Иванов Август


В стоэтажной купейной коробке

С изменениями и дополнениями; спасибо комментатору; сложно исправления делать, но сам же ведь просил комментировать, так что уж теперь :)  Спасибо.

ЮЧ



В стоэтажной купейной коробке
бантом стянуты к святкам дары.
Моя радость, давай, до поры
мы отложим все планы. За скобки

мы выносим всё то, что под вечер
утопает с закатом в снегу,
что прогнозом погоды на плечи
валит; всё, что к дверному глазку

приникает; фонетикой зимней
рикошетит всё что от зубов:
свитера с оленя'ми, любовь
ко всему, что не станет взаимней.

*

Я всего лишь перрон с чемоданом,
ты всего лишь на поезд билет.
Ну что из того, что нас нет
в расписании завтра? На данном

кокаином перчённом этапе
нам подходит вполне автостоп.
Снегопад строит крепость на шляпе
по полям в окружную. Взахлёб

голосит по-швейцарски кукушка,
тыквой в небо змеится состав.
Скорей дёрни меня за рукав,
разбуди меня. Звякает двушка

в автомата железной утробе.
В отжитое ушедший звонок
увязает в пушистом сугробе
по колено. Ну что же, дружок?

Вынимай свой секрет из подушки.
Что там прячешь? Скорей покажи!
Новогодних надежд голыши
и фантазий пустые хлопушки?

Так живи, будто это не трудно:
дни - на глаз, горечь ветра - на вкус,
анальгин и похмелье - наутро,
а прощанье, увы, наизусть.


На выход дальних регионов из состава Федерации


Подзадержись ещё, моя Камчатка,
не отдаляйся больше, чем уже.
Почти луна, немного азиатка
и странная во всяком падеже.

Зачем тебе всё дальше? За собой
закроешь дверь и залпом выпьешь море,
по перешейку тонкому рукой
раз проведёшь - вот ты и остров... Форе 

я был бы рад, но это ни к чему.
Как сквозь окно в глаза мне смотришь. Что же,
лишь только я ладони разожму,
отход обратно станет невозможен.

*

Ты скажешь мне: "Чукотка, не грусти.
Не поминай, насколько можешь, лихом.
Зачем же оставаться взаперти,
когда понятен без подсказок выход?"

А я услышу: "Извини, малыш.
Не сохраним что, то на два расколем.
Ты точно так же вскоре улетишь,
и ждать тебя в моей не будет воле.

Пореже в эту сторону гляди.
Иди смелей, ведь что тебе усталость?
И не жалей о том, что позади - 
я тоже здесь надолго не останусь."





Гляди на это, сколько можешь

Гляди на это, сколько можешь:
на эту зиму за стеклом,
её нечаянную схожесть
с изысканной болезнью. В том

беды не будет, если даже
неизлечимость ты её
не разглядишь: ей в камуфляже
не так стеснительно. Завьём

реки надломленно пунктирной
под льдом верёвочкою бег:
не бант нелепо сувенирный - 
лишь незаметный оберег.

Скользят хрустальные трамваи,
декабрь болезненно лилов. 
Не донесясь до слуха, тают
бессильно заклинанья слов.



Так что, мой старый чебурашка?
Твой мех искусственный? Пускай...
Жизнь - чёрно-белая мультяшка,
мой длинношёрстный самурай.

Дыши же глубже. Мешковато
сел свитер, медведя'м на смех:
уже, конечно, и не вата,
но всё ещё не человек.


Нарисуй скорей точку, квадрат, овал

Нарисуй скорей точку, квадрат, овал: 
то, о чём другие уже давно писали;
то, что до тебя кто только не рисовал.
Добавь парус, огни, другие детали...

Посмотри на остров, причал, волну,
взрывы пальм, облака, пешеходов спины;
то, как пеликан идёт камнем ко дну.
Посмотри. Запомни. Такой картины

не увидишь ты долго ещё, поди,
не узнаешь, куда себя ветер уносит.
А затем очнись: 36 внутри,
40 в фляжке, минус 7 на морозе.

Усредни все градусы. Плесни ещё.
Отойди на шаг. Обведи дом глазом.
Постарайся думать, как всегда, ни о чём.
Чтоб чего не вспомнить. Никогда. Ни разу.

Объясни себе всё любой из причин.
Что нет времени. Занят. Что мало денег.
Что к твоим годам большинство мужчин...
Как дам дальше? Или просто ленью.

А потом зажмурься. До слепоты.
Чтоб последним, что как-то успел увидеть,
был песок, створки раковин, берег. Ты
стоишь голый на нём. Жёлтый месяц вытек,

как твой глаз, давно на немой прибой.
Ворошит сквозняк в ветках пальм стеклярус
предрождественский. Гвалт цикад вразнобой.
И реальность вянет, как вислый парус.

Нарисуй прямую, овал, квадрат.
Геометрия звёзд без пунктирных линий
непонятней и дальше едва не в сто крат,
виснет в небе, точно на окнах иней.

Ночь и там, и тут. Круг, окно, овал
циферблата, где время стоит на месте.
Слабо тлеет сквозь ветки косой прогал
в эвкалиптов прореженных редколесье.

Рождество придёт в этот год опять.
Мир вокруг уже тридцать лет заграница.
Хоть не вертится он, как хотелось, вспять,
есть надежда, что кое-что повторится.



Тьма, кутерьма, скрыты снегом дома

Тьма, кутерьма, скрыты снегом дома.
А по нам, не в сезон мендикантам,
в голос хрипло ревёт тюрьма.
Ты пятак подшиваешь к пуантам.

Тот пятак - с чужого шуба плеча - 
всё, что есть у нас. Летит, хохоча,
год всё дальше. По первому виду, 
свеч не стоит игра. Казино
на зеро наши ставки давно
не берёт, как личную обиду.

Что нам делать, голубчик, с тобой,
с этой латанной косо сумой, 
этой вдруг налетевшей зимой,
как всегда, не холодами страшной?
Пыльной молью горит свеча,
ты глядишь на неё, мыча
под нос что-то. Нет, отвечай!
Отвечай мне, дружок! 
		      Не важно,
что случится ещё, а ты пой!
Губы движутся под землёй,
и скрывает пурга простынёй 
новогодний праздник вчерашний.


Катись-катись, упрямая Неглинка


День вчерашний хвостом динозавра
отпечатался в юрской грязи.
Если ты всё закончил, то завтра
нас отсюда скорей увези...

(Неизвестный эмигрантский автор)




Катись-катись, упрямая Неглинка,
сквозь ад решёток, в подземелье вой
тоннелями из мрамора и цинка
под серой ископаемой Москвой.

Я выгоняю на луга твои
зверей из теста, журавлей из глины.
Ты чаем их с цементом напои
и пыточным крюком погладь их спины.

Давно здесь август славится уже
рыбалкой под ато'мными грибами.
До Боровицкой проскочи в барже,
подняв вдоль андерграунда цунами.

Пусть волны отразятся странно гулко
и отойдут, не пощадив улик,
за черновик московских переулков,
московских переулков черновик.

А ветер задувает в воротник,
несясь во тьме с оглядкой шарлатана
под фонаря вдали дрожащий блик
и под акцент грузинский Левитана.

*

Последний в это наше бабье лето
сезонов столь привычный адюльтер
скрипит натужно жёваной кассетой
и примеряет туфли не в размер.

Мой смертный грех ворчит лохматым гномом,
навряд ли самый страшный из семи.
Накинь его, как шаль, под нашим домом.
Накинь, ну а потом опять сними.

*

Плывёт сквозь мрак пещеры городской -
то в спешке, то опять неторопливо -
мой пенопластовый смешной супергерой,
спасающий вселенную от взрыва.

Не рвись пока, засаленная нить,
тянись впотьмах с Ордынки к мавзолею,
чтоб я сюда мог чаще приходить -  
ведь я всегда здесь спрятаться сумею.

*

// Затухший ветер рвёт кленовый лист,
// кружит его японским диверсантом,
// на вид, бесспорно, как-то неказист,
// но симпатичен в неглиже пикантном.



























Триптих


Перепев Б.Ахмадулиной.


Как щедро расточал дары
свои весь месяц пряный август,
окутав в белый пух дворы
не по сезону, и акафист

- "О радуйся!" - летел со всех
сторон тем неурочным летом.
Он, запоздалый имярек,
пришёл, и в воздухе, прогретом

ещё с полудня, палых звёзд 
горел так долго след, и плыли
дни прочь. Всё это пронеслось, 
с тобою нас пронзив навылет.

*

Сентябрь настал, неся с собой
пожухлых листьев ворох. Правил
не соблюдя, дохнул зимой, 
скрутил, подмял и обезглавил,

загнал последних сонных пчёл
в готовый к спячке тесный улей,
по парку наискось прошёл,
оставив россыпь бледных углей.

*

Заняться чем ещё теперь?
Уже не дождь валится с неба.
Так запирай покрепче дверь - 
сопротивление нелепо.

Снег угловатей все черты
усердно делает. Безгласно
звучит любой упрёк, и страстно 
переплетаются следы.

И прикусив слегка губу,
неявным движимы соблазном,
рисуем домик, дым, трубу
под взглядом декабря скуластым...


Голем


Бесспорней станет всё под утро:
и дождь, которому давно
прогноз погоды ясен будто; 
и солнце, бьющее в окно; 

дом, луг, туман... Скудельный голем,
взгляд безразличный свой назад 
не обращу. Земля - не боле,
субстрат, солдат и суррогат,

я до полярного восхода 
с тобой прощаюсь. Что ж, пора,
лишь на какие-то полгода...
Но разве это срок? Сыра

к концу ночь станет. Тенью длинной 
растает с ней, пускай, навек
уже, пожалуй, и не глина,
но всё ещё не человек.


...за этим повтореньем вечным


...за этим повтореньем вечным,
кружащим пьяною маньяной,
за тем, как сонная беспечность
охватит дымом конопляным

тебя, дурманящим напором
неся, как ветерок сквозь зелень,
в вращенье методично скором
над парком старой каруселью -

салют тюльпановый над клумбой
рвёт воздух вспышками так страстно -
с зимы скопившись, порох в клубнях
взлетает выше и контрастом

на доли красочные делит
закатный воздух над причалом,
хмеля и чуть дразня коктейлем
из обещаний, что печально

стремятся вверх, с шипеньем тая
в воде медлительной канала.
Закончен вечер - запятая
в движенье дней, что косо встала

меж нами. И опять кружатся
день, вечер, ночь... Для одиночек
ковчеги хрупкие, как в танце,
не ставя на воде ни точек,

ни прочих знаков, уплывают
куда-то чуткою форелью,
сбиваясь к горизонту в стаю,
но всё же навсегда раздельно.



Нам этой серой затяжной зимой



Нам этой серой затяжной зимой
слова, так не сказанные вслух,
навяжут аксиомой прописной
закон прощаний. Станет недосуг

с заглавной начинать любую мысль,
стараясь не спускать усталых глаз
с вещей тех, что ещё имеют смысл
в абсурде непонятных долгих фраз.

И азбучной всей этой кутерьмы,
слов целеустремлённых крепышей,
летящих из январской снежной тьмы,
значенье понимаешь всё слабей.

Разделим методично на склада
разлуки нашей трепетный рассказ,
пока метель рвёт с криком провода,
как строки, разделяющие нас.

А городов, меж нами вставших в ряд,
как знаки препинанья на листе,
не замечает отрешённый взгляд,
завязший в снега ватной глухоте.


Лишь блестит

Лишь блестит, но не греет, 
только валит бело', 
всё сильней, всё крупнее 
за промёрзшим стеклом. 
Зелень крыш запорошит, 
точно старый должок, 
и оставит всё в прошлом 
на безвременный срок. 

Наступающий месяц - 
года мёрзлый рефрен - 
ближе всё и белесей. 
Отражаясь от стен, 
тишина нависает 
и летит вдаль по льду, 
ветру лоб подставляя 
и косясь на звезду. 

Сам не чужд опозданьям, 
календарь нас опять 
декабря окончанье 
строго требует ждать. 
В укороченных буднях 
пролетающий снег 
скроет всё то, что будет. 
Имярек, имярек... 


"Котлован"

Меня заставил задуматься недавний комментарий Веры Туговой. Насчет правильности речи, ради которой чем-то стоит жертвовать. Не знаю, кажется, наоборот, при выборе жертвы прежде других пусть это будет грамматика. :) Например, Платонов, да? Вот, практически все внизу - надерганные с первых 2-х страниц строчки, которые сами собой рифмуются. Вот скажите мне, как надо на мир смотреть, чтоб так говорить? Вообще, конечно, судьбы тогда у людей были...


"Котлован"



В покрытой мраком тишине
уснув, расстанешься с собою,
вчерне, извне, наедине...
Лишь палых листьев под спиною

узор, да ветер на лице,
да на задумчивость ни часа.
Пока что как-то странно цел,
но даже в свой дом вход заказан.

Томится духовой оркестр,
а в тесноте твоей печали
ни звука, ни души окрест.
Часы, как надо, отстучали

сорокалетья день. Таким,
как ты, намощена дорога.
Движенье ветра пыли грим
срывает и излишне строго

уносит музыку туда,
где забываются несчастья.
Походка хоть и не тверда,
но и никто вокруг не властен

над тем, что в этой жизни ты
решишь. За скобками остаться -
вот выход. И до тошноты
вдыхаешь запах азиатский.

Гремит раскатисто вдали,
пока ты тихо, без усердий
пространство делишь на нули,
став, как ребёнок, ближе к смерти.





Даже не знаю, как это назвать...

Разлука отодвинет как-то вдруг 
так далеко всё то, что мы, мой друг, 
хотели - только, право, не смогли.
И вот уже неясно, правда ли 
всё это с нами так недавно было. 
Хоть с глаз долой, из сердца всё ж не прочь. 
Что делать нам, и как себе помочь
дни коротать, текущие уныло?

И снова засыпаешь, наизусть
всё тот же видя сон: немая грусть,
обняв колени, тихо сядет рядом.
Так посидит, пока не рассветёт,
поднимется и медленно уйдёт,
с тобой стараясь не встречаться взглядом.  

А ты останешься. Уже через плечо 
она украдкой поглядит ещё
и лишь губами скажет: "До свиданья.
Не сомневайся, просто очень жди.
Поверь, уже не будет впереди
второго вот такого расставанья..."




Стекло и лёд, отчаянье для жабр


Стекло и лёд, отчаянье для жабр...
И ветер в душу через щели в раме.
Позёмкой мелкой стелется декабрь,
крадётся зверем. Что же делать станем? 
Кружится снег. В такие вечера, 
в пропахшую тоской и хвоей зиму,
покуда ожидание незримо
на счётах дни плюсует ко вчера,
мозг рыбой тихо сохнет до кости,
сжимаясь незаметно вдвое, втрое.
Синицей мысли рвутся из горсти,
в трубу камина метя жидким строем.

И постепенно, по одной черте
так за окном дописываешь город,
который в межсезонье опустел
и возвратится вряд ли ещё скоро. 
Досадный поворот, но что с того,
что вновь зима, а мы опять не вместе?
Заложники какой-то странной мести,
мы в этом различаем то родство,
которое, сомненьям вопреки,
совсем ни в чём не требует повинной,
на память оставляя узелки 
из прошлого да неудачный снимок.



Словно в вычурном

Словно в вычурном сне
с предсказуемым откликом тела,
потребитель любви по весне, 
исчерпавший её до предела,

ты красавиц в метро,
подуставших, как сотни прохожих
прочих, щупаешь, про
взгляда кротость забывши. И всё же

кто разгулом таким,
первобытным, конечно, на деле,
попрекнёт? Бог же с ним...
Снег растаял на прошлой неделе

наконец, и ему
принесясь без задержки на смену,
птичий полк своему
вожаку всё кричит про измену

в поредевших рядах,
столь надрывно летевших оттуда,
где на первых порах
хорошо, но слепая причуда

гонит вспять всё равно,
как тебя, по привычной системе
из мест правильных, но
посещённых в паршивое время...


Давай, уедем

Давай, уедем за полярный круг.
Там всё далёким сделается вдруг
под блеск звезды одноимённой ночью.
Портьерой половины пустоты
мы разведём, как над рекой мосты,
и до земной верхушки след протопчем.

Разлука - частный вариант вчера - 
трещит в костре до самого утра.
Пересеченье параллельных линий
на полюсе напомнит нам о том
известном парадоксе, что в глухом
нас свёл миру за ледяной пустыней.

И чем белее лица в свете ламп, 
тем тень темнее на стене и лап
огня бледнее танец, и метнётся
из очага строптивый уголёк,
что долетел за световой денёк
сюда, как блик протуберанца с солнца.

Так за ночь всего выучить язык
друг другу ясный сможем мы впритык,
чтоб через год в наставшем всё ж рассвете
из старого учебника страниц
надёргав, запустить бумажных птиц,
от шапки льда их в космос срикошетив.


Стеклянный шар с горой и снегом

Мне нравятся такие шары, ну, которые в сувенирных продаются: макет местной достопримечательности, вокруг вода и блестки. Например, Ялта зимой. Типа, зиму вообще символизируют. Иначе было бы странно. Но в Египте их тоже делают. Вот, сложилось по этом поводу.


Стеклянный шар с горой и снегом,
мирок, запаянный внутри:
деревья, дом и попурри
из блёсток ледяных. Ковчегом

по пластилиновым волнам
плывёт куда-то в мыльной пене,
статичен и слегка накренен,
и словно склеен по кускам -

как будто собран из осколков,
висящий в зыбкой пустоте,
на неизвестной широте,
в космическом стогу иголка...

*

Всё то, что принято скрывать,
лежит как на ладони. Небо -
прозрачная слюда. Опять
руки движенье - и нелепо

волчком кружится, не старея,
сквозь времени застывший бег,
наш странный хрупкий оберег
в его вращенья апогее.

На месте, где гореть звезда
должна была бы, тьмой бескрайной
наполнен воздух. И когда
так хаотически случайно

и боль, и всё одновременно
накатит, словно вязкий ком,
сюда на миг один тайком
гляди скорей в раз уже' энный -
и этот так знакомый вид
снеговиком тебя вместит.



Зима, капель, сугробы, мгла

Я тут недавно слушал "Медного всадника" в исполнении Папанова за 1979 г. Наверное, его заставили это читать по партийной разнарядке. Но я теперь не могу без смеха смотреть "Ну, погоди!". Только волк откроет пасть, а я слышу "На берегу пустынных волн...". Вот что из всего этого получилось.
СНЕГОПАД НА ЗАКАТЕ В ПИТЕРЕ

Зима, капель, сугробы, мгла,
вороны в проводах, как ноты.
Огнями тусклыми дотла
февраль с пейзажем сводит счёты,

накрыв махровой простынёй
квартал и сквер, помпейским пеплом 
наполнив купол... Пустотой,
как белым снегом, взгляд залеплен.

Нам прошлогодних конфетти 
сдал вновь господь, заправский шулер,
подкинув в воздух ассорти
из белых радужных чешуек.

Слезою цвета грустных глаз
на шпиле ангел, словно лупой,
раздвинул горизонт, на нас
не отвлекаясь. Плотной группой

по белой набережной львы
блуждают в поисках коней, и        (да, принимаю критику)
к своим крылатым визави
вытягивают сфинксы шеи.

И на минуту или две,
что это наважденье длится,
представь всё то, чего тебе
давно хотелось. Рукавицей

сваляй увесистый снежок,
и всласть вдохнув вечерней стужи,
с размаху запусти в венок
Петру под стынущие уши.



И правда, хотелось бы в этот утюг засадить снежком.


Луна рассыплется стеклом

Прочитал - отрефлексируй.

Луна рассыплется стеклом,
да полонез в любви к Татьяне
тяжёлым басом... И жильцом 
квартиры странной иностранец

окажется, держа не трость,
а шпагу. Здесь вечерней жизнью
наполнен город, хоть вопрос
стоит квартирный остро. Брызнет

вдруг по паркету что-то: вот
вновь шабашо'м на Париарших
урежет враз кот Бегемот
то ль вальс, то ль чертовщину марша.

И всё летит в небытиё - 
всё, кроме рукописей: в театре
гражданок нижнее бельё;
за городом у психиатра,
рукав до локтя закатав
назло пугливой секретарше,
пустой пиджак чеканит такт
того же разбитного марша.

*

И морфий льётся по крови' -
в которой дело всё - покоем - 
не светом! - хоть в бинты ты рви 
плащ с багровеющим подбоем.


Мнe, знaeшь ли...

Мнe, знaeшь ли, ceгoдня нe впepвoй
пpиcнилocь, чтo нe cтoит oпacaтьcя
paзлyк и oдинoчecтвa. Пpocтoй
oдин ecть cпocoб в мacce cитyaций:
yexaть, выбpaть гдe-тo нa пocтoй
гocтиницy, нecлoжныx oпepaций
cocтaвить плaн. И мecтныx дeгycтaций
пoдзapядитьcя кpeпкoй нoвизнoй.

Пo яpким oкнaм из глyxиx двopoв 
мeтнeтcя глaз. Вce xoлoднeй cнapyжи.
Здecь пo бoкaм зacнeжeнныx дoмoв
гpaффити бyквы eжaтcя oт cтyжи,
пo тpoтyapaм вьeтcя вязь cлeдoв
пyнктиpoм тaм, гдe paньшe были лyжи,
и пeшexoд кocитcя вcкoльзь и вчyжe
нa тycклый cвeт poждecтвeнcкиx шapoв.

*

A здecь? Здecь тoжe бyдeт cнeг.
И нa мeтpo yжe нaбeг
cpeдa гoтoвит дeлoвитo.
C гyдкoм и cвиcтoм бacoвитo
внoвь paзминyтcя пoeздa, 
кaк им пoлoжeнo, кoнeчнo. 
Нaд гopoдoм пятикoнeчнo
вcплывeт oгpoмнaя звeздa.
Дpyгиe вcпыxнyт в пycтoтe,
paзнoкaлибepныe, тe,
чтo и вceгдa нaд нaми были,
кaк пыль пoд cвeтoм лaмпы или
кaк блecтки нaд мocтoм гopбaтым. 
Из тeмнoты вcтaeт пpeдмeт: 
тaм мoнyмeнт, здecь пapaпeт,
зaмepзшиx кpыш кocыe cкaты.

Здecь бyдeт cнeг... a чтo eщe?
Пocлeдний взгляд чepeз плeчo,
пap oт гopячeгo дыxaнья,
пepчaтки взмax, cлoвa пpoщaнья.
Пoтeeт зepкaлo cтeклa,
и cтынeт пoцeлyй, кaк мapкa,
пpижaтaя гyбaми жapкo
к yглy вaгoннoгo oкнa.

Чтo бyдeт дaльшe? Кaбы знaть!
Xвaтилo б cилы пpoдoлжaть.
Вce вaлит cнeг, вaгoн cкpывaя,
и тeмнoтa вoкpyг тaкaя,
чтo глaз oтдaшь, жмypить ycтaв.
Cocтaв идeт. Вce oтcтaвaя,
кpyжитcя бeлыx xлoпьeв cтaя, 
зaбeг вcлeпyю пpoигpaв.


С Новым годом


Заходит год на новый круг.
Мерцая отражённым светом,
густеет воздух. Сосны рук
обрубки тянут вверх. Фальцетом
смешным летит собачий лай,
снежинки плавятся бесследно,
капели чёткий телетайп
и общая пейзажа бледность.

Весенний авитаминоз,
следов по слякоти витийство,
опять не сбывшийся прогноз,
синоптика самоубийство.
Судьбы последний шанс снежком
набрякшим в стылые ладони
ложится. Вид вокруг знаком,
но стал как будто посторонним.

Прозрачной тени пустота,
и к четырём уже темнеет.
Влачить свою тщету устав,
день завершается ничьею.
Деревья, птицы, облака,
снежинки, мчащиеся мимо:
реальность, словно лёд, тонка,
но вместе с тем неизменима.

Зима здесь, верно, не пройдёт,
как и ничто здесь не проходит.
И голубой лишь вертолёт,
как будто на автопилоте,
тот самый древний крокодил,
что из советского мультфильма,
к тебе придя лишь раз один,
прольёт слезу. Что ж, так умильно...

А из тумана точка Б,
переставая быть абстрактной,
подходит ближе всё к тебе,
неудержимо и бестактно.
Круглогодичным февралём,
угрозой хрупкому здоровью,
бог, знаем мы, разлит во всём
и миру мстит своей любовью.



(Напоминаю всем, кто нашел в этом тексте очевидную вторичность: во всем виноват поэт Пушкин.)


Эмигрантское

Всё кажется, что словно бы вчера
в аллеях увядающего парка
игриво бились языки костра,
объятий вязь в узор сплетая жарко,
и ты, сложивши крылья под пиджак,
притопывал, как будто бы им в такт, 
озябнув и рыхля подошвой гравий.
А вечер прочь туман лизал с руки,
минуты пролетали, и легки
казались мысли, вьясь на смысла грани. 

Сегодня же, забрав с собою всё,
оставив за спиной одно пространство,
ты перешёл пустыни поперёк,
осел, процвёл и поменял гражданство.
Как говорится, если на тот свет
идёте, за собой тушите этот...
Минуты в годы: за струеньем лет
эмаль слетает с пыльных статуэток.
Неправотой эпохи оправдав
себя давно, готовишься отречься	
ото всего оставшегося там,
и чуть помедлив, говоришь: "Конечно."


Вновь этот город

Не знаю, можно ли на этом настаивать, но если уж прочитали, то отрефлексируйте и откомментируйте. Не зря же это здесь висит. Спасибо.

Если что, то это про родной Токио.


     Люблю чужие города...
     Т. Галушко

Вновь этот город, улиц суета, 
дыханья пар, антенны в поднебесье, 
вновь чай в едва проснувшемся экспрессе, 
вновь хорда бесконечного моста. 

Не отряхнешь его. Таращится в окно 
чужими и жестокими глазами. 
В ветвях застрявший дождь как будто замер, 
и утро вновь в туман погружено. 

Его к сухим губам не поднести, 
не выпить, не воткнуть в берет гвоздикой. 
Всё дальше будет течь и в пляске дикой 
не отвлечётся и не выдавит "прости". 

И не изменит странный этот бег, 
и за волной волна далёкий смех 
выносит поплавком из подворотни. 
А дождь, очнувшись, снова вдруг пойдёт, 
стуча в оконный тонкий переплёт 
и делая пейзаж всё мимолётней. 

И вдаль всё так же смотрит и плывёт, 
и чью-то шляпу по асфальту гонит, гонит. 
И есть, конечно, где-то этот город, 
и поезд мой, чуть запоздав, сюда придёт. 


Mad about you

(странно... не нашел способа разместить это в рубрике для переводов.)


Платком у ног Иерусалим,
столь сиротливый в лунном свете, 
здесь, на затерянной планете, 
в пустыне еле различим...

Апрель, луна, бессчётных звёзд
круженье по покатой арке.
Что без тебя жизнь? Блик неяркий,
в пыли следы падучих слёз.

Державы тают, как песок
с отливом. Что же дальше будет?
Вот голова моя на блюде.
В низине, тих и одинок

старинной песни тонет звук:
лишь о тебе меж звёздной пыли,
под плеск тех волн, что раньше мыли
вот эти камни, и под стук

моих шагов. Скажи, доколе
в сей город, древнего царя
слепую прихоть, должен я
опять идти и жить в неволе

пустынной? Падальщик поёт, 
да ветер воет. Человека
стремлений суть пусть имяреком
останется. 

            Дни напролёт,
как в яме долговой на дне
сижу. Но точит время стены,
и призраки бегут из плена.

Вздыхая о чужой жене,
сиротскость этой жизни вяло
гоню. Покуда хватит глаз,
топя и разделяя нас, – 
безлюдье. И его мне мало!

К чему же спешка? В двери эти
навряд ли втиснуться двоим.
Так тай, как дым, Иерусалим,
столь сиротливый в лунном свете.



Yet another translation of a song.  I'm afraid I'd have to wrap it up after this, since only Shakespeare is left, and it's hard to go up against Pasternak and Lozinsky. :)

Оригинал: https://www.youtube.com/watch?v=WTMqPi_GVm0 

A stone's throw from Jerusalem
I walked a lonely mile in the moonlight
And though a million stars were shining
My heart was lost on a distant planet
That whirls around the April moon
Whirling in an arc of sadness
I'm lost without you. I'm lost without you
Though all my kingdoms turn to sand
And fall into the sea
I'm mad about you. I'm mad about you
And from the dark secluded valleys
I heard the ancient songs of sadness
But every step I thought of you
Every footstep only you
And every star a grain of sand
The leavings of a dried up ocean
Tell me, how much longer? How much longer?
They say a city in the desert lies
The vanity of an ancient king
But the city lies in broken pieces
Where the wind howls and the vultures sing
These are the works of man
This is the sum of our ambition
It would make a prison of my life
If you became another's wife
With every prison blown to dust
My enemies walk free
I'm mad about you. I'm mad about you
And I have never in my life
Felt more alone than I do now
Although I claim dominions over all I see
It means nothing to me
There are no victories
In all our histories, without love
A stone's throw from Jerusalem
I walked a lonely mile in the moonlight
And though a million stars were shining
My heart was lost on a distant planet
That whirls around the April moon
Whirling in an arc of sadness
I'm lost without you. I'm lost without you
And though you hold the keys to ruin
Of everything I see
With every prison blown to dust,
My enemies walk free
Though all my kingdoms turn to sand
And fall into the sea
I'm mad about you. I'm mad about you


Gordon Sumner, aka Sting, "Mad About You", 1991


Так неожиданно сентябрь

Так неожиданно сентябрь
вновь канет камнем в центре круга,
пустив по мелководью рябь
и оттолкнув нас друг от друга.

Он прилетит из никуда,
повиснет влагой на одежде.
давая только иногда
нам вспомнить, как мы жили прежде.

*

Зимы осада. Без труда
своим рукопожатьем снежным,
пломбирный холод города'
возьмёт играючи небрежно.

И льда свинцовый палимпсест
скуёт надолго эту воду,
войдя опять в неё. Окрест
мир холоду в игрушку отдан.

Пусть тихо год к концу идёт.
Чем нам заняться? Осторожно
лизать морской солёный лёд
да делаться ещё моложе.


Побег, который длится вечно


Побег, который длится вечно:
закат, такси, аэропорт.	
Свечой уходит в небо борт.
Здесь заплутал давно и Млечный,
и все другие, да Земли	
кружит шар ёлочный вдали.

Стараясь двигаться бесшумно,
за отступивший горизонт
ты повернёшь, и поворот
откроет догоревший сумрак,
и тень - переодетый свет,
сюда летевший много лет.

Игриво чуть, но безвозвратно
и где-то очень далеко 
планета, голубой щекой
тебя задев, скользнёт обратно
меж палых листьев по стеклу,
под скрежет и капустный хруст.


Земли, столь шаткой под ногами,
очередной виток. Летит
осенняя листва за нами 
по переулкам вдоль орбит,
где мы живём, где жизнь как комом,
из пустоты, за разом раз,
накатит, чтобы незнакомым
обдать горячим ветром новым
и обогнать по правой нас.


Твоих бумажных городов



Твоих бумажных городов,
воспламенявшихся от взгляда,
где каждый именно таков,
каким хотел бы стать - лишь надо

об этом помнить - ну так вот,
об этих городах, что каждый
сезона нового приход
встречали, небеса гуашью

подкрасив по погоде - да,
тех городов, где звёздной пылью
присыпан вечер, где беда
не стала никогда ни былью,

ни памятью сакральной - в них,
в тех городах, куда когда-то
могли прийти мы, никаких
усилий не напрягши, сжаты

в которых старые мосты
змеёй изогнутой рекою -
в тех городах, в которых ты
почти была моей женою,

в кварталах, поперёк времён
стоящих, на углах которых
в фонарных стёклах сохранён
как будто воздух тех весёлых

свиданий, в этих городах
прошедших стольких многих наших,
где в самых дерзких чудесах
мы и не сомневались даже,

где плоскость обнажённых мест
одна с другою в сочетанье
рождала яркий палимпсест,
перекликавшийся с чертами

тех городов, где плыл всегда
в окно весенний вальс Шопена,
в такие наши города,
где плющ оплёл в три слоя стены,

туда, где городской пейзаж
из арок, искривлённых странно
в незабываемый коллаж,
напоминал о дальних странах,

тех стен, что помнят обо всём,
фенестр, распахнутых на купол,
эпох, захваченных живьём
в плен памяти, что бес попутал

запомнить этих городов,
как инструмент иль фрукты гнутых
теченьем бронзовых веков,
спрессованных, как те минуты,

когда вдоль улиц городских
мы мчались с края и до края --
ответ навряд ли из таких
придёт времён, как ни старайся.




The Windmills of Your Mind


"Мельницы памяти"

Это перевод, The Windmills of Your Mind, Alan and Marilyn Bergman, 1968. Оригинальный английский текст ниже.

Круг за кругом, по спирали,
свившись вместе, два кольца,
что вращаться не устали
без начала и конца.
Как снежок, что вниз по склону
или шарик надувной,
карусель в галоп с разгона,
над далёкою луной...

Стрелки гонят по орбите
циферблата рой минут.
Мир в космическом софите,
молча яблоком то тут,
то всё дальше, звёздной пылью,
сквозь вселенную огней
улетает, как на крыльях
мельниц памяти твоей.

Как туннель, в который входишь -
а за ним другой, и свет
не спускается в колодец:
бросишь камень, а в ответ,
круг за кругом разбегаясь,
волны лижут дверцу ту,
что как будто бы скрывает
вход в забытую мечту...

Ключ в кармане оробело
звякнет, словно россыпь слов:
"Вот уж лето пролетело...
Я, пожалуй, не готов
к расставанью." Вдоль прибоя
отпечатки ног в песке.
Барабана дробь - пустое!
Просто пальцы по доске...

Фотографии в гостиной
и мелодии напев.
Лиц забытых, паутиной
схваченных имён - их всех
не упомнишь. Озаренье
в день прощания: мороз
красит инеем деревья  
точно в цвет её волос.


Круг за кругом, по спирали,
свившись вместе, два кольца,
что вращаться не устали
без начала и конца.
Призрак из далёких дней,
мельниц памяти твоей...





The Windmills Of Your Mind

Round like a circle in a spiral, like a wheel within a wheel
Never ending or beginning on an ever-spinning reel
Like a snowball down a mountain, or a carnival balloon
Like a carousel that's turning running rings around the moon
Like a clock whose hands are sweeping past the minutes on its face
And the world is like an apple whirling silently in space
Like the circles that you find in the windmills of your mind

Like a tunnel that you follow to a tunnel of its own
Down a hollow to a cavern where the sun has never shone
Like a door that keeps revolving in a half-forgotten dream
Like the ripples from a pebble someone tosses in a stream
Like a clock whose hands are sweeping past the minutes on its face
And the world is like an apple whirling silently in space
Like the circles that you find in the windmills of your mind

Keys that jingle in your pocket, words that jangle in your head
Why did summer go so quickly? Was it something that you said?
Lovers walk along a shore and leave their footprints in the sand
Was the sound of distant drumming Just the fingers of your hand?

Pictures hanging in a hallway and the fragment of a song
Half-remembered names and faces, but to whom do they belong?
When you knew that it was over were you suddenly aware
That the autumn leaves were turning to the colour of her hair!
Like a circle in a spiral, like a wheel within a wheel
Never ending or beginning on an ever-spinning reel
As the images unwind
Like the circles that you find
in the windmills of your mind