: в просторе небосвода
ещё не видно ни звезды.

Гребу обратно, снова к скалам -
они вокруг -
и окружают финиш валом,
вводя в испуг.

А волны чуют, как мне сложно,
уставши, действовать веслом,
но ясень прочен, и, возможно,
поднапрягусь - и доплывём.

Тут блеск на глади вод сильнее.
Он будит эту гладь, скользит.
Мелькают радужные змеи.
Но мне уж бездна не грозит.

Пусть время подойдёт к концу
у края бытия,
но ни к чему вздыхать гребцу -
гребцом на лодке буду я !

Trumbull Stickney In the Past

There lies a somnolent lake
Under a noiseless sky,
Where never the mornings break
Nor the evenings die.

Mad flakes of colour
Whirl on its even face
Iridescent and streaked with pallour;
And, warding the silent place,

The rocks rise sheer and gray
From the sedgeless brink to the sky
Dull-lit with the light of pale half-day
Thro' a void space and dry.

And the hours lag dead in the air
With a sense of coming eternity
To the heart of the lonely boatman there:
That boatman am I,

I, in my lonely boat,
A waif on the somnolent lake,
Watching the colours creep and float
With the sinuous track of a snake.

Now I lean o'er the side
And lazy shades in the water see,
Lapped in the sweep of a sluggish tide
Crawled in from the living sea;

And next I fix mine eyes,
So long that the heart declines,
On the changeless face of the open skies
Where no star shines;

And now to the rocks I turn,
To the rocks, around
That lie like walls of a circling sun
Wherein lie bound

The waters that feel my powerless strength
And meet my homeless oar
Labouring over their ashen length
Never to find a shore.

But the gleam still skims
At times on the somnolent lake,
And a light there is that swims
With the whirl of a snake;

And tho' dead be the hours i' the air,
And dayless the sky,
The heart is alive of the boatman there:
That boatman am I.

Трамбелл Стикни Гора Ликеон и др.

Джозеф Трамбелл Стикни   Гора Ликеон
(С английского).

Здесь в древности взирали на восток
два золотых орла, с ветрами споря.
И солнце, между ними сев в дозоре,
с Ликеона светило без тревог.

А та гора копила камни впрок
и дикий хаос обещала вскоре.
Вдали лежало синей гладью море.
К нему с горы сбегал речной поток.
Даль с древностью влекли мой интерес,
но я, поняв опасность камнепада,
взмолился Богу, чтоб сберёг от ада,
да вглядывался в призрачность небес.
Внезапный гром ударил, как из пушки, -
и стал неслышен звук в моей ракушке.

Joseph Trumbull Stickney   Mt.Lykaion

Alone on Lykaion since man hath been
Stand on the height two columns, where at rest
Two eagles hewn of gold sit looking East
Forever; and the sun goes down between.
Far down the mountain's oval green
An order keeps the falling stones abreast.
Below within the chaos last and least
A river like a curl of light is seen.
Beyond the river lies the even sea,
Beyond the sea another ghost of sky,-
O God, support the sickness of my eye
Lest the far space and long antiquity
Suck out my heart, and on this awful ground
The great wind kill my little shell with sound.

Гора Ликеон - иначе Волчья гора. Место в Аркадии, связанное с древним языческим культом. Там приносились кровавые жертвы богам, справлялся праздник Ликеа, проводилсь Ликейские игры. Местные жители считали Волчью гору тем пунктом, где родился Зевс. Критяне считали, однако, что он родился у них на горе Ида. Древнегреческий поэт Каллимах в гимне Зевсу задаётся вопросом, где родина Зевса и называет критян лжецами. В настоящее время на этой горе и вокруг ведутся археологические раскопки.

Джозеф Трамбелл Стикни   Раковины, найденные на суше.
(C  английского)

Бывает, в них, внутри, заключено
и много лет не затухает пенье.
С их губ шумит бурливое боренье,
затихшее уже давным-давно.

Просохла глина, обнажилось дно.
Приливы и отливные теченья
с их ритмами ушли навек в забвенье,
а в раковинах живы всё равно.

Какие руки их вернут обратно
в стихию с дикой древней красотой,
в их славный век, ушедший безвозвратно ?

Мир раковин гудит, но не воскреснет.
Так сжалимся - раздавим их пятой.
И пыль поглотит ангельские песни.

Joseph Trumbull Stickney On some shells found inland

These are my murmur-laden shells that keep
A fresh voice tho' the years be very gray.
The wave that washed their lips and tuned their lay
Is gone, gone with the faded ocean sweep,

The royal tide, gray ebb and sunken neap
And purple midday,--gone! To this hot clay
Must sing my shells, where yet the primal day,
Its roar and rhythm and splendour will not sleep.

What hand shall join them to their proper sea
If all be gone? Shall they forever feel
Glories undone and world that cannot be?—

'Twere mercy to stamp out this aged wrong,
Dash them to earth and crunch them with the heel
And make a dust of their seraphic song.

Joseph Trumbull Stickney (1874-1904) – американский поэт.

Трамбелл Стикни Колумб со своими кораблями
(С английского).

Вы скажете, Колумб, ведя свой флот,
неустрашимо рвался к главной цели,
и как бы грозно штормы ни шумели,
всегда с триумфом завершал поход.
Заморский торг давал большой доход -
к тому ж грабёж на каждой параллели.
Вы скажете, хвала им, что сумели.
Не к этому ль стремится весь наш род ?
Но я б ответил, многих слов не тратя.
Для храбрецов с достойным реноме,
для мыслящих и верных благодати,
ловцы удачи - с вывихом в уме.
На них, на каждом - чёртовы печати.
Слова их - бред. Дела - под стать чуме.

Trumbull Stickney Columbus with his argosies

You say, Columbus with his argosies
Who rash and greedy took the screaming main
And vanished out before the hurricane
Into the sunset after merchandise,
Then under western palms with simple eyes
Trafficked and robbed and triumphed home again:
You say this is the glory of the brain
And human life no other use than this?
I then do answering say to you: The line
Of wizards and of saviours, keeping trust
In that which made them pensive and divine,
Passes before us like a cloud of dust.
What were they? Actors, ill and mad with wine,
And all their language babble and disgust.

Трамбелл Стикни Одиночество
(С английского).

Осенний сад переменяет цвет:
рыжеет, в бурое одет.
На всех кустах
раскинул оперенье усталый свет.
не стало певчих птах.

У нас с тобой душа с душой близки.
Разлука нас доводит до тоски.
И день за днём
мы врозь - рассудку вопреки.
Что ж станется потом ?

(Слова, что ты душой со мной едина,
зовут упорно - до кончины -
теперь вдвоём
бороться и ломать все карантины,
надеясь, что пройдём).

Я раньше здесь бродил в часы досуга.
Теперь дарю тебе листву, моя подруга.
Такое время !
Осыпанная листьями округа -
как в диадеме.

Над садом с приунывшими цветами
мчат стаи птиц, гонимые дождями.
Галдят, присев.
Всё это можно наблюдать часами,
уже под свой напев.

Trumbull Stickney Loneliness

These autumn gardens, russet, gray and brown,
The sward with shrivelled foliage strown,
The shrubs and trees
By weary wings of sunshine overflown
And timid silences,--

Since first you, darling, called my spirit yours,
Seem happy, and the gladness pours
From day to day,
And yester-year across this year endures
Unto next year away.

Now in these places where I used to rove
And give the dropping leaves my love
And weep to them,
They seem to fall divinely from above,
Like to a diadem

Closing in one with the disheartened flowers.
High up the migrant birds in showers
Shine in the sky,
And all the movement of the natural hours
Turns into melody.


 Трамбелл Стикни Сонет
(С английского).

Печальный год закончился дождём:
издалека, сквозь яростные трубы,
за каплей капля - как им это любо -
летят в окошко, рвутся прямо в дом.
Весь этот стук выносится с трудом.
Страдает память. Нет досуга...
Моя невозвратимая подруга !
Все образы сбегают чередом.
В ряду с другими прожитыми днями,
один из летних вспомнился - как всплыл.
Пустырь в горах - весь в ранах от могил.
Увял Цветок - нежнейший меж цветами.
В том месте даже папоротник сгнил -
не сладил там с ужасными камнями.
Trumbull Stickney Sonnet
The melancholy year is dead with rain.
Drop after drop on every branch pursues.
From far away beyond the drizzled flues
A twilight saddens to the window pane.
And dimly thro' the chambers of the brain,
From place to place and gently touching, moves
My one and irrecoverable love's
Dear and lost shape one other time again.
So in the last of autumn for a day
Summer or summer's memory returns.
So in a mountain desolation burns
Some rich belated flower, and with the gray
Sick weather, in the world of rotting ferns
From out the dreadful stones it dies away.

Трамблл Стикни   Сэр, хватит слов.
(С английского).

Сэр ! Хватит слов !
Мне представляется, как слышу,
 зелёный хитрый взгляд кота
на ловле птичек моего рассудка.

Trumbull Stickney  Sir, say no more.

Sir, say no more.
Within me't is as if
The green and climbing eyesight of a cat
Crawled near my mind's poor birds.

Трамбелл Стикни  В шесть вечера

Темнеет, и на башне бой часов.
День кончился. Уже затихли доки.
Ползут людские серые потоки,
Ворота запирают на засов.
Истошный свист и гомон голосов.
Народ устал, в рванье, запали щёки.
Всё думаю: придут ли сроки
без жуткого засилья жадных сов ?
Дождёмся ль перемен в судьбе ?
Девицы вовсе без надежд на счастье
да юноши без сил и в худобе -
и полное бездушие во власти.
Ручаюсь, скоро в муках на столбе
закорчатся и авторы напасти.

Trumbull Stickney Six O'Clock

Now burst above the city's cold twilight
The piercing whistles and the tower-clocks:
For day is done. Along the frozen docks
The workmen set their ragged shirts aright.
Thro' factory doors a stream of dingy light
Follows the scrimmage as it quickly flocks
To hut and home among the snow's gray blocks. -
I love you, human labourers. Good-night!
Good-night to all the blackened arms that ache!
Good-night to every sick and sweated brow,
To the poor girl that strength and love forsake,
To the poor boy who can no more! I vow
The victim soon shall shudder at the stake
And fall in blood: we bring him even now.

Трамбелл Стикни   Пришёл последний день...
(С английского).

Равно - как Человек и Божий сын -
он должен был предстать посланцем Бога.
С зарёю, у небесного порога...
В конце пришествия он был один.

И был пронзительный тяжёлый рёв,
когда Его не стало в каждой сфере:
на суше, на морях и в атмосфере.
А сверх всего - и горизонт багров.

От зверских рыков пухнет голова...
Он раздражён подчас, им внемля.
Стенания заполнили всю Землю,
как самая живучая трава.

Приняв за сущность только внешний вид,
противники в жестоком озверенье
Его терзали, как для насыщенья.
Как человек Он ими был убит.

Восславленный на всём земном просторе,
Он видел в смертный час, как Змей с копьём
возник из моря в небе голубом,
чтоб утопить Светило в Мёртвом море.

Trumbull Stickney

And, the last day being come, Man stood alone
Ere sunrise on the world's dismantled verge,
Awaiting how from everywhere should urge
The Coming of the Lord. And, behold, none

Did come, - but indistinct from every realm
Of earth and air and water, growing more
And louder, shriller, heavier, a roar
Up the dun atmosphere did overwhelm

His ears; and as he looked affrighted round
Every manner of beast innumerable
All thro' the shadows crying grew, until
The wailing was like grass upon the ground.

Asudden then within his human side
Their anguish, since the goad he wielded first,
And, since he gave them not to drink, their thirst,
Darted compressed and vital. - As he died,

Low in the East now lighting gorgeously
He saw the last sea-serpent iris-mailed
Which, with a spear transfixed, yet availed
To pluck the sun down into the dead sea.

Трамбелл Стикни Мнемозина
(С английского).

Там нынче осень. В той стране, как помню,
дул тёплый бриз, когда я был в пути.
В тени на склонах было мне укромно,
когда покой хотелось обрести.

Теперь я зябну - вне страны, что помню.
Над нивами там ласточки кружат,
и каждый взлёт - как всплеск восторга в гимне.
Внизу пасётся уйма пёстрых стад.

Со мной в стране, которую я помню,
везде была красавица-сестра:
черноволоса, одевалась скромно.
Мы часто с ней певали у костра.

У нас, в стране, которую я помню,
певал весь детский круг, покуда рос.
И уголь в очаге пылал, как в домне.
Тот блеск навек рассыпан в каплях слёз.

Но было многое в стране, что помню,
тревожившее чистую лазурь:
и скотобойни, и каменоломни,
и частые гулянья гневных бурь.

Но как забыть, что то - моя страна,
хотя там кое-что идёт грозя мне ?
И людям в ней, и мне она нужна.
И то, что там часты дожди, я помню.

Trumbull Stickney Mnemosyne

It 's autumn in the country I remember.

How warm a wind blew here about the ways!
And shadows on the hillside lay to slumber
During the long sun-sweetened summer-days.

It's cold abroad the country I remember.

The swallows veering skimmed the golden grain
At midday with a wing aslant and limber;
And yellow cattle browsed upon the plain.

It 's empty down the country I remember.

I had a sister lovely in my sight:
Her hair was dark, her eyes were very sombre;
We sang together in the woods at night.

It 's lonely in the country I remember.

The babble of our children fills my ears,
And on our hearth I stare the perished ember
To flames that show all starry thro' my tears.

It 's dark about the country I remember.

There are the mountains where I lived. The path
Is slushed with cattle-tracks and fallen timber,
The stumps are twisted by the tempests' wrath.

But that I knew these places are my own,
I 'd ask how came such wretchedness to cumber
The earth, and I to people it alone.

It rains across the country I remember.

Трамбелл Стикни  Я привык полагать...
(С английского).

Я прежде думал,
что разум в теле - на первом месте,
но разуму не обойтись без тела.
Равно важны, - они неразделимы.
Так полагал при сочиненье песен.
Но нет и речи о простом сложенье...
Как сделать крест ? Не взять да сбить две части.
Задача: выловить в воде жердину,
приладить палисандровую доску.
Сначала притереть, потом прибить,
чтоб выступы и впадины сошлись.
Не устранишь зазоров - всё впустую.
От синеватой влаги всё сгниёт;
и в страхе перед морем станет тошно.

Trumbull Stickney I Used To Think

I used to think
The mind essential in the body, even
As stood the body essential in the mind:
Two inseparable things, by nature equal
And similar, and in creation's song
Halving the total scale: it is not so.
Unlike and cross like driftwood sticks they come
Churned in the giddy trough: a chunk of pine,
A slab of rosewood: mangled each on each
With knocks and friction, or in deadly pain
Sheathing each other's splinters: till at last
Without all stuff or shape they 're jetted up
Where in the bluish moisture rot whate'er
Was vomited in horror from the sea. 

 Трамбелл Стикни Служение
(С английского).

Я опять берусь за пенье.
Будь спокойна, дорогая,
не особенно ругая.
Я в каком-то детском рвенье.

Неизменные мотивы,
что подчас звучали глухо,
наконец, с подъёмом духа,
зазвенели вдруг на диво.

С чем уйдём и с чем воскреснем ?
Сердце бьётся учащённо.
(Что теперь поделать мне с ним ?)
Жизнь коленопреклонённо
посвящу служенью песням.

Тrumbull Stickney Service

Chide me not, darling, that I sing
Familiar thoughts and metres old:
Nay, do not scold
My spirit's childish uttering.

I know not why 't is that or this
I murmur to you thus or so:
Only I know
It throbs across my silences,

It blows over my heart,—a long
Infinite wind, again, again!
Again! and then
My life kneels down into a song.

Дилан Томас На полпути в тот дом . Цикл

 Дилан Томас На полпути в тот дом.
Цикл из десяти сонетов. Сонет 1.
 (С английского)

При ночнике, как в алтаре, в случайном доме,
подвергся рыцарь нападенью фурий.
Но Абаддон был на крючке Адама.
Тот Цербера наслал на этих тварей.
Глотатель новостей в экранном гаме,
съев мандрагору, разбирался в том содоме.
Хоть медяки уж положили на глазницы,
но рыцарь, как петух с небесного яйца,
вскочил, костяк раскрыт, и с ветром мчится.
Всего одна нога уносит удальца.
Туда, где я лежал, дошёл. Не дал покоя.
 (Мне - Христа ради - дали там ночлег).
Сказал: "Я - рыцарь давнего покроя.
Ночую там, где Рак и Козерог".

Sonnet 1

 Altarwise by owl-light in the half-way house
 The gentleman lay graveward with his furies;
 Abaddon in the hangnail cracked from Adam,
 And, from his fork, a dog among the fairies,
 The atlas-eater with a jaw for news,
 Bit out the mandrake with to-morrows scream.
 Then, penny-eyed, that gentlemen of wounds,
 Old cock from nowheres and the heaven's egg,
 With bones unbuttoned to the half-way winds,
 Hatched from the windy salvage on one leg,
 Scraped at my cradle in a walking word
 That night of time under the Christward shelter:
 I am the long world's gentlemen, he said,
 And share my bed with Capricorn and Cancer.

Любопытный перевод этого сонета и всей соответствующей серии из 10 сонетов можно найти у Василия Бетаки;
прозаическое переложение, сделанное Ириной Турчиной, есть здесь, на сайте Стихи.Ру.

Сонет 2

В мозгу метафоры о смерти - сколько всплыло:
когда птенец беспомощен и хил
 планета-пеликан, открыв грудную жилу,
вспоит своё дитя, чтоб он окреп и жил.
Кому от искорки родиться подфартило -
как знать, потом костром затмят глаза светил ?
И с факелом погибельным упрямо
 полезут в Абаддоновский форпост
 по чёрным трапам вон из области Адама,
не то с Иаковом взлетят в ночи до звёзд.
Тогда и волосы заменят им эрзацы -
крапивой с перьями взметнутся вон из лбов.
Из-под камней попрут подземные богатства.
В лесах начнёт благоухать болиголов.

Sonnet 2

 Death is all metaphors, shape in one history;
 The child that sucketh long is shooting up,
 The planet-ducted pelican of circles
 Weans on an artery the genders strip;
 Child of the short spark in a shapeless country
 Soon sets alight a long stick from the cradle;
 The horizontal cross-bones of Abaddon,
 You by the cavern over the black stairs,
 Rung bone and blade, the verticals of Adam,
 And, manned by midnight, Jacob to the stars.
 Hairs of your head, then said the hollow agent,
 Are but the roots of nettles and feathers
 Over the groundworks thrusting through a pavement
 And hemlock-headed in the wood of weathers.

Сонет 3

Где жертвой агнец был, зарыт скелет.
Уж три сезона, защищая деву,
Адам, пастух кастрированных стад,
боролся с Червем, искусившим Еву.
Зверь страшен был - с хвоста и до копыт.
В Саду Времён загрохотали плиты
 и рухнул свод. Свой мозг искал я в тачке
 могильщика, туда засунув горсть.
И Рип ван Винкль, восстав из долгой спячки,
воткнул меня по грудь в обсосанную кость.
Зашаркала Зима, последняя овца
 изо всего забитого загона.
Аврал. Переменяется погода.
На трапе в Ад трезвонят антиподы.

Sonnet 3

  First there was the lamb on knocking knees
 And three dead seasons on a climbing grave
 That Adam's wether in the flock of horns,
 Butt of the tree-tailed worm that mounted Eve,
 Horned down with skullfoot and the skull of toes
 On thunderous pavements in the garden of time;
 Rip of the vaults, I took my marrow-ladle
 Out of the wrinkled undertaker's van,
 And, Rip Van Winkle from a timeless cradle,
 Dipped me breast-deep in the descending bone;
 The black ram, shuffling of the year, old winter,
 Alone alive among his mutton fold,
 We rung our weathering changes on the ladder,
 Said the antipodes, and twice spring chimed.

Сонет 4

Что чаще служит мерой в словаре ?
Шаг бытия ? Восторг взаимных вспышек ?
Бесформенные тени ? Эхо пирамид ?
 (В ответ шлёт раненые шёпоты наш век).
Как ветром сдуло погоревших джентри.
 (Вопрос с подвохом: чтО тО был за покер ?).
Что за скелеты из бамбука на полях ? -
Страшилки-пугала для порченых мальцов ?
Затягивайте лиф, где разошёлся.
Верблюд мой, видя даже хоть сквозь саван,
любуется порой на шампиньоны:
их не было, и вот уж - тут как тут.
Вот так: повесят фото примадонны -
и все в восторге, а потом сорвут.

Sonnet 4

 What is the metre of the dictionary?
 The size of genesis? the short spark's gender?
 Shade without shape? the shape of the Pharaoh's echo?
 (My shape of age nagging the wounded whisper.)
 Which sixth of wind blew out the burning gentry?
 (Questions are hunchbacks to the poker marrow.)
 What of a bamboo man among your acres?
 Corset the boneyards for a crooked boy?
 Button your bodice on a hump of splinters,
 My camel's eyes will needle through the shroud.
 Love's reflection of the mushroom features,
 Still snapped by night in the bread-sided field,
 Once close-up smiling in the wall of pictures,
 Arc-lamped thrown back upon the cutting flood.

Сонет 5

Явились - с Запада архистратиг с мечами,
из рукава Христова - козырем - король,
затем вальты - при ножнах и с дамою червей;
да некто - масти пик - представился как рыцарь:
ругался, был нетрезв, но всё сосал бутылку.
А ночью и Адам поднялся, византиец.
Я ж, без кровинки, слёг в равнине Измаила.
Свой голод утолил весеннею рядовкой.
Из Азии меня унёс морской прилив,
а спас, за волосы схвативши, Моби Дик.
Он там в приполюсных горах, в солёном льду,
спаял медузу и Адама с ангелом.
Там белые медведи зубрят Вергилия,
сирены распевают о Богородице.

Sonnet 5

And from the windy West came two-gunned Gabriel,
From Jesu's sleeve trumped up the king of spots,
The sheath-decked jacks, queen with a shuffled heart;
Said the fake gentleman in suit of spades,
Black-tongued and tipsy from salvation's bottle.
Rose my Byzantine Adam in the night.
For loss of blood I fell on Ishmael's plain,
Under the milky mushrooms slew my hunger,
A climbing sea from Asia had me down
And Jonah's Moby snatched me by the hair,
Cross-stroked salt Adam to the frozen angel
Pin-legged on pole-hills with a black medusa
By waste seas where the white bear quoted Virgil
And sirens singing from our lady's sea-straw.

Сонет 6

На кратере в приливный час - мультфильм шлепков.
Он в библии воды - как масляный глазок.
Из щелей лавы льются гласные ракушек.
Морская тишина сгорает в скрутках слов.
Медуза злится на мелькание в глазах
и стала на плаву кусаться, как крапива.
А глаз сирены, поманив любовью, жалит.
И тут певцу язык подрезал старик-петух.
Вслед стал я жир топить на навощённой башне
в просаленные ночи, как распоётся соль.
Адам, любитель пошутить с картонной ведьмой,
сыскал в семи морях свой чёртов индекс -
волынку в сорняках - точь-в-точь как женский бюст -
и дул сквозь марлю, что взял из ран чистильщика.

Sonnet 6

Cartoon of slashes on the tide-traced crater,
He in a book of water tallow-eyed
By lava's light split through the oyster vowels
And burned sea silence on a wick of words.
Pluck, cock, my sea eye, said medusa's scripture,
Lop, love, my fork tongue, said the pin-hilled nettle;
And love plucked out the stinging siren's eye,
Old cock from nowheres lopped the minstrel tongue
Till tallow I blew from the wax's tower
The fats of midnight when the salt was singing;
Adam, time's joker, on a witch of cardboard
Spelt out the seven seas, an evil index,
The bagpipe-breasted ladies in the deadweed
Blew out the blood gauze through the wound of manwax.

Сонет 7

Вместите "Отче наш" на рисовом зерне !
Библейские слова звучат для всей планеты,
в любых её углах, в любой её стране.
Незыблемый закон и мудрые заветы
несёт нам бодрый шелест листьев по весне,
лишь нужно вникнуть в их язык и все секреты,
да нрав плюс азбуку природы знать вполне,
а разбираться в том -первейший долг поэта.
Мелодии царят на суше и на море.
У женщин музыка времён в самой груди.
Её познав, они позабывают горе.
А время - чудо, что случится впереди:
и с нищетой, и с закромами на запоре,
и с писаниной - что туда ни напруди.

Sonnet 7

Now stamp the Lord's Prayer on a grain of rice,
A Bible-leaved of all the written woods
Strip to this tree: a rocking alphabet,
Genesis in the root, the scarecrow word,
And one light's language in the book of trees.
Doom on deniers at the wind-turned statement.
Time's tune my ladies with the teats of music,
The scaled sea-sawers, fix in a naked sponge
Who sucks the bell-voiced Adam out of magic,
Time, milk, and magic, from the world beginning.
Time is the tune my ladies lend their heartbreak,
From bald pavilions and the house of bread
Time tracks the sound of shape on man and cloud,

On rose and icicle the ringing handprint.

Сонет 8

Мне уксусный душок твердит о той поре.
Она шипами бурыми грозила.
Распятие вершилось на горе.
Заранее готовилась могила.
Придавленная горем, на заре
шла раненою птицей Магдалина -
в слезах, вкусить кровавого амбре.
И вот гвоздей набили в плоть Христа.
И радуга соски окрасила в три цвета.
Считая будто совесть их чиста,
в углах укрылись сонные поэты.
Петух взглянул на Солнце в то мгновенье,
а я не смог смирить сердцебиенья.

Sonnet 8

This was the crucifixion on the mountain,
Time's nerve in vinegar, the gallow grave
As tarred with blood as the bright thorns I wept;
The world's my wound, God's Mary in her grief,
Bent like three trees and bird-papped through her shift,
With pins for teardrops is the long wound's woman.
This was the sky, Jack Christ, each minstrel angle
Drove in the heaven-driven of the nails
Till the three-coloured rainbow from my nipples
From pole to pole leapt round the snail-waked world.
I by the tree of thieves, all glory's sawbones,
Unsex the skeleton this mountain minute,
And by this blowcock witness of the sun
Suffer the heaven's children through my heartbeat.

Сонет 9

C пергамента, с папируса в архивах
вещают нам пророки да цари.
Там и цариц рисуют каллиграфы
с застёжками и пряжками на них.
Каирской хной украшены перчатки,
она - как нимб на змейках и чепцах.
В пустыне совершалось воскрешенье:
покойник в бандажах; врачи бубнят.
Покрытый льном и золотою маской,
наш рыцарь вновь собрался под венец.
А жрец и фараон ему стелили,
чтоб там от ран лечился молодец.
Так с блеском завершалась Одиссея,
но реки Ада тесно сдавливали шею.
Sonnet 9

From the oracular archives and the parchment,
Prophets and fibre kings in oil and letter,
The lamped calligrapher, the queen in splints,
Buckle to lint and cloth their natron footsteps,
Draw on the glove of prints, dead Cairo's henna
Pour like a halo on the caps and serpents.
This was the resurrection in the desert,
Death from a bandage, rants the mask of scholars
Gold on such features, and the linen spirit
Weds my long gentleman to dusts and furies;
With priest and pharaoh bed my gentle wound,
World in the sand, on the triangle landscape,
With stones of odyssey for ash and garland
And rivers of the dead around my neck.

Сонет 10

Пускай моряк, что возит богомольцев,
в пути наговорит им небылиц
и, как Атлант, поддержит их при качке,
что мучит даже птиц на берегу.
С небес звучит Евангельское слово.
Декабрьский тёрн терзает остролист.
Апостол Пётр на радужном причале
Левиафана спросит: "Чья рука
топила ревень в голубом канале ?
Пусть разведёт вверху над морем сад,
чтобы нырнул он в воду для начала.
Пусть два ствола квебрахо в дно вобьёт,
и, как совьёт там Червь гнездо из пакли,
я буду из него творить добро.
Sonnet 10

Let the tale's sailor from a Christian voyage
Atlaswise hold half-way off the dummy bay
Time's ship-racked gospel on the globe I balance:
So shall winged harbours through the rockbird's eyes
Spot the blown word, and on the seas I image
December's thorn screwed in a brow of holly.
Let the first Peter from a rainbow's quayrail
Ask the tall fish swept from the bible east,
What rhubarb man peeled in her foam-blue channel
Has sown a flying garden round that sea-ghost?
Green as beginning, let the garden diving
Soar, with its two bark towers, to that Day
When the worm builds with the gold straws of venom
My nest of mercies in the rude, red tree.

Опубликованный здесь сонетный цикл был полностью переведён ранее Василием
Павловичем Бетаки. Новый перевод сделан в связи с тем, что в текстах Дилана
Томаса и В.П.Бетаки, по творческим соображениям переводчика, встречаются
некоторые расхождения. Сонеты в английском тексте, как правило, незарифмованы.
В.П.Бетаки взял на себя труд использовать рифмы. В данном новом переводе, по
примеру В.П.Бетаки рифмы тоже введены, но лишь в двух сонетах из десяти.

Роберт Сервис Стихи

Роберт Сервис Предупреждение
(С английского).

Всего лишь год назад, в средине лета,
весь мир дышал отрадой и добром,
мы под Луной гуляли в море света,
и шёпот милой лился серебром.
Вдруг свет сомлел до тленья головешки.
Во мгле подружка стала на крыло.
Луна - как череп: щерилась  в усмешке.
А на меня смятение нашло.

Но то фантазия, не в самом деле.
Любимой я не выпустил из рук.
А та дивилась, как похолодели
мои уста, сомкнувшиеся вдруг.
Промчался год, и лунный свет струится.
Луна висит как вестник новых бед.
Я навещаю свежую гробницу
с разбитым сердцем. Это не секрет.

Robert Service Premonition

'Twas a year ago and the moon was bright
 (Oh, I remember so well, so well);
I walked with my love in a sea of light,
And the voice of my sweet was a silver bell.
And sudden the moon grew strangely dull,
And sudden my love had taken wing;
I looked on the face of a grinning skull,
I strained to my heart a ghastly thing.

'Twas but fantasy, for my love lay still
In my arms, with her tender eyes aglow,
And she wondered why my lips were chill,
Why I was silent and kissed her so.
A year has gone and the moon is bright,
A gibbous moon, like a ghost of woe;
I sit by a new-made grave to-night,
And my heart is broken - it's strange, you know.

В Интернете есть другие переводы этого стихотворения.

Роберт Сервис Только подумай !
(С английского).

Представь лучи, что сыщут имя
твоё на каменной плите,
где ты под звёздами ночными
укрытым будешь в темноте;
и ночь оценит бодрый слог
на ней начертанных стихов
о том, что жизнь твоя - толчок
в грудь дальних будущих веков.
Запомни радости и боли,
а зло забудь по доброте,
чтоб завершеньем всей юдоли
стал блеск небесный на плите.

Образцовый перевод этого стихотворения опубликовала
Ирис Виртуалис.

Robert Service Just think !

Just think ! Some night the stars will gleam
Upon a cold, grey stone,
And trace a name with silver beam,
And lo ! 'Twill be your own.
That night is speeding on to greet
Your epitaphic rhyme.
You life is but a little beat
Within the heart of Time.
A little gain, a little pain,
A laugh, lest you may moan;
A little blame, a little fame,
A star-gleam on a stone.

Роберт Сервис Балаганная "Звезда" и попрошайка
(С английского).

Здесь есть Моко, ручная обезьяна,
любимчик всех эстрад, герой реклам.
и что ни вечер, все зеваки там,
куда их зазывают шарлатаны.
Моко там ест еду из ресторана;
привык глотать сигарный фимиам;
одет, как джентльмен, изумляет дам.
(За сценой - хам и злобен с полупьяна).

А я воспитан, кажется, не глуп.
Сажусь в углу, как будто я всех хуже.
Я проклят как поэт - почти что труп;
и слёзы мёрзнут на лице от стужи.
"О Господи ! - прошу я покаянно. -
Дай мне удел учёной обезьяны".

Robert Service The Headliner and the Breadliner

Moko, the Educated Ape is here,
The pet of vaudeville, so the posters say,
And every night the gaping people pay
To see him in his panoply appear;
To see him pad his paunch with dainty cheer,
Puff his perfecto, swill champagne, and sway
Just like a gentleman, yet all in play,
Then bow himself off stage with brutish leer.

And as to-night, with noble knowledge crammed,
I 'mid this human compost take my place,
I, once a poet, now so dead and damned,
The woeful tears half freezing on my face:
"O God!" I cry, "let me but take his shape,
Moko's, the Blest, the Educated Ape."

Роберт Сервис   Вера
(С английского).

Что есть сейчас и в древности бывало -
всё в связке с человеческой Судьбой.
Задачи ставились наперебой.
То в бойнях их, то миром разрешала.
Судьба в Великой Книге предписала,
куда нам плыть. И путь тот - не любой:
она как кукол тащит нас гурьбой.
(Играя с неживыми, заскучала)…

Лишь с Верой выйдем к Счастью из недоли.
Пусть все враги закончат лютый бой.
Дадим присягу Неизвестной Воле.
Прочь стяг в крови ! - Поднимем голубой.
Когда утихнет наша лесосека,
увидим зори Золотого Века.
William Service   Faith

Since all that is was ever bound to be;
Since grim, eternal laws our Being bind;
And both the riddle and the answer find,
And both the carnage and the calm decree;
Since plain within the Book of Destiny
Is written all the journey of mankind
Inexorably to the end; since blind
And mortal puppets playing parts are we:

Then let's have faith; good cometh out of ill;
The power that shaped the strife shall end the strife;
Then let's bow down before the Unknown Will;
Fight on, believing all is well with life;
Seeing within the worst of War's red rage
The gleam, the glory of the Golden Age.

Роберт Сервис   Близнецы
(С английского.

У Джеймса Джон - любимый брат.
Был город пламенем объят.
Дом Джона был спалён огнём,
пока спасал он Джеймсов дом.
С начала мировой войны
Джон в бой пошёл, задрав штаны,
Джон в бой пошёл на зов страны),
а Джеймс был дока и не прост,
прибрал его служебный пост.
Война, стрельба - не пироги.
Джон вспять вернулся без ноги -
и обмер: и понять нет сил -
Джеймс девушку его сманил.
Шло время. Джон загоревал,
а Джеймс полгорода прибрал:
богат, нахрапист и здоров.
Где ж Джон ? - Спроси у гончаров.

Robert William Service The Twins

There were two brothers, John and James,
And when the town went up in flames,
To save the house of James dashed John,
Then turned, and lo! his own was gone.

And when the great World War began,
To volunteer John promptly ran;
And while he learned live bombs to lob,
James stayed at home and -- sneaked his job.

John came home with a missing limb;
That didn't seem to worry him;
But oh, it set his brain awhirl
To find that James had -- sneaked his girl!

Time passed. John tried his grief to drown;
To-day James owns one-half the town;
His army contracts riches yield;
And John? Well, search the Potter's Field.

Отличный перевод этого стихотворения опубликовала Ирис

Роберт Сервис  Что ни день - целая жизнь
(С английского).

Всю жизнь вместил бы в краткий день,
с начала до конца,
как в скит, где лишь благая сень
и убрана грязца.
С утра гляжу на небосклон,
как мальчик лет пяти,
что любопытен и рождён
лишь в радости расти.
Угаснет солнце - отдых свой
приму я за игру.
Я знаю, что проснусь живой
и, не страшась, замру.
Всю жизнь, считая кратким днём,
с отвагою смотрю
и заявляю перед сном:
"Проснусь - и встречу зарю".

Robert William Service  Each day a Life

I count each day a little life,
 With birth and death complete;
I cloister it from care and strife
 And keep it sane and sweet.

With eager eyes I greet the morn,
 Exultant as a boy,
Knowing that I am newly born
 To wonder and to joy.

And when the sunset splendours wane
 And ripe for rest am I,
Knowing that I will live again,
 Exultantly I die.

O that all Life were but a Day
 Sunny and sweet and sane!
And that at Even I might say:
 "I sleep to wake again."

 Роберт Сервис Варшава
(С английского).

Я был в Варшаве, пережил бомбёжку:
разрывы, пламя, ужас и бедлам,
начало голода и массу драм.
Красивый город обращался в крошку.
Пришлось спешить в обратную дорожку:
вокзал закрыт, и полицейский там.
"Британия !" - кричу и быстро сам
(и страж помог) запрыгнул на подножку.

Весь славный город немцами распят.
Шлёт Лондону отчаянные зовы -
Британия на помощь не готова...
Последний поезд. Яростный солдат
пытался выгнать из купе толчками,
честил и чуть не угостил плевками.
Robert Service Warsaw

I was in Warsaw when the first bomb fell;
I was in Warsaw when the Terror came -
Havoc and horror, famine, fear and flame,
Blasting from loveliness a living hell.
Barring the station towered a sentinel;
Trainward I battled, blind escape my aim.
England ! I cried. He kindled at the name:
With lion-leap he haled me. . . . All was well.

England ! They cried for aid, and cried in vain.
Vain was their valour, emptily they cried.
Bleeding, they saw their Cry crucified. . . .
O splendid soldier, by the last lone train,
To-day would you flame forth to fray me place?
Or - would you curse and spit into my face?
                                        September, 1939

Роберт Сервис Есть люди, что не любят гонок...
(С английского).

Есть люди, что не любят гонок,
но гонкам в жизни нет конца.
Кто их боится, те с пелёнок
печалят близкие сердца.
Их тянет даль, влекут пучины.
В единый миг умчатся в путь,
стремятся покорять вершины
и нет в них жажды отдохнуть.

Им по плечу любые цели.
Они храбры, умны, сильны,
но мизерные надоели.
Им дай масштаб большой страны !
Хотят, чтоб дело вдохновляло
и звон потряс весь белый свет;
таких задач и впрямь немало,
но поприщ без борений нет...

Былые гонщики забыли
свой давний превосходный старт,
где ленту рвали те, кто в силе;
упорно - не входя в азарт.
Но блеск надежд пошёл на убыль.
Пошли другие времена.
Остыла молодая удаль -
и стала истина ясна.

Любой, кто увильнул от гонки,
прожил без шансов на успех.
За то, что прятался в сторонке,
его не грех поднять на смех.
Такому не бывать героем
и не прославиться в боях.
Такие в плен сдаются строем:
порок сидит у них в костях.

Robert Service The men that don't fit in

There's a race of men that don't fit in,
A race that can't stay still;
So they break the hearts of kith and kin,
And they roam the world at will.
They range the field and they rove the flood,
And they climb the mountain's crest;
Theirs is the curse of the gypsy blood,
And they don't know how to rest.

If they just went straight they might go far;
They are strong and brave and true;
But they're always tired of the things that are,
And they want the strange and new.
They say: "Could I find my proper groove,
What a deep mark I would make!"
So they chop and change, and each fresh move
Is only a fresh mistake.

And each forgets, as he strips and runs
With a brilliant, fitful pace,
It's the steady, quiet, plodding ones
Who win in the lifelong race.
And each forgets that his youth has fled,
Forgets that his prime is past,
Till he stands one day, with a hope that's dead,
In the glare of the truth at last.

He has failed, he has failed; he has missed his chance;
He has just done things by half.
Life's been a jolly good joke on him,
And now is the time to laugh.
Ha, ha! He is one of the Legion Lost;
He was never meant to win;
He's a rolling stone, and it's bred in the bone;
He's a man who won't fit in.

Роберт Сервис  Утешение
(С английского).

Когда судьба нехороша:
банкротство, потерял жену... -
порой не сыщешь и гроша,
и, кажется, идёшь ко дну;
удачи нет, надежды нет;
здоровье тает, смерти ждёшь.
Но солнце шлёт нам яркий свет,
и небо - голубое сплошь.

Голубизна небес дивит.
Лучи пронзают нас насквозь.
Земля улыбчиво живит.
Кто б ни был, тут бы всем пришлось
вдыхать цветочный аромат.
Звучит пленительная лесть.
Пичуги распевают в лад:
"Взбодрись ! Услышь Благую Весть.

Пока Земля ещё твой дом,
не подсчитать, как ты богат.
Пока способен жить трудом,
поверь, что будет результат.
Но и оборвыш из бродяг
пусть верит в радостную новь. -
Мы все владельцы высших благ.
Ведь Бог - за нас. а Бог - любовь".

Robert Service Comfort

Say! You've struck a heap of trouble -
Bust in business, lost your wife;
No one cares a cent about you,
You don't care a cent for life;
Hard luck has of hope bereft you,
Health is failing, wish you'd die -
Why, you've still the sunshine left you
And the big, blue sky.

Sky so blue it makes you wonder
If it's heaven shining through;
Earth so smiling 'way out yonder,
Sun so bright it dazzles you;
Birds a-singing, flowers a-flinging
All their fragrance on the breeze;
Dancing shadows, green, still meadows -
Don't you mope, you've still got these.

These, and none can take them from you;
These, and none can weigh their worth.
What! you're tired and broke and beaten? -
Why, you're rich -- you've got the earth!
Yes, if you're a tramp in tatters,
While the blue sky bends above
You've got nearly all that matters -
You've got God, and God is love.

Роберт Сервис Гора и озеро
(С английского).

Есть дивная гора почти до звёзд -
её цвета оттенками богаты.
Снега венчают несравненный рост.
То блещут в ней кораллы, то гранаты.
Бесстрастная, как девственная жрица,
сминает облака, как налетят. -
Спокойная и гордая царица...
И светлый омут, весь в мечтах у пят.

В ту гору водоём влюблён на век,
и я уже смотрю без удивленья,
как в нём зеркально блещет горный снег
и гладь воды трепещет в вожделенье.
Лобзая трон горы и насажденья,
сходя с ума, волнуясь всё сильней,
он четок к каждой смене настроенья:
грустит с горой и радуется с ней.

Мой омут был влюблён со дня рожденья
и не разлюбит до конца времён.
А я, любя, в тяжёлом сокрушенье:
смотрю на звёзды - встречный свет суров.
Звезда прекрасна, хоть полна презренья.
Несчастный омут ! Но и я таков.

Robert Service The mountain and the lake

I know a mountain thrilling to the stars,
Peerless and pure, and pinnacled with snow;
Glimpsing the golden dawn o'er coral bars,
Flaunting the vanisht sunset's garnet glow;
Proudly patrician, passionless, serene;
Soaring in silvered steeps where cloud-surfs break;
Virgin and vestal - Oh, a very Queen!
And at her feet there dreams a quiet lake.

My lake adores my mountain - well I know,
For I have watched it from its dawn-dream start,
Stilling its mirror to her splendid snow,
Framing her image in its trembling heart;
Glassing her graciousness of greening wood,
Kissing her throne, melodiously mad,
Thrilling responsive to her every mood,
Gloomed with her sadness, gay when she is glad.

My lake has dreamed and loved since time was born;
Will love and dream till time shall cease to be;
Gazing to Her in worship half forlorn,
Who looks towards the stars and will not see -
My peerless mountain, splendid in her scorn. . .
Alas! poor little lake! Alas! poor me!

Роберт Сервис   Энигма

Сержант шотландского полка

солдат решил учить наглядно -

посредством слова и тычка -

и погонял их беспощадно.

К ним проявила интерес

одна немолодая леди.

И вот, как надоумил бес,

осмелилась спросить в беседе:

"Скажи, сержант, любитель рубок,

белья, небось, на хлопцах нет,

так, верно зябнут из-за юбок.

Кончай их муштровать свет ?"

Услышав бабушкин совет

и красным став, подобно раку,

сержант, чтоб ей нарвать букет,

солдат поставил в раскоряку.

Robert Service   The enigma

The Sergeant of a Highland Reg-

-Iment was drilling of his men;
With temper notably on edge
He blest them every now and then.
A sweet old lady standing by,
Was looking on with fascination,
And then she dared this question shy,
That pertubates the Celtic nation.

"Oh gentle Sergeant do not scold;
Please tell me, though your tone so curt is:
These bare-legged boys look sadly cold -
Do they wear wool beneath their skirties?
The Sergeant's face grew lobster red,
As one who sends a bloke to blazes . . .
Then: "round about turn, squad," he said;
"Now blast you! bend and pick up daises.

Уильям Драммонд Стихи

Уильям Драммонд Святой Иоанн Креститель
(Вольный перевод с английского)

Предшественник Небесного царя,
одетый в шкуры, посреди пустыни,
не так страшился дикого зверья,
как вздорной человеческой гордыни.
Он пил медовый сок из-под корья,
акрид и зелень счёл за благостыню.
Совсем иссох, но взорами горя,
неистов был и в прошлом и доныне.
И он взывает к тем, кто верит в бога
«О вы, чья жизнь бесплодна и лиха !
Покайтесь ! Очищайтесь от греха !»
А кто же слышит ? Внемлющих немного.
И он кричит сквозь дни и расстоянья
об очищении и покаянье.
 (И он гремит из скальности пещерной:
«Раскайтесь и покончите со скверной !»)

William Drummond Saint John Baptist

The last and greatest Herald of Heaven’s King
Get with rough skins, hies to the deserts wild.
Among that savage brood the woods forth bring,
Which he more harmless found than man and mild.
 His food was locusts, and what there doth spring,
With honey that from virgin hives distilled;
Parched body, hollow eyes, some uncouth thing
Made him appear, long since from earth exiled.
 There burst he forth: All ye whose hopes rely
On God, with me amidst these desert mourn,
Repent, repent, and from old errors turn !
- Who listened to his voice, obeyed his cry ?
 Only the echoes, which he made relent,
Rung from their flinty caves, Repent ! Repent !

William Drummond (1585-1649) – шотландский поэт
родом из Hawthornden’а, около Эдинбурга.

Более точный перевод Юрия Князева:

Последний вестник горнего царя,
Одет во власяницу, средь пустыни,
К людскому роду верой не горя,
Глухую пустошь предпочел отныне.
Акриды ел, и цвета янтаря
Пил дикий мёд он с привкусом полыни,
И впалые глаза его не зря
Давно отвыкли от земной гордыни.
Воскликнул он: "Чти Бога своего!
Со мной в пустыне этой повтори:
- Я каюсь, каюсь за грехи мои".
Кто слышал глас? Кто воплю внял его?
И только эхо выло, отражаясь,
От мрамора пещеры: "Каюсь, каюсь..."

  Уильям Драммонд   Сонет: Сон
(С английского).

О чудный Сон, любимец Тишины !
Тебе подвластны пастырь и король.
Ты гасишь распри и врачуешь боль.
В тебе вопросы, что для нас сложны,
решаются под утро исподволь.
В тебе те люди, что удручены,
бывает, вспомнят, что они - не голь.
Всесильный Сон ! Раз мне заснуть не в мочь,
так сам приди, чтоб я забыл всё горе.
Напомни мне про ласковые зори.
Немного облегчи мучительную ночь.
Спеши ко мне, терпенья не терзая.
В тебе я будто Смерть свою лобзаю.

William Drummond   Sonnet

Sleep, silence' child, sweet father of soft rest,
Prince whose approach peace to all mortals brings,
Indifferent host to shepherds and to king,
Sole comforter of minds with grief oppressed,
Lo, by thy charming rod all breathing things
Lye slumb'ring, with forgetfulness possessed;
And yet o'er me to spread thy drowsy wings
Thou spares ,alas, who cannot be thy guest.
Since I am thine, O come, but with that face
To inward light which thou art wont to show,
With feigned solace ease a true-felt woe;
Or if, deaf god, thou do deny that grace,
Come as thou wilt, and what thou wilt bequeath;
I long to kiss the image of my death.

Уильям Драммонд   Сонет: Золотой век
(С английского).

Я всё шутил и буду впредь
над парадоксом "золотого" века:
то "медь" в стихах, то рифма - как калека...
Но есть творцы, за кем мне не поспеть.
Я не прошу, чтоб Феб покинул келью
и лоб в Аонской* бухте мне утёр.
Пусть нежным сладкопевцам чистит взор,
сев рядом с Аганиппскою* купелью.
Охладеваю к дереву Венеры.
С поры, когда к ней ластился не раз
и получил серьёзнейший отказ,
не лезу ни в друзья, ни в кавалеры.
Мне б - чтоб умащить - мирру, что слезится,
да кипарис, чтоб осенил гробницу.

William Drummond Sonnet

That I so slenderly set forth my mind,
Writing I wot not what in ragged rhymes,
And, charged with brass into these golden times,
When other tower so high, am left behind,
I crave not Phoebus leave his sacred cell
To bind my brows with fresh Aonian* bays;
Let them have that who tuning sweetest lays
By Tempe* sit, or Aganippe* well.
Nor yet to Venus' tree do I aspire,
Sith she for whom I might affect that praise
My best attempt with cruel words gainsays;
And I seek not that others me admire.
Of weeping myrrh the crown is which I crave,
With a sad cypress to adorn my grave.

"Географические названия: Аоnian bays, гора Tempe, река Aganippe - встречаются в разных старинных английских и античных источниках. Каким известным ныне
объектам они соответствуют, определить трудно. Чаще всего они относятся к Восточному Средиземноморью. Уильям Драммонд заимствовал их у сэра Филипа Сидни из 74-го сонета книги "Астрофил и Стелла".
Дополнение. По сообщению Косиченко Бр: 
"В Аонии (в Беотии) находились Геликон и источник Аганиппа (нимфа, дочь Пермеса); в Темпейской роще Дафна была обращена в лавр..."
Уильям Драммонд Сонет: Лютня
(С английского).

Припомни, лютня, лес, где ты росла,
где мать велась с любым стволом, как с кумом,
где ветры вас раскачивали с шумом,
Лишь птичьих песен было без числа.
А ты, в ответ, давала волю думам:
мелодия взлетала и плыла.
В ней плавная настроенность была
с трагическим предчувствием угрюмым.
Но нас певцы о скучном не влекут.
Ты удручаешь нас сиротским плачем.
Давай-ка лучше мы тебя припрячем !
И смолкни. Не вторгайся в наш уют.
Наткнётся кто-то на тебя в пыли -
несчастной черепахой заскули.

William Drummond Sonnet

My lute, be as thou wast when thou didst grow
With thy green mother in some shady grove,
when immelodious winds but made thee move,
And bids on thee their ramage did bestow.
Sith that dear voice, which did thy sounds approve,
Which used in such harmonious strain to flow,
Is reft from earth to tune those spheres above,
What art thou but a harbinger of woe ?
Thy pleasing notes be pleasing notes no more,
But orphan wailings to the fainting ear;
Each stop a sigh, tach sound draws forth a tear,
Be therefore silent as in woods before:
Or if that any hand to touch thee deign,
Like wedowed turtle still her loss complain.

Уильям Драммонд Сонет: Весна
(С английского).

Весна - ты юность, небо в жемчугах.
Ты снова здесь, и за тобою свита.
Зефиры чешут травы на лугах.
Ты - в пламени, но щедро всё полито.
Мне б ликовать ! Увы ! - Душа убита.
Моя Отрада навсегда в бегах.
Мемориал всего в пяти шагах,
от горести да муки нет защиты.
Весна ! Ты радостна и молода,
изящна, легкомысленна без меры,
а та, бальзамом полня атмосферу,
оставила здесь память навсегда.
Всё движется. Сменяются сезоны.
Она пришла б, не будь над ней препоны.

William Drummond   Sonnet

Sweet Spring, thou turn'st with all thy goodly train,
Thy head with flames, thy mantle bright with flowers:
The zephyrs curl the green locks of the plain,
The clouds for Joy in pearls weep down their showers.
Thou turn'st sweet youth, but, ah ! my pleasant hours
And happy days with thee come not again;
The sad memorials only of my pain
Do with thou turn, which turn my sweets in sours.
Thou art the same which still thou wast before,
Delicious, wanton, amiable, fair;
But she, whose breathe embalmed thy wholesome air,
Is gone; nor glad, nor gems, her can restore.
Neglected virtue, seasons go and come,
While thine forgot lie closet in a tomb.

Wильям Драммонд Сонет: Тлен
(С английского).

В подлунном мире всё съедает тлен.
Все царства и гранитные громады
со временем подвержены распаду
за дни и ночи вечных перемен.
Таланты Муз берут нас в вечный плен.
Духовный труд способен дать отраду.
Чаруют звуки. С ними нет нам сладу.
Умчат - сама душа поёт взамен.
Цветы нежны. Иным легко пропасть.
И расцветёт за утро, и увянет.
Эрот взыграет и резвиться станет:
выказывать свою дурную власть.
А я, любя, пишу о всех вокруг.
Проказливый затейник мне не друг.

William Drummond Sonnet (From "Poems").

I know that all beneath the Moone decayes,
And what by Mortalles in this World is brought,
In Times great Periods shall returne to nought,
That fairest States have fatall Nights and Dayes:
I know how all the Muses heavenly Layes,
With Toyle of Spright which are so dearely bought,
As idle Sounds of few, or none are sought,
And that nought lighter is than airie Praise.
I know fraile Beautie like the purple Flowre,
To which one Morne oft Birth and Death affords,
That Love a Jarring is of Mindes Accords,
Where Sense and Will invassall Reasons Power:
Know what I list, this all can not mee move,
But that (o mee!) I both must write, and love.

Уильям Драммонд Сонет: К чему...?
(С английского).

К чему смотреть на жаркий лик Светила
в эмалях, золотящихся окрест ?
И на Луну, отраду звёздных мест,
что ночью над Землёю покатила ?
Что толку, если даже поразила
краса земли как вечный манифест,
да ширь лесов, да мощь разливов Нила,
да высь горы, вознёсшей к небу крест ?
К чему мне песни жителей лесов ?
У соловьёв они тоскливей скрипки:
поют, как упрекают за ошибки.
К чему так много всяких голосов,
с тех пор, как нет уж дорогих для сердца ?
Нет никого, чтоб мог я опереться.

William Drammond Sonnet

What doth it serve to see sun's burning face,
And skies enameled with both the Indies' gold ?
Or moon at night in jetty chariot rolled,
And all the glory of that starry place ?
What doth it serve earth's beauty to behold,
The mountain's pride, the meadow's flow'ry grace,
The stately comeliness of forest old,
The sport of floods which woud themselves embrace ?
What doth it serve to hear the sylvans' songs,
The wanton merle, the nightingale's sad strains,
Which in dark shades seem to deplore my wrongs ?
For what doth serve all that this world contains,
Sith she for whom those once to me were dear,
No part of them can have now with me here ?

Уильям Драммонд Сонет: Так долго...
(С английского).

Мечта так долго тешила меня,
мерещилась в потоках океана...
Хоть остужай её среди огня !
За радостями гнался окаянно.
Надеялся, стихи свои бубня,
в шиповнике, что нёс в саду охрану,
найти вдруг Розу ярче света дня:
мираж, ничто, Царевну Несмеяну.
И вот итог: лишь ты меня пленила.
Ты - та Судьба, которой я прошу.
(Ты - то стило, которым я грешу).
Отныне кровь твоя - мои чернила,
ты - свиток, на котором я пишу.
Вблизи тебя я в чудном обаянье.
Ты - воплощенье вечного желанья.

William Drammond Sonnet (From Urania, or Spiritual Poems).

Too long I followed have my fond desire,
And too long painted on the ocean streams;
Too long refreshment sought amidst the fire,
And hunted joys, which to my soul were blames,
Ah ! when I had what most I did admire,
And seen of life's delights the last extremes,
I found all but a rose hedged with a briar,
A nought, a thought, a show of mocking dreams.
Henceforth on thee mine only good I'll think,
For only thou canst grant what I do crave;
Thy nail my pen shall be, thy blood mine ink,
Thy winding sheet my paper, study grave;
And till that soul forth of this body fly,
No hope I'll have but only onely thee.

Уильям Драммонд. Сонет: Трижды счастлив...
С английского).

Счастливец трижды тот, определённо,
кто выберет не город, а лесок,
чтоб жить с любимой мирно, без тревог,
сам по себе, отрадно и влюблённо.
И слушать там, как вдовый голубок
шлёт к небу гармонические стоны -
всё ж лучше, чем тот льстивый шепоток,
что слышен возле княжеского трона.
Здесь сладостные запахи струятся
от всех цветов, какие только есть.
Здесь жизнь без упоенья от богатства.
Здесь не в цене неправедная честь.
При том дворе, где происки да ложь,
лесной красы да счастья не найдёшь.

William Drammond Sonnet

Thrice happy he who by some shady grove
Far from the clamorous world doth live his own;
Tough solitaire, yet who is not alone,
But doth converse with that eternal love.
Oh, how more sweet is bird' harmonious moan,
Or the soft sobbings of the widowed dove,
Than those smooth whisp'rings near prince's throne,
Which good make doubtful, do the evil approve !
Oh, how more sweet is zephyr's wholesome breath,
And sighs perfumed, which do the flowers unfold,
Than that applause vain honor doth bequeath !
How sweet are streams to poison drunk in gold !
The world is full of horrors, falsehoods, slights,
Woods' silent shades have only true delights.

Уильям Драммонд Сонет: Хорошее...
(С английского).

Хорошего нам вечно слишком мало.
Краса недолговечна, как цветы.
И сласть, и горечь - всё судьба смешала.
Величие, по сути, - лишь мечты.
Порой споткнёшься - честь и ускакала.
Как лопнул банк - довёл до нищеты.
То слава мрёт без долгой суеты,
а то душа итог не подсчитала.
Помпезно называем нищий край.
Хотел земли. - Нет ! Рта не разевай !
Тщеславных ценят по итогам дела.
В учёности находятся пробелы...
Мы бьёмся до конца. - Успехи хлипки.
Но смерть мудра - укажет, в чём ошибки.

William Drammond Sonnet (From Flowers of Sion).

A good that never satisfies the mind,
A beauty fading like the April flowers,
A sweet with floods of gall that runs combined,
A pleasure passing ere in thought made ours,
A honor that more fickle is than wind,
A glory at opinion's frown than wind,
A treasury which bankrupt time devours,
A knowledge than grave ignorance more blind,
A vain delight our equals to command,
A style of greatness, in effect a dream,
A fabulous thought of holding sea and a land,
A servile lot, decked with a pompous name,
Are the strange ends we toil for here below,
Till wisest death make us our errors know.

Джордж Гаскойн Сонеты

Джордж Гаскойн Цепочка из семи сонетов на тему, предложенную Гаскойну сэром Александром Невилем.

Джордж Гаскойн* Сонет I

 (С английского).

Спешил, держал в уме какой-то вздор,
но глянул - и опешил восхищённо:
заметил пристальный блиставший взор,
загадку для моей простой персоны.
Казалось, плыл в потоке золотом
разряженных князей и пышной знати -
восторженной в безумии пустом,
в сиянии, как солнце на закате.
Там (будто по одной для всех святых)
красотки были в самом разном платье,
и Синтия - в нарядах дорогих -
могла б Амура заманить в объятья.
Приманки всюду ! Экая напасть !
Смотрел вокруг, и разгоралась страсть.

George Gascoigne* Sonnet I
In haste, post haste, when first my wandering mind
Beheld the glistring* Court with gazing eye,
Such deep delights I seemed therein to find,
As might beguile a graver guest than I.
The stately pomp of Princes and their peers
Did seem to swim in floods of beaten gold;
The wanton world of young delightful year
Was not unlike a heaven for to behold,
Wherein did swarm (for every saint) a Dame
So fair of hue, so fresh of their attire,
As might excel Dame Cynthia for Fame,
Or conquer Cupid with his own desire.
These and such like baits that blazed still
Before mine eye, to feed my greedy will.

*Джордж Гаскойн - талантливый английский поэт, драматург и образованный филолог,
автор первого английского трактата о стихосложении "Заметки и наставления".
Родился в промежутке от 1525 до 1542 г. Умер в 1577 г. Сын шерифа и судьи.
Изучал юриспруденцию, не пожелав ею потом заняться. Мечтал о блестящей карьере
при королевском дворе. Перед смертью, благодаря литературным талантам добился
покровительства королевы Елизаветы. Всю жизнь был авантюристом-неудачником.
Из-за чрезмерной расточительности поссорился с семьёй. Попал в долговую тюрьму.
Женился на замужней женщине, что привело к скандалу. Участвовал в войне и попал
в испанский плен. Потом его обвиняли в сговоре с врагом. Обо всех перипетиях
жизни этого поэта коротко и ярко рассказал Г.Кружков. Стихи Д.Гаскойна блестяще
переведены Г.Кружковым, А.Лукьяновым и Мариной Бородицкой.
**glistring - glittering.

Джордж Гаскойн Сонет II
(C английского).

Смотрел вокруг, и разгорелась страсть.
Поведал бы своим друзьям про яства,
что дразнят вкус, а в рот им не попасть:
положены на блюда из лукавства.
Ища такую, что согреет грудь,
стремясь в живые жаркие объятья,
я предпочёл морской тревожный путь,
чтоб повстречаться с новой благодатью.
Но жизнь на море - жуткая беда.
Упрятал голову в утробу трюма,
но качка гнёт меня туда-сюда -
что хоть топи отчаянные думы.
И каждый час - как день, и день - как год.
Проходит год, а страсть моя растёт.

George Gascoigne Sonnet II

Before mine eye, to feed my greedy will,
'Gan muster eke mine old acquainted mates,
Who helped the dish (of vain delight) to fill
My empty mouth with dainty delicates;
And foolish boldness took the whip in hand
To lash my life into this trustless trace,
Till all in haste I leapt a loof from land
And hoist up sail to catch a Courtly grace.
Each lingering day did seem a world of woe,
Till in that hapless haven my head was brought;
Waves of wanhope so tossed me to and fro
In deep despair to drown my dreadful thought;
Each hour a day, each day a year, did seem
And every year a world my will did deem.

Джордж Гаскойн Сонет III
(C английского).

Проходит год, а страсть моя растёт.
И вот я при дворе, в столице, снова.
Приличный сельский парень, не урод;
и здесь почти что все обнять готовы.
У многих знаки боевых наград.
И я на всех с почтением и в спешке
без устали смотрел, уставив взгляд,
страшась взамен презрительной усмешки.
А вслед гордыня сердце затрясла.
Хотел добыть регалии и банты.
Сыграли роль сердечные дела.
Я начал демонстрировать таланты.
Пришёл успех. Свершился сладкий сон.
Я был украшен и превознесён.

George Gascoigne Sonnet III

And every year a world my will did deem,
Till lo! at last, to Court now am I come,
A seemly swain that might the place beseem,
A gladsome guest embraced by all and some.
Not there content with common dignity,
My wandering eye in haste (yea post post haste)
Beheld the blazing badge of bravery,
For want whereof I thought myself disgraced.
Then peevish pride puffed up my swelling heart,
To further forth so hot an enterprise;
And comely cost began to play his part
In praising patterns of mine own devise.
Thus all was good and might be got in haste,
To prink me up, and make me higher placed.

Джордж Гаскойн Сонет IV
(С английского).

Я был украшен и превознесён,
но слишком поздно - без толку в итоге.
Обильна снедь, а вкус не восхищён.
Надел котурны - не поднимешь ноги.
Они стучат, как сучья на дубу,
что в тряске оживляют оперенье,
вплоть до удара, что решит судьбу -
и, сбросив, обречёт их на гниенье.
Страдали фермы. Нужен был надзор.
Платил долги, что сделал в раздраженье.
А съёмщиков унёс, к несчастью, мор.
Не знал, кому препоручить именья.
Отдал всё то, что было, - до вершка.
Не смог насытить аппетит покупщика.

George Gascoigne Sonnet IV

To prink me up, and make me higher placed,
All came too late that tarried any time;
Piles of provision pleased not my taste,
They made my heels too heavy for to climb.
Methought it best that boughs of boistrous oak
Should first be shread to make my feathers gay,
Till at the last a deadly dinting stroke
Brought down the bulk with edgetools of decay.
Of every farm I then let fly a leaf
To feed the purse that paid for peevishnesss,
Till rent and all were fallen in such disease,
As scarce could serve to maintain cleanliness;
They bought the body, fine, farm, leaf, and land;
All were too little for the merchant's hand.

Джордж Гаскойн Сонет V
(С английского).

Не смог насытить аппетит покупщика.
Что ж, стал смелее проверять расчёты,
что предъявила жадная рука
за якобы свершённые работы.
Надеялся, что мне поможет Бог.
Я, не страшась потери, брал авансы
и долго веселился, сколько мог,
но не сумел свести свои балансы.
Делец-ловкач мне преподал урок.
Вскопавши напоказ участки грунта,
усердно выжимал мой кошелёк,
едва узнав, что в нём звенели фунты.
Нечастый случай. Просчитался плут.
Вердикт поставил справедливый Суд.

George Gascoigne Sonnet V

All were too little for the merchant's hand,
And yet my bravery bigger than his book;
But when this hot account was coldly scanned,
I thought high time about me for to look.
With heavenly cheer I cast my head aback
To see the fountain of my furious race,
Compared my loss, my living, and my lack
In equal balance with my jolly grace,
And saw expenses grating on the ground
Like lumps of lead to press my purse full oft,
When light reward and recompense were found,
Fleeting like feathers in the wind aloft.
These thus compared, I left the Court at large,
For why the gains doth seldom quit the charge.

Джордж Гаскойн Сонет VI
(С английского).

Вердикт поставил справедливый суд.
А чуть помедли я отдать именье,
не нужен был бы нудный лишний труд:
разбор бумажных груд и словопренье.
И поплыла во всю моя баржа,
чтоб уличить ничтожество в бесчестье, -
и строгий суд, законность сторожа,
не стал спешить упиться лживой лестью.
От спешки иногда выходит вред.
Спонтанные новинки часто хлипки.
Споткнёшься в танце - радости как нет.
Летя к приманке, погибают рыбки.
Так мой совет - не всё решать скорей.
Не торопитесь ! Нужно быть мудрей.

George Gascoigne Sonnet VI

For why the gains doth seldom quit the charge:
And so say I by proof too dearly bought,
My haste made waste; my brave and brainsick barge
Did float too fast to catch a thing of naught.
With leisure, measure, mean, and many moe
I mought have kept a chair of quiet state.
But hasty heads cannot be settled so,
Till crooked Fortune gave a crabbed mate.
As busy brains must beat on tickle toys,
As rash invention breeds a raw devise,
So sudden falls do hinder hasty joys;
And as swift baits do fleetest fish entice,
So haste makes waste, and therefore now I say,
No haste but good, where wisdom makes the way.

Джордж Гаскойн Сонет VII

Не торопитесь. Нужно быть мудрей.
Об этом говорит пример улитки.
(Штурмуют замок. Залпы батарей.
Доспехи сняты. Брошены пожитки).
Один солдат, ползком, не напрямик,
забрался вверх и стал героем в схватке;
но пал, подставив лоб, отважный Дик -
напрасно поспешил, как в лихорадке.
Заразный жар обычно зол и лих,
а как спадёт - всё мука, хоть иначе.
Борзые суки прытче всех других,
но, как у всех, щенята их незрячи.
Так мой совет - не всё решать скорей.
Не торопитесь ! Нужно быть мудрей.

George Gascoigne Sonnet VII

No haste but good, where wisdom makes the way,
For proof whereof behold the simple snail
(Who sees the soldier's carcass cast away,
With hot assault the Castle to assail)
By line and leisure climbs the wall,
And wins the turret's top more cunningly
Than doughty Dick, who lost his life and all
With hoisting up his head so hastily.
The swiftest bitch brings forth the blindest whelps;
The hottest Fevers coldest cramps ensue;
The nakedest need hath ever latest helps.
With Nevil then I find this proverb true,
That Haste makes waste, and therefore still I say,
No haste but good, where wisdom makes the way.

Сэр Александр Невиль (1544-1614) - учёный и автор ряда
трудов на латыни.

Барнэби Барнс Стихи . Цикл.

Барнэби Барнс Тёмная ночь
(С английского, пересказ).

Не мучь заботами, не досаждай мне;
не добивай, отчаянная ночь.
Я будто перекатываю камни.
Мои заботы не сбегают прочь...
И впредь я тоже буду петь хваленья
лишь ей, хоть в том пока не преуспел.
Она красой пленяет дух и зренье
и светом озаряет мой удел.
Но проявились проблески в туманах
и ясный месяц вспыхнул в небесах.
Забывши о своих душевных ранах,
теперь гоню терзания и страх.
И ночь сбежала. Больше не грозится.
Исчезла тьма. Взамен пришла денница.

Barnabe Barnes Dark Night! Black Image of my foul Despair!
Dark Night! Black Image of my foul Despair!
With grievous fancies, cease to vex my soul!
With pain, sore smart, hot fires, cold fears, long care!
(Too much, alas, this ceaseless stone to roll).
My days be spent in penning thy sweet praises!      
In pleading to thy beauty, never matched!
In looking on thy face! whose sight amazes
My Sense; and thus my long days be despatched.
But Night (forth from the misty region rising),
Fancies, with Fear, and sad Despair, doth send!      
Mine heart, with horror, and vain thoughts agrising.
And thus the fearful tedious nights I spend!
Wishing the noon, to me were silent night;
And shades nocturnal, turnted to daylight.
From "Parthenophil and Partenophe".


Барнэби Барнс (около 1569 - 1609) - английский поэт,

современник У.Шекспира, автор многочисленных сонетов,

мадригалов, элегий и од, объединённых в сборники "Партенофил и Партенофа" (1593) и "Божественная центурия духовных сонетов" (1595). Младший сын Ричарда

Барнса, епископа Дарема. Родился в Йоркшире, был студентом оксфордского колледжа Brosenose. Учёной степени не получил. Сведений о нём мало. Есть данные,

что он в 90-е гг. принял участие в военной экспедиции в

Нормандию - в поддержку французского короля Генриха IV.

  Барнэби Барнс "Короткий вздох..."
(Перевод с английского)

Короткий вздох - и шквал, валящий с ног;
а мы как пузырьки в потоках света.
То взглянет Смерть в обличии скелета,
то Солнце ободрит любой цветок.

Росой сверкает утром стебелёк,
а в полдень - сушь, всё жаром перегрето.
Вслед молнии взрывают лик планеты,
вселяя в Музу тысячи тревог.

То замолчит, то вновь грозит урчанье;

(Вариант: то тихий плеск, то яростный нахрап)
и волны мчат ухабом на ухаб;
а жизнь людей - спектакль, а не деянье.

Любой - лишь прах, недолговечный раб...
Все люди - как былинки в круговерти:
лишь родились - и ждут недолгой смерти.

Barnabe Barnes A Blast of Wind

A blast of wind, a momentary breath,
A wat'ry bubble symbolized with air,
A sun-blown rose, but for a season fair,
A ghostly glance, a skeleton of death;
A morning dew, pearling the grass beneath,
Whose moisture sun's appearance doth impair;
A lightning glimpse, a muse of thought and care,
A planet's shot, a shade which followeth,
A voice which vanisheth so soon as heard,
The thriftless heir of time, a rolling wave,
A show, no more in action than regard,
A mass of dust, world's momentary slave,
Is man, in state of our old Adam made,
Soon born to die, soon flourishing to fade.

From the sequence “The Divine Century of Spiritual Sonnets”.
В Интернете в 2008 г. опубликован образцовый перевод

сонета A Blast of Wind, сделанный Александром Лукьяновым.

Барнэби Барнс "Любовным песням положу предел..."
(Перевод с английского).

Любовным песням положу предел.
Игривой Музе в пакостном плюмаже
не дам порхать для утоленья блажи
красоток, мастериц греховных дел.

Я Музе крылья ангела надел.
Пусть, как они, возносится туда же,
где души видят райские пейзажи,
туда, где Купидон не мечет стрел.

Он - с факелом, зажжённым в преисподне,
в слащавых песнях прославляет грех.
Я ж помню про страдания Господни.

Я не желаю чувственных утех.
Пусть Херувим зажжёт во мне горенье
и Дух Святой пошлёт мне вдохновенье.

Barnabe Barnes "No more lewd lays of lighter loves I sing"

No more lewd lays of lighter loves I sing,
Nor teach my lustful muse abused to fly
With sparrows' plumes, and for compassion cry
To mortal beauties which no succor bring.
But my muse, feathered with an angel's wing,
Divinely mounts aloft unto the sky,
Where her love's subjects, with my hopes, do lie.
For Cupid's darts prefigurate hell's sting;
His quenchless torch foreshows hell's quenchless fire,
Kindling men's wits with lustful lays of sin
Thy wounds my cure, dear Savior! I desire,
To pierce my thoughts, thy fiery cherubin,
By kindling my desires true zeal t'infuse,
Thy love my theme, and Holy Ghost my muse!
From the sequence “The Divine Century of Spiritual Sonnets”.

Барнэби Барнс Взгляни в то зеркало...
(С английского).

В твоём правдивом зеркале видна
редчайшая из всех возможных граций,
с которой никакая не равна.
Красой твоей нельзя налюбоваться.
Но посмотри в то зеркало опять
и будь чуть-чуть добрей к моей печали.
Кто свёл меня с ума - легко понять:
всю силу чувств вложил я в пасторали.
Глянь в зеркало своё и вновь сравни
твою красу с моим безмерным горем.
Насколько тесно связаны они,
как страсть моя сродни с мятежным морем !
Краса и страсть ! Загадка - нет трудней:
которая из этих двух  сильней ?

Barnabe Barnes   Mistress! Behold, in this true speaking Glass
Mistress ! Behold, in this true speaking Glass,
Thy Beauty’s graces! of all women rarest!
Where thou may’st find how largely they surpass
And stain in glorious loveliness, the fairest.
But read, sweet Mistress! and behold it nearer!        
Pond’ring my sorrow’s outrage with some pity.
Then shalt thou find no worldly creature dearer,
Than thou to me, thyself, in each Love Ditty!
But, in this Mirror, equally compare
Thy matchless beauty, with mine endless grief!        
There, like thyself none can be found so fair;
Of chiefest pains, there, are my pains the chief.
Betwixt these both, this one doubt shalt thou find!
Whether are, here, extremest, in their kind?
From "Parthenophil and Parthenophe".

Барнэби Барнс   Будь рядом, Муза ! Помоги писать...
(С английского).

Будь рядом, Муза ! Помоги писать.
Всё жду, когда появится желанье.
Бумага и перо - как наказанье,
а мысль кипит и просится в тетрадь
затем, чтоб не молчать, а запылать.
Я - в горести, нуждаюсь в пониманье.
Покуда не сгорит моё страданье,
здесь, у огня, со мною рядом сядь.
Моя любовь не станет холоднее,
раз ты ко мне сочувствия полна,
но если вздумаешь меня забыть;
но если ты в душе мне не верна, -
никто б не оскорбил меня сильнее.
Но знай, что я тебе не стану мстить.

Barnabe Barnes Write! write! help! help, sweet Muse! and never cease!
Write! write! help! help, sweet Muse! and never cease!
In endless labours, pens and paper tire!
Until I purchase my long wished Desire.
Brains, with my Reason, never rest in peace!
Waste breathless words! and breathful sighs increase!      
Till of my woes, remorseful, you espy her;
Till she with me, be burnt in equal fire.
I never will, from labour, wits release!
My senses never shall in quiet rest;
Till thou be pitiful, and love alike!      
And if thou never pity my distresses;
Thy cruelty, with endless force shall strike
Upon my wits, to ceaseless writs addrest!
My cares, in hope of some revenge, this lesses.
From "Parthenophil and Parthenophe".

 Барнэби Барнс  Блаженство, где твоя обитель ?
(С английского).

Ответь, блаженство, где твоя обитель ?
Не там ли, где пасётся сельский скот,
в полях, где простоватый мирный житель
играет на свирели и поёт ?
Возможно, ты с небесною капеллой
объединилось в пламенной хвале
Создателю - и в облачности белой
поёшь от имени живущих на Земле ?
По разным храмам, где толпится паства,
ищу твои причальные столбы.
Кто до тебя мечтает достучаться,
туда приносят все свои мольбы.
Земля иль небеса твои причалы ?
Но здесь на прочный якорь ты не стало.

Barnabe Barnes Ah, Sweet Content, Where Is Thy Mild Abode?
Ah, sweet Content, where, is thy mild abode?
Is it with shepherds and light-hearted swains,
Which sing upon the downs and pipe abroad,
Tending their flocks and cattle on the plains?
Ah, sweet Content, where dost thou safely rest?      
In heaven with angels which the praises sing
Of him that made and rules at his behest
The minds and hearts of every living thing?
Ah, sweet Content, where doth thine harbour hold?
Is it in churches with religious men      
Which please the gods with prayers manifold,
And in their studies meditate it then?
Whether thou dost in heaven, or earth appear,
Be where thou wilt, thou wilt not harbour here!
Fron "Parthenophil and Parthenophe".


Барнэби Барнс Оплот надежды...
(С английского).

Оплот надежды, прочная опора,
твердыня духа, каменный заслон,
спасающий народы бастион,
защитник от безумия и вздора,
от голода, нужды, вражды и мора;
создавший нас и давший нам закон,
Властитель мира до конца времён !
К Тебе мы обращаем наши взоры.
Меня не увлекут другие боги.
Ты стал мне светочем на всех путях.
Я с войском, что, не ведая тревоги,
победно мчит на белых скакунах
сквозь впадины и горные отроги
по выбранной Тобой для нас дороге.

Barnabe Barnes "Fortress of hope, anchor of faithful zeal"


Fortress of hope, anchor of faithful zeal,
Rock of affiance, bulwark of sure trust,
In whom all nations for salvation must
Put certain confidence of their souls' weal:
Those sacred mysteries, dear Lord, reveal
Of that large volume, righteous and just.
From me, though blinded with this earthly dust
Do not those gracious mysteries conceal;
That I by them, as from some beamsome lamp,
May find the bright and right direction
To my soul, blinded, marching to that camp
Of sacred soldiers whose protection
He that victorious on a white horse rideth
Taketh, and evermore triumphant guideth.
From the sequence "The Divine Century of Spiritual Sonnets".

Барнэби Барнс Рассудок мой устал от огорчений...
(С английского).

Рассудок мой устал от огорчений.
О Муза, хроникёр моих скорбей !
Твои глаза за мною зря следят:
два сторожа - фонтаны подозрений.
Язык твердит - глашатай обвинений, -
что не люблю (в чём я не виноват).
Во мне не сердце - пламенный очаг.
Всегда любовь к тебе одной храня,
оно не ищет прочих увлечений.
Оно росло и зрело только так.
В нём вечный жар любовного огня -
его выковывал Господень гений...
Листву б легчайший ветер разметал,
а сердце - неподатливый металл.

Barnabe Barnes "This careful head, with divers thoughts distressed"

This careful head, with divers thoughts distressed,
My fancy's chronicler, my sorrow's muse;
These watchful eyes, whose heedless aim I curse,
Love's sentinels, and fountains of unrest;
This tongue still trembling, herald fit addressed
To my love's grief (than any torment worse);
This heart, true fortress of my spotless love,
And rageous furnace of my long desire:
Of these, by nature, am I not possessed,
Though nature their first means in me did move.
But thou, dear sweet, with thy love's holy fire,
My head grief's anvil made, with cares oppressed;
Mine eyes, a spring; my tongue, a leaf, wind-shaken;
My heart, a wasteful wilderness forsaken.
From "Parthenophil and Parthenophe".


Барнэби Барнс Сжигай меня...
(С английского).

Сжигай меня, обдай желанным жаром,
чей дым милей, чем ладан, для меня.
Взбодри мой разум. Приучай к ударам,
построже всё, что делаю ценя.
Твори всё то, что хочешь, Партенофа.
Дразни, пытай, ошпаривай, позорь.
Заткни свой слух. Не слушай эти строфы.
Убей. На что угодно подзадорь.
Твой взор бросает огненные стрелы,
чтоб те вонзались в цель, животворя,
лишь исцеляя, раненое тело.
Взгрустнув, ты - ночь. Смеёшься, ты - заря.
Сжигай меня ! Измучай, издеваясь.
Но я, служа красе твоей, не каюсь.

Barnabe Barnes "Burn on, sweet fire, for I live by that fuel"

Burn on, sweet fire, for I live by that fuel
Whose smoke is as an incense to my soul.
Each sigh prolongs my smart. Be fierce and cruel,
My fair Parthenophe. Frown and control,
Vex, torture, scald, disgrace me. Do thy will!
Stop up thine ears; with flint immure thine heart,
And kill me with thy looks, if they would kill.
Thine eyes, those crystal phials which impart
The perfect balm to my dead-wounded breast,
Thine eyes, the quivers whence those darts were drawn
Which me to thy love's bondage have addressed;
Thy smile and frown, night-star and daylight's dawn,
Burn on, frown on, vex, stop thine ears, torment me!
More, for thy beauty borne, would not repent me.
From "Parthenophil and Parthenophe".

Барнэби Барнс Отдай мне Сердце...
(С английского).

Отдай мне Сердце ! Не держи в неволе.
Мне без Него нет жизни и пути.
(Пока в плену, так в Сердце и прочти:
спокойно ли ? Не тяжко ли в недоле ?
И как привыкло к поднадзорной роли ?
Легко ли жить всё время взаперти ?).
Ах, Сердце ! Пусть всё станет, как сначала.
Будь вновь моим, как мы привыкли встарь.
Как мне на то умение найти ?
Лишь вспомни, как тогда торжествовало.
Не нужен был судебный секретарь.
Вернись ко мне: ведь Сердце - Ты сама.
И пристав ни к чему, ни пономарь.
Виню Тебя и жду, сходя с ума !

Barnabe Barnes Give me my Heart! For no man liveth heartless!
GIVE me my Heart! For no man liveth heartless!
And now deprived of heart, I am but dead,
(And since thou hast it; in his tables read!
Whether he rest at ease, in joys and smartless?
Whether beholding him, thine eyes were dartless?      
Or to what bondage, his enthralment leads?)
Return, dear Heart! and me, to mine restore!
Ah, let me thee possess! Return to me!
I find no means, devoid of skill and artless.
Thither return, where thou triumphed before!      
Let me of him but repossessor be!
And when thou gives to me mine heart again;
Thyself, thou dost bestow! For thou art She,
Whom I call Heart! and of whom, I complain.
From "Parthenophil and Parthenophe", 47

Джон Драйден В память мистера Олдхема и другое

Джон Драйден В память мистера Олдхема*
(С английского).

Прощай ! Хоть ведом ты не всем вокруг,
но с давних пор соратник мой и друг.
Единые в баталиях и штормах,
мы выплавлены в двух похожих формах.
В настрое наших лир был тот же звук.
Мы презирали дурней и ворюг.
Один предел нам виделся с начала,
но младший вдруг уже достиг финала.
Так Нис** застрял в лесу, спеша на зов,
а друг уже погиб в руках врагов.
Ты столько сделал - пребольшая лавка !
Когда б не умер, вышла бы прибавка.
В родной язык ты внёс бесценный вклад,
но не было тебе за то услад.
Да ты и не просил их за сатиру,
за жгучесть фраз, за дерзностную лиру.
Обида, хоть не частая отнюдь,
когда желали напрочь оттолкнуть
твои стихи, не выказав вниманья,
как к выкладке плодов до созреванья,
ища в них только сладкого звучанья...

Итак прощай ! Как видно, Рок хотел,

чтоб рано умер новый наш Марцелл***.

(Забракованный вариант:
Итак прощай ! Хочу, чтоб каждый знал,
что нас покинул новый Марциал*** ).
Ты должен быть увит и лавром и плющом,
но ночь накрыла траурным плащом.

John Dryden To the Memory of Mr Oldham*

Farewell, too little and too lately known,
Whom I began to think and call my own;
For sure our souls were near ally'd; and thine
Cast in the same poetic mould with mine.
One common note on either lyre did strike,
And knaves and fools we both abhorr'd alike:
To the same goal did both our studies drive,
The last set out the soonest did arrive.
Thus Nisus** fell upon the slippery place,
While his young friend perform'd and won the race.
Of early ripe! to thy abundant store
What could advancing age have added more?
It might (what nature never gives the young)
Have taught the numbers of thy native tongue.
But satire needs not those, and wit will shine
Through the harsh cadence of a rugged line.
A noble error, and but seldom made,
When poets are by too much force betray'd.
Thy generous fruits, though gather'd ere their prime
Still show'd a quickness; and maturing time
But mellows what we write to the dull sweets of rhyme.
Once more, hail and farewell; farewell thou young,
But ah too short, Marcellus*** of our tongue;
Thy brows with ivy, and with laurels bound;
But fate and gloomy night encompass thee around.

*Джон Олдхем (1653-1683) - английский поэт-сатирик, переводчик Ювенала.
Учился в Оксфорде. Резко отзывался о католиках, в том числе об иезуитах.
Его творчество с высокой похвалой, помимо Джона Драйдена, оценили
граф Рочестер и другие поэты, их современники.
**Нис - юный самоотверженный воин, сопровождавший Энея во время его странствий
и войн с италиками. О его гибели рассказывается в "Энеиде" Вергилия.
***Казалось логичным, что Джон Драйден должен был сравнить своего друга поэта с кем-то из знаменитых поэтов прошлого, например эпиграммиста Марциала, но по ошибке упомянул кого-то из знаменитой римской семьи Марцеллов. Сведущие коимментаторы, в том числе А.Лукьянов сообщают, что никакой ошибки Джон Драйден не сделал. Он имел в виду не поэта, а молодого Марка Клавдия Марцелла, (42 г. до н.э. -23 г. до н.э.),  племянника императора Августа. Тот всерьёз рассматривался Августом в качестве преемника будущего императора Октавиана. На беду Марк Клавдий Марцелл умер совсем молодым. Ранняя смерть  царственного юноши представилась Драйдену аналогом судьбы его ещё не раскрывшего всех своих способностей молодого друга поэта Джона Олдхема.

Джон Драйден Прощай, неблагодарный предатель !
(С английского).

Прощай, забывший обещанья !
Прощай, дикарь, несущий бредь !
И пусть невинные созданья
таким, как ты, не верят впредь.
Восторг от рокового шага
не передать, слаба бумага.
Но лишь на краткий миг то благо,
а дальше хочется сгореть.

Ты смог так ловко обмануть:
молил страдальца пожалеть...
Добился своего - и в путь,
а жертва уж попалась в сеть.
Хоть сетуй - никакого смысла.
Судьба на ниточке повисла.
Недолгое блаженство скисло...
Другого не любить мне впредь.

Ты клялся страстно, но притворно -
мечтая призом овладеть,
а, выиграв, исчез проворно
и стал бессовестно свистеть.
Своё сокровище нам надо
вручить достойному награды.
Когда ж лишь смерть для нас отрада,
тогда милее умереть.

John Dryden Farwell, Ungrateful Traitor

Farwell, ungrateful traitor,
Farewell my perjured swain,
Let never injured creature
Believe a man again.
The pleasure of possessing
Surpasses all expressing,
But 'tis too short a blessing,
And love too long a pain.

'Tis easy to deceive us
In pity of your pain,
But when we love you leave us
To rail at you in vain.
Before we have descried it,
There is no bliss beside it,
But she that once has tried it
Will never love again.

The passion you pretended
Was only to obtain,
But when the charm is ended
The charmer you disdain.
Your love by ours we measure
Till we have lost our treasure,
But dying is a pleasure,
When living is a pain.

Джон Драйден Спокойный вечер
(С английского).

Спокойный вечер. Небо было чистым.
Пришёл Аминтас, вслед за ним и я.
Весна влекла цветением душистым
и сладострастным пеньем соловья.
Заслушалась. Он лёг, вздыхая, рядом.
Казалось, в нём кузнечные меха.
Я разразилась озорным каскадом:
рассыпала своё ха-ха-ха-ха.

Он покраснел, унял избыток пыла.
Слегка притих, отпрянув от меня.
Но я его улыбкой подбодрила.
Добавила ему чуток огня.
Он вскрикнул: "Сильвия ! Умру от муки.
Не будь жестокой. Не свершай греха".
Уже к моей груди придвинул руки -
и слышит вновь моё ха-ха-ха-ха.

Он съёжился, испуганный до дрожи.
Мне стало жаль столь робкого юнца.
Шепнула: "Нет здесь никого, похоже".
Щекой коснулась до его лица.
Он стал смелее, встретив пониманье.
Мы не заметили прихода пастуха.
Он нас увидел посреди лобзанья -
и грянуло его ха-ха-ха-ха.

John Dryden Calm was the even, and clear was the sky.  
Song: from "An Evening's Love".

Calm was the even, and clear was the sky,
     And the new budding flowers did spring,
When all alone went Amyntas and I
     To hear the sweet nightingale sing;
I sate, and he laid him down by me;
     But scarcely his breath he could draw;
For when with a fear, he began to draw near,
     He was dash'd with A ha ha ha ha!
He blush'd to himself, and lay still for a while,
     And his modesty curb'd his desire;
But straight I convinc'd all his fear with a smile,
     Which added new flames to his fire.
O Silvia, said he, you are cruel,
     To keep your poor lover in awe;
Then once more he press'd with his hand to my breast,
     But was dash'd with A ha ha ha ha !

I knew 'twas his passion that caus'd all his fear;
     And therefore I pitied his case:
I whisper'd him softly, there's nobody near,
     And laid my cheek close to his face:
But as he grew bolder and bolder,
     A shepherd came by us and saw;
And just as our bliss we began with a kiss,
     He laugh'd out with A ha ha ha ha!

Джон Драйвен Эпитафия на гробнице сэру Пэлмсу Фэрборну в Вестминстерском аббатстве.
(С английского).

Под мрамором лежит твой прах:
примером нам, врагам - на страх.
Ты - символ, берегущий города.
О Фэрборн, чья душа горда,
хоть и не минула беда.
Живой и мёртвый, ты - святыня,
защитник вверенной твердыни.
Ты с турками, попав на Крит,
сражался как достойный бритт.
Твой меч знаком упрямым маврам.
Отвага увенчалась лавром.
Ты с юности привык к литаврам.
И юность, и цветенье лет
в твоей судьбе - один сюжет,
где над тобой был горний свет,
и Доблесть процвела в эфире,
как пламя в вышине, - лишь шире.
И ты стал свят в своём мундире.
Ещё неведом генерал,
чтоб так же доблестно он пал
и за кого бы так же мстили:
вслед тысячи врагов сразили...
Лишь скорбной памятью жива,
гробницу возвела вдова.

John Dryden Epitaph on Sir Palmes Fairborne's Tomb in Westminster Abbey.

Yee sacred reliques which your marble keepe,
Heere undisturb'd by warrs, in quiet sleepe;
Discharge the trust which when it was below
Fairborne's disdaunted [originally undaunted] soul did undergoe:
And be the towns Palladium from the foe.
Alive and dead these walls he will defend:
Great actions great examples must attend.
The Candian siege his early valour knew;
Where Turkish blood did his young hands imbrew:
From thence returning with deserv'd applause,
Against ye Moores his well-fleshed sword he draws
The fame, the courage, and the fame ye cause.
His youth and age, his life and death combine:
As in some great and regular design,
All of a piece, throughout, and all divine.
Still neerer heaven his vertue shone more bright
Like rising flames expanding in their height;
The Martyrs glory crown'd ye souldiers fight.
More bravely British Generall never fell:
Nor Generall's death was e're revenged so well.
Which his pleas'd eyes beheld before their close,
Follow'd by thousand victims of his foes.
To his lamented losse for times to come,
his pious widowe consecrates this tomb."

Пэлмс Фэрнборн (1644-1680) - с юных лет служил профессиональным наёмником,"солдатом удачи", в частности воевал против турок во время осады Кандии, служил в британских войсках в Северной Африке. Дуэлянт. Поднимался в чинах. Был введён в рыцарское достоинство. В 1680 г. стал начальником гарнизона в Танжере. 24 октября 1680 г. был убит мавританской пулей.!

Джон Драйден "Жизнь - обманщица" и др.

Джон Драйден Жизнь - обманщица
(С английского).

Смотрю на жизнь, какая та плутовка:
манит мечтой - пустышкой дразнит ловко.
Простак храбрится: "Вновь не обманусь".
А жизнь готовит новенькую гнусь:
и лжёт, и всё сулит благоволенье;
побАлует - и ввергнет в разоренье.
Увы ! Былые годы не вернёшь
и будешь рад тому, что сбережёшь.
Жизнь ставит всевозможные помехи -
среди обломков нелегки успехи.
Мечтал об алхимическом богатстве -

а в старости пора с котомкой знаться.

Вариант 6-й строки:

чуть приласкав, повергнет в разоренье,

John Dryden  Life a Cheat

When I consider life, 'tis all a cheat;
Yet, fooled with hope, men favour the deceit;
Trust on, and think to-morrow will repay:
To-morrow's falser than the former day;
Lies worse; and while it says, we shall be blessed
With some new joys, cuts off what we possessed.
Strange cozenage! none would live past years again,
Yet all hope pleasure in what yet remain;
And, from the dregs of life, think to receive
What the first sprightly running could not give.
I'm tired with waiting for this chemic gold,
Which fools us young, and beggars us when old.


Джон Драйден Гимн на канун дня Святого Иоанна
(С английского).

Пророк из леса ! Эхом неустанным
звучит тебе хвала над Иорданом,
и песни в честь тебя под небеса
с любовью шлют земные голоса.

Приплыл гонец с Олимпа с хитрым планом:
узнать, что ты вещал израильтянам,
и разузнать весь перечень чудес,
что ты вершил по манию небес.

Он слушал и дивился всё сильнее,
а сам нёс толпам только ахинею.
Лишь ты касался глубины сердец,
как будто речь ведёт сам Бог Отец.

В пустыне, в чащах горного отрога,
уверовал ты в истинного Бога.
Когда явился Божий Сын в наш свет,
ты мог с им обсуждать любой секрет.

Hymn For St. John's Eve

O sylvan prophet! whose eternal fame
Echoes from Judah's hills and Jordan's stream;
The music of our numbers raise,
And tune our voices to thy praise.

A messenger from high Olympus came
To bear the tidings of thy life and name,
And told thy sire each prodigy
That Heaven designed to work in thee.

Hearing the news, and doubting in surprise,
His falt'ring speech in fettered accent dies;
But Providence, with happy choice,
In thee restored thy father's voice.

In the recess of Nature's dark abode,
Though still enclosed, yet knewest thou thy God;
Whilst each glad parent told and blessed
The secrets of each other's breast.

Джон Драйден Троил и Крессида*
(С английского).

Будь стойким без упрёка,
не стань игрушкой рока.
Блаженна ль жизнь, когда любовь уйдёт ?
Нет ! Хоть любовь всю ночь не даст покоя,
хотя весь день заботами гнетёт -
но даст нам наслаждение такое,
что в час с души слетает всякий гнёт.

Оценят ли высоко ?
Осудят ли жестоко ?
За миг свиданья нужно пострадать.
Любовникам не помнятся мученья.
Им хочется томиться и вздыхать.
Они упрямо сносят огорченья
в надежде стать счастливыми опять.

John Dryden Troilus And Cressida*

Can life be a blessing,
Or worth the possessing,
Can life be a blessing if love were away?
Ah no! though our love all night keep us waking,
And though he torment us with cares all the day,
Yet he sweetens, he sweetens our pains in the taking,
There's an hour at the last, there's an hour to repay.

In ev'ry possessing,
The ravishing blessing,
In ev'ry possessing the fruit of our pain,
Poor lovers forget long ages of anguish,
Whate'er they have suffer'd and done to obtain;
'Tis a pleasure, a pleasure to sigh and to languish,
When we hope, when we hope to be happy again.

*Троил и Крессида - герои целого ряда средневековых сочинений на тему
Троянской войны. Среди этих сочинений новелла Боккаччо и большая блестящая
поэма Джеффри Чосера. Всемирную известность эти литературные герои приобрели благодаря пьесе Шекспира, которая одновременно соединяет в себе черты исторического повествования, трагедии и комедии.
Эта пьеса, впервые поставленная в Лондоне в1602 г.,  опублиеована в русских переводах
А.Фёдорова (1903 г.); Л.С.Некора (1949 г.); Татьяны Гнедич (1959 г.) и
Александра Владимировича Флори (2008 г.).

 Троил - молодой неопытный в любви царевич, сын царя Приама, один из младших братьев Гектора. Он беззаветно влюблён в красавицу Крессиду и добивается взаимности, благодаря помощи её дяди Пандара. Крессида - молодая вдова, дочь жреца Калхаса. Жрец бежит из осаждённой Трои в греческий стан. Греки берут в плен одного из Троянских вождей Антенора. Калхас предлагает грекам отпустить пленника в обмен на его дочь. За Крессидой является один из вождей греков Диомед. Крессида - как податливая жертва обстоятельств - вынуждена признать его своим новым избранником.
Стихотворение Джона Драйдена ничего об этом не рассказывает, но написано под впечатлением Шекспировской пьесы.

Джон Драйден Скрытое пламя
(С английского).

Во мне огонь; он сердце опалил,
но хоть и жгуч, да дорог мне и мил.
Всегда во мне, и днями и ночами.
Скорей умру, чем загашу то пламя.

А друг не знает. Тайна заперта.
Не выдадут глаза. Смолчат уста.
Я не вздыхаю. Прячу боль и слёзы.
И льются капли - как роса на розы.

Уж сердце стало таять как смола,
и скоро страсть сожжёт меня дотла.
Не даст ли вера мне успокоенье ?
А пламя не унять ни на мгновенье.

Ловлю в его глазах отрадный свет.
Пока молчу, не страшно что в ответ.
В итоге, затаившись. онемела...
Не упаду, раз рваться вверх не смела.

John Dryden Hidden Flame

I feed a flame within, which so torments me  
That it both pains my heart, and yet contents me:  
'Tis such a pleasing smart, and I so love it,  
That I had rather die than once remove it.  
Yet he, for whom I grieve, shall never know it;          
My tongue does not betray, nor my eyes show it.  
Not a sigh, nor a tear, my pain discloses,  
But they fall silently, like dew on roses.  
Thus, to prevent my Love from being cruel,  
My heart 's the sacrifice, as 'tis the fuel;  
And while I suffer this to give him quiet,  
My faith rewards my love, though he deny it.  
On his eyes will I gaze, and there delight me;  
While I conceal my love no frown can fright me.  
To be more happy I dare not aspire,  
Nor can I fall more low, mounting no higher.     

Джон Драйден    Грёзы
(С английского).

Мечты нам мало говорят о фактах.
Все грёзы - вроде пантомим в антрактах.
В них несусветный кавардак:
то царский двор, то сбор бродяг.
И лёгкий дым и тот, что дует жутко -
потом все вместе нас лишат рассудка.
Приснятся монстры: целые стада,
каких нигде не будет никогда.
Случается, что что-то из былого,
крутясь в мозгу, припомнится нам снова.
Вдруг сказку няньки можем мы опять,
став взрослыми за истину признать.
Заснув, свои дела решаем ночью
да хвастаемся вымышленною мочью.
Так гончая во сне рвёт зверя в клочья.
В итоге: что ни сон, любой - химера:
абсурдны - в меру или свыше меры.
John Dryden Dreams

Dreams are but interludes which Fancy makes;
When monarch Reason sleeps, this mimic wakes:
Compounds a medley of disjointed things,
A mob of cobblers, and a court of kings:
Light fumes are merry, grosser fumes are sad;
Both are the reasonable soul run mad;
And many monstrous forms in sleep we see,
That neither were, nor are, nor e'er can be.
Sometimes forgotten things long cast behind
Rush forward in the brain, and come to mind.
The nurse's legends are for truths received,
And the man dreams but what the boy believed.
Sometimes we but rehearse a former play,
The night restores our actions done by day;
As hounds in sleep will open for their prey.
In short, the farce of dreams is of a piece,
Chimeras all; and more absurd, or less.

Джон Драйден Майская Королева
(С английского).

Под танцы и весёлые напевы
для назначенья Майской Королевы,
как полагалось каждый год,
собрался весь девичий хоровод.
Филлиду выбрали, а та - нежданно -
гирлянды не берёт, не видя Пана.

Впрямь, Пан-флейтист не появился что-то,
и Граций не было, и не было Эрота.
Любезный бог всех сладостных страстей
сломал свой лук. Ему не до затей.
Ручается отставить всё веселье,
пока не будет Пана со свирелью.

Остыньте, пастухи. Прервите праздник,
раз до поры стал кислым бог-проказник.
Но тот, кто до девичьих чар охоч,
обняв наяду, кинь свой посох прочь.
Украсит миртом краше ожерелья...
А Пан придёт - взбодрит не хуже зелья.

(И вновь начнутся танцы перед троном:
пастушки - в белом, пастухи - в зелёном).

John Dryden Beautiful Lady of the May

A quire of bright beauties in spring did appear,
To choose a May-lady to govern the year;
All the nymphs were in white, and the shepherds in green,
The garland was given, and Phillis was queen;
But Phillis refused it, and sighing did say,
I'll not wear a garland while Pan is away.

While Pan and fair Syrinx are fled from our shore,
The Graces are banished, and Love is no more:
The soft god of pleasure that warmed our desires
Has broken his bow, and extinguished his fires,
And vows that himself and his mother will mourn,
Till Pan and fair Syrinx in triumph return.

Forbear your addresses, and court us no more,
For we will perform what the Deity swore:
But, if you dare think of deserving our charms,
Away with your sheephooks, and take to your arms;
Then laurels and myrtles your brows shall adorn,
When Pan and his son and fair Syrinx return.  

Джон Дпайден  Песенка
(С английского).

Аминтас лёг на землю, плача
всерьёз, не то играя роль.
Вздыхал, твердя про неудачу;
звал Хлою, чтоб смягчила боль.
"Прильни к устам, своих не пряча
и облегчи мою юдоль !"

Страдал, твердя про неудачу;
звал Хлою, чтоб смягчила боль.
"Люблю, напрасно время трачу.
Ведь я не щёголь, просто голь.
Но улыбнись мне, губ не пряча;
и облегчи мою юдоль !"

А Хлоя думает иначе
и нежно шепчет: "Ты - король".
И шутит: "Вот ведь незадача,
что страсть тебе приносит боль.
Целуй меня. Я губ не прячу.
Я облегчу твою юдоль".

"Ты верным чувством всех богаче.
Ты хочешь ласки - что ж, изволь !
Ты любишь жизнь, а я - тем паче.
А смерть подальше отфутболь.
Целуй меня. Я губ не прячу
и облегчу твою юдоль".

John Dryden Roundelay

Chloe found Amyntas lying,
All in tears, upon the plain,
Sighing to himself, and crying,
Wretched I, to love in vain!
Kiss me, dear, before my dying;
Kiss me once, and ease my pain.

Sighing to himself, and crying,
Wretched I, to love in vain!
Ever scorning, and denying
To reward your faithful swain.
Kiss me, dear, before my dying;
Kiss me once, and ease my pain.

Ever scorning, and denying
To reward your faithful swain.---
Chloe, laughing at his crying,
Told him, that he loved in vain.
Kiss me, dear, before my dying;
Kiss me once, and ease my pain.

Chloe, laughing at his crying,
Told him, that he loved in vain;
But, repenting, and complying,
When he kissed, she kissed again:
Kissed him up, before his dying;
Kissed him up, and eased his pain.

Джон Драйден " Счастливец" и др.

Джон Драйден   Счастливец
(С английского).

Блажен познавший высшую ступень
отрады  в свой счастливый день.
Он скажет в тот редчайший раз:
"Грядущее темно, но я живу сейчас !
Будь сушь, будь грязь ! Пусть дождь, пусть зной !
Та радость, что познал, теперь навек со мной.
Над прошлым даже Небеса, и те, не властны.
Так кто ж отнимет день, что прожит мной прекрасно ?"

John Dryden Happy the man...

Happy the man, and happy he alone,
He who can call today his own:
He who, secure within, can say,
Tomorrow do thy worst, for I have lived today.
Be fair or foul or rain or shine
The joys I have possessed, in spite of fate, are mine.
Not Heaven itself upon the past has power,
But what has been, has been, and I have had my hour.


1.Джон Драйден (1631-1700) - английский поэт, драматург, критик, баснописец.

2. Приведённое стихотворение, в разное время удачно и точно переведено

А.В.Лукьяновым и А.В.Флорей.

Джон Драйден   Загадка

(С английского).

 Грек, итальянец, следом англичанин -
восторг от их творений непрестанен.
Грек был отмечен мудростью отменной.
Второй был тоже признан всей Вселенной.
Природа, вечно умножая силы, -
всю мощь тех Первых в Третьего вложила.

John Dryden   Тrivia Question

Three poets, in three distant ages born
Greece, Italy, and England did adorn.
The first in loftiness of thought surpassed,
The next in majesty, in both the last:
The force of Nature could no farther go;
To make a third, she joined the former two.

В "Загадке", по всей видимости, говорится о Гомере, Вергилии и Мильтоне.

Джон Драйден Пленительная красота
(С английского).

В тебе небесное начало.
К тебе влекла меня мечта.
Я дрался, чтоб чужой не стала

пленительная красота.

Удача пособляет принцам,
ведущим битву за успех.
Сердца становятся гостинцем
тому, кто бесшабашней всех.

Но, проиграв своё сраженье,
 чтоб взять реванш и смыть позор,

соперник мой без промедленья

готовит новый трудный спор.

Как знать, не сделает ли трусом
меня моя святая страсть,
как всех вокруг сочту я гнусом,
решившим милую украсть ?

John Dryden * * *

You charm'd me not with that fair face
Though it was all divine:
To be another's is the grace,
That makes me wish you mine.

The Gods and Fortune take their part
Who like young monarchs fight;
And boldly dare invade that heart
Which is another's right.

First mad with hope we undertake
To pull up every bar;
But once possess'd, we faintly make
A dull defensive war.

Now every friend is turn'd a foe
In hope to get our store:
And passion makes us cowards grow,
Which made us brave before. 


Как выяснилось, это стихотворение более удачно и верно уже давно было переведено


Джон Драйден Прекрасная иностранка. Песня.
С английского).

Красой ты губишь мой покой,
в тебе ж тревоги никакой.
Пришла, так с самого начала
моей властительницей стала.
Побывши рядом день-другой,
обвит цепочкою тугой,
и сердце стало жарче биться
в надежде ближе подступиться.
Твои улыбка или взгляд
победоноснее армад.
Будь с войском - войско одолеем,
тебя ж  почтим и возлелеем.
От магии в твоих глазах
в сердцах окрест и страсть и страх.
Ты сразу каждого пленила.
Покинув, лучше б всех убила.

John Dryden The Fair Stranger. A Song

Happy and free, securely blest,
No beauty could disturb my rest;
My amorous heart was in despair
To find a new victorious fair:
Till you, descending on our plains,
With foreign force renew my chains;
Where now you rule without control,
The mighty sovereign of my soul.
Your smiles have more of conquering charms,
Than all your native country's arms;
Their troops we can expel with ease,
Who vanquish only when we please.
But in your eyes, O! there's the spell!
Who can see them, and not rebel?
You make us captives by your stay;
Yet kill us if you go away.

Джон Драйден Счастливый миг
(С английского).

Как сердце ни страдает, всё едино:
пока в уме, её я не покину.
Она нежна и прелести полна,
когда со мной, и Смерть мне не страшна.
Достаточно сочувственного взгляда -
и прочь тоска; и вновь в душе отрада.
Когда грущу, страдая от обид,
меня её улыбчивость бодрит.

Гоня печаль, терзающую круто,
она дарит счастливые минуты.
Хотя года уж старили меня,
мы без блаженства не жили ни дня.
От дряхлости спасала оборона
за дверью под охраной Купидона.
Хоть время мчит и Смерть уж у ворот,
Любовь при нас - пока живём, не мрёт.

John Dryden One Happy Moment

NO, no, poor suff'ring Heart, no Change endeavour,
Choose to sustain the smart, rather than leave her;
My ravish'd eyes behold such charms about her,
I can die with her, but not live without her:
One tender Sigh of hers to see me languish,
Will more than pay the price of my past anguish:
Beware, O cruel Fair, how you smile on me,
'Twas a kind look of yours that has undone me.

Love has in store for me one happy minute,
And She will end my pain who did begin it;
Then no day void of bliss, or pleasure leaving,
Ages shall slide away without perceiving:
Cupid shall guard the door the more to please us,
And keep out Time and Death, when they would seize us:
Time and Death shall depart, and say in flying,
Love has found out a way to live, by dying.

Джон Драйден  Песня о юной леди, покинувшей город весной
(С английского).

От зимних бурь где снег, где лёд.
весенний месяц - без цветенья.
Какой-то сумасшедший год.
И птицы не заводят пенья.
Всё дело в Хлое: где она,
туда умчалась и весна.

Нет Хлои - тяжкая беда.
Влюблён - и  нет другой отрады.
Была и скрылась - ни следа.
Меня терзают муки ада,
а дар спасать от лютых ран
одной моей беглянке дан.

О Бог Любви, творец Лица,
что крепче и сильнее Веры
умеет покорять сердца,
красуясь свыше всякой меры ! -
Зачем не поступил мудрей:
не сделал Хлою чуть добрей ?

Когда войдёт в священный храм,
где тьма молельщиков простёрта,
пусть мёртвых воскрешает там,
неважно кто какого сорта.
И я бы тоже быть хотел
меж оживлённых Хлоей тел.

(пред нею лёжа весь в крови
во имя торжества любви).

John Dryden
 A Song To A Fair Young Lady Going Out Of Town In The Spring

Ask not the cause why sullen spring
So long delays her flowers to bear;
Why warbling birds forget to sing,
And winter storms invert the year;
Chloris is gone, and Fate provides
To make it spring where she resides.

Chloris is gone, the cruel fair;
She cast not back a pitying eye;
But left her lover in despair,
To sigh, to languish, and to die:
Ah, how can those fair eyes endure
To give the wounds they will not cure!

Great god of love, why hast thou made
A face that can all hearts command,
That all religions can invade,
And change the laws of every land?
Where thou hadst plac'd such pow'r before,
Thou shouldst have made her mercy more.

When Chloris to the temple comes,
Adoring crowds before her fall;
She can restore the dead from tombs,
And ev'ry life but mine recall.
I only am by love designed
To be the victim for mankind.


Джон Драйден Как сладка любовь
(С английского).

С восторгом, с молодою страстью,
в любви лишь прелести ценя,
впервые познаём мы счастье
от жгучести её огня.
Любовь - источник наслажденья,
с которым нет ни в чём сравненья.

Сплетаемые крепче руки -
опора любящим сердцам.
Где двое слёзы льют в разлуке -
они целительный бальзам,
а не сгодится для леченья -
поможет облегчить успенье.

Любовь и время нам охотно
вручают ценные дары.
Любовники живут вольготно,
но, к сожаленью, - до поры.
Потом скупеют доброхоты -
бедней становятся щедроты.

Любовь с речным разливом схожа:
сперва вздувается поток;
бушует, всякого тревожа;
потом уходит в должный срок.
А в старости все наводненья -
лишь слякоть и недоуменье.

John Dryden  Ah, how sweet is to love...

Ah, how sweet it is to love!
Ah, how gay is young Desire!
And what pleasing pains we prove
When we first approach Love's fire!
Pains of love be sweeter far
Than all other pleasures are.

Sighs which are from lovers blown
Do but gently heave the heart:
Ev'n the tears they shed alone
Cure, like trickling balm, their smart:
Lovers, when they lose their breath,
Bleed away in easy death.

Love and Time with reverence use,
Treat them like a parting friend;
Nor the golden gifts refuse
Which in youth sincere they send:
For each year their price is more,
And they less simple than before.

Love, like spring-tides full and high,
Swells in every youthful vein;
But each tide does less supply,
Till they quite shrink in again:
If a flow in age appear,
'Tis but rain, and runs not clear.

Джон Драйден    О души без небесного огня !...
(С английского).

О души без пламени чистых небес,
в чьих жирных умах лишь земной интерес !
Вы бодро и нагло приходите в храм
с претензией, будто угодны Богам.

John Dryden * * *

O souls, in whom no heavenly fire is found,
Fat minds, and ever grovelling on the ground!
We bring our manners to the blest abodes,
And think what pleases us must please the Gods.

Джон Драйден Человечество
(С английского).

Все взрослые - вроде высоких детей.
Желания у всех непостоянны:
порой они чрезмерны, порой пусты.
Душа, что скрыта в тёмном помещенье,
становится внутри него незрячей:
как крот в земле, копается вслепую -
рождает дурь, выходит с ней на свет
и на показ Вселенной.

John Dryden Mankind

Men are but children of a larger growth;
Our appetites are apt to change as theirs,
And full as craving too, and full as vain;
And yet the soul, shut up in her dark room,
Viewing so clear abroad, at home sees nothing;
But, like a mole in earth, busy and blind,
Works all her folly up, and casts it outward
To the world's open view.

Джон Драйден На смерть виконта Данди
(С английского).

Ты оказался лучшим из шотландцев,
спасавшим край от власти иностранцев.
Теперь ушёл. Другие люди там.
Отобран местный трон. Сменился храм.
Шотландия и ты не жили врозь.
Не думали об этом, а пришлось.
Ты пал как вождь, не знавший укоризны.
Был чёрный день в судьбе твоей отчизны.

John Dryden
Upon the Death of the Viscount of Dundee*

O last and best of Scots! who didst maintain
Thy country's freedom from a foreign reign;
New people fill the land now thou art gone,
New gods the temples, and new kings the throne.
Scotland and thou did each in other live;
Nor wouldst thou her, nor could she thee survive.
Farewell! who, dying, didst support the state,
And couldst not fall but with thy country's fate.

*Виконт Данди (1649-1689) - Джон Грэм Клеверхауз - полулегендарный исторический деятель, первый носитель указанного наследственного титула, который был упразднён после его смерти за отсутствием прямых наследников. Титул
был восстановлен в Англии только в 1953 году. Этот герой стал военным
предводителем нескольких кланов шотландских горцев; был католиком, сторонником
династии Стюартов, одним из вождей якобитов; принял участие в жестоком подавлении восстания пресвитериан.
В романах Вальтера Скотта: "Пуритане", "Ламмермурская невеста" - он представлен
как рыцарь на белом коне, как "Красавчик Данди" ("Bonnie Dundee"). Cогласно легенде пули его не брали. Его убила серебрянная пуговица с собственного камзола. Он погиб в бою в ущелье Киллиенкранки, когда горцы под его водительством дали отпор отряду Вильгельма Оранского.

Джон Драйден Эпитафия Леди Уитмор
(С английского).

В тебе был клад: ярка, добра, верна,
надёжный друг и нежная жена.
Спокойно спи ! Твой муж возвёл гробницу -
в тоске постиг: кого пришлось лишиться.
Пусть девушки спешат со всех сторон,
чтоб первыми отдать тебе поклон,
и лучших черт твоих хоть половину
заимствуют на долгую судьбину.
И пусть обеты, как и ты, блюдут,
чтоб так же чтили их, когда помрут.

John Dryden   Epitaph on the Lady Whitmore

Fair, kind, and true, a treasure each alone,
A wife, a mistress, and a friend, in one;
Rest in this tomb, raised at thy husband's cost,
Here sadly summing, what he had, and lost.
Come, virgins, ere in equal bands ye join,
Come first and offer at her sacred shrine;
Pray but for half the virtues of this wife,
Compound for all the rest, with longer life;
And wish your vows, like hers, may be returned,
So loved when living, and, when dead, so mourned.

Леди Уитмор - Frances Whimore (1666-1695) - по мужу Мидделтон. Одна из придворных дам королевы Марии II. Она изображена на портрете, написанном художником Неллером (Godfrey Kneller). Либо речь идёт о её матери Frances Brooke
(1640-1690) - по мужу Whitmore. Она известна, наряду с другими придворными дамами, по коллекции картин художника Питера Лели "Виндзорские красавицы".

Ричард Уилбер Взгляд в историю и др.

Ричард Уилбер  Взгляд в историю
(С английского).
На снимке Мэтью Брэди* пять солдат:
все пали наземь с мукою во взоре.
Как я хочу, чтоб ожил тот отряд !
Я - сирота, как Гамлет в лютом горе.

Отцы мои - отважные бойцы,
замолкшие в янтарной атмосфере;
по внешности не просто молодцы -
отшельники, незыблемые в вере.

Дорога, силясь, вьётся по холму.
Палатки и деревья по карнизу.
Оружие убитым ни к чему.
Простор достался во владенье бризу.

А в чаще - вспышки, орудийный гром.
Бойцы ! Опять за лесом канонада.
Мы отстоим ту пустошь за холмом.
Мы помним долг и как нам биться надо.

То перед нами - не Бирнамский Лес
и вовсе не Троянская равнина,
где шквал огня плывёт наперерез...
История богата на картины.

И в ней конец всему обычно прост.
Как в море: нет бортов, чтоб не взрастила
на них вода свой илистый нарост.
Все старые калоши - как могилы.

Таков почти любой мемориал.
Куда ни глянут облака в кочевье,
куда бы луч небесный ни взирал -
повсюду мёртвые каменья и деревья.

Моряк, пришедший с войны,
я тщетно хочу снискать
желанной мне тишины,
хоть землю обрёл опять.

Мёртвым уже не суметь
мне диктовать приказы,
если не смогут впредь
жить по второму разу.

Буду блистать в лазури,
гордый, когда сумею
ходить в леопардовой шкуре
и в коже морского змея.

Взмою с волною ловко
и не скачусь под уклон:
выкажу сноровку

предка из давних времён.

Стану похож - раз навсегда -
на самовзращённый каштан,
который рисует вода,
рождая живой фонтан.

Richard Wilbur Looking into History

Five soldiers fixed by Mathew Brady’s eye  
Stand in a land subdued beyond belief.  
Belief might lend them life again. I try
Like orphaned Hamlet working up his grief

To see my spellbound fathers in these men  
Who, breathless in their amber atmosphere,  
Show but the postures men affected then  
And the hermit faces of a finished year.

The guns and gear and all are strange until  
Beyond the tents I glimpse a file of trees  
Verging a road that struggles up a hill.  
They’re sycamores.
                    The long-abated breeze

Flares in those boughs I know, and hauls the sound  
Of guns and a great forest in distress.
Fathers, I know my cause, and we are bound  
Beyond that hill to fight at Wilderness.

But trick your eyes with Birnam Wood, or think  
How fire-cast shadows of the bankside trees  
Rode on the back of Simois to sink
In the wide waters. Reflect how history’s

Changes are like the sea’s, which mauls and mulls  
Its salvage of the world in shifty waves,
Shrouding in evergreen the oldest hulls
And yielding views of its confounded graves

To the new moon, the sun, or any eye  
That in its shallow shoreward version sees
The pebbles charging with a deathless cry  
And carageen memorials of trees.

Now, old man of the sea,  
I start to understand:
The will will find no stillness
Back in a stilled land.

The dead give no command  
And shall not find their voice  
Till they be mustered by  
Some present fatal choice.

Let me now rejoice
In all impostures, take
The shape of lion or leopard,
Boar, or watery snake,

Or like the comber break,  
Yet in the end stand fast  
And by some fervent fraud  
Father the waiting past,

Resembling at the last
The self-established tree
That draws all waters toward  
Its live formality.

*Мэтью Брэди (1822-1896) - историк с камерой, его называют отцом американской
фотожурналистики. В его фотоснимках запечатлена американская гражданская война
1861-1865 гг.

Ричард Уилбер Июньский свет
(С английского).

Твой голос мне ожёг не только уши.
Я услыхал его июньским днём.
Был у окна, и ты предстала в нём
в воздушной оболочке мягче плюша,
по-летнему пронизанной огнём.

Ты, вспыхнувши в порыве озорном,
схватила плод и бросила мне грушу,
уверенно, как знала, что не струшу,
как бы плеснула колдовским вином.
Фатальный жест перевернул мне душу.

Весёлый дар твой под журчащий смех
пал в руки мне священной благодатью -
как небеса открыли мне объятья -
таким был древний вечный дар для всех.

Richard Wilbur June Light

Your voice, with clear location of June days,
Called me outside the window. You were there,
Light yet composed, as in the just soft stare
Of uncontested summer all things raise
Plainly their seeming into seamless air.

Then your love looked as simple and entire
As that picked pear you tossed me, and your face
As legible as pearskin’s fleck and trace,
Which promise always wine, by mottled fire
More fatal fleshed than ever human grace.

And your gay gift—Oh when I saw it fall
Into my hands, through all that naive light,
It seemed as blessed with truth and new delight
As must have been the first great gift of all.

Ричард Уилбер Свадебный тост
(С английского).

Евангельский рассказ достоин веры.
Когда Христос пришёл на свадьбу в Кану -
по счёту Иоанна -
вина в шесть ванн налили по три меры.

"Немало ! - Иоанн сказал народу. -
Но если мы Любовь благословляем,
тогда не позволяем
себе на это ужимать расходы.

Вся истина - в любви. Она - награда,
сама основа нашего ученья.
В ней наше назначенье.
Всё - для неё. В ней счастье и отрада.

Пусть ваши чувства будут постоянны.
Жених с невестой ! Жаль, что есть привалы,
где и питья-то мало.
Но пусть в нём будет вкус вина из Каны !"

Richard Wilbur A Wedding Toast

St. John tells how, at Cana's wedding feast,
The water-pots poured wine in such amount
That by his sober count
There were a hundred gallons at the least.

It made no earthly sense, unless to show
How whatsoever love elects to bless
Brims to a sweet excess
That can without depletion overflow.

Which is to say that what love sees is true;
That this world's fullness is not made but found.
Life hungers to abound
And pour its plenty out for such as you.

Now, if your loves will lend an ear to mine,
I toast you both, good son and dear new daughter.
May you not lack for water,
And may that water smack of Cana's wine.

Ричард Уилбер Красивые изменения
(С английского).

Лужайка осенью - почти болотце.
Повсюду бутень - будто лилии в воде.
Он книзу жмётся,
но весь сушняк прескверный
моей ходьбой не смят и не бывал в беде.
Я вспомнил сказочную синь Люцерна.

Тут массой перемен дивят и лес и дол.
Хамелеон горазд менять цвет кожи.
живёт ещё чудней:
на свежей ветке стал зелёным тоже -
любой знакомой нам зелёнки зеленей.

Вам тоже не чужды метаморфозы.
Вы держите букет, как будто он - не Ваш.
Вы смотрите на розы,
желая разбросать.
Вам хочется устроить ералаш:
в миг всё остановить и вдуматься опять

Richard Wilbur The Beautiful Changes

One wading a Fall meadow finds on all sides
The Queen Anne's Lace lying like lilies
On water; it glides
So from the walker, it turns
Dry grass to a lake, as the slightest shade of you
Valleys my mind in fabulous blue Lucernes.

The beautiful changes as a forest is changed
By a chameleon's tuning his skin to it;
As a mantis, arranged
On a green leaf, grows
Into it, makes the leaf leafier, and proves
Any greenness is greener than anyone knows.

Your hands hold roses always in a way that says
They are not only yours; the beautiful changes
In such kind ways,
Wishing ever to sunder
Things and Thing's selves for a second finding, to lose
For a moment all that it touches back to wonder.

Ричард Уилбер Поездка
(С английского).

Куда мы мчимся, конь мой знал и сам
и не сбивался по пути с дороги:
бежит сквозь вьюжный ужас по лесам,
а я дремлю, не чувствуя тревоги.

От стужи чуть не до смерти продрог,
но конь спешил и, думаю, недаром,
он так взопрел, не замедляя скок,
что обдавал меня горячим паром.

Поводьев я не брал. Неслись всю ночь подряд.
Конь бойко нёсся с удалью ретивой.
В вихрящейся пурге он ободрял мой взгляд,
тряся своей заиндевелой гривой.

Скакали резво, как по волшебству,
лихой неудержимой рысью.
Не застревали ни на взгорке, ни во рву.
Почти летели под небесной высью.

И шторм ослаб. Немного рассвело.
Вблизи топили печь кедровыми дровами.
Блеснуло инеем покрытое стекло.
В окне трактира полыхнуло пламя.

Тут я проснулся !... Вспомнил о коне.
И вновь поводьев не было в ладонях.
И стало беспокойно мне.
Постиг, что я один, и не поможет конюх,

что не было ни скачки, ни коня,
ни постоялого двора, ни стойла.
Никто не ждал, чтоб я насыпал ячменя,
принёс попону и налил в бадейку пойла.

Richard Wilbur The Ride

The horse beneath me seemed
To know what course to steer
Through the horror of snow I dreamed,
And so I had no fear,

Nor was I chilled to death
By the wind’s white shudders, thanks
To the veils of his patient breath
And the mist of sweat from his flanks.

It seemed that all night through,
Within my hand no rein
And nothing in my view
But the pillar of his mane,

I rode with magic ease
At a quick, unstumbling trot
Through shattering vacancies
On into what was not,

Till the weave of the storm grew thin,
With a threading of cedar-smoke,
And the ice-blind pane of an inn
Shimmered, and I awoke.

How shall I now get back
To the inn-yard where he stands,
Burdened with every lack,
And waken the stable-hands

To give him, before I think
That there was no horse at all,
Some hay, some water to drink,
A blanket and a stall?

Ричард Уилбер Позор
(С английского).

Та малая страна, как скажут аналитики,
вне всякой мировой политики.
С ней труден разговор. Что скажут не поймёшь.
Строй речи на яичницу похож.
Название её столицы Скуси:
мол, извините, что не в вашем вкусе.
Туда из Шульдига на поезде свезут.
но, как на грех, капризен тот маршрут.
Богатство государства - овцы.
Народ - сплошные скотоводы и торговцы.
Хоть вешай объявленье до небес:
"Здесь не к чему привлечь ваш интерес".
В итоге всех учётов населенья
в реестрах лишь враньё на удивленье.
С сомненьем и со страхом кто-то там
таит распределенье по полам.
Как демонстрация немыслимого срама -
нет общих туалетов; нет ни храма.
И мужики - скопление овчин -
бормочут что-то, как среди руин.
Нет ни спокойствия, ни мирного настроя.
Смысл жизни - не утрачен, так в расстрое.
И пограничники - уже не так строги,
да и таможенники, став не с той ноги,
порастеряли все свои таланты:
готовы пропустить дезодоранты,
и контрабандные пигменты, и гашиш.
Им стало всё равно, в чём ты стоишь:
цыган в шелках, дикарь в набёдренной повязке.
(Попёрлись, голые, с ухмылкой, в пьяной пляске).
Готовы упоить всю стражу всласть.
Развратный наглый вор возьмёт обманом власть.
На трон взберётся, будто он небесный царь,

и всю империю положит на алтарь.

Richard Wilbur Shame

It is a cramped little state with no foreign policy,
Save to be thought inoffensive. The grammar of the language
Has never been fathomed, owing to the national habit
Of allowing each sentence to trail off in confusion.
Those who have visited Scusi, the capital city,
Report that the railway-route from Schuldig passes
Through country best described as unrelieved.
Sheep are the national product. The faint inscription
Over the city gates may perhaps be rendered,
"I'm afraid you won't find much of interest here."
Census-reports which give the population
As zero are, of course, not to be trusted,
Save as reflecting the natives' flustered insistence
That they do not count, as well as their modest horror
Of letting one's sex be known in so many words.
The uniform grey of the nondescript buildings, the absence
Of churches or comfort-stations, have given observers
An odd impression of ostentatious meanness,
And it must be said of the citizens (muttering by
In their ratty sheepskins, shying at cracks in the sidewalk)
That they lack the peace of mind of the truly humble.
The tenor of life is careful, even in the stiff
Unsmiling carelessness of the border-guards
And douaniers, who admit, whenever they can,
Not merely the usual carloads of deodorant
But gypsies, g-strings, hasheesh, and contraband pigments.
Their complete negligence is reserved, however,
For the hoped-for invasion, at which time the happy people
(Sniggering, ruddily naked, and shamelessly drunk)
Will stun the foe by their overwhelming submission,
Corrupt the generals, infiltrate the staff,
Usurp the throne, proclaim themselves to be sun-gods,
And bring about the collapse of the whole empire.


Ричард Уилбер  Мир без объектов - в мыслях пустота.
(С английского).

Все дромадеры умственной породы,
держась пустынь, уходят величаво и гордясь
от саранчовых лесопилок с духом мёда
туда, где солнечная ясь,

все движутся широкими шагами
вслед Траэрну*, ища сенсорной пустоты,
где б наши мысли согревало пламя
неограниченной мечты.

Моих верблюдов не однажды
смущала влага дальних миражей,
не утолявшая их жгучей жажды
вплоть до заклятых рубежей.

Пустыня не сверкала в блесках.
Мы ж шли, ища тот край, где б свет сиял и цвёл,
как над святыми на старинных фресках
не гаснет древний ореол.

Звенели бубенцы, тряслись колечки.
Песчинки сыпались, сливаясь в ручейки,
как будто из пустой и длинной печки.
Везде горели огоньки

и гнали устремленья прочь из жара,
из пустоты под тень в ликующих лесах,
где, будто в золоте, орляк растит тиары -
в добравщихся лучах.

Взгяни: над крышей дивная картина.
Сверхновая звезда - космический привет.
Внизу взопревшая рабочая скотина.
Оазис. Воплощённый свет.

Richard Wilbur A World without Objects Is a Sensible Emptiness.

The tall camels of the spirit
Steer for their deserts, passing the last groves loud
With the sawmill shrill of the locust, to the whole honey of the
Sun. They are slow, proud,

And move with a stilted stride
To the land of sheer horizon, hunting Traherne*'s
Sensible emptiness, there where the brain's lantern-slide
Revels in vast returns.

O connoisseurs of thirst,
Beasts of my soul who long to learn to drink
Of pure mirage, those prosperous islands are accurst
That shimmer on the brink

Of absence; auras, lustres,
And all shinings need to be shaped and borne.
Think of those painted saints, capped by the early masters
With bright, jauntily-worn

Aureate plates, or even
Merry-go-round rings. Turn, O turn
From the fine sleights of the sand, from the long empty oven
Where flames in flamings burn

Back to the trees arrayed
In bursts of glare, to the halo-dialing run
Of the country creeks, and the hills' bracken tiaras made
Gold in the sunken sun,

Wisely watch for the sight
Of the supernova burgeoning over the barn,
Lampshine blurred in the steam of beasts, the spirit's right
Oasis, light incarnate.

*Thomas Traherne (1636-1674) - Томас Траэрн (Трехерн) - протестанский священник, учившийся в Оксфорде, религиозный мыслитель, яростный полемист, поэт. В отличие от других ярких представителей "Метафизического Возрождения" (Metaphysical Revival): Джона Донна и Джорджа Герберта - чьё творчество было предметом всеобщего внимaния в XVII и XVIII веках, к трудам Томаса Траэрна учёные и литераторы обратились по настоящему всерьёз и по достоинству лишь в XX-м веке.
При жизни Траэрн издал под собственным именем только одну книгу "Римские подделки" (Roman Forgeries). Его многочисленные рукописи попали в научный оборот
чудом и случайно: сохранились в лондонских книжных лавках, порой обнаруживались
обгоревшими на свалках. До сих пор значительная часть этого наследия не опубликована и не изучена досконально. В своих трудах Траэрн предстаёт упорным
консерватором и в то же время восторженным сторонником новых передовых веяний
современной ему философской мысли.
О Томасе Траэрне лучше всего рассказано Чеславом Милошем в эссе "Рай земной".
Эссе опубликовано в переводе Бориса Дубина в "Вестнике Европы", 2011, № 30.

** Один из американских комментариев, разъясняющий смысл стихотворения Ричарда
Метафорическая пустыня разума - это место, о котором поэт в лишний раз предупреждает против жизни в воображении взамен испытания реального мира.

Ричард Уилбер   Отверстие в полу
(С английского).

Вечер в гостиной, уж пятый час.
Плотник трудился - проделал лаз
в укрытую под полом зону.
Стою над той норой порою,
как славный Шлиман в Трое,
когда совком поддел корону.

Опилки излучают свет,
скрывая скрутки старой стружки.
Панели в пыльной их опушке
смягчают общий колорит.
В нём золотится дивный цвет
плодов из сада Гесперид.

Стал в глубь смотреть с колен:
куда, теснясь, сбегают балки ?
Прямой проход ведёт их в плен,
где блики света, как мигалки.
А дальше - тьма, и в том пределе
мне не видны их параллели.

В проходе - посреди точь-в-точь -
стояк трубы для отопленья.
За ним - уже сплошная ночь:
начало светопреставленья.
Внизу, во тьме, труба черна,
хоть выше пола - зелена.

Что ж дальше кроется, о Боже ?
Маняший сад ? Несметный клад ?
То место, что ни с чем не схоже ?
Приют всех душ: не Рай, так Ад,
где время прячет в свой сундук
и все следы и каждый звук ?

Меня та странная дыра
теперь томит. Я занемог.
Тот свет, что льёт мне ночью бра,
как дикий колдовской цветок,
пьянит и мучает, тревожа.
Я весь в жару в атласном ложе.

Richard Wilbur A Hole in the Floor
for Rene Magritte*

The carpenter's made a hole
In the parlor floor, and I'm standing
Staring down into it now
At four o'clock in the evening,
As Schliemann stood when his shovel
Knocked on the crowns of Troy.

A clean-cut sawdust sparkles
On the grey, shaggy laths,
And here is a cluster of shavings
From the time when the floor was laid.
They are silvery-gold, the color
Of Hesperian apple-parings.

Kneeling, I look in under
Where the joists go into hiding.
A pure street, faintly littered
With bits and strokes of light,
Enters the long darkness
Where its parallels will meet.

The radiator-pipe
Rises in middle distance
Like a shuttered kiosk, standing
Where the only news is night.
Here's it's not painted green,
As it is in the visible world.

For God's sake, what am I after?
Some treasure, or tiny garden?
Or that untrodden place,
The house's very soul,
Where time has stored our footbeats
And the long skein of our voices?

Not these, but the buried strangeness
Which nourishes the known:
That spring from which the floor-lamp
Drinks now a wilder bloom,
Inflaming the damask love-seat
And the whole dangerous room.

Submitted by Robert Fish**

*Стихотворение "Отверстие в полу" - отклик на творчество Рене Маргита.
Rene Magritte (1898-1967) - бельгийский художник-сюрреалист, автор множества
странных загадочных парадоксальных картин, ставящих зрителя втупик и заставляющих задуматься.
**Поэт ссылается, кроме того, что тему стихотворения ему подсказал американский
писатель Роберт Ллойд Фиш (1912-1981).

Ричард Уилбер Два голоса на лугу
(С английского).

Млечная травка.

Над яслями Бога
ангельская стая
роем мчит в дорогу,
из стручков взлетая.
Что б я заимела,
дав ветрам отпор ?
Присмирев, сумела
заселить простор.


Под яслями Бога,
окружённый дёрном,
я пришёл к итогу:
проку нет во вздорном.
Цельность мирозданья
сотрясёт крушенье,
будь в камнях желанье
вдруг прийти в движенье.

Richard Wilbur Two Voices in a Meadow

A Milkweed

Anonymous as cherubs
Over the crib of God,
White seeds are floating
Out of my burst pod.
What power had I
Before I learned to yield?
Shatter me, great wind:
I shall possess the field.

A Stone

As casual as cow-dung
Under the crib of God,
I lie where chance would have me,
Up to the ears in sod.
Why should I move? To move
Befits a light desire.
The sill of Heaven would founder,
Did such as I aspire.


Из самолёта и другое

Владимир Ягличич Из самолёта
(С сербского).

В иллюминаторах лица.
Облачный пепел лёгок и бел.
В воздух стремятся люди и птицы -
поэтому я взлетел.

Будто посланный к чёрту,
мотор заглушает слова.
В нём техника высшего сорта
и дивный секрет волшебства.

Как он прорвал облака ?
Что меня ждёт в итоге -
добрый прилёт или крах ?

Земля от меня далека.
Не зная иной дороги,
я всё ещё в небесах.
Из авиона

Кроз прозориh лица провире:
облачци, бели пепео...
Зар зрак човека подупире?
Зато сам узлетео?

Носи нас мотор. Чиме?
Крилима бестрагије.
Техника, друго име

Дакле, приземльиhе ме,
- само, јесам ли спреман? -
мирно слетанье? пад?

Далек земльи све време,
иако другу немам,
лебдим и сад.

Владимир Ягличич Шумит липа...
(С сербского).

Истомившись от молчанки,
липа что-то шепчет хмуро,
будто строки "Сербиянки"*;
либо вспомнился ей Джура*.
Мир в движении, в круженье.
Мертвецы в надеждах пущих
робко просят разрешенья
возвратиться в круг живущих.
В песнях липы - знак поэтам,
чтоб, рассудку не переча,
были ясны в ими спетом,
но ценя не только речи.
Стань бессмертным в шуме липы,
нечто - кроме слов - сбирая,
вплоть до благостного скрипа,
как ты внидешь в двери Рая.
Шуми липа...

Шуми липа, и самује,
и шумори врх авлије,
ко да Джуру* декламује,
ил стихове Сарајлије*.
Понавльа се, кружи живот,
и мртваци, уз довратак,
под резама, снебивльиво,
ишту право на повратак.
Све то - знаци, све то - вести.
Сад, песниче, не окасни,
у реч немој све превести
и, јасан, све не појасни.
Трај, шумору старе липе,
замри, речи до тог часа,
кад пут рајских двери шкрипе
не устане мртва раса.

В стихотворении вспоминается пара знаменитых сербских поэтов XIX века:
Георгиje "Джура" Якшич (1832 - 1878). Он прославился как поэт, прозаик, драматург и художник.
Второй - Симо Милутинович Сарайлиje (1791 - 1848). Он был учителем владыки
Черногории Петра II Негоша. В переводе стихотворения на русский язык названа его
поэма "Сербиянка".

Владимир Ягличич  Начало
(С сербского).

Уже не можем вспомнить лица
людей, что нас растили в детстве, -
успели, будто в дымке, скрыться;
куда-то за горами деться.

Хоть это никому не нужно,
всех в жертву обрекли нас предки.
Не идиллично, а недужно
живём. Иные судьбы редки.

Мы выросли, не зная счастья,
но указавшим путь до цели
и проявившим к нам участье,
мы б ничего не пожалели.

У нас в лугах стада скотины,
которую пасём мы сами.
Нам ветер дует в грудь и спину.
Он в небе дружит с облаками.

Нас от рождения до гроба,
как прозорливцы и пророки,
мистически зовут чащобы,
крутые горы и потоки.

Я славлю звёзды и зарницы
под небом ими осянным,
но чем бы в жизни мог гордиться,
не спев хвалы односельчанам ?

Ликови, за свет анонимни,
оформише нас, у време наше...
Ко завесама скрити димним
за брдом неким, сви!, осташе.

О смртоносно идиличина
польа, човече на свет свико!
Ми смо предачка жртва, лична,
а не тражи је од ньих нико.

Величина је и без среhе
кад ништа немаш - све да дајеш:
и путоказ за пут, кад креhеш,
и пржено, за фруштук, јаје.

Свуд уз нас травке, животинье
питоме, које трпко служе,
и ветар који хуј протинье
са небесима белим здружен.

Док од колевке све до гроба
као јавичи и пророци
мистични зов, из доба древног,
проносе шуме и потоци.

Сельани - чудо: да се схвати.
У глас и лик се, ньин, одевам.
И шта ми вреди опевати

 свемир, ако ньих не опевам?


Владимир Ягличич   Дядя Змай - Чика  Иов
(С сербского).

1. Где дети мрут, стихи плохое зелье.
Необходима стойкость - без нытья.
Слежу глазами за пустою колыбелью.
В ней жизни больше нет. Пустеет и моя.

2. Уже старевший, он был в кресле
и, голову нагнув, жёг спички. Клал в пепельницу их остатки.
а после полнил свежими карман.
Привычку, говорят, завёл он в Вене:
грел пальцы быстро гаснущим огнём.
Не смела у него спросить, что в пламени он видит.
Должно быть, он сказал бы - Ружу,
а с нею Марка, Саву и Тияну. И Юга.
И свою отраду Смильку.
Сгорает огонёк - и жизни нет.
С собою принесла я чашку чая с бутербродом.
Он не взглянул, но мне кивком дал знак,
что благодарен.
При том он долго ласкал рукою скрипку,
что подарил ему когда-то серб из Лики.
Жаль, что меня не приласкал.
Любому видно: свет в его глазах угас.
Заметили, что он порой глядит бессонным взором
на свет в своём окне...
Нет, не посмела у него спросить, что видит.
А он там ищет Ружу и пятерых детей...
Они уже не с нами. Куда и как им выйти
из узенького огонька.

И я из комнаты на цыпочках ушла.

3. Как быть ему ? Представилось в сознанье,
в придачу с мутной пляскою в глазах,
что глохнет пульс, недостаёт дыханья
и суть всей жизни обратилась в прах.
Чика Јова

Шта стихови могу, кад умиру деца?
Утехо страшна, мимоиджи, немој!
Ньиханье глуво празнога кревеца,
живот - не ньихов, ал више и не мој.

Старчиh је седео у фотельи,
климао главом и изгореле шибице, по навици,
вадио из пепельаре, пунеhи джеп.
Навика из Беча, кад је, кажу,
на кратковечном пламену прсте грејао.
Нисам смела да питам шта видите,
јер би ми, можда, рекао - Ружу,
и с ньом Марка, Тијану, Саву. И Југа.
И льубимицу, Смильку.
Тај пламен кратак, живот сав.
Принесох шольу чаја, и сендвич,
и не погледа, ал главом даде знак
захвалан да је.
Једном је, дуго, миловао гусле,
дар Срба из Лике.
Да је тако миловати мене.
У очима згаснут сјај сви виде.
и затичу га где погледом бесаничним
кроз прозор премерава свет.
Не, нисам смела да питам шта видите,
јер гледао је Ружу, и њих пет...
Веh не са нама. Из тескобе
згаженог пламичка, куд изиhи?

И ја изаджох, на прстима, из собе.

Био је свет, и илузија беше,
да куцавице понестане дах,
да с мутном скрамом пред зеном заплеше:
животa кошта, а остане прах.

Стихотворение посвящено светлой памяти замечательного сербского поэта  Йована Йовановича "Змая" (1833-1904).
Многие его стихи перевели на русский язык лучшие отечественные поэты  Анна Ахматова, Михаил Исаковский, Алексей Сурков, Николай Тихонов, Самуил  Маршак и другие. С его творчеством российская публика ознакомилась уже  в XIX веке. Он сам тоже не преминул ознакомить своих сербских собратьев с  некоторыми сокровищами русской поэзии, в том числе со стихами М.Ю.Лермонтова.

Владимир Ягличич Скотобойня
(С сербского).

Здесь живность массово губят:
то кнопку нажмут - и током,
то топорами зарубят.
Как это сделать с меньшим шоком ?

Быков крушат ударом в темя.
Режут свиньям и овцам гортани,
Пока те мрут, хрипя всё время,
живая кровь течёт в лохани.

Крюки, как зубья из пасти
вцепились в туши за рёбра,
и пилы их делят на части,
ножи зачищают бёдра.

Сдирают кожи, и парни,
весь ливер, собрав по ваннам,
несут скорей в поварни,
пока свежи, как дар гурманам.

Пускают воду под давленьем,
чтоб все кишки промыть почище:
доволят мышек угощеньем,
а те - для местных кошек пища.

Коты продолжат истребленье
мышей без долгих мерехлюндий -
навоз пойдёт на удобренье
окрестых латифундий.

Смотрю: окорока в итоге
красивы - как картинки.
Нам известны их дороги -
все отправятся на рынки.

Кого не взбудоражат
прилавки с горами мяса ?
Там, кстати, честь окажут
и кровяным колбасам.

Каков же людям смысл заняться
на бойнях этим жутким дельцем ? -
Жестоко ? Но сулит богатство
своим рачительным владельцам !

Та наша алчность постоянна,
хоть каемся - лишь точим лясы.
Я сам смущён, но лгать не стану:
я тоже потребляю мясо.

Нам сладко от условий льготных:
живём, как то вошло в обычай,
за счёт погибели животных,
навеки ставших нам добычей.

Блеют, мычат, прячутся сзади.
Вскоре все предстанут на блюде !
А мне всегда при том параде
всё кажется: это люди.

Овде се масовно затире.
Каткад, струјом, на дугме,
каткад замахом секире.
Није болье ни другде.

Мальем у главу, говече.
Свинье и овце - у гркльан.
Расечеш, крв потече -
бујица, шикльа и кркльа.

Тестера череке полути,
дигнуте на ченгеле.
Нож двоји кости. Колути
бутова да се забеле.

Кожу деру, алкови
крв износе из кланице.
Да се не сири, како би
вальала, за крвавице.

Садржај цревни пишне ли,
притиском воде пропишне.
Осладиhе се мишеви,
а ньима мачке дворишне.

Кад довольно набубре
и смрт се у ньих улије,
такви остаци наджубре
сельачке латифундије.

А кад се обраде бутови,
пакују их у пакете.
Знају се унапред путови -
одавде, у маркете.

Тако је смисао остао
скривен у некој загради:
да је сав овај посао
наменьен доброј заради.

Сазнаньу остајем веран,
не могу га помести.
Ал нисам лицемеран
да жалим што hу појести.

Низом векова дугих
ко да је потписан уговор.
Живимо пропашhу других
биhа, у свету суровом.

Послуш, блејанье, повоци,
одвајкад - па нек буде.
Ал зашто у тој поворци
ко да привиджам льуде?

Владимир Ягличич Птенец
(С сербского).

Ещё не ведая куда,
хочу уйти в полёт нередко -
с тех самых пор, как из гнезда
меня отправили на ветку.

C утра, без всяких лишних слов,
толкнули в небеса без края,
а был ли к этому готов,
я до сих пор и сам не знаю.

Но был пернат и окрылён
и напрягал свои усилья.
Была ль то явь, иль только сон ?
Свистящий ветер впился в крылья.

Я чуял в сердце мерный стук,
а в теле слаженную цельность
и, поднимаясь, понял вдруг,
что улетаю в беспредельность.

Летал, исследовал места,
толково или бесполезно.
Был там, где только пустота,
и осознал, что - всюду - бездна.

Вступаю в битву до конца.
Пусть смерть грозит убойной клюшкой -
птенцом, вспорхнувшим из яйца,
взлечу над собственной макушкой.

Мами ме нека незнан,
по ноhи, и по дану,
још откад ме из гнезда
посадише на грану.

Ил ме гурнуше, просто,
(сам, можда, неhу смети) -
да ме прогута простор:
нису ни рекли - лети,

а веh сам замахивао,
вукла ме, веh, силина,
јавом? или сам снивао? -
фијук оплетен крилима.

Срце? Оно је тукло,
и чупало се перје,
али ме, отуд, вукло,
сад видим шта - безмерје.

Летех, тражеhи места,
(за други пут и не знам).
Нисам био ни свестан
да је - посвуда! - бездан.
Да се не може избеhи,
да се мора у пробој -
као јајету излеhи -

у лет над самим собом.

Владимир Ягличич Хранитель
(С сербского).

Косы раскинув - будто берёзка
ветки в серёжках над грудью крутой -
девушка шла вдалеке неброско,
но поразила меня красотой.
Как же других не смутила ? Смекаю:
скромно держалась, и платье - не шик:
меж сухопутных - как птица морская,
меж заурядных - ангельский лик.
Я ж изменился с той памятной встречи,
стал изнывать от нахлынувших чар.
Как бы я жил, этой страсти переча ?
В сердце возник негасимый пожар.
Если бы Смерть забрала её в жмени,
смело шагнул бы за нею хоть в Ад,
чтоб вырвать из мрачной жестокой тени
и невредимой вернуть назад.

Любуюсь синей прядью возле ушка.
Где ступит - вся округа весела.
Как был бы горд, когда бы та подружка
сама взяла меня в хранители от зла.
Кто б, как не я, берёг её любезно,
когда наш мир опасен и рисков:
куда ни глянь, а под ногами бездна,
а девушка - нежнее облаков.
Увы ! Весь мир - сплошное поруганье
и благости и гения Творца...
Слежу за ней, как выйдет на гулянье.
Идёт домой - я сзади до конца.
Моя награда - каждая улыбка.
Ей весело - мне тоже это впрок.
Сны радостны, здоров, дышу не хлипко,
в руках струится золотой песок.

На миг отвлёкся - заблудился в грозах.
Когда увидел вновь, она была стара,
а вспоминал о ней, о прежней, в грёзах.
Былого нет. Опомниться пора.
И сразу же припомнил все ненастья.
Как много светлого отнял злой рок.
Какие горькие стряслись несчастья,
и я красавицы не уберёг.

Но та дала мне всё, что дать сумела,
вязав две жизни, не сцепляя рук;
живою кровью мне всю плоть согрела,

не зная, что при ней есть страж и друг.

Косе расуте ко у брезе
са свешчицама на грудима,
она кораком ситним везе,
сушта лепота медж льудима.
Не примеhују - зар је могуhе? -
струк танак, плаве фармерице,
медж сувоземним биhе пловуhе,
медж нишчима божанско лице,
нешто због чега вреди да се
дише, и чезне - до сусрета
огньи у срцу жар не гасе.
Да ми је смрhу одузета
пешачио бих до самог Хада
да вратим је, из света сени.
Не може ником да припада:
припадала је само мени.

Увојци плави око ува,
ножица која плочник части
дотицајима. Ко да чува
прелест? Ко hе је на земльи спасти
ако не ја, који од сваког корака
ньеног презам - јер свуд је бездан.
Порознија је од облака,
али вечније ништа не знам.
Без нье, сав свет је порекнуhе
божјег ствараньа, у невольи.
Пратим је куhи, и из куhе,
да свакој жельи удовольим.
Награда је и сам ньен смешак
и задовольство што ме има
ко медж прстима сипки песак,
и устрепталост у ноhима.

Ал једном је медж зграде зашла -
указала се ко старица.
Тражих преджашњу - залуд маштах,
и узалуд за ньом нарицах.
У једном трену, колико година
прошло је, силом злог чараньа!
Каква се несреhа догодила,
јер је остала без мог стараньа!

Ал све ми даде - што дати може
биhе, са биhем кад се споји.
Хладно ми месо крвльу проже.

А није знала ни да постојим.

Окантованные перлы

Окантованные перлы.

История завязла на дороге.
Слетело колесо, и лошади без сил.
Любители проехаться - в тревоге,
а старый бравый кучер опочил.

Когда кухарки управляют государством,
закономерно исчезает вся еда,
и никакого гнусного коварства -
обыкновенная разруха и нужда.

Благие власти обернулись к человеку
и обещали манты и чурек.
Петух на спице трижды крикнул: "Кукареку !" -
и в диком ужасе затрясся человек.

У нас всегда упадок духа.
Нас не впервой похолодеть,
когда нам обещают впредь
вполне приличную житуху.

Вопрос, что забивает сразу
потоки всякой ерунды:
как вышло, что одни пролазы
забрались в первые ряды ?

Замучившись в бескормице и смоге,
сорвался в неизвестное скворец,
а ворон обещает, что в итоге
и дома сыщется проветренный дворец.

Там ЗОНА отдыха, там ЛАГЕРЬ пионерский -
спокойный умилительный пейзаж.
А мерзкий люд с ухмылкой зверской
попрятался до времени в блиндаж.

Великая и славная ЭПОХА
затмила красоту и блеск небес,
а кто визжал и отзывался плохо,
попался под её могучий пресс.

Твердят: была слепа по-носорожьи,
но будучи громадой, страшной всем,
она упрямо шла по бездорожью
и не боялась трений и проблем.

Зеваки и доносчики с восторгом
глядели на забавы палачей.
Гуляя меж могильником и моргом
пособники угрелись у печей.

Не всё то золото, над чем Кощеи чахнут.
Порой блестит дрянцо, без пробного клейма.
Но, видя залежи, что очень скверно пахнут,
не сомневайся: это склад дерьма.

Не бейте с маху каждого, кто жИдок,
и не топчите сразу, сбивши с ног.
Возможно, парень отощал от сидок;
простой воришка - свой, а не жидОк...

Целители не зря ставали на колени.
Гуманней всех был славный Гийотен.
Он тысячи людей избавил от мигрени,
не назначая непосильных цен.

Бродяги, нищие - нетрудно сняться с места.
Напялим на себя рядно с десятком дыр.
Куда бы ни пришли, у нас везде фиеста.
Легко и весело заселим целый мир.

Тщедушна, невесома и беззуба,
а сладить трудно - только ей позволь -
и быстренько пожрёт все шубы
бесшумная летающая моль.

Обвисли уши от речей про власть народа
и улучшенье государственных систем,
когда преодолеем все невзгоды.-
Но, если это власть, тогда над кем ?

В чём сила гнуса, комарья, москитов ?
(Они везде: в лесах, в полях, в Москве...)
Могучи в проявленье аппетитов,
в их подавляющем гнетущем большинстве.

Как в шахматах: нажим пехоты.
Предвидится опасный ход.
Но у политика хитрейшие расчёты:
он партии упрямо не сдаёт.

В процессе скрупулёзных рассмотрений
смущаются сознание и взор.
Между эпохами немало поколений
уходят без следа в открывшийся зазор.

Сменилась время ? Плохи результаты ?
Намеченный триумф далёк ?
Сынки у согнутых горбаты.
Для излеченья нужен срок.

Велосипед - как символ государства -
подобен боевому кораблю,
и стойко сносит всякие мытарства
стальная цепь, послушная рулю.

Не слишком радостен конвойный,
ведя свой каторжный этап,
но выпал жребий беспокойный:
он тоже подневольный раб.

Иной, объединяя силы,
(чтоб стали вместе, заодно),
всех тянет в братскую могилу,
в костёр и на морское дно.

Упиться властью - ядовитое веселье,
так слабого лекарства не готовь.
Когда придёт суровое похмелье,
для протрезвленья пьют людскую кровь.

Но вот, смотри: у павиана -
приметный ярко красный зад.
Не зачисляй его в смутьяны.
Он не из них - ни сват, ни брат.

Идёт под знаменем кровавым
на смертный бой сплочённый полк
по щебню и колючим травам,
а люди там - как мягкий шёлк.

Деля окрестные владенья
и обсуждая хищный план,
агрессоры - как угощенье -
на стол кладут десятки стран.

С размахом делят. Сажень там косая.
Такой народ изрядно пьёт,
за рюмкой рюмку в рот бросая:
в безмерный ненасытный рот !

Ты будешь выглядеть преглупым:
наступишь - и раздастся стон.
Запомни, что в ходьбе по трупам
смотреть под ноги - моветотон.

Коллеги, глядя на смердящих -
зело да ощутимо всем на слух -
всегда опознают найкращих,
в которых самый сильный дух.

О славе некто грезил с детства -
мечтанья обратилась в явь,
и некуда сегодня деться:
друзья кричат: "А ну, давай поставь !"

Размеры гордости превысили все меры,
а славы столько, что уже с лихвой,
особенно когда кунаки и аскеры
доставили в санбат с разбитой головой.

Из революций более великой
прославят ту из всяческих времён,
где всех пропавших в бойне дикой
найдётся не один округлый миллион.

Тот опыт может пригодиться.
Сражения не все ещё прошли.
И, может быть, умножатся сторицей
людские беды и ранения Земли.

Бывали взлёты, их сменял упадок.
Искали истину. За сотни лет
лишь вера выпала в осадок,
а ясной перспективы нет.

Нам всем привычно в собственной отчизне
под властью разных сукиных детей
веками жить собачьей жизнью,
дивясь безумству их затей.

Но если даже вдруг какой-то математик
разрубит узел всех неразрешимых тем,
так разума лишится - как фанатик,
не знающий покоя без проблем.

Как день и ночь - так сутки прочь.
И я готов - всегда не прочь
своим друзьям во всём помочь
и в ступке воду потолочь.

Ричард Уилбер Зимний сонет и др.

Ричард Уилбер Зимний сонет
(С английского).

Везде вокруг суровая зима.

Запасся сеном. В закромах - пшеница.

Скотина ест обильные корма.

Сбыл яблоки. Пора определиться:

сесть, поворчав, у жаркого огня -
без торжества от скромного итога.
Но телу легче, и к исходу дня
глядеть на жизнь не стоит слишком строго.

Снаружи - будто чёрный ворон - ночь:
топча скачками траур одеянья,
затеяла окрестный снег толочь.

Вокруг зажглось алмазное сиянье.
И, разметав мою усталость всклочь,
вознёсся вал бессмертного желанья.

  Richard Wilbur   Winter sonnet
 (Posted by Kyle at Wednesday, December 09, 2009).  

 The winter deepening, the hay all in,
 The barn fat with cattle, the apple-crop
 Conveyed to market or the fragrant bin,
 He thinks the time has come to make a stop,

 And sinks half-grudging in his firelit seat,
 Though with his heavy body’s full consent,
 In what would be the posture of defeat,
 But for that look of rigorous content.

 Outside, the night dives down like one great crow
 Against his cast-off clothing where it stands
 Up to the knees in miles of hustled snow,

 Flapping and jumping like a kind of fire,
 And floating skyward its abandoned hands
 In gestures of invincible desire.

Ричард Уилбер    О
(С английского).

С зарёю солнце мчит, не зная пут,
всегда как на парад, по небосклону
и до ночи, как птица, упоённо.
Учёные вникают в тот маршрут.
(Да плоховато). Просто не поймут
не ясного вселенского закона,
что время вечно кружит без трезвона.
Иду домой, а жар довольно лют.
Стал думать, как устроить оборону.
Лучи нещадны, всё сильнее жгут.
Нарвал скорей ветвей - не без резона.
Связал в пучок с цветами каждый прут.

Создал ручной евклидовый редут -

подвижную спасительную зону.

Richard Wilbur O

The idle dayseye, the laborious wheel,
The osprey's tours, the pointblank matin sun
Sanctified first the circle; thence for fun
Doctors deduced a shape, which some called real,
(So all games spoil), a shape of spare appeal,
Cryptic and clean, and endlessly spinning unspun.
Now I go backward, filling by one and one
Circles with hickory spokes and rich soft shields
Of petalled dayseyes, with herehastening steel
Volleys of daylight, writhing white looks of sun;
And I toss circles skyward to be undone
By actual wings, for wanting this repeal
I should go whirling a thin Euclidean reel,
No hawk or hickory to true my run.

Ричард Уилбер Учтивость
(С английского).

Сабрина на полянке разодета
царицей посреди кустов и трав -
как патронесса всем, но не родня.
Она - законодатель этикета:
внушает всем беречь спокойный нрав.
Так это выглядит при свете дня.

На отмели она полупрозрачна.

Движения красавицы нежны

Звезде Полярной вторят все черты

и все, что рядом, однозначно

смотреть на эту пламенность должны

как на явленье высшей чистоты.

Мне ж нравятся смекалка и активность.
Сабрину одобряет Базилик

и ценит тонкость всей её игры,
поняв, что это вовсе не наивность.
Кадрили с реверансами не бзик,
где злые тигры правят до поры.

Richard Wilbur Сeremony

A striped blouse in a clearing by Bazille
Is, you may say, a patroness of boughs
Too queenly kind toward nature to be kin.
But ceremony never did conceal,
Save to the silly eye, which all allows,
How much we are the woods we wander in.

Let her be some Sabrina fresh from stream,
Lucent as shallows slowed by wading sun,
Bedded on fern, the flowers' cynosure:
Then nymph and wood must nod and strive to dream
That she is airy earth, the trees, undone,
Must ape her languor natural and pure.

Ho-hum. I am for wit and wakefulness,
And love this feigning lady by Bazille.
What's lightly hid is deepest understood,
And when with social smile and formal dress
She teaches leaves to curtsey and quadrille,
I think there are most tigers in the wood.

 Ричард Уилбер  Эй, гражданин Воробей...
(С английского).

Эй,  Воробей, я знаю, ты горазд
 кричать, что гриф не надобен  натуре,
но он - твой друг, когда летит  в  лазури,
 неся подальше скверный свой балласт.

Пусть держит в небе свой отважный курс.
Нет там другой такой красивой птицы.
Никто в полётах с грифом не сравнится.
В них грозный и внушительный ресурс.

Он - лысый, ну и пусть. Не в том беда.
Охотникам сердиться нет причины.
Он чистит лес вокруг от мертвечины.
Не любит, если дичь немолода.

Гриф помнит Ноя, ведает о том,
как очень долго, будто бы в Бедламе,
под свары птиц, в их высвистах и гаме,
стучал он неустанно молотком.

Как птице не понять, что вынес Ной,
взглянув на дно с домами - как кораллы,
в волну потопа, где тогда пропало
всё то, что он считал своей страной ?

Казалось, что всему уже конец,
но Ной не сдался. Это имя свято.
Он многих спас, доплыв до Арарата.
Всем людям этот наш герой - отец.

Richard Wilbur Still, Citizen Sparrow

Still, citizen sparrow, this vulture which you call
Unnatural, let him but lumber again to air
Over the rotten office, let him bear
The carrion ballast up, and at the tall

Tip of the sky lie cruising. Then you'll see
That no more beautiful bird is in heaven's height,
No wider more placid wings, no watchfuller flight;
He shoulders nature there, the frightfully free,

The naked-headed one. Pardon him, you
Who dart in the orchard aisles, for it is he
Devours death, mocks mutability,
Has heart to make an end, keeps nature new.

Thinking of Noah, childheart, try to forget
How for so many bedlam hours his saw
Soured the song of birds with its wheezy gnaw,
And the slam of his hammer all the day beset

The people's ears. Forget that he could bear
To see the towns like coral under the keel,
And the fields so dismal deep. Try rather to feel
How high and weary it was, on the waters where

He rocked his only world, and everyone's.
Forgive the hero, you who would have died
Gladly with all you knew; he rode that tide
To Ararat; all men are Noah's sons.

  Ричард Уилбер   Совет Пророку
(С английского).

В наш город ты придёшь - не долго ждать - и впредь !..
В своём безумном потрясенье
не предвещай нам пораженья -
учи, нас всех себя жалеть.

Молчи про мощь и дальнобойность батарей.
когда начнут стрелять по базам...
От этих цифр похолодеет разум -
сперва у тех, кто помудрей.

Не говори нам, что исчезнет весь наш род,
и в месте, где живём мы ныне,
останутся лишь камень да пустыня,
а зелень всю огонь сожжёт.

Открой, помимо войн, не начатых пока,
чем нам страшны простые грозы,
когда чернеют от морозов лозы
и в небе вздорят облака.

Скажи о будущем, поведай что важней:
пусть чутче будут спать в лесах олени,
и пусть для птиц укромней станут тени,
пусть лапы сосен станут понежней.

Но мне всё снится Ксантос. Огненный поток.
И молния - блистающей форелью.
И выпрыгнул дугой Дельфин над мелью.
И с вестью мчался голубок.

Спроси, пророк, о чём бы речь ни шла -
ведь ты внимателен и к теням -
и мы бесхитростно оценим,
что нам покажет муть стекла.

Что будет с Розою Любви у нас саду.
Куда поскачут эскадроны
от саранчового трезвона ?
Что, вообще, у нас в виду ?

Так спрашивай, пророк, не мучает ли страх
людей и розу, что расцвесть посмела.
Но мы добьёмся, чтоб она алела,
пока есть счёт колец на пнях.

Richard Wilbur Advice to a Prophet

When you come, as you soon must, to the streets of our city,  
Mad-eyed from stating the obvious,
Not proclaiming our fall but begging us
In God’s name to have self-pity,

Spare us all word of the weapons, their force and range,  
The long numbers that rocket the mind;
Our slow, unreckoning hearts will be left behind,  
Unable to fear what is too strange.

Nor shall you scare us with talk of the death of the race.  
How should we dream of this place without us?—
The sun mere fire, the leaves untroubled about us,  
A stone look on the stone’s face?

Speak of the world’s own change. Though we cannot conceive  
Of an undreamt thing, we know to our cost
How the dreamt cloud crumbles, the vines are blackened by frost,  
How the view alters. We could believ

If you told us so, that the white-tailed deer will slip  
Into perfect shade, grown perfectly shy,
The lark avoid the reaches of our eye,
The jack-pine lose its knuckled grip

On the cold ledge, and every torrent burn
As Xanthus once, its gliding trout
Stunned in a twinkling. What should we be without  
The dolphin’s arc, the dove’s return,

These things in which we have seen ourselves and spoken?  
Ask us, prophet, how we shall call
Our natures forth when that live tongue is all
Dispelled, that glass obscured or broken

In which we have said the rose of our love and the clea  
Horse of our courage, in which beheld
The singing locust of the soul unshelled,
And all we mean or wish to mean.

Ask us, ask us whether with the worldless rose  
Our hearts shall fail us; come demanding  
Whether there shall be lofty or long standing  
When the bronze annals of the oak-tree close.


То же, но в профессиональном переводе Павла Моисеевича Грушко:

Совет пророку

Когда ты придешь, — а ждать осталось немного, —
Обезумевший от всего, что увидел в пути,
Не проклиная, а заклиная именем бога
Себя самих пожалеть и спасти, —
Не пугай нас оружием, его глобальностью, длинной
Ракетою чисел, буравящей наши умы.
Медленным нашим сердцам не угнаться за счетной машиной,
Мы не можем бояться того, что не ведаем мы.
Не пугай апокалипсисом наше племя живое.
Как можно представить это пространство без нас?
Солнце— лишь пламенем, лес— неодушевленной листвою,
Камень— лишенным внимательных глаз? 

Говори о мытарствах природы. Не веря в слепые угрозы,
Мы верим лишь горькому опыту, а не ворожбе:
Вот распадается облако, и чернеют от холода лозы,
И пейзаж умирает. Мы поверим тебе,
Если ты скажешь, что белохвостый олень превратится
В совершенную тень, растворившись во мгле,
Что даже от наших взглядов будет прятаться птица,
И дикарка-сосна засохнет на голой скале,
И каждый поток умрет на каменном ложе,
Подобно Ксанфу, и вся форель— до мальков—
Всплывет вверх брюхом. Кем будем мы, что мы сможем
Без дельфиньих прыжков и голубиных витков?
Без вещей, которые нас отражали, нас выражали?
Подумай, пророк, как себя мы отыщем в своем
Естестве, если исчезнет язык этой дали,
Если зеркало помутится или мы его разобьем—
Зеркало, где алеет роза любви, и где скачет
Мустанг отваги, и поет печальный сверчок
В подвале души? Где каждый что-то да значит
Или хотел бы значить? Подумай, пророк,
Если розы погибнут, — разве в то же мгновенье
Не увянут и наши сердца среди вымерших трав?
Разве мир не окутает беспросветное омертвенье, —
Когда обезлиствеют бронзовые архивы дубрав?

Ричард Уилбер Жонглёр
(С английского).

Мяч, как заскачет, сразу побежит.
Что ни прыжок, так вслед - уже чуть ниже,
хоть мяч всё рвётся в скачку на простор.
Слежу за ним, когда увижу.
Упал, не скачет - позабыт.
Взамен пяток мячей принёс жонглёр.

Крутя мячи, верхом на колесе,
он бьётся с тяжестью на диво зальцу;
стремится в лёт лазоревым орлом,
прогуливает пальцы,
катается во всей красе,
и все планеты над его челом.

Артист решал клубок задач.
Меж них, как быть с Землёю бренной.
Вопрос о ней в пространстве - не безделка.
Как двигается во Вселенной ?
Какой она - меж прочих - мяч ?
Жонглёр взял стол, метёлку и тарелку.

Стол стал крутиться на его носке,
а на носу вращается метёлка.
Тарелка на метле. - Тут вспыхнул ор !
Кого-то унимать - нет толка.
Восторг и шум, как в кабаке...
И с публикой прощается жонглёр.

Уже темнело. Наш артист устал.
Метлу поставили на пыльный пол.
Стол стал внизу в обычном положенье.
Тарелка вновь легла на стол.
Народ рукоплескал
отвергшему законы притяженья.
Richard Wilbur Juggler

A ball will bounce; but less and less. It's not
A light-hearted thing, resents its own resilience.
Falling is what it loves, and the earth falls
So in our hearts from brilliance,
Settles and is forgot.
It takes a sky-blue juggler with five red balls

To shake our gravity up. Whee, in the air
The balls roll around, wheel on his wheeling hands,
Learning the ways of lightness, alter to spheres
Grazing his finger ends,
Cling to their courses there,
Swinging a small heaven about his ears.

But a heaven is easier made of nothing at all
Than the earth regained, and still and sole within
The spin of worlds, with a gesture sure and noble
He reels that heaven in,
Landing it ball by ball,
And trades it all for a broom, a plate, a table.

Oh, on his toe the table is turning, the broom's
Balancing up on his nose, and the plate whirls
On the tip of the broom! Damn, what a show, we cry:
The boys stamp, and the girls
Shriek, and the drum booms
And all come down, and he bows and says good-bye.

If the juggler is tired now, if the broom stands
In the dust again, if the table starts to drop
Through the daily dark again, and though the plate
Lies flat on the table top,
For him we batter our hands
Who has won for once over the world's weight.

Ричард Уилбер Загадка

Там, в лесу, отсюда подальше
где я лягу в кольце камней,
не считайте себя всех жальше,
не ищите безвестных теней.
Я - легчайший и всех лучистей,
я - источник огнистых рек.
Брошу свет на кусты и листья.
Тени будут белей, чем снег.

Richard Wilbur Riddle

Where far in forest I am laid,
In a place ringed around by stones,
Look for no melancholy shade,
And have no thoughts of buried bones;
For I am bodiless and bright,
And fill this glade with sudden glow;
The leaves are washed in under-light;
Shade lies upon the boughs like snow.

Ричард Уилбер Смерть жабы
(С английского).

Жабе косилка отрезала ноги,
калека едва уползла с дороги
в тень под забор, где лежала листва -
будто сердечки листы цинерарий.
Там и лежала, еле жива.
Не было более жалкой меж тварей.

Не серой коже кровенели раны,
и кровь из них сочилась непрестанно.
Недвижно пучились глаза,
и жаба будто каменела сонно.
Из мутных глаз не капала слеза.
Кончина надвигалась монотонно.

Вся кровь её текла в пучину мрачных глыбей,
 в страну доисторических амфибий.
День гас, и, наконец, почил, как в тёмном рву.
Но в мертвенных глазах - внезапное мерцанье,
чтоб посмотреть сквозь оскоплённую траву
на измождённый день в последнем издыханье.

Richard Wilbur The Death Of A Toad

A toad the power mower caught,
Chewed and clipped of a leg, with a hobbling hop has got
To the garden verge, and sanctuaried him
Under the cineraria leaves, in the shade
Of the ashen and heartshaped leaves, in a dim,
Low, and a final glade.

The rare original heartsblood goes,
Spends in the earthen hide, in the folds and wizenings, flows
In the gutters of the banked and staring eyes. He lies
As still as if he would return to stone,
And soundlessly attending, dies
Toward some deep monotone,

Toward misted and ebullient seas
And cooling shores, toward lost Amphibia's emperies.
Day dwindles, drowning and at length is gone
In the wide and antique eyes, which still appear
To watch, across the castrate lawn,
The haggard daylight steer.

Ричард Уилбер Дом
(С английского).

Она, проснувшись, вновь глаза смыкала,
чтоб удержать в них этот белый дом,
хотя он был ей только в снах знаком.
В нём не жила, но лишь о нём вздыхала.

Её рассказы в памяти засели:
терраса, дверь с вертушкою  в окне;
прибрежная тропинка в стороне;
солёный ветер, шевелящий ели...

Сыщу ль её ? Боюсь, исчезла вскоре.
Лишь пень поверит, что найдёт потом
приют, что слеплен грезящим умом.
За ночью ночь. Любимая моя, я - в море !

Richard Wilbur The House

Sometimes, on waking, she would close her eyes
For a last look at that white house she knew
In sleep alone, and held no title to,
And had not entered yet, for all her sighs.

What did she tell me of that house of hers?
White gatepost; terrace; fanlight of the door;
A widow's walk above the bouldered shore;
Salt winds that ruffle the surrounding firs.

Is she now there, wherever there may be?
Only a foolish man would hope to find
That haven fashioned by her dreaming mind.
Night after night, my love, I put to sea.

Ричард Уилбер Миры
(С английского).

Царь Александр, к концу земного срока,
принявши Индию за вожделенный край,
не стал искать чего не видит око.
Его не волновал неведомый Китай.
(Не знал он Дальнего Востока).

А Ньютон мог всем светом восхищаться.
Ему казалось, будто он всегда играл.
Он с изумлением глядел как на богатство
на каждый камень, на ракушку, на коралл.
(Вплоть до глубин, куда не мог добраться).

Эйнштейну относительность - защита.
Бог в кости не играет с ним,
а правит всей Вселенной деловито.
Безбожным умозреньем одержим,
мудрец постиг, как мало им открыто.

Richard Wilbur Worlds

For Alexander there was no Far East,
Because he thought the Asian continent
India ended. Free Cathay at least
Did not contribute to his discontent.

But Newton, who had grasped all space, was more
Serene. To him it seemed that he'd but played
With several shells and pebbles on the shore
Of that profundity he had not made.

Swiss Einstein with his relativity -
Most secure of all. God does not play dice
With the cosmos and its activity.
Religionless equations won't suffice.

Фильм - и другое.

 Владимир Ягличич Фильм
(С сербского).

В квартире меньше книг, чем дисков и кассет.
Я верен, как всегда, своей давнишней страсти:
смотрю пиратский фильм; и весь его сюжет -
сраженья, гордый риск, грабёж да ловля счастья.

Жизнь буйных тех парней - как вызов всем властям,
и не в добыче цель - прокутят и раздарят.
И я на них похож - держусь того же сам.
Кто взглянет, как живу, - увидит: я - не скаред.
В стеснении моём да в горькой нищете,
должно быть, наделён таким же вдохновеньем:
корысти не ища, служить своей мечте -
и красочный экран крепит моё стремленье.

Читаем, смотрим фильм - всегда в кругу детей,
лишь изредка других. Мы строги. Нас немного.
Чуждаемся дурных несдержанных затей,
чем нынче полон мир, давно забывший бога.

Всё было б хорошо, когда б не колотьё
что с рук бежит до ног, все пальцы там тревожа.
Настолько боль крута, что просто не житьё.
И в кресле я кривлюсь. (И кресло - не из кожи).
Однако всё идёт актёрская игра:
Дерутся за успех - волнующе и живо.
Вот-вот грядут финал и торжество добра...
И мы полны надежд: всё кончится счастливо.

Дан је гледаньа филмова. Бирам их, на компјутеру.
Моја је филмотека од кньижне скоро веhа.
Одувек пиратерију обожавах. И веру
покланьах злим момцима: знали су шта је среha.

Среhа је отпор власти. Силнима света оба.
А ова пиратерија, не узима, веh даје.
И сам сам своја дела раздао будзашто. Соба
с библиотеком сведочи о томе. Јер не хаје
за оскудицу, пуна свечаног узбудженьа
пред наступ битке свете за истину и лепоту.
Можда се свет не меньа, ал душа нам се меньа
и сјајка ко с екрана у овај свет нам, отуд.

Гледам филмове с децом. И читам, каткад, с ньима.
У нашу поверльивост примамо мало кога.
Јер ми смо та дружина отпаджена у снима
која је нашла свету заборавльеног Бога.

Да сам смртник само ме, понекад трнци подсете:
крену од руке, преко ногу, до прстију ножних.
(далье, очито, не могу). Нерад због ове посете
кисело се насмешим сред фотельа (не кожних!).
Ал не прекидам радньу. Јер мора се до краја
издржати тај налет, та слика плима силна.
Одржаhемо овај комадиh сна и раја
ради победе добра, (бар до свршетка филма).
7. 01. 2012.

Владимир Ягличич Школьный двор в Сабанте
(С сербского).

                         "Умывался ночью на дворе..."

                                           Осип Мандельштам

День был ещё далёк,
едва рябил сквозь муть.
Но я скорей, как мог,
уж шёл, раскрывши грудь.

Навстречу мне неслись
лихие ветерки.
Твердели, как металл,
на холодке соски.

У школы щедрый кран
взметал густой поток.
Взлетающий фонтан
коснулся губ и щёк.

И сразу, в тот же миг,
дышалось легче мне,
как будто я приник
к живительной волне.

Открылся весь простор,
и глубь его и фронт.
Зажёгся, как костёр,
обширный горизонт.

Вгляделся в даль мечты
сквозь трепетную сонь,
и звёзды с высоты
мне сыпались в ладонь.

Свершает дальний путь
холодный звёздный свет.
Что лишнее, в чём суть ?
Увы ! Ответа нет.

Но сквозь кусты в росе
сумел я увидать
в космической красе
всю даль и неоглядь.
Сабаначка авлија

Кад изаджох ван,
до појаса наг,
још не беше дан,
ал руди, кроз мрак.

Ошамути ветар
хујнувши у лице,
и стврдну у метал
сиси брадавице.

Капаву славину
олизаше усне,
млаз са чесме лину
образе да пльусне.

И схватих, отпрве,
на шта свет сав пахне:
зрак би, кроз ноздрве,
живот да удахне.

Ни време, ни простор,
или душа снатри -
у мени спокојство,
хоризонт у ватри.

Кад одигох поглед,
још несретнут с даном -
звезде унедоглед,
дохватне и дланом.

Свет, аскетски леден,
ил бескрајни предлог
на суштину сведен
вишка - одбаченог,

Авлијо, богата
киhевином росном:
земльа под ногама,
уоколо космос.

От автора:
Стихотворение рассказывает о моих юношеских ощущениях и представлениях, о том, что я переживал давно, в деревне, где я рос. Родители были учителями. Мы жили в школьном дворе, где в небо  бил свой небольшой фонтан. Я всегда стремился к нему в предутренние часы. Я просто взмывал на этом фонтане. В стихотворении говорится обо всём окружающем: о воде, воздухе, о костре горизонта в звездах, об утре, когда смешиваются свет и мрак, смешиваются миры. Человек не был владельцем окружающего, а все-таки иногда у меня было ощущение, что я владею вселенной: я - в ней, и она - во мне и возле меня...

Владимир Ягличич Сила
(С сербского).

Как в юности, не помня шрамов и потерь,
мы тратим наши дни без счёта и теперь.

Беспечно наши дни проводим, как играя,
как будто ждёт нас жизнь без меры и без края.

Увы ! В конце тупик, и нет дороги вспять.
Как много нужно сил, чтоб после не роптать !

Нас в нашей юности не мучают заботы:
Мы не считаем ран и тратим дни без счёта.

Нам кажется, что жизнь продлится без предела.
Мы нерасчётливы, мечтательны и смелы.

Когда ж нам некуда податься будет впредь,
проявим силу, чтоб о прошлом не жалеть.

Ко млади, не бројеh небројене ране,
раскошно траhисмо пребројене дане.

Они, без да проджу, трају ли и трају,
ко саздани чудом надомак бескрају.

Сад, када су прошли некуд крај нас, мимо,
нек достане снаге - да их не жалимо.

Владимир Ягличич Остановка
(С сербского).

Разбужен утренней ранью,
я вышел, а город был скучен
и весь погружён в молчанье -
как дикий лес обеззвучен.
Страшась попасть в передрягу,
я одолел перекрёсток
и сразу прибавил шагу.
Асфальт на пути не жёсток...
Нервозные водители
промчались, не гудели;
и грозные блюстители
мне в спину не свистели...
Дома из серого бетона;
меж них посерединке
уже увядшие газоны,
да учреждения, да рынки.
И город пуст на удивленье.
Весь люд с утра исчез куда-то.
(Будто все на погребенье
и пропали без возврата ?).
Неужто пошли воззриться
в цирке на чьи-то таланты ?
Не то их всех в Шумарицы*
загнали вновь оккупанты ?

Затишье таит тревогу.
Кварталы молчали печально.
Жизнь треплет нас понемогу,
а смерть берёт моментально...
Тут прозрение случилось.
Ведь с ума сходил недужно.
Цель, куда я шёл, забылась.
Встал. - Затем пошёл, как нужно.

Хладно, дани све сивльи.
Некуд сам изишао
у град, прашумски дивльи,
који се нагло стишао -
таман да се примети
празнина раскрсница
пред судар. Овде живети -
то су начелства, тржница,
нервоза аутомобила
(или возача у ньима)
слика, дуго ме робила,
сад ишчезла сред дима.
Ал, још постоје зграде,
асфалт, и површи зелене,
гране, остале без наде,
и бетон који не вене...
У таквом су се дану
жительи другде сјатили,
(суседу неком на сахрану
с које се нису вратили?).
Презреше ситне уварице,
враhени сржној семци?
Ил су их у Шумарице*
опет спровели Немци?

Квартови примише затишје,
ко у излазу једином.
Живот нас посече на кришке,
смрт нас ускупи целином.
Тако ме мудрост препада,
или сам на трен шенуо?...
Сетих се, изнен