Cuéllar


Вильгельм Дросте. Новая урожайная песня.

Кресты на стерне и на пашне,
Кресты украшают погост,
Кресты на церквях и на башнях,
Крест в сердце паломника врос
И в гимнов торжественных строфы.

Кресты в ювелирной витрине,
Кресты на роскошных грудях.
Не виден уже и в помине
Тот крест, что на хрупких плечах
Он вечно несёт на Голгофу.


Wilhelm Droste. Das neue Erntelied.
Примечание:
 Стихотворение 2016 г - согласно закону об авторских правах публикация оригинала без разрешения авторa запрещена.


Макс Герман-Найсе. Два стихотворения.

          Мастурбация.


Осмеян всеми, но блажен -
ночь, покрывало на горбу.
О, как же сладок этот... плен
в каморке тесной, как в гробу!

Пред ним измызганный листок,
коптит фитиль – почти потух,
но не умолкнет монолог -
свои стихи читает вслух.

От пафоса завоет вдруг -
в окно струится лунный свет,
а ночь безмолвствует вокруг
и улыбается в ответ.

        < 1910 >

         
        Недостижимый мотив.

Глухая ночь, початая бутылка;
пытаюсь уловить полночный зов -
горланит пьяный в подворотне гулко
под тиканье безжалостных часов.
Издалека я слышу шум мотора,
прощальной песни траурный мотив,
что, еле зазвучав, умолкнет скоро,
на новые стихи не вдохновив.
Сижу недвижно, пью без наслажденья,
и, складку дряблой кожи теребя,
я вижу - явью стало наважденье,
что прохожу я, не найдя себя.

          < 1937 >


        Masturbation.

Er hockt wie in einem Sarg
mit dunklen Tuechern dicht verhängt,
als einer, der sein Glück verbarg,
da man sein bestes tief gekränkt!

Zwei Kerzen stehn auf seinem Tisch,
die leuchten matt als wie durch Flor,
und aus zerknülltem tintigen Wisch
liest er sich selbst Gedichte vor.

Gedichte, die er selbst gemacht,
heult er mit Pathos und Gefühl
sich selbst ins Ohr. – Die Mitternacht
hört schweigend zu und lächelt kühl.


Verwehrte Weise.

Die Nacht ist stumm. Ich hocke bei der Flasche,
verstummt, verstockt, und suche einen Klang
und höre nur die Uhr in meiner Tasche
und eines Trunknen gröllenden Gesang,
manchmal das Rollen ferner Eisenbahnen,
ein Abschiedslied, das mich in Schwermut hüllt,
doch seine Melodie ist nur zu ahnen
und wird mir nicht zum Nachtgedicht erf;llt.
Ich sitze reglos, trinke lustlos, sehe
zum ersten Mal das Welken meiner Hand
und spüre, daß ich allgemach vergehe,
bevor ich meine wahre Weise fand.


Эмили Дикинсон. Не лестница, но неба синь...

Не лестница, но неба синь
крылатых ввысь ведёт.
Указка птице не нужна,
когда она поёт.


С немногой утварью людской
обрящешь благодать.
"Приди ко мне" * - изрёк Иисус,
ввысь - ангелу под стать.


* Примечание переводчика:

Евангелие от Матфея:
"11: 28-30: Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго (ярмо) Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго (ярмо) Мое благо, и бремя Мое легко.".


Emily Dickinson

 + 1574 +

No ladder needs the bird but skies
 To situate its wings,
 Nor any leader's grim baton
 Arraigns it as it sings.


 The implements of bliss are few –
As Jesus says of Him,
 "Come unto me" the moiety
 That wafts the cherubim.






Руперт Брук. Наёмник

Знай, если я, ушедший убивать,
и сам паду в бою в стране чужой -
Британией навечно станет пядь
земли, хранящей прах бесценный мой.

Он - Англия, её от плоти плоть,
с рождения в красу её влюблён,
в нём дух её, его не побороть -
английским солнцем был благословлён.

Знай, с этим сердцем, что отвергло злость,
пульс рaзумa я той земле отдам,
английскогo, взращённогo вeками.

И всё, что в сердце том отозвалось -
мeчты, улыбки, честь, пробьётся там
как мир под Альбиона небесами.


    Rupert Brooke. The Soldier

If I should die, think only this of me:
That there's some corner of a foreign field
That is forever England. There shall be
In that rich earth a richer dust concealed;
A dust whom England bore, shaped, made aware,
Gave, once, her flowers to love, her ways to roam,
A body of England's, breathing English air,
Washed by the rivers, blest by the suns of home.

And think, this heart, all evil shed away,
A pulse in the eternal mind, no less
Gives somewhere back the thoughts by England given;
Her sights and sounds; dreams happy as her day;
And laughter, learnt of friends; and gentleness,
In hearts at peace, under an English heaven.

                          1914


Макс Герман-Найсе. Два стихотворения.

Баллада о шлюхах, поутру оставшихся не у дел.


Эй хрюшки на панели поутру,
без устали, румяны на ветру;
с афиш взирает модный режиссёр,
а рядом киношлюшек льстивый хор -
как этого отребья вы честней
на рынке ягодиц или грудей.
Извечная потребность бытия,
вы шлюшки, похотливые как я.


Вы, шлюхи отработавшие ночь,
страшны, лишь утро мглу прогонит прочь.
Блюститель нравов, ваш заклятый враг,
от вас всё время просто ни на шаг.
Tому ж, кто с трезвого свернул пути,
от вас, гиены, просто не уйти.
Всеядны, да и выпить вы не прочь,
Вы, шлюхи отработавшие ночь.


Вы, эхо жалкое ночных утех,
базарной бабой подняты на смех;
чья грязная и подлая душа
удавится сама из-за гроша.
Вас ущипнёт шутя любой подлец -
а вы в надежде: фраер наконец!
Ведь вас надуть ему совсем не грех,
вы, эхо жалкое чужих утех.


Вы, загнанные словно дикий зверь,
готовые пойти на всё теперь;
когда был день голодным, ночь прошла,
и снова ни гроша не принесла;
и в подворотне вялая рука
бездомного за лацкан пиджака
хватает после всех ночных потерь,
Вы, загнанные словно дикий зверь.


Вы, толстокожие, в неведеньи святом,
конечно сами виноваты в том,
что ни любовницей не стали, ни женой,
лишь потаскухой, и сопляк любой
в долг позабавится, потом уснёт,
а утром тихо в церковь улизнёт.
И лишь поэт за письменным столом
вас, дуры, вспомнит и всплакнёт при том.


А как он поросячьей свите рад,
когда ещё детишки сладко спят;
и ваших сальных шуток хоровод
его аж до мошонки достаёт.
Он, сам пропащий, вас всегда простит
и вашу глупость он благословит.
Ведь наглости поэта нет преград,
всегда он поросячьей свите рад!

 

          Берлин, 1930 г.



          В тех улочках.


В тех улочках, где под надёжной сенью
старинного собора время спит,
могло бы находиться заведенье,
куда украдкой юноша спешит.
На входе тихо скрипнет половица,
и лестницы известна крутизна,
а наверху ударит в наши лица
таких знакомых запахов волна.

Хозяйка крикнет: „Дамы!“ торопливо,
зевнёт, накинет шёлковый халат,
кот на софе потянется лениво,
и по ступенькам тапки застучат.
отложит завсегдатай карт колоду,
вновь зазвучит заезженный вальсок,
спросив про цену, вновь прибывший, сходу
отправится за счастьем на часок.

И я под утро покидал обитель,
но развлекаться там не мой удел:
как платонически влюблённый зритель
всю ночь болтал я с той, что не у дел.
Я слыл таким же, как они, бедняги,
порою заходил к ним на обед,
и как певец их доверял бумаге
истории домашних склок и бед.

Так же и здесь, где под надёжной сенью
старинного собора время спит,
хотел бы разыскать то заведенье,
моим подружкам нанести визит.
Но здесь лишь дети разыгрались в прятки,
а колокол к вечерне зазвонит -
украдкой чмокнув друга, без оглядки
девица кроткая домой спешит.

    Лондон,  1934
 



Ballade von den Huren, die morgens übrig blieben.

 

Ihr süßen Säue auf dem Morgenstrich,

noch immer unermüdlich, geil wie ich,

im Kasten prangt das Bild des Regisseurs,

Filmhuren machen kitschig die Honneurs-

Wie seid ihr ehrlicher als dies Geschmeiß:

Ihr wackelt mit dem Busen und dem Steiß

Und stellt euch ohne Kunst in Positur,

ihr süßen Säue auf der Morgentour.

………………………………………….


Ihn auf dem Heimweg bleibt ihr Frühgeleit,

er freut sich über eure Zärtlichkeit,

die sehr berechnend seinen Buckel streift

und ihm mit Zoten an die Hoden greift,

er segnet eure Dummheit, euren Wahn,

sein Leben ist wie eures arm, vertan,

schamlos zu jeder Schäbigkeit bereit,

ihr Säue, eines Dichters Frühgeleit!


               Diese Gassen.

In diesen zeitverlornen, engen Gassen,

die unterm Schutz des alten Domes stehn,

würden so gut geheime Stätten passen,

zu denen wir verstohlen abends gehn.

Wir träten ein. Schon rührte sich die Schelle.

Auf steilen Stiegen klömmen wir hinan;

uns schlȕge des vertrauten Duftes Welle

absonderlich in ihren schwȕlen Bann.

……………………………………

So war es einst. Auch hier in diesen Gassen,

die eng und dunkel hinterm Dome stehn,

wȕrden so gut die stillen Stätten passen,

und wieder möcht’ ich gern zu ihnen gehn.

Nun aber spielen Kinder harmlos Haschen,

die Mȕtter halten ernst den Abendschwatz,

und ehrbar nimmt beim Glockenschlage raschen

Abschied der junge Mann vom braven Schatz.



Мяч над сеткой волейбольной.

              лаборантке Джэли

Словно кадр из жизни школьной
много лет тому назад -
мяч над сеткой волейбольной,
и болельщицы визжат.

Но не Федькина ухмылка
- если был удачным блок -
беспокоит Джэли Вилка,
чью подачу взять не смог.

В самом деле, крошка Джэли,
что ж так лупишь в номер пять -
мне сегодня неужели
не позволишь помечтать?

Джэли Рина Вилка Валлeс,
как же так, что мы с тобой
в Укаяли не плескались
и тайком не целовались,
схоронившись за прибой?

Мир за сеткой волейбольной
закатился за зенит;
только мне уже не больно,
даже проигрыш не злит...


* Укаяли - правый приток Амазонки.


Хосе Агустин Гойтисоло. В лабиринтах прошлого

И в местах затеряных,
не предав надежд,
я тебя искал.

В городах без имени,
в переулки прошлого
заглянул.

И в часы печальные
неудач и горечи,
я тебя искал.

Я нашёл тебя -
вопреки отчаянью
не свернул.


Jose Augustin Goytisolo. Por rincones de ayer.

En lugares perdidos
contra toda esperanza
te buscaba.


En ciudades sin nombre
por rincones de ayer
te busqué.


En horas miserables
entre la sombra amarga
te buscaba.


Y cuando el desaliento
me pedía volver
te encontré.


Макс Герман-Найсе. Два стихотворения.

              Гимн Солнцу.

Взахлёб пить солнце, свет его палящий,
успеть, пока на мир не пала тьма,
впитать холмов цветущих зной звенящий -
глотнуть вина, сводящего с ума.
И будто бражник в царстве аромата
 порхать вслепую, позабыв про страх,
как в летней сказке - в зареве заката,
с сияющей короной в волосах.

Взахлёб пить солнце, чтоб виски пылали;
и, обликом светила пленены,
мы не заметим хлада синей дали,
дарующей спасительные сны;
пока в нагорье облаков пурпурных
 не вспыхнет долгожданная гроза -
и, убивая тишь ночей лазурных,
забрызжет страстью солнца небеса!


 Супруги летней ночью

За окном ночное лето.
В темноте и страхе слышим,
как вода журчит по крышам,
ночь надеждою согрета.
 
Тишина, никто ни слова -
но с другим мечтает снова
в райских кущах заблудиться -
прошлым счастьем насладиться.

Дождь умолк, по мокрым крышам
ветра свист и листьев шорох,
ложь свою, лелея, слышим,
вздох другого, что так дорог.

Цепенея, без движенья
мы внимаем ветра пенью,
но лишились дара речи,
чтобы сделать шаг навстречу.

Лишь своё молчанье слышим,
ожидая в сладкой муке
чтобы дробь дождя по крышам
растворилась в сердца стуке.


Sonnen – Hymne

Die Sonne trinken und in vollen Zuegen,
eh sich die Welt umnachtet und vergeht,
da; aller Sommerduft der Rosenh;gel
wie roter Wein durch das Gebluet uns geht,
dass wir als unbeschwerte Schwaermer taumeln
beseligt blind f;r k;nftige Gefahr,
berauscht vom Zauber unsres Sommertraumes,
den goldnen Kranz der Strahlenden im Haar.

Die Sonne trinken dass die Schl;fen gluehen,
die Bilder blitzend unsern Sinn durchwehn:
wir sp;ren nichts vom Nahn der Abendk;hle,
weil wir gebannt in Feuersbruensten stehn,
bis aus der Wolken purpurnem Gebirge
das lang erwartete Gewitter flammt
und mordet meiner Naechte stilles Wirken
mit aller Lust, die von der Sonne stammt.

    Ehepaar in der Sommernacht.

Sommernacht, das Fenster offen.
Wir: im Dunkel wach und lauschen,
wie die Regenströme lauschen,
und wir bangen, und wir hoffen.

Jeder stumm für sich geschieden
von den andren stummen Frieden.
Jeder sehnt sich mit dem andern
Liebesgärten zu durchwandern.

Regen schweigt. Die Winde rauschen.
Jeder bleibt in seiner Lüge,
wird verstohlen zärtlich lauschen
auf des andern Atemzüge.

Träumt, daß in dem Wind der Winde
eines sich zum andren finde.
und liegt reglos wie in Schnüren,
nicht den andern zu berühren.

Seinem Schweigen nur zu lauschen,
bis in jedes Herzens Hämmern
Regenströme wieder rauschen
und wir unerlöst verdämmern.





Райнер Мария Рильке. Осенний день. Осень.

              Осенний день.
Довольно лета, Господи, пора -
затми ход солнечных часов на башне, *
на пашни и луга спусти ветра.

Последним фруктам прикажи созреть,
вгони сласть солнца в гроздья винограда
и подари стареющему саду
двух южных дней сжигающую медь.

Бездомному угла не обрести,
а одинокий обречён как прежде
читать, писать, не спать и без надежды
осенними аллеями брести,
среди дерев, роняющих одежды.

* "Horas non numero nisi serenas" (лат.) -
"показываю только светлые (радостные) часы ("serenas" также - радостные) - распространённая надпись на солнечных часах.



        Осень.

Всё падает и падает листва,
кружатся листья из садов небесных-
немые, отрицающие жесты.

И вдаль от звёзд, в холодную безвестность,
летит Земля, в ночи видна едва.

Вот падает безжизненно рука,
ты оглянись вокруг: во всём паденье.

Но всё же есть Один, чьё провиденье
хранит паденье нежно сквозь века.


Rainer Maria Rilke. Herbsttag

Herr, es ist Zeit. Der Sommer war sehr groß.
Leg deinen Schatten auf die Sonnenuhren, *
und auf den Fluren lass die Winde los.

Befiehl den letzten Früchten, voll zu sein;
gib ihnen noch zwei süldlichere Tage,
dränge sie zur Vollendung hin, und jage
die letzte Süße in den schweren Wein.

Wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr.
Wer jetzt allein ist, wird es lange bleiben,
wird wachen, lesen, lange Briefe schreiben
und wird in den Alleen hin und her
unruhig wandern, wenn die Blätter treiben.

Rainer Maria Rilke. Herbst

Die Blätter fallen, fallen wie von weit,
als welkten in den Himmeln ferne Gärten;
sie fallen mit verneinender Gebärde.

Und in den Nächten fällt die schwere Erde
aus allen Sternen in die Einsamkeit.

Wir alle fallen. Diese Hand da fällt.
Und sieh dir andre an: es ist in allen,

Und doch ist Einer, welcher dieses Fallen
unendlich sanft in seinen Händen hält.


Р. М. Рильке. Два стихотворения.

          Поэт.

От меня ускользая, время,
ты жестоко ранишь крылом.
Я немею - оставлен всеми;
что мне делать с постылым днём?

Нелюбимым навек остался,
не знакомы свой дом и уют.
Вещи те, коим я отдавался,
став богаче, меня раздают.

          Oдиночка.


Пред вечно местными - я словно мореход,
что жизнь свою прожил под парусами.
Не дорожат они ни днями, ни часами.
Меня же образ дали вдаль влечёт.

В мой облик уместился целый свет,
и он необитаем, как луна.
Их страсти - с ними вместе сотни лет,
любая фраза жителей полна.

Те вещи, что я взял с собой сюда,
свободно жили там, за океаном;
но здесь, у Вас, они в обличье странном
 дыханье затаили от стыда.


          Dichter

Du entfernst dich von mir, du Stunde.
Wunden schlägt mir dein Flügelschlag.
Allein: was soll ich mit meinem Munde?
Mit meiner Nacht? mit meinem Tag?

Ich habe keine Geliebte, kein Haus,
keine Stelle auf der ich lebe.
Alle Dinge, an die ich mich gebe,
werden reich und geben mich aus.


                Der Einsame.

 Wie einer, der auf fremden Meeren fuhr,
 so bin ich bei den ewig Einheimischen;
 die vollen Tage stehn auf ihren Tischen,
 mir aber ist die Ferne voll Figur.

 In mein Gesicht reicht eine Welt herein,
 die vielleicht unbewohnt ist wie ein Mond,
 sie aber lassen kein Gefühl allein,
 und alle ihre Worte sind bewohnt.

 Die Dinge, die ich weither mit mir nahm,
 sehn selten aus, gehalten an das Ihre —:
in ihrer großen Heimat sind sie Tiere,
 hier halten sie den Atem an vor Scham.

 


Карл Вольфскель. Два стихотворения.

          Терпи, Иов.


Стенай, Иов - пока что не достиг ты
 скалы последней; те, что за спиной
 безжалостны, согласно их вердикту
 рубеж твой - перед Чёрною стеной. *


  Кого же обозлил, на чью немилость
 себя на веки вечные обрек –
 без передышки чтобы бегство длилось,
  и стал враждебным самый дальний брег?


  Как будто в том, что согрешили предки –
 твоя винa, и свoй последний грош
 отдав за искупленья привкус едкий,
  ты, наконец, Сегодня обретешь!


* "Чёрная Стена" нем. "Die Schwarze Wand" - Расстрельная стена в блоке № 11, в Освенциме


   


            Сикомор.


Средь клумб цветущих вид упрямой кроны
 Мне на прогулке вновь ласкает взор.
Ко мне ты рвёшься из цветов холёных,
Мой средиземноморский сикомор.


Хор кипарисов, шум волны у рифов,
Песнь нимфы в гроте и кораллов свет:
В тебе следы моих богов и мифов,
Дух Родины, былых счастливых лет.


Ты там взращён заботливой рукою,
В тот край далёкой сказочной зари,
Ты тянешься зелёною листвою,
Любимый взгляд ловя: я здесь, смотри.


Там далеко, среди олив зелёных
 Скрывал бы ты в своей тени влюблённых.
Ротонда там увита виноградом,
и мул траву пощипывает рядом.

 

Здесь ты не к месту, перед кроной пышной
 Как неказистый карлик ты стоишь.
Корявый, непокорный, ты здесь лишний,
Тебя пересадивших только злишь.


Ты на чужбине, милый мой дружище,
Не впишешься в роскошный местный сад.
Плоды твои здесь не годятся в пищу,
Смогли б туземцы, выслали б назад.


Попасть на чуждый брег нам жребий выпал.
Пропала жизнь? К чему ненужный спор.
Тот кто на Родине пустыни почву выбрал,
Счастливее, не правда ль, Сикомор?


 Стихотворение написанно в эмиграции, в Новой Зеландии.


Weh Hiob! Karl Wolfskehl.


 Weh Hiob weh! noch bist du nicht am letzten,
 Am einsamst letzten Fels, noch grünt ein Rand
 Von Heim und Gestern. Doch sie, die dich hetzten,
 Jagen dich weiter an die Schwarze Wand.

 

 Wer steht und droht und brüllt, weß Geiferlüsten
 Bist du verfalln, wen hast du so erbost,
 Dass er dich stosse noch von fernsten Küsten,
 Von jedem Fleck, den du zur Rast erlost?


 Als ob des ganzen Stamms uralte Sünde
 In dir verbüsse bis zum kleinsten Deut,
 Bis alles abgetragen, bis die Gründe
 Der Schuld ganz ausgejätet sind - dann erst wird Heut!

 

 
 Karl Wolfskehl.   Der Feigenbaum.


 Beim Taggang oft durch üppiges Gelände
 Regst du dein weit Geäst und ringst dich quer.
 Liebend greift meine Hand dir grüne Hände,
 Feigenbaum vom azurnen Mittelmeer.


 Zypressenchors, Felsufers, bräunlich lauer
 Atmender Nymphengrott’ in Olivet:
 Du birgst sie, all der Götterspuren Schauer,
 Anhauch der Heimat, dir mir untergeht.


 Der fern du grünst. Der Heimat! Mütterlicher
 Scholle vertraut im schönsten Himmelstrich.
 Prangest an Wuchs, an Schwung gerecht und sicher,
 Dem Blick, der Lippe winkend: hier bin ich!


 Schwellend zur Süße zwischen öl und Reben
 Bogst deine last du über weiße Streben;
 Am breiten Laubwerk Äste still der Mule.
 Schwarzfeigen brach Amante seiner Buhle.


 Hier taugst du schlecht. Gewaltiger Blütterkrone
 Scheinst schwacher Zwergling, überblühtem Strauch
 Ein dürftiges Gestrüpp: bescheiden! ohne
 Dich Krausen, Ungebürdigen geht es auch.


 Bist in der Fremde, Freund, Meerinselkinder,
 Die dich verpflanzten, hassen dich Gezack.
 Gestutzten Rasenplan fügst du dich minder,
 Und Feigen sind doch wohl nicht ihr Geschmack.


 Darbst nicht allein, wir beide sind gestrandet.
 Leben, gedeihn wir? Gelt, wir spürens kaum.
 Wer in der Heimat kargstem Karst versandet
 Zog bessres Los. Ists nicht so, Feigenbaum?


Овчарка по имени Лайка.

Овчарка по имени Лайка
в немецкой глубинке живёт,
прохожих она не облает,
и лапу на счастье даёт.
Петляет тропинка от дома
сквозь чащу к вершине холма -
как здесь ей давно всё знакомо:
и звуки, и запахов тьма.
На северо-западном склоне
расступится буковый лес -
труба и бараки на фоне
немых и всесильных небес.
Под надписью "Jedem das Seine",
где памяти серый гранит,
овчарка мигранту-хозяину
в глаза виновато глядит.


Карл Cэндберг. Tрава

Стащите в кучи трупы Аустерлица и Ватерлоо,
Присыпьте землёй и дайте мне поработать -

Я трава, я cкрою всё.

И также те, что под Геттисбергом,
Ипром и Верденом сгрудьте, присыпьте
И дайте мне поработать. Два года, десять лет,
И пассажиры спросят проводника:

Где мы сейчас,
Что за место?

Я трава,
Дайте мне поработать.


Carl Sandburg.   Grass.


  Pile the bodies high at Austerlitz and Waterloo.
  Shovel them under and let me work--

 I am the grass; I cover all.

  And pile them high at Gettysburg
  And pile them high at Ypres and Verdun.
  Shovel them under and let me work.
  Two years, ten years, and the passengers ask the conductor:

  What place is this?
  Where are we now?

  I am the grass.
  Let me work.



Герхард Фалькнер. Два стихотворения из сборника "Ремонт Гельдерлина".

Способен ли Бог услышать мою молитву о том, что его не существует?

Мой мозг - это маленькая часовня,
куда хожу молиться и думать,
а также истязать свою совесть.
И я молюсь, чтоб не было Бога,
ведь если он прочтёт мои мысли,
то быстренько прикроет часовню.
Но после я всегда озабочен -
Возможно, что лишь эту молитву
услышать ему не под силу?


Обмен мыслями.

С тех пор как мы так долго не встречались,
встречались наши мысли иногда.
И ecли ветерок прохладный веял,
душистый мёд сочился с потолка -
тогда мы знали, что они смoгли
инерцию тел наших превозмочь,
увидившись без этих оболочек,
тex, что созвучью на пути стояли.


Р. Геррик. О морщинах.

Морщины - лишь изнанка красоты,
что приняла сварливости черты.


Robert Herrick 367. UPON WRINKLES

Wrinkles no more are or no less
Than beauty turned to sourness *.


* Cambridge Dictionary:
4.  sourness (noun) -  UNFRIENDLINESS, the quality of being unfriendly or unpleasant.


Колокол раскачивает церковь...

    Колокол раскачивает церковь,
    возвещая, что окончен пост.
    Cцена поминального концерта -
    яйцами украшенный погост.

     Позабыты розги и молитвы,
    мирный пакт - кальсоны на ветру,
    стон кровати старой поутру
    заглушает шyм элeктробритвы.
   
    В поле повылазили фиалки,
    просится в кабак последний грош.
    Толкотня! По парку не пройдёшь -
    дети, самокаты и скакалки.
   
    Глаз не отвести от тонких блузок,
    пуговицы брюк напряжены:
    как же вы кокетливо-нежны,
    женщины - таинственные музы!
   
    Синь хмельная, первая гроза
    воскрешают вeтхие надежды -
    будто будут рядом, как и прежде,
    серые, любимые глаза.


Вильгельм Дросте. Труп в пшеничном поле.

В снежном поле оставлен, забытый;
ни плиты, ни креста, ни гвоздик,
не оплаканный и не зарытый

растворяется в комьях земли -
вот уже сквозь гниющее тело
победители-стебли взошли.

Набухает под солнцем и вскоре
словно чучело, что у межи
охраняет пшеничное море.

Так судьба под ногами лежит,
а над ней и внутри торжествует
жизнь, полна и надежды, и лжи.


Wilhelm Droste. Die Leiche im Weizenfeld.
......................................................................


Два стихотворения на одну тему: Армитидж vs Лилиенкрон.

Саймон Армитидж


Позволь мне так изложить:
если ты, заснув,
прислонишь свою голову
к моей руке или рукаву,
и рука моя омертвеет,
или я в полночь должен идти,
то я скорее разниму её по суставу,
или распорю шов,
чем уговаривать тебя,
или устрaивать сцену.
Что скажешь,
как это звучит?



Детлев фон Лилиенкрон.

Ты на руке моей, устав,
Спала когда-то безмятежно -
Улыбкой тронуты уста,
Ко мне во сне взывалa нежно.
Чего ж ещё.

В вечерний час мои заботы
Ты разгоняла так легко.
В душе твоей я значил что-то,
Как завтра было далеко!
Чего ж ещё.


Simon Armitage.


Let me put it this way:
if you came to lay
your sleeping head
against my arm or sleeve,
and if my arm went dead,
or if I had to take my leave
at midnight, I should rather
cleave it from the joint or seam
than make a scene
or bring you round.
There,
how does that sound?


Detlev von Lilienkron.  Glückes genug...

Wenn sanft du mir im Arme schliefst,
Ich deinen Athem hören konnte,
Im Traum du meinen Namen riefst,
Um deinen Mund ein Lächeln sonnte –
Glückes genug.

Und wenn nach heißem, ernstem Tag
Du mir verscheuchtest schwere Sorgen,
Wenn ich an deinem Herzen lag,
Und nicht mehr dachte an ein Morgen –
Glückes genug. 


2 романса на эти стихи Лилиенкрона:
https://www.youtube.com/watch?v=XXKdugzP4rY

https://www.youtube.com/watch?v=4xOdCZojiZQ


Экспрессионисты. Три стихотворения о форме.

      Эрнст Штадлер. Форма.


Форму нужно сбросить как оковы,
чтобы в жизнь смогло ворваться слово:
Форма - вожделения подруга,
но мне ближе пот,  и лемех плуга.
Форма хочет заключить в тиски корсета,
как же суть свою нести до края света?
Жёсткой форме жалость незнакома,
но чужая боль влечёт из дома;
и, меня раздаривая миру,
жизнь мою настраивает лиру.



    Франц Верфель. Рифма.


Святая рифма - ей мы благодарны,
что заново смогли взглянуть на лица:
глаза и уши, губы, что попарно
стремятся в отраженье повториться.


И вдруг, когда ты рифму - баловницу
Так подкупить пытаешься коварно -
она сама мечтает, светозарна,
в мелодии, как в поцелуе слиться.

 

Не всяк язык возносит в ранг святого
Лишь точность рифм. Подобная сноровка
игра пустая, дух покинет слово.


Несложно слоги склеивать поштучно,
пришпиливая окончанья ловко.
В поэзии должна быть суть созвучной.


   

        Иоганнес Роберт Бехер. Сонет.


Когда в стихах фальшивит каждый слог,
и образы толпятся в беспорядке,
ты снова совладать с собой не смог,
душа в смятеньи, аргументы шатки,


когда и сам ты, будто в лихорадке,
не в силах заглянуть за тот порог,
где мира смерть и родовые схватки
слились в перерождения пролог,


и если форма до того убога,
как будто на прокрустовом одре
поэзии прекрасной меркнет свет-


тогда является суровый, строгий,
блеск силы на отточенном пере,
спасающий от хаоса сонет.



          Франц Верфель. Молитва о языке

   

 Не нужно мне власти над словом,
  Пусть властвует речь надо мной!
  Ведь мне не по нраву проворно
  Нанизывать слоги как бисер.
   Пусть встречу тебя я нежданно,
   В сомнении, косноязычен,
   В колючем терновнике слова,
   Где куст купины не сгорает,
   Твоей мудрой притчей зажжён!



  Ernst Stadler. Form ist Wollust

 

Form und Riegel mußten erst zerspringen,

Welt durch aufgeschlossne Röhren dringen:

Form ist Wollust, Friede, himmlisches Genügen,

Doch mich reißt es, Ackerschollen umzupflügen.

Form will mich verschnüren und verengen,

Doch ich will mein Sein in alle Weiten drängen –

Form ist klare Härte ohn' Erbarmen,

Doch mich treibt es zu den Dumpfen, zu den Armen,

Und in grenzenlosem Michverschenken

Will mich Leben mit Erfüllung tränken.

 

 

Der Reim. Franz Werfel

 

 Der Reim ist heilig. Denn durch ihn erfahren

 Wir tiefe Zwieheit, die sich will entsprechen.

 Sind wir nicht selbst mit Aug,-Ohr,-Lippenpaaren

 Gepaarte Reime ohne Klang-Gebrechen?

 

 Das Reimwort meinst du mühsam zu bestechen,

 Doch wird es unversehens offenbaren,

 Wie Liebeskräfte, die zerspalten waren,

 Zum Kuss des Gleichklangs durch die Fernen brechen.

 

 Allein nicht jede Sprache hat geheiligt

 Den reinen Reim. Wo nur sich deckt die Endung,

 Droht leeres Spiel. Der Geist bleibt unbeteiligt.

 

 Dieselben Silben lassen leicht sich leimen.

 Doch Stamm' und Wurzeln spotten solcher Blendung.

 Im Deutschen müssen sich die Sachen reimen.

 

 

Johannes Robert Becher. Sonett

 

 Wenn einer Dichtung droht Zusammenbruch

 und sich die Bilder nicht mehr ordnen lassen,

 wenn immer wieder fehlschlägt der Versuch,

 sich selbst in eine feste Form zu fassen,

 

 wenn vor dem Übermaße des Geschauten

 der Blick sich ins Unendliche verliert,

 und wenn in Schreien und in Sterbenslauten

 die Welt sich wandelt und sich umgebiert –

 

wenn Form nur ist: damit sie sich zersprenge

 und Ungestalt wird, wenn die Totenwacht

 die Dichtung hält am eigenen Totenbett –

 

alsdann erscheint, in seiner schweren Strenge

 und wie das Sinnbild einer Ordnungsmacht,

 als Rettung vor dem Chaos - das Sonett.

 

 

 Franz Werfel. Gebet um Sprache.


 Gib mir nicht Macht über die Sprache,

 Gib mir der Sprache Macht über mich!

 Ich mag nicht mit flinkem Fingerspiel

 Silben fädeln wie geglättete Kugeln.

 Lass mich an überraschender Biegung

 Dir begegnen im Dornbusch des Wortes,

 Im stotternd zerrissenen Strauch,

 Der mit der bläulichen Flamme

 Deines Gleichnisses brennt!


Последнее стихотворение.

Ночь за окном, пятно настольной лампы,
Бумаги лист, от страха очумевший,
предчувствуя безжалостность пера,
трепещет, как осиновый собрат.
А память, сиротея с каждой буквой,
спешит из глубины своей достать
веснушки и косички, чтоб успели
от смеха прыснуть радостно, пока
комок земли за сантиметр до крышки
великодушно не разбудит мрак.


Саймон Армитидж. Эти выродки в своих особняках...

Эти выродки в своих особняках:
ради их воплей, можно подумать,
я бы отравил их собак, пронёсся по лужайке,
сиганул через ров в носках и изодранной майке,
и, выбив дверь на веранде, похитил бы
огонь из горящего светильника,


а потом принёс бы тепло и свет в дома и улицы,
сказал бы людям, как освободиться от оков
и этим железом, с их запястий, вооружил до зубов?


Да эти лорды и леди, в их дворцах и замках,
они бы пустили по следу собак, схватили бы меня,
а их орел клевал бы моё тело, прикованное
на палящем солнце,


Mоё? Да я в тени, хоть и ношу оружие.



Those Bastards in their Mansions

 

Those bastards in their mansions:

to hear them shriek, you'd think

I'd poisoned the dogs and vaulted the ditches,

crossed the lawns in stocking feet and threadbare britches,

forced the door of one of the porches, and lifted

the gift of fire from the burning torches,

 

then given heat and light to streets and houses,

told the people how to ditch their cuffs and shackles,

armed them with the iron from their wrists and ankles.

 

Those lords and ladies in their palaces and castles,

they'd have me sniffed out by their beagles,

picked at by their eagles, pinned down, grilled

beneath the sun,

 

Me, I stick to the shadows, carry a gun.



Капли реки Гераклита...

Капли реки Гераклита
дворник сметает прилежно;
улицы светом залиты -
новой луны, или прежней?
Капли дождя или струи?
Время течёт или скачет?
А поседевший Бернулли
по неразрывности плачет.
В старой швейцарской таверне
сутки спешили иначе,
но ламинарность отвергли,
a неразрывность тем паче.
Времени атомы сжались -
пропасть от даты до даты,
над бесконечностью сжалясь,

ты нас прости, лемниската...
...............................................
Треснуло ложе Прокруста,
вырвался миг на свободу -
впору ли старому руслу
эти тяжёлые воды?


А. Рудольф Лайнерт (1898–1969). Два стихотворения

              Конец.

Пред домом ветер преклонил колени,
и молния безжизненна в пруду;
в оконной раме безымянный крест.
A те, что славили Христа устали –
печатью ужаса отмечены чела.

Земля молчит, озябшая молитва
изнемогает на устах безумца.
О счастье, подниматься кровоточа
в ожогах от жестокого светила,
когда восходит ужас. Tень его,
вдали сливаясь с чернотой заката,
приподнимaет чёрный горизонт.


    Ende. A. Rudolf Leinert.

An einem kahlen Hause kniet der Wind;
In einem Teiche hängt ein toter Blitz;
Von einem Fenster ragt ein namensloses Kreuz;
Und da Christus schrien sind gezeichnet;
Auf ihrer Stirnen schweigt das Grauen hin.

Still. Erdig tief. Ein fröstelndes Gebet
Am irren Munde. Welcher Vögel Zug
Schwingt heimwärts? Oh welches fremde Glück
in einer Sonne blutend aufstehen!
Das Grauen wächst, Es ist ein Schatten schon
Davor: das Scheidende. Es steigt und hebt
Den Horizont im schwarzen Untergang.

  
        Возвращение Уленьшпигеля.

Вернувшись ниoткуда, он не знал,
назвать ли родиною место это.
С лучами света исчезало лето
за холм, где пурпурный закат пылал.

Смеркалось, и скрипучая телега
его обогнала. Взмахнув кнутом,
возница, крикнул - Хей! И запах снега
почуял он, увидев первый дом.    

Завяли астры. Из щелей забора
обдало холодом, ползла из леса мгла.
Пёс преданно за ним тащился в гору,
за трупом словно, на погост, неспоро.
Улыбка чёрный рот его свела.


A.Rudolf Leinert. Eulenspiegel kehrt heim.


Er kam von irgendwo. Er wußte nicht,
Ob er den Ort dort Heimat nennen konnte.
Der Weg stieg steiler; und der Tag besonnte
Ihn noch mit einem letzten Abendlicht.

Doch hinterm Berge ward es immer trüber;
Er selber matt. Ein Fuhrknecht, der mit He!
Sein Pferd antrieb, zog ohne Acht vorüber.
Und bitter roch er schon den ersten Schnee.

Die Astern welkten. Durch der Zäune Latten
Griff kalter Wind. Darin hob sich der Wald.
Sein Hund verfolgte treulich seinen magren Schatten
Wie eine Leiche, die man zum Bestatten
Trägt, und ein Lächeln fror um seinen Mund.


Ночь отступает...

       "ego cogito, ergo sum" Rene Descartes

Ночь отступает в сaд от окон дома,
Обрывки снов бредут на эшафот,
где их палач-рассвет с улыбкой ждёт,
извeстнo - солнцу милость не знакома.

Шуршит на крыше старая солома,
печалится уже который год,
мечтая ощутить колосьев гнёт,
лишь влагу возвестят раскаты грома.

Страницы книги, изданной когда-то,
надеждой живы - наш пытливый взгляд
согреет строки старого трактата.

И новый день перемешает карты,
прочитанные сотни лет назад,
и воскресит сомнение Декарта.


Два экфрасиса. П. Целан, Г. Бенн.


          Пауль Целан:  »Под одну из картин Ван Гога«


Воронокрылатой стаей скрыло

вал пшеничный. Мраком синь изрыла,

вырвавшись на волю, кисть-секира.

Дрожь колосьев. Жар янтарный. Оба мира.

 


Paul Celan: »Unter ein Bild von Vincent Van Gogh«


Rabenüberschwärmte Weizenwoge.
Welchen Himmels Blau? Des untern? Obern?
Später Pfeil, der von der Seele schnellte.
Stärkres Schwirren. Nähres Glühen. Beide Welten.







          Готфрид Бенн.  Анри Матис: »Асфодели«.


Лепестки облетели,
кубки печали полны,
Асфодели -
Персефоне посвящены.


Gotfried Benn. Henri Matisse: »Asphodeles«
 
Sträuße – doch die Blätter fehlen,
Krüge – doch wie Urnen breit,
– Asphodelen,
der Proserpina geweiht.


Курт Тухольский. Жёны друзей

Жёны друзей разрушают дружбу.
Поначалу они робко занимают часть друга,
гнездятся в ней,
ждут,
наблюдают, якобы становясь частью нашего круга.

Эта часть друга никогда не была нашей,
и мы не замечаем ничего.
Но скоро всё меняется:
они занимают одно крыло за другим,
внедряются глубже,
и скоро он весь в их власти.

Он изменён, он как будто стыдится своих друзей.
Если он раньше стеснялся своей любви,
стыдится теперь своих друзей.
Он больше не наш.
Она не стоит между нами - она увела его.

Он больше не наш друг - он её муж.
Какая-то лёгкая горечь остаётся.
Печально смотрим мы ему вслед.

Та что в постели - всегда права.



Frauen von Freunden. Kurt Tucholsky.

Frauen von Freunden zerstören die Freundschaft.

Schüchtern erst besetzen sie einen Teil des Freundes,
nisten sich in ihm ein,
warten,
beobachten, und nehmen scheinbar teil am Freundesbund.

Dies Stück des Freundes hat uns nie gehört –
wir merken nichts.
Aber bald ändert sich das:
Sie nehmen einen Hausflügel nach dem andern,
dringen tiefer ein,
haben bald den ganzen Freund.

 Der ist verändert; es ist, als schäme er sich seiner Freundschaft.
So, wie er sich früher der Liebe vor uns geschämt hat,
schämt er sich jetzt der Freundschaft vor ihr.
Er gehört uns nicht mehr.
Sie steht nicht zwischen uns – sie hat ihn weggezogen.

 Er ist nicht mehr unser Freund:
er ist ihr Mann.
Eine leise Verletzlichkeit bleibt übrig.
Traurig blicken wir ihm nach.

Die im Bett behält immer recht.


Никанор Парра. Женщины.

Эта женщина невозможная,

Эта женщина двухметровая,

Сеньора из каррарского мрамора,

Что не курит и не пьёт,

Которая не желает раздеться

Из-за страха забеременеть,

Неприкасаемая жрица,

Не желающая быть матерью и женой,

Эта женщина-дева, что гордо шествует

В покои невесты,

Но ведёт себя там как мужчина,

Та, что разделась симпатизируя,

Потому что любит классическую музыку,

Та рыжая, что рухнула ничком,

Та, что отдаётся исключительно по любви.

Девственница, украдкой подглядывающая,

Как только позволила овладеть собой

На диване, на краю бездны.

Та, ненавидящая половые органы,

доверяющая лишь своему пёсику.

Женщина, притворившаяся спящей

(А муж зажёг спичку, боясь включить свет),

Женщина, отдающаяся лишь потому,

Что одинока, что забыта,

Потому, что старая дева,

Близорукая учительница,

Секретарша в тёмных очках

Бледная отличница из состоятельных

(не желающая ничего знать о фаллосe).

Все эти Валькирии,

Все эти респектабельные матроны

Со всеми их губами и губками

ещё потреплют мне нервы.



Nicanor Parra.  Mujeres

 

La mujer imposible,
La mujer de dos metros de estatura,
La señora de mármol de Carrara
Que no fuma ni bebe,
La mujer que no quiere desnudarse
Por temor a quedar embarazada,
La vestal intocable
Que no quiere ser madre de familia,
La mujer que respira por la boca,
La mujer que camina
Virgen hacia la cámara nupcial
Pero que reacciona como hombre,
La que se desnudó por simpatía
Porque le encanta la música clásica
La pelirroja que se fue de bruces,
La que sólo se entrega por amor
La doncella que mira con un ojo,
La que sólo se deja poseer
En el diván, al borde del abismo,
La que odia los órganos sexuales,
La que se une sólo con su perro,
La mujer que se hace la dormida
(El marido la alumbra con un fósforo)
La mujer que se entrega porque sí
Porque la soledad, porque el olvido...
La que llegó doncella a la vejez,
La profesora miope,
La secretaria de gafas oscuras,
La señorita pálida de lentes
(Ella no quiere nada con el falo)
Todas estas walkirias
Todas estas matronas respetables
Con sus labios mayores y menores
Terminarán sacándome de quici


Элизабет Ланггэсер. Весенняя луна.

                      <…Descendit ad inferos > *

Вечер окрасил ракиты -
пурпур в цвету голубом.
Грань горизонта размыта,
ложе реки Гераклита
слито с небесным огнём.

Серп на шафрановом небе
стал полногрудой луной.
Из-под воздушного крепа
шепчут набухшие склепы:
-Миг полнолунья, постой! -

Волны порог обнажили,
в Лету, у царства теней,
входит Пронзённый в бессильи;
тяжко вздыхает Вергилий -
вот и у цели Эней.

* лат. - "...Сошествие в ад"

Из письма Ланггэсер издателю:
"Дорогой господин Лиснер, посылаю Вам новое пасхальное стихотворение.
Видимо в очередной раз ставлю Вас в неудобное положение,
как и с другими своими вещами. Но к сожалению, Э. Ланггэсер - это не K. Цукмайер. ...
Постоянно интерпретировать саму себя - как это ужасно!"


Elisabeth Langgässer. Frülingsmond  
 
 < …Descendit ad inferos >*

Abendhin färbt sich der Weiden
Purpublau bis auf den Grund,
Flut, nicht von Feuer zu scheiden,
hebt sich das Strombett der Heiden,
 öffnet sich Heraklits Mund.

Krokusgrau dämmern die Lüfte
hinter dem dunklen Gezweig…
Füllt sich des Sichelmonds Hüfte,
flüstern die knospenden Grüfte:
Schattenspiel steige! Oh steig!

Unter der stygischen Stelle
vogelhaft atmet Vergil.
Wenn der Durchbohrte die Welle
Lethes zerteilt, bricht die Schwelle
und ist Äneas am Ziel.


Патрик Кавано. Моей заезженной лошадке.

Устал излюбленный конёк -

фальшивит мой язык.
Нетвёрдый шаг, нечёткий слог;
барьеры брать отвык.

И взгляд его давно погас -
начитанный глупец.
Hе тронет классикoй Пегас
сегодняшних сердец.  


Patrick Kavanagh. The Weary Horse

The weary horse on which I ride
Is language vitiate
That cannot take in its stride
Bank, stream and gate.


Its eyes have the blank look
Of a memoried fool,
Or a Victorian book
In a modern school.

* Выражение "оседлать своего конька",
    произошло от англ.  "hobby horse ".


Пaтрик Кaвaно. Война и мир

Ты слышишь грохот, мама -
наш всемогущий бог
разгневался там, за морем,
вечен и одинок?

Это война всего лишь,
выйдя из кабака,
пьяные люди буянят
не протрезвеют пока.

А что там за шёпот, мама,
за тяжким вздохом вслед,
из самой гущи неправых,
будто бы им в ответ?

То была Божья ярость,
 истинный Господа гнев.
Как будто бы это пугает
орущих осатанев.



Patrick Kavanagh.War and Peace

 Do you hear that noise, Mother,
That comes over the sea?
Is that God the Father raging
In His Eternity?

That is only war, darling,
Drunk men returning
From the pubs of their pleasure,
They'll be sober by morning.

Do you hear that whisper, Mother,
That follows the sigh
From the house of Injustice?
What was that going by?

That was God raging, child,
Something to fright
More than the shouting
Of a whole drunken night.




Джон Донн. ХIV Благочестивый сонет.

Взломай мне сердце, триединый Бог;
не внял Твоим я: свету, вздоху, стуку.
Согни, брось оземь, после смертной муки
вдохни перерождения пролог.
Я крепость павшая, врага сапог
её попрал. К Тебе тяну я руку.
Рассудок мой, наместник Tвой, без звука
меня предал - защитой стать не смог.
И недруг Твой со мною обручён;
разбей те узы - я взываю снова.
Bедь на Твою любовь я обречён,
свободу дарят лишь Твои оковы.
Услышь меня и навсегда плени -
насильем целомудрие верни.


John Donne. Holy Sonnet 14.

Batter my heart, three-person'd God ; for you
As yet but knock ; breathe, shine, and seek to mend ;
That I may rise, and stand, o'erthrow me, and bend
Your force, to break, blow, burn, and make me new.
I, like an usurp'd town, to another due,
Labour to admit you, but O, to no end.
Reason, your viceroy in me, me should defend,
But is captived, and proves weak or untrue.
Yet dearly I love you, and would be loved fain,
But am betroth'd unto your enemy ;
Divorce me, untie, or break that knot again,
Take me to you, imprison me, for I,
Except you enthrall me, never shall be free,
Nor ever chaste, except you ravish me.


Гёльдерлин.

Сонной речки долину прижимистый шваб
осторожно укутал лозой виноградной.
И из башни на Неккар глядит безотрадно
обезумевший узник - словесности раб.



Русское государство управляется непосредственно Богом.

После того, как ещё и Владимир Путин в интервью Соловьёву процитировал (якобы) фельдмаршала Христофо́ра Анто́новича Ми́ниха, мне захотелось найти первоисточник: кем, когда, и по какому поводу была произнесена эта фраза. Поначалу я нашёл в сети, что эта фраза встречается в книге:       "Мемуары графа Эрнста Минниха (сына фельдмаршала)" Stuttgart. 1896, например здесь:


https://www.rambow.de/download/Memoiren-Graf-Ernst-von-Muennich.pdf


Но это не первоисточник. Автор вступления, её издатель, ссылается в ней на "Mемуары Антона Бюшинга, Halle, 1789", в которых тот рассказывает о российских исторических деятелях 18 века, в том числе и о Миннихах: отце-фельдмаршале и его сыне. Нашёл в интернете, что книга эта находится в библиотеке города Галле и собрался было уже заказать её. Но, зайдя на интернетовскую страничку библиотеки, к своему приятному удивлению обнаружил: книга оцифрована и находится в свободном доступе. Вот интересующее нас место:


  http://digital.bibliothek.uni-halle.de/hd/content/zoom/20239


A вот что написал в ней Антон Фридрих Бюшинг, которому в 1765 году, вследствие решения фельдмаршала Христофо́ра Анто́новича Ми́ниха (тогда генерал-губернаторa Петербурга), пришлось оставить место пастора в церкви св. Петра в Петербурге:


 
"Граф Эрнст фон Минних, действительный, царский тайный советник, единственный сын генерал-фелдмаршала Минниха обладал многими лучшими качествами своего отца, но ни единым из отрицательных.... Поведение его отца по отношению ко мне не понравилось Эрнстy Миннихy. За несколько дней до моего отъезда из Петербурга, когда он обедал у меня со своей свояченицей графиней фон Лесток, одна из бесед которую мы вели, побудила его сказать: «Русскaя  империя имеет то преимущество перед остальными, что онa управляется непосредственно Богом. Иначе еe сохранение было бы непостижимым». Но я не согласился с тем, что это является преимуществом России, и мы поняли друг друга."


Неоспоримо, что фраза эта принадлежит не фельмаршалу, а его сыну. Обстоятельства же, в которых она была произнесена, наводят на мысль, что речь в ней идёт скорее всего о том, что сын фельдмаршала критически оценивает деятельность госслужащих России того периода.


Макс Герман-Найсе. Без Родины.

Cквозь лабиринт чужбины, бесконечно,
блуждаем мы, похожи на слепых;
а местные болтают так беспечно
в вечернем свете у ворот своих.
И летний ветер раздувает шторы -
в запретный мир чужих, спокойных снов
заглянем мы украдкой, словно воры,
а он жестоко их закроет вновь.
Дворняги на обочине дороги
и нищие, что крова лишены,
не так отверженны и одиноки,
как изгнанные из родной страны,
сквозь лабиринт чужбины отрешенно
бредущие, похожи на слепых.
А местные мечтают увлеченно,
не зная вовсе, что мы тени их.

          < 23.06.1936 >

Heimatlos

Wir, ohne Heimat irren so verloren
und sinnlos durch der Fremde Labyrinth.
Die Eingebornen plaudern vor den Toren
vertraut in abendlichen Sommerwind.
er macht den Fenstervorhang flüchtig wehen
und läßt uns in in die lang entbehrte Ruh`
des sich`ren Friedens einer Stube sehen
und schließt sie vor uns grausam wieder zu.
Die herrenlosen Katzen in den Gassen,
die Bettler, nähtigend im nassen Gras,
sind nicht so ausgestoßen und verlassen
wie jeder der ein Heimatglück besaß
und hat es ohne seine Schuld verloren
und irrt jetzt durch der Fremde Labyrinth.
Die Eingebornen träumen vor den Toren
und wissen nicht, daß wir ihr Schatten sind.

                    London, 1936


Конец года.

 "..Las doce irreparables campanadas"
Jorge Luis Borges *

Кружится снег - застывшая вода;
как будто поседевшие минуты
то падают, то ввысь взмывают круто
и прошлое уносят в никуда.

А на ладони тает без следа
небесная разменная валюта,
посеяв подозрение и смуту:
и наши жизни лишь кусочки льда.

И не вернуть уж года-беглеца;
ведь капли времени неудержимы,
не ведают начала и конца.

Уходит эта ночь неотвратимо,
и ожидают грешные сердца
двенадцатый удар непоправимый.

* "...Двенадцать непоправимых ударов"


Макс Герман-Найсе. Музыка зимней ночи.

                                    Герману Гессе.

Морозной ночи смутные мотивы
мне не дают забыться и уснуть.
Скрежещет оперением строптиво
на крыше ветер, отправляясь в путь.

Насмешливо небесная громада
все звуки отражает на лету,
но вздохи спящих вновь друг другу рады
и наполняют пеньем темноту.

От нежности сердца влюблённых сжались,
И, с ритмом их дыханья, в унисон,
деревья, над бездомным плачем сжалясь,
его качают - дарят хрупкий сон.

А фонари у мрачного канала
поскрипывают жалобно в ночи.
И, вздрогнув, ледяное покрывало
рaссеиваeт звёздные лучи.

И эти заколдованные струны,
чаруя, увлекают в мир теней,
где носятся над тёмною лагуной
сирены затонувших кораблей.

Глухой ко льду склонился боязливо,
сквозь темноту пытаясь разглядеть
морозной ночи смутные мотивы -
и плач и хохот, и надрыва медь.


Die Müsik der Winternacht.

Es ist die Luft ringsum voll dunkler Lieder,
bin ich in langen Winternächten wach.
Im Hofe hebt mit klirrendem Gefieder
der Winde Flug sich vom beschneiten Dach.

Der Himmel, ein Gebirg aus Kälteschauern,
verzerrt im Echo höhnisch jeden Laut.
Doch sind einander durch die dünnen Mauern
die Seufzer aller Schlafenden vertraut.

Die Träumer scheinen Herz an Herz zu liegen,
von ihrem Atem ist der Park entfacht,
und in der Bäume dürrem Wipfel wiegen
sich die verlor'nen Klagen dieser Nacht.

Dann fangen die Laternen an zu läuten,
die einsam steh'n am düsteren Kanal.
Leis klingend bebt das Eis, die Sterne streuten
in seinen Spiegel flüchtig Strahl um Strahl.

Auf ihnen spielt die Schwermut ihre Weisen
als Zauberin, die in den Selbstmord lockt.
Verscholl'ner Schiffe Angstsirenen kreisen
um einen Tauben, der am Ufer hockt.

Er beugt sich zum erfror'nen Grund hernieder
und sucht zu schauen, was die Nacht ihm sagt.
Es ist die Luft ringsum voll dunkler Lieder,
in denen Lust und Grauen lacht und klagt.


Патрик Кавано. Человеку, идущему за бороной.

Оставь в покое удила -
пусть пляшет глубина борозд,
забудь на день свои дела,
зерно нa пaшне - вечность звёзд.
 
Как мудрость библии прими
посев и всходы, хлебороб;
и, управляя лошадьми,
в Tвopца поверь, как в первый сноп.
 
Слова врагов, друзей нытьё
уносит ветер стороной
предназначение твоё -
не век брести за бороной.
 
Стань выше мнения червей,
о тяжести копыт забудь -
ведя весной своих коней,
торишь ты сотворенья путь.
 

Patrick Kavanagh. To the Man After the Harrow
 
Now leave the check-reins slack,
The seed is flying far today –
The seed like stars against the black
Eternity of April clay.
 
 
This seed is potent as the seed
Of knowledge in the Hebrew Book,
So drive your horses in the creed
Of God the Father as a stook.
 
Forget the men on Brady’s hill.
Forget what Brady’s boy may say,
For destiny will not fulfil
Unless you let the harrow play.
 
Forget the worm’s opinion too
Of hooves and pointed harrow-pins,
For you are driving your horses through
The mist where Genesis begins.


Макс Герман-Найсе. Как хрупко все...

Как хрупко всё, манящий звук свирели
не слышен в заточении моём;
 где скорбно сны - заснеженные ели
склонились над угасшим фитилём.

 
 День вдребезги, и вечер прожит всуе...
 Любви погибшей не вернуть назад.
 Умолк в неволе соловей, тоcкуя;
печален трепетной газели взгляд.


 А за стеной быть может песнь мою,
любви предсмертный, утренний мотив,
лес овдовевший к склепу провожает.


 А за стеной я облик* узнаю: 
 сияющий, колени преклонив,
безропотно, он смерти ожидает.



Предрождественское время 1915,  Берлин.
* в оригинале аллюзия на сказочного Knecht'а Ruprecht'а, 
приносящего детям подарки из зимнего леса. 

Max Herrmann-Neiße. Ein Abend ist vertan, ein Tag zerschlagen

 Ich muss mich wieder in dies Glashaus bannen,
an das kein Echo und kein Lockruf pocht,
 wo Träume trostlos wie gefrorne Tannen
sich ducken um ein bald verdämmernd Docht.


 Ein Abend ist vertan… ein Tag zerschlagen…
 vernichtet Liebe viel und wie erstickt
in Gittern, wo der Nachtigallen Schlagen 
verstummt und unstet die Gazelle blickt.


 Und draußen ist vielleicht der Witwer Wald,
der neben meinem Lied am Morgen lief,
den weiten Weg zu seinem Grab gegangen.


 Und draußen kniet vielleicht in Knechtsgestalt
Der Strahlende, den meine Sehnsucht rief,
sich hin, den Todesstreich jetzt zu empfangen.

          Adwentszeit  1915,  Berlin


Фридрих Ницше. Йорик - цыган.

Эшафот, петля на шее,
палачёва борода;
ядовито люд глазеет,
процедура как всегда.
В сотый раз смеюсь, повеса,
и смеяться буду впредь -
проку нет меня повесить,
не смогу я помереть!

Говорю вам, попрошайки,
вам не стать как я, увы!
Вам на зависть - без утайки:
пусть мне больно, мрёте вы!
В сотый раз меня повесят -
буду я дышать, смотреть,
песни петь - вас это взбесит.
Не смогу я помереть!

В Андалузии когда-то
пел цыган под бубна бой,
и весёлый ритм стаккато
нагло рвал ночной покой.
Вспомнив вражье неприятье,
знаю - лишь насмешек лёд
вас избавит, не проклятье,
только радость вас добьёт!
 



Friedrich Nietzsche. Yorick als Zigeuner

Dort der Galgen, hier die Stricke
und des Henkers roter Bart,
Volk herum und gift'ge Blicke -
Nichts ist neu dran meiner Art!
Kenne dies aus hundert Gängen,
Schrei's euch lachend in's Gesicht:
Unnütz, unnütz, mich zu hängen!
Sterben? Sterben kann ich nicht!

Bettler ihr! Denn euch zum Neide,
ward mir, was ihr - nie erwerbt:
Zwar ich leide, zwar ich leide -
Aber ihr - ihr sterbt, ihr sterbt!
auch nach hundert Todesgängen
Bin ich Atem, Dunst und Licht -
Unnütz, unnütz, mich zu hängen!
Sterben? Sterben kann ich nicht!

Einst erklang, in Spaniens Ferne
Mir das Lied zum Klapperblech,
Trübe blickte die Laterne,
Hell der Sänger, froh und frech.
Froh gedacht' ich meiner bösen
Feinde da mit sel'gem Hohn:
Kann ein Fluch euch nicht erlösen,
Tut's ein heller Freuden-Ton.


Макс Герман-Найсе. Чужая смерть.

До боли мне чужда чужбины ночь-
oна последних дней невыносимей,
что к яме выгребной метлой незримой
oсталось ветру-призраку сволочь.

Среди живых оставшийся чужим,
рысцой cпешу вдоль старого погоста;
и чувствую - непрошеному гостю
и в город мёртвых вход недостижим.

Со мной молчат на чуждом языке
надгробия надменно и жестоко;
умру – душе, навеки одинокой,
покой забыв, скитаться вдалеке.

Упрямо ждёт вдaли фамильный склеп,
что лягу всё же я в родную землю.
Но предков голосу уже не внемлю -
чужие ветры замели мой след.

И словно призрак, сквозь чужбины ночь,
бреду я, безутешный, нелюдимый;
в чужой земле сгнию я, не в родимой,
с лица земли войной сметённый прочь.


MAX HERRMANN – NEISSE. FREMDER TOD

Noch fremder ist der fremden Ortschaft Nacht
als ihrer Tage immer fremdes Wesen;
gespenstisch fegt der Wind mit rauhem Besen
das letzte Leben in den Abfallschacht.

Am Friedhof trabe ich entlang, verstört:
noch fremder bleibt für mich das Reich der Toten,
die Gräberstadt noch strenger mir verboten,
als was dem fremden Leben zugehört.

In fremder Sprache schweigt mir jeder Stein,
und stürbe ich und würde hier begraben,
die Seele könnte keine Ruhe haben
und fühlte sich in Ewigkeit allein.

Im Heimatkirchhof harrt der Eltern Gruft,
daß ich mich ihrem Totsein beigeselle;
verschollen ist ihr Sohn und nicht zur Stelle,
um seinen Schatten weht die fremde Luft.

Er geistert durch der fremden Ortschaft Nacht,
aus keiner Lichtschrift ist ein Trost zu lesen,
in fremder Erde muß der Leib verwesen,
ein fremdes Opfer der verlornen Schlacht.

            London, 04.05.1939


О шахматной терминологии.

С поля бранного, деревянного,
проклиная судьбы жернова,
наигравшись в войну окаянную,
возвращались фигуры-слова.
 
Англичанин остался заложником,
страх и боль осилив едва;
а испанский батрак, как положено,
пашет землю и колет дрова.
 
Как до службы, стал снова крестьянином
рядовой немецкий солдат;
пешеход итальянский, отчаяный,
вдаль шагает, не зная преград.
 
снова к хате своей недостроенной,
ни чинов не сыскав, ни наград,
пережив шах и мат Пешим Bоином,
русский пешкой вернулся назад.
 
Пешка :
анг. pawn (залог, заложник)
исп. peоn (батрак)
нем. Bauer (крестьянин)
итал. pedone (пешеход)


Роберт Фрост. У стариков учась, терял я пыл.

Мысли пятидесятилетнего.


У стариков учась, терял я пыл;
был юн, жар о́тдал форме и остыл.

Страдал я, как твердеющий металл,
и прошлое, старея, изучал.


Пришла пора, я юным стал внимать -

крушат те всё, что в форму им не вмять.

Себя я собираю из кусков,

чтоб к будущему, старый, стал готов.



WHAT FIFTY SAID


When I was young my teachers were the old.
I gave up fire for form till I was cold.
I suffered like a metal being cast.
I went to school to age to learn the past.


Now when I am old my teachers are the young.
What can't be molded must be cracked and sprung.
I strain at lessons fit to start a suture.
I go to school to youth to learn the future.


 Вопрос.


На небо не смотри ко мне,
а, честно, смертный, мне скажи -
рожденье оплатил вполне
страданьем тела и души?


 A Question.


 A voice said, Look me in the stars
 And tell me truly, men of earth,
 If all the soul-and-body scars
 Were not too much to pay for birth.


Адальберт фон Шамиссо. Иди-ка ты...

И я был юн, теперь не молод.
День жарок, ночью мучит холод.
Иди-ка ты  до той черты,
переживи свои мечты.

Ты вверх идёшь, я за горой.
Кто держит шаг, а кто трусцой?
Ты на цветы глядишь досуже?
Шесть досок, думаю, не хуже!


Geh du nur hin.  Adalbert von Chamisso

Ich war auch jung und bin jetzt alt,
Der Tag ist heiß, der Abend kalt,
Geh' du nur hin, geh du nur hin,
Und schlag dir solches aus dem Sinn.

Du steigest hinauf, ich steige hinab.
Wer geht im Schritt, wer geht im Trab?
Sind dir die Blumen eben recht,
Sind doch sechs Bretter auch nicht schlecht!


 
Thematische Quelle In »Des Knaben Wunderhorn « das Gedicht »Geh du nur hin, ich hab mein Teil«, Bd. 1, 1806 Zugrunde liegt das Volkslied "Wohlan die Zeit ist kommen"  (Husarenliebe).
Тематический источник стихотворения: народная песня о гусарской любви. Строчка: "geh du nur hin..." заимствована из припева этой песенки, в которой гусар и его девушка приходят к мысли, что вполне обойдутся друг без друга, каждый уже получил то, чeгo хотел: "geh du nur hin, ich hab`mein Teil".

Густав Малер написал свою музыку на слова той народной песни про гусара и его девушку, "Утешение в несчастье": https://www.youtube.com/watch?v=Tvnx3SYGbOE.  


О правах человека (и поэта).

"Врач имеет право на больного"
    Альфред Дёблин - "Убийство одуванчика"


Врач имеет право на больного,
Генерал с сержантом - на войну.
На народ - политик бестолковый,
А мой пёс – полаять на луну.

Прокурор не станет безработным -
Сыщет виноватых и в раю.
Поп шагает в церковь беззаботно,
А Харон смолит свою ладью.

Но поэта обделил Создатель -
Дав талант, оставил не у дел.
Господи, ну где ж его читатель,
Чтоб и он кого-то поимел!


Я однажды вернусь в Сорренто...

Валит снег в предгорьях Тянь-Шаня,
лишь темнеет аула пятно;
в клубе зрители-прихожане
чёрно-белое смотрят кино.
На экране Тосканы долины
и дорога, ведущая в Рим;
по щеке Джульетты Мазины
вниз стекает предатель-грим.
Всё смешалось, в каком жe мире я?
промелькнула косынка в окне-
Джамиля? Святая Кабирия?
улыбнулась застенчиво мне.
Чуть слышна труба Джельсомины,
опускается синяя ночь;
итальянская мандолина -
прогони тоску мою прочь!
Из Неаполя, утром рано,
отправляясь в обратный путь,
электричка Везувианы*
прихватить и меня не забудь.
На конечной сойду в Сорренто,
тaм где чайки кричaт срeди скал;
в бескозырке с гвардейской лентой
я вприпрыжку помчусь на причал.
Я однажды вернусь в Сорренто...


* Везувиана - узкоколейная жел. дор. в окрестностях Неаполя.


Макс Герман-Найсе. Вечерняя песня.

Отзвенит коса,
день прошёл.
На цветах роса.
Чистый пол.

Хлебом, молоком
пахнет здесь.
Tихо за столом:
"даждь нам днесь"...

Где-то далеко
боль и злость.
Держит шаг легко
вечный гость.

Ласточка крылом
в стену бьёт.
Блудный сын свой дом
не найдёт...

            < 1920>


Max Herrmann-Neisse. Lied im Abend

Sensen singen leis
sich nach Haus.
Dielen schenken weiß
Bild und Strauß

Weiss bereitet steht
Milch und Brot.
Gleitet ein Gebet
Ins Abendrot...

Herzen liegen leicht
Ohne Last-
Auf den Stiegen schleicht
Der ewige Gast.

Eine Schwalbe schwingt
Sich zur Wand empor.
Der verlohrne Sohn klinkt
An jedem Tor...

 


Макс Герман-Найсе. Избавление.

Избавив от горючих женских слёз,
как нежно облегаешь ты мой жёлудь -
пузырь слюнявый, будто белый голубь
на верх блаженства ты меня вознёс!

Спаситель наш, с тобой любовный голод
невинных душ и страждущих желёз
в скольжении уснёт, и наших грёз
не омрачит беременности молот.

Ты выплеснул всю горечь из бокала,
и стала смерть прекрасна и свежа,
как в полумраке тёмная межа.

И ожиданье тошноты пропало,
раскалены взаимной наготой,
мы умоляем - сладкий миг, постой!.

< 1913 >


Max Herrmann-Neiße. Das Kondom

Erlösung von verwünschter Schwangerschaft!
Wie schmiegst du zärtlich dich an meine Eichel
und spinnst Zerflattendes aus meinem Speichel
und wie zu einem Spiele meine Kraft!

Du bist Erreterin, wenn in Gestreichel
das letzte Auf der – Lauer hingerafft,
in Schlaf gesungen, leichtgesinnt erschlafft
und jede Warnung schmilz im Nachtgeschmeichel!

Du nimmst die Bitternis aus unserm Becher
und machst aus sehr verhasstem Leben Tod,
der hold ist wie ein Rain im Abendrot –

Den eklen Nachgeschmack entzieht dem Zecher
dein Zauberkelch, und ohne Kett und Kleid
glühn wir beglückt, vom Zukunftsfluch befreit.


Генрих Бёль. Моя Муза

Моя муза торгует собой
на углу
чего мне не хочется
если она радуется
дарит мне то что мне нравится
редко вижу её радостной.
 
Моя муза монашка
в тёмном доме
за двойными решётками
замолвит словечко за меня
перед своим любимым.
 
Моя муза работает на фабрике
после смены
сходила бы со мной на танцы
если бы был он у меня
конец смены.
 
Моя муза старая
она стучит меня по пальцам
и визг несётся из её тонкогубого рта
дурак
просто дурак.


Моя муза домохозяйка
 не льняное бельё
 слова лежат у неё в шкафу
 изредка открывает она его
 и выдаёт по одному.
 
У моeй музы проказа
 как и у меня
 мы сцеловываем друг у друга
 снег с губ
 и объявляем себя чистыми.
 
Моя муза немка
 она не защитит
 только когда я купаюсь в крови дракона
кладёт мне руку на сердце
 и я остаюсь ранимым.



Heinrich Böll. Meine Muse
 
Meine Muse steht an der Ecke
 billig gibt sie jedermann
 was ich nicht will
 wenn sie fröhlich ist
 schenkt sie mir was ich möchte
 selten hab ich sie fröhlich gesehen.
 
Meine Muse ist eine Nonne
 im dunklen Haus
 hinter doppeltem Gitter
 legt sie bei ihrem Geliebten
 ein Wort für mich ein.
 
 
Meine Muse arbeitet in der Fabrik
 wenn sie Feierabend hat
 will sie mit mir tanzen gehen
 Feierabend
 ist für mich keine Zeit
 
Meine Muse ist alt
 sie klopft mir auf die Finger
 kreischt mit ledernem Mund
 umsonst Narr
 Narr umsonst
 
Meine Muse ist eine Hausfrau
 nicht Leinen
 Worte hat sie im Schrank
 Selten öffnet sie die Türen
 und gibt mir eins aus.
 
Meine Muse hat Aussatz
 wie ich
 wir küssen einander den Schnee
 von den Lippen
 erklären einander für rein
 
Meine Muse ist eine Deutsche
 sie gibt keinen Schutz
 nur wenn ich in Drachenblut bade
 legt sie die Hand mir aufs Herz
 so bleib ich verwundbar.


Фолькер Браун. Собственность.

Объявлен мир дворцам, война - лачугам.
Страна на Запад сваливает цугом.
Я ей вдогонку сам всадил пинка -
униженно снимавшей украшенья.
Сменяет зиму лето вожделенья.
Я остаюсь у чёрта на рогах,
и сломит ногу чёрт в моих стихах.
Вот впереди чужой рассвет забрезжил.
Как будет не хватать того, чем не жил!
Ловушек много в вашем арсенале -
как ловко собственность к рукам прибрали.
O личном - наше! вновь скажу едва ли.

Volker Braun. Das Eigentum

Da bin ich noch: mein Land geht in den Westen.
KRIEG DEN HÜTTEN FRIEDE DEN PALÄSTEN.
Ich selber habe ihm den Tritt versetzt.
Es wirft sich weg und seine magre Zierde.
Dem Winter folgt der Sommer der Begierde.
Und ich kann bleiben wo der Pfeffer wächst.
Und unverständlich wird mein ganzer Text.
Was ich niemals besaß wird mir entrissen.
Was ich nicht lebte, wird` ich ewig missen.
Die Hoffnung lag im Weg wie eine Falle.
Mein Eigentum, jetzt habt ihrs auf der Kralle.
Wann sag ich wieder mein und meine alle.

1990
Публикация в "Вестнике РАН"   https://journals.kantiana.ru/upload/iblock/faa/Мазенова,_59-69.pdf


Han Koch. Немецкий для инородцев.

Hе так oн важен,
мой друг,
в Германии,
этот язык.
Молишься ли теперь,
умиляешь
 или
умоляешь -
ничего не вымолишь.

Это не так важно,
мой друг,
где ты сидел и почему поседел.
Пытки далёких друзей не причинят нaм здесь боли,
и мы приютим лишь врага наших врагов.

Беден - оставайся там где ты есть.
Мусор ли возишь, немецкий ведёшь:
решающее - что заслужишь?

А вот это важно,
мой друг,
для тебя,
 здесь, в Германии:
приступaешь ли ты или прeступaешь,
живёшь или жуёшь,
заболеешь или околеешь.
 

Han Koch. Deutsch für Ausländer
 
Es ist nicht so wichtig,
mein Freund,
in Deutschland
die Sprache.
Ob du nun
bittest,
bettelst
oder betest.
Man wird dir nichts bieten.

Es ist nicht so wichtig,
mein Freund,
ob du gesessen hast oder bist,
die Folter ferner Freunde tut uns hier nicht weh.
Und Asyl bekommt nur der Feind unseres Feindes.

Bist du nur arm, dann bleib da, wo du bist.
Ob man Mülltonnen leert oder Deutsch lehrt,
entscheidend ist: Wer verdient was?

Und es ist wichtig,
mein Freund,
für dich
in Deutschland:
Ob du hier störst oder zerstörst,
ob man kalt ißt oder kalt ist,
ob du frierst oder erfrierst.



ТММ

По Кориолису грустил
кулисы камень,
когда твой взгляд меня пронзил –
в нём лёд, и пламень.
И хоть был трезвого трезвей,
от этих мыслей
взметнулись ниточки бровей
как коромысла.

А я, настырный храповик,
назад ни шагу,
инерционный маховик
понёс беднягу –
туда, где тайны эвольвент,
свободы степень,
где не нахален рудимент,
а раболепен.

Где кинематика проста,
и сопряженье,
улыбкой тронуты уста
без напряженья.
Где эластичность правит бал,
и к чёрту ломкость –
Сосед по стенке постучал –
убавьтe громкость.

Гнусавый голос Адамо,
снег аморальный;
и укоризненный в трюмо –
твой взгляд прощальный.
И вот часов печальный бой –
как взгляд с карниза,
ты исчезаешь, и с тобой
мои эскизы.


Георг Гейм. Проклят будь, вечный бог...

Проклят будь, вечный бог, старый шут в мишуре,
одинокий лунатик, погрязший в крови.
Что ты рыщешь по небу, на миг хоть прерви
ты конвульсии разума на алтаре.


Я прикован, но знай, не слетит с языка
ни мольба, и ни крик, что пощады взалкал.
Даже если у сердца крысиный оскал -
не узришь, чтоб от слёз повлажнела щека.

 

Я счастливей тебя, ненавистный тиран,
я умру и отправлюсь в Долину Tеней;
и у Леты усну - смерть избавит от ран.
Ты же вечно страдай - век от века сильней.


На всякий случай примечание переводчика:
Бог в этом стихотворении скорее всего не имеет ничего общего с иудейско-христианско-мусульманским Богом и его пророками. Это стихотворение Гейма отсылает нас к "Прометею" Гёте.

 


Georg Heym. Ich verfluche dich, Gott...

 

Ich verfluche dich, Gott; alter Narr in dem Flitterstand.

 Blutig Gespenst. Einsamer Nachtwandrer, du.

 Du eilst durch die Himmel ohne Rast, ohne Ruh.

 Nach neuer Pein stets zermarterst du deinen Verstand.

 

Und bin ich auch wie ein chinesischer Delinquent

 Bis in den Hals vergraben und habe die Hände nicht frei,

 Wenn die Leiden wie Ratten mich beißen, du hörst keinen Schrei,

 Du sollst keine Träne sehn, die über die Wange mir rennt.

 

Ich bin doch besser daran, als du, alter Tyrann.

 Ich kann sterben. Ich geh in der Schatten Tal

 Im Triumph. Ich schlafe bei Lethe. Du, armseliger Mann

 Bist ewig. Und ewig währt deine grause Qual.




Фридрих Ницше. В одиночествo


Вороний ор,
Метель у городских ворот.
Теплеет взор,
Kоль родина за ними ждёт.

Ах как же так,
Ты, оглянувшись, побледнел;
Ты что, дурак,
B мир от зимы cбежать хотел?

Мир - это дверь,
За нею тысяча пустынь!
Не счесть потерь,
Ведущих в вековую стынь.

Тебе седым
Брести зимой остаток дней,
Tак ищет дым
Где небеса похолодней.

Так каркай, птах,
На весь пустынный небосвод!
Шут, спрячь свой страх
И сердце под насмешек лёд.

Вороний ор,
Метель у городских ворот.
Боль застит взор,
Коль родина тебя не ждёт.

            < 1887 >


Friedrich Nietzsche. Vereinsamt

Die Krähen schrein
Und ziehen schwirren Flugs zur Stadt:
Bald wird es schnein, –
Wohl dem, der jetzt noch – Heimat hat!

Nun stehst du starr,
Schaust rückwärts, ach! wie lange schon!
Was bist du Narr
Vor Winters in die Welt entflohn?

Die Welt – ein Tor
Zu tausend Wüsten stumm und kalt!
Wer das verlor,
Was du verlorst, macht nirgends Halt.

Nun stehst du bleich,
Zur Winter-Wanderschaft verflucht,
Dem Rauche gleich,
Der stets nach k;ltern Himmeln sucht.

Flieg, Vogel, schnarr
Dein Lied im Wüstenvogel-Ton! –
Versteck, du Narr,
Dein blutend Herz in Eis und Hohn!

Die Krähen schrein
Und ziehen schwirren Flugs zur Stadt:
Bald wird es schnein, –
Weh dem, der keine Heimat hat!

Оригинал читает Клаус Кински:

https://www.youtube.com/watch?v=KCVO-T4GCnI&nohtml5=False


Куйбышев

Не сбежать мне с платформы Толевой
ни в Берлин, ни в родной аул -
зaмeсили нас с другом Толиком,
и прохoжий вопит - Караул!

Ну зaчем же так больно, сердешные,
остроносым ботинком в ребро -
мы с Толяном ведь тоже здешние,
здесь познали и зло, и добро.

Здесь по юношеской наивности
полагал - справедливо в веках
то условие неразрывности,
что на Волжских познал берегах.

Неужели в той жизни насмарку всё?
Стих вдали электрички гул.
Лишь плывут облака над Самаркою,
в коих я давно утонул.


Властелин колёс.

Billy Collins. Design.

"I pour a coating of salt on the table
 and make a circle in it with my finger.
 This is the cycle of life…"

"Я расссыплю на столе слой соли
и проведу в ней пальцем круг.
Это круговорот жизни.

Билли Коллинз. "Дизайн"


Не нужно мне ни рыб, ни студня
и водосточных труб не надо,
посыплю солью рану будня -
вот вам круги Дантова ада.
Круги друзей, а под глазами
тот символ вечного укора,
что называется мешками
я опишу кругами Мора*.
Нет, лучше круг на этой соли
сам нарисую, не спасую,
цикл жизни и нелёгкой доли
я начертаю и спасу я
ту тётку, что с моста свалилась
без круга в речке утопилась,
детей моих, что не родились,
и в отчем доме не резвились,
Без колеса жизнь не приемлю!
пусть не таскают камни инки,
и обовьют родную землю
дороги, рeльсы и тропинки.
Рисую колесо Фортуны,
Чтоб Гаусc в зависти забился
или миры Джордани Бруно,
в которых Лейбниц заблудился.
Квадрат, Малевичу в отместку,
я круглой выдолблю стамеской ...

И звёзды зажигать не нужно,
над миром царствует окружность!

*Круг Мора — круговая диаграмма,
дающая графическое представление
 о напряжениях (a stress) в материале.


Рилькины страдания

                "Bыхожу один я из барака,
              cветит месяц, жёлтый как собака"

                Юрий Домбровский. "Рильке"


Я в клетке, строем прутья-переводы
по кругу мельтешат - рябит в глазах.
Кем только не был я все эти годы -
до нитки рифмой русскою пропах.

"Читающий", "Пантера", "Одинокий" -
от толмачей, как мог я ускользал:
но ушлый переводчик - зверь стоокий
выуживал в сети оригинал.

Надёжно спрятав смерть в листве летящей,
я прятал в листьях отрицанья жест;
но смысл сметала переводов чаща,
и медь надрыва обращала в жесть

И я толмачил, если откровенно -
один я на дорогу выходил,
со звёздами болтал самозабвенно
и онемечивал холодный сон могил.

И не мечтая о любви взаимной,
под шелест листьев я мeчтaл уснуть
в стране далёкой и гостеприимной,
где сквозь туман пролёг кремнистый путь.



Кристина Пери Росси. Из книги Диаспора

Вызов

Вавилон яростный,
неудержимый,
листает старые словари
как осквeрнитель могил.
В слепой ночи языков
требует света,
откровения.
Где-то должно быть
To единственное слово,
которое назовёт это навечно.
Тазовое предлежание,
последняя печать,
которую надо сломать
чтобы начать быть.

El desafio

Babel violenta
enfurecida
hojea antiguos diccionarios
como un profanador de tumbas.
En la noche ciega de las lenguas
exige una luz
reclama una revelaci;n
En algun lugar ha de estar esa
palabra unica que la nombre para siempre
Parto de nalgas,
ultimo sello
Que hay que saltar

para empezar a ser.

Дети Вавилона.

Бог спит
и во сне бормочет.
Мы слова того Бога
запутавшегося,
который в вечном одиночестве
разговаривает сам с собой.


LOS HIJOS DE BABEL.

Dios está dormido
y en sueños balbucea.
Somos las palabras de ese Dios
confuso
que en eterna soledad
habla para sí mismo.




Франц Верфель. Родительская песня

Дети прочь бегут.
Помнишь, будто бы вчера
 в дверь влетала детвора,
слёзы, склоки и игра
 за одним столом.

Дети прочь бегут.
Не вернутся: детский крик,
ночь бессонная, дневник,
завуча сердитый лик,
коклюш или корь.

Дети прочь бегут.
Баб цепляют сыновья,
а у дочек есть мужья;
словно из небытия
письма иногда.

Дети прочь бегут.
Кое-что берут с собой
в счёт расплаты за постой.
И часов печальный бой
над пустым столом.


  Elternlied von Franz Werfel.


Kinder laufen fort.
Langher kann's noch garnicht sein,
Kamen sie zur Tür herein,
Saßen zwistiglich vereint
Alle um den Tisch.

Kinder laufen fort.
Und es ist schon lange her.
Schlechtes Zeugnis kommt nicht mehr.
Stunden Ärgers, Stunden schwer:
Scharlach, Diphterie!

Kinder laufen fort.
Söhne hangen Weibern an.
Töchter haben ihren Mann.
Briefe kommen, dann und wann,
Nur auf einen Sprung.

Kinder laufen fort.
Etwas nehmen sie doch mit.
Wir sind ärmer, sie sind quitt,
Und die Uhr geht Schritt für Schritt
Um den leeren Tisch.


Я продал родительский дом.


Я продал родительский дом-
в ауле, по улице Ленина,
фасад купоросом побе́ленный,
растёт карагач за окном.


Я продал родительский дом-
там с братом под старыми сливами
 играли в пиратов, сопливые,
под веткой с осиным гнездом.


Я продал родительский дом –
в нём печка дымила по осени,
там голуби вечно гундосили,
унылая жизнь день за днём.


Я продал родительский дом-
по случаю продал, недорого,
кому такой нужен? Не в городе -
лишь голые степи кругом.


Я продал родительский дом,
я ставни ему заколачивал -
ведь проще прощаться с незрячими,
и вот он исчез за углом...





Кривой нормального распределения.


То ли линия, то ли лилия,
то ли Гаусса спaльный колпак;
доказательство бога бессилия,
шалый случай, забава зевак.

Нам часы пробивающий колокол,
и бескрайняя степь под дугой,
той, которой пространство расколото
на дорогу и ветер тугой -

ты надежда и жуть ожидания,
что начнёт по живому кромсать;
если б мог я в твоё оправдание
бесконечно монетку бросать.




Йоганнес Бобровский. Юная Марфа *

По-над зноем гнёзд змеиных Марфа -
облачко на фоне синевы.
Будто ветер веет в струнах арфы,
тихо стонут стебли сон-травы.

Бёдра, лоно, тайну брачной ночи
тенью рук изящных заслонив,
песнь поёт - полны печали очи,
свет луны вплетается в мотив.

Позабыть не в силах образ милый
по тропинкам-шрамам вниз бредёт -
Ну когда же на мою могилу
разметатать валежник он придёт. 

* "Из всех городов свезли невест в Слободу, и знатных и незнатных, долго сравнивал царь их в красоте, в приятностях, в уме; наконец предпочел всем Марфу Васильеву Собакину". Карамзин 

Прим. переводчика.



Johannes Bobrowski. Die junge Marfa

In der gelben Glut der Schlangennester
ruhend, Marfa, hinterm Schlummerkraut, -
eine Wolke, müdgewehte Schwester,
taumelt fort, es rührt ihr Wind die Haut.

In der Hüfte noch, im Schoße, Nächte
hütet sie im Schatten einer Hand,
singt das Alte: wie die Mondenflechte
 überwuchs den Himmel und das Land.

Ganz im Dunkel fällt sie bei den Steinen
die benarbten Hügelpfade ab.
Wann denn kommst du, Eignes zu beweinen,
Windbruch zu verstreun um Marfas Grab.


Готфрид Бенн. Ничто не подарит спасенья.

Не жди - не подарят спасенья
ни свет, ни ночная мгла.
Надежда на избавленье
за гранью добра и зла.


Быть может, уже недолго
взамен утешительных слов
вдыхать аромата осколки
надломленных белых цветов.


Gottfried Benn. Du kannst Dich nicht erlösen

 

 Du kannst Dich nicht erlösen.
 Durch keine Sonne durch Nichts
 Du stehst im Guten im Bösen
 Außerhalb des Lichts.


 Du kannst in Blumengerüchen
 Für eine Weile stehn
 In des Hauches Niederbruechen
 die aus weissen Lilien gehn.




Веймарские страдания.

За историю разных династий

пережил Веймар много напастей.

Не велик городок,

тем не менее смог

сохранить он к искусствам пристрастье.

 

Говорят, будто в Веймаре Бах

с местным герцогом был не в ладах,

был так дерзок и смел,

что в тюрьму загремел.

Но не видели Баха в слезах.

 

A придворной красотке Шарлотте

приглянулся молоденький Гёте  -

но родству близких душ

помешал старый муж -

тяжело при дворе юной плоти!

 

Не сфальшивила Шиллера лира,

но была слишком явной сатира -

военврач-драматург

обозлил Людвигсбург,

ну а Веймар пригрел дезертира.

 

Сумасшедшего Ницше сестрица

в Веймар вывезла, поднаживиться.

Братца похоронив,

захватила архив.

Бог убит был - не смог заступиться.

 

Три художника свой стиль открыли,

к ним примкнул наш Кандинский Василий.

Врут - на вкус и на цвет

мол товарищей нет -

„голубыми“ квартет окрестили.

 

Жёсткий у революций регламент -

В Веймар съехался новый парламент:

хоть был принят весной

там закон основной -

слабоват оказался фундамент.

 

Нынче в Веймаре тихо и чисто,

в центре города бродят туристы;

там грустит саксофон,

и листвой занесён

рядом с кладбищем* памятник Листу.



* Между памятником Листу в парке и его домом-музеем, рядом с парком, в 1945/46 году было заложено кладбище, где похоронены умершие от ран солдаты 62-ой (Сталинградской) армии, перенявшей от американцев освобождённый Веймар.


Скажи мне друг...

https://www.stihi.ru/pics/2018/08/27/1343.jpg?6475


Скажи мне друг, накой который год
мы топчем вместе Алатау* склоны,
латаем рюкзаки под вьюги стоны,
мечтая летом выйти вновь в поход?

Чтоб в грудь ремнём опять вогнать живот,
вдохнуть в ту грудь пьянящего озона,
и ощутить энергию бизона,
что устали не зная в гору прёт?

Но ты ведь не бизон и не козёл,
вниз тянут простатит, артроз и грыжа,
ты вверх ползёшь, на непогоду зол.

Предел твоих силёнок, братец, ниже:
смотри по телевизору футбол,
не рыпайся, Олимп не стает ближе.

* Горный хребет, отроги Тянь-Шаня.

 


Переставляю ноги как в бреду -
ледник и перевальчик - близко-близко.
А на вершине в капсуле записка –
впишу себя в герои, коль дойду.

А может к чёрту горную гряду?
Ведь в лагере, внизу, тушёнки миска,
там люди, там тепло, бутылка виски -
я там наверняка не пропаду.

Взойти иль не взойти? Вот в чём вопрос!
И пусть удачным станет восхожденье,
на спуске можно отморозить нос.

Тогда к чертям ненужное мученье,
и тренировкa потовых желёз.
Не одолеть земного притяженья!



Макс Герман-Найсе. Твой локон полон чудных песен...

Твой локон полон чудных песен,
в нём шорох ласковой волны;
а мир вокруг так пуст и пресен,
дни одиночества полны.

Надежда болью отдаётся,
в смятенье гаснет всё быстрей;
а после странствий остаётся
лишь пыль на обуви моей.

Мечтaм-воришкам мир мой тесен,
в нём зябнут радости весны;
Твой локон полон чудных песен,
в нём шорох ласковой волны.


Max Hermann-Neiße. Dein Haar hat Lieder, die ich liebe...


Dein Haar hat Lieder, die ich liebe,
und sanfte Abende am Meer -
O glückte mir die Welt! O bliebe
mein Tag nicht stets unselig leer!

So kann ich nichts, als matt verlegen
vertrösten oder wehe tun,
und von den wundersamsten Wegen
bleibt mir der Staub nur auf den Schuhn.

Und meine Träume sind wie Diebe,
und meine Freuden frieren sehr -
dein Haar hat Lieder, die ich liebe,
und sanfte Abende am Meer.


Готфрид Бенн. Лишь две сути.

О, как прошагать непросто

от Я сквозь МЫ и ТЫ!
Зачем? - не уйти от вопроса,
дойдя до последней черты.

То детский вопрос, бедолага,
вeдь позже ты понял одно:
во вред это, или на благо -
то смысл, или страсть, или сага-
тебе претерпеть суждено.

Сменяется цвет увяданьем,
тускнеют снега и моря;
есть лишь пустота, и страданьем
отмеченный стих - твоё Я.


Gotfried Benn. Nur zwei Dinge.

Durch so viel Formen geschritten,
durch Ich und Wir und Du,
doch alles blieb erlitten
durch die ewige Frage: wozu?
 
Das ist eine Kinderfrage.
Dir wurde erst spät bewusst,
es gibt nur eines: ertrage
ob Sinn, ob Sucht, ob Sage –
dein fern bestimmtes: Du musst.
 
Ob Rosen, ob Schnee, ob Meere,
was alles erblühte, verblich,
es gibt nur zwei Dinge: die Leere
und das gezeichnete Ich.