Ирина Бараль (Ирис Виртуалис)

Осел. Гилберт Кит Честертон

Когда порхали рыбы в высь
И гнулся терн от смокв,
И звезды кровью налились,
Я в мир явиться смог.

Мой облик вызывает смех,
Мой голос всем претит;
Я весь — пародия на тех,
Кто блеет и мычит.

Послушный вашему бичу,
У дьявола в долгу —
Глумитесь, мучьте, я смолчу
И тайну сберегу.

Невежды, равные нулям!
Я избран был и зван;
Я шел по пальмовым ветвям
Под возгласы осанн.


Gilbert Keith Chesterton
The Donkey

When fishes flew and forests walked
  And figs grew upon thorn,
Some moment when the moon was blood
  Then surely I was born.

With monstrous head and sickening cry
  And ears like errant wings,
The devil’s walking parody
  On all four-footed things.

The tattered outlaw of the earth,
  Of ancient crooked will;
Starve, scourge, deride me: I am dumb,
  I keep my secret still.

Fools! For I also had my hour;
  One far fierce hour and sweet:
There a shout about my ears,
  And palms before my feet.

Эксперты. Карл Краус

Тем легче судят о предмете,

Чем гуще в голове туман:

Слепец поведает о цвете,

Глухой – заправский меломан.


Научит скромности блудница,

Хромому путь лежит в балет...

Писать у критиков учиться

Обязан истинный поэт!




Karl Kraus

Die Sachverständigen

Daß du nicht merkst, woran man darbe,

verpraßt man es in einemfort:

Die Blinden reden von der Farbe,

die Tauben reden von dem Wort;


die Lahmen lehren, wie man tanze,

die Huren, wie man Andacht treibt.

Kurz, Rezensenten gehn aufs Ganze

und können sagen, wie man schreibt.

Восемь часов. Сара Тисдэйл

В четыре меркнет за дверьми,
А чай накроют в пять.
Любимый мой придет к восьми —
Восьми так долго ждать —

Все ждать, что циферблатный круг
На крашеной стене
Круженьем неустанных рук
Подарит восемь мне.


Sara Teasdale
Eight O’Clock

Supper comes at five o'clock,
At six, the evening star,
My lover comes at eight o'clock—
But eight o'clock is far.

How could I bear my pain all day
Unless I watched to see
The clock-hands laboring to bring
Eight o'clock to me.

Шропширский парень. 22. Альфред Эдвард Хаусман

Разносит шаг солдатских ног
Над мостовыми гул.
В глаза мне заглянул.

Дружище, мне ты незнаком -
Мы встретились на миг
И вряд ли встретимся потом -
Уж слишком мир велик.

Нам путь с тобой неравный дан
Побед или утрат;
Но жив иль мертв, но трезв иль пьян -
Добра тебе, солдат.


Alfred Edward Housman
A Shropshire Lad. 22.

The street sounds to the soldiers' tread,
And out we troop to see:
A single redcoat turns his head,
He turns and looks at me.

My man, from sky to sky's so far,
We never crossed before;
Such leagues apart the world's ends are,
We're like to meet no more;

What thoughts at heart have you and I
We cannot stop to tell;
But dead or living, drunk or dry,
Soldier, I wish you well.

Комната. Владимир Набоков

В том номере, что снял поэт
В последний вечер свой, лежали
На полке рядышком Завет
И телефонные Скрижали.

Там зеркало и стул в углу,
Окно, кровать с железной рамой,
Чьи прутья пропускали мглу,
Кровоточащую рекламой.

Ни слез, ни ужаса, притом
Все обезличенно и стыло,
Как будто комната жильем
В ту ночь прикинуться решила.

Когда пронзали мрак и смог
Автомобильных фар стилеты,
Их свет бросал на потолок
Вращающиеся скелеты.

Случилось мне тот номер снять
И прочитать у двери справа:
"Мне одиноко умирать
В отсутствие любви и славы."

Кто начертил карандашом
Слегка неточную цитату?
Лысеющий чудак с брюшком?
А может, женщина была то?

Я горничную расспросил,
Я спрашивал портье ночного,
Соседа, что безбожно пил, –
Никто не мог сказать ни слова.

Быть может, он проклясть хотел,
От безысходности шалея,
Кричащий красный беспредел
Холста "Кленовая аллея"?

В манере – Черчиллю под стать –
В его не худшем исполненье;
Кленовым строем им шагать
До полного отдохновенья.

Как он ушел – ответа нет.
Но способ не играет роли:
До смерти делает поэт
Анжамбеман один – не боле.

Жизнь канула во тьму, в крови,
Но сердце в комнате без срока –
В безвестности и без любви,
Но все-таки не одиноко.


Vladimir Nabokov
The Room

The room a dying poet took
At nightfall in a dead hotel
Had both directories - the Book
Of Heaven and the book of Bell.

It had a mirror and a chair,
It had a window and a bed,
Its ribs let in the darkness where
Rain glistened and a shopsign bled.

Nor tears, nor terror, but a blend
Of anonimity and doom.
It seemed, that room, to condescend
To imitate a normal room.

Whenever some automobile
Subliminally slit the night,
The walls and ceiling would reveal
A wheeling skeleton of light.

Soon afterwards the room was mine.
The similar striped cageling, I
Groped for the lamp and found the line
"Alone, unknown, unloved, I die" -

In pencil, just above the bed.
It had a false quotation air.
Was it a she - wild-eyed, well-read,
Or a fat man with thinning hair?

I asked a gentle Negro maid,
I asked a captain and his crew.
I asked a night clerk. Undismayed,
I asked a drunk. Nobody knew.

Perhaps when he had found the switch,
He saw the picture on the wall
And cursed the red eruption which
Tried to be maples in the fall?

Artistically in the style
Of Mr. Churchill at his best,
Those maples marched in double file
From Glen Lake to Restricted Rest.

Perhaps my text is incomplete.
A poet's death is after all
A question of technique, a neat
Enjambment, a melodic fall.

And here a life had come apart
In darkness, and the room had grown
A ghostly thorax, with a heart
Unknown, unloved - but not alone

Мой котик. Чарльз Косли

Мой котик звался Тай Том Тим –
На рынок я поехал с ним,
Пригладил спинку и живот
И написал: "Домашний кот –
Погибель крысам и мышам.
Два фунта. Дешево отдам."

Мы сторговались за полдня,
И тут он глянул на меня –
В его глазах прочел я вдруг,
Что я предатель, а не друг,
Мне стало совестно до слез,
И я кота домой привез.


Charles Causley

I Had A Little Cat

I had a little cat called Tim Tom Tay,
I took him to town on market day,
I combed his whiskers, I brushed his tail,
I wrote on a label, 'Cat for Sale.
Knows how to deal with rats and mice
Two pounds fifty. Bargain price.’

But when the people came to buy
I saw such a look in Tim Tom's eye
That it was clear as clear could be
I couldn't sell Tim for a fortune's fee
I was shamed and sorry, I'll tell you plain,
And I took home Tim Tom Tay again.

Когда умру, любимый... Кристина Россетти

Когда умру, любимый,
То ни к чему слова –
Пусть прорастает надо мной
Под дождиком трава.
Не надо ив склоненных,
Ни алых роз на грудь,
Но если хочешь – помни,
А хочешь – позабудь.

Я не увижу тени,
Не освежусь дождем
И не услышу соловья
В безмолвии ночном.
В потемках без начала
И без конца – как знать:
Быть может, буду помнить,
А может – забывать.


When I am dead, my dearest,
      Sing no sad songs for me;
 Plant thou no roses at my head,
      Nor shady cypress tree:
 Be the green grass above me
      With showers and dewdrops wet;
 And if thou wilt, remember,
      And if thou wilt, forget.
 I shall not see the shadows,
      I shall not feel the rain;
 I shall not hear the nightingale
      Sing on, as if in pain;
 And dreaming through the twilight
      That doth not rise nor set,
 Haply I may remember,
      And haply may forget.

Когда состаришься... Уильям Батлер Йейтс

Когда состаришься и наугад
Открыв страницу, дрёму отряхнёшь,
Вернись в былое, вспомни, как хорош
Был твой глубокий, отенённый взгляд.

В тебя влюблялись многие не раз,
Пред красотой колени преклонив,
Но лишь один любил за твой порыв
И грустный промельк в выраженьи глаз.

И ты над остывающей золой
Шепни, склоняя голову на грудь:
– Любовь к вершинам устремила путь,
Укрыв лицо под звездной пеленой.


William Butler Yeats

When You Are Old

When you are old and grey and full of sleep,
And nodding by the fire, take down this book,
And slowly read, and dream of the soft look
Your eyes had once, and of their shadows deep;

How many loved your moments of glad grace,
And loved your beauty with love false or true,
But one man loved the pilgrim Soul in you,
And loved the sorrows of your changing face;

And bending down beside the glowing bars,
Murmur, a little sadly, how Love fled
And paced upon the mountains overhead
And hid his face amid a crowd of stars.

Долгий черный сон... Поль Верлен

Долгий черный сон
Мне теснит дыханье:
Спи, желаний сонм,
Спите, упованья!

Взгляд заволокло,
Памятью слабею:
Где добро, где зло
Выбрать не умею!

Колыбель мою
Жизнь во сне колышет
Будто на краю
Склепа: тише, тише!


Paul Verlaine

Un grand sommeil noir
Tombe sur ma vie :
Dormez, tout espoir,
Dormez, toute envie!

Je ne vois plus rien,
Je perds la mémoire
Du mal et du bien…
O la triste histoire!

Je suis un berceau
Qu’une main balance
Au creux d’un caveau :
Silence, silence!

Сонет к Кассандре. Пьер де Ронсар

Затем, чтоб красота имела силу,
Повелевая каждым из людей,
Природа, сотворив Кассандру, в ней
Сто новых совершенств объединила.

Из тех сокровищ, что Любовь хранила
На небесах от сотворенья дней,
Прекрасный взор Кассандриных очей
Она бессмертным Грациям вручила.

Когда с небес Кассандра снизошла,
Пронзила сердце мне Любви стрела,
Наполнив вены дивной красотою.

С тех пор других утех бегу, как бед,
И лишь тогда во тьме сияет свет,
Когда ее портрет передо мною.


Pierre de Ronsard

Nature ornant Cassandre, qui devoit
De sa douceur forcer les plus rebelles,
La composa de cent beautez nouvelles,
Que des mille ans en espargne elle avoit.

De tous les biens qu'Amour au ciel couvoit
Comme un trésor chèrement sous ses ailes,
Elle enrichit les Grâces immortelles
De son bel œuil, qui les dieux esmouvoit.

Du ciel à peine elle estoit descendue
Quand je la vey, quand mon âme esperdue
En devient folle, et d'un poignant trait

Amour coula ses beautez en mes veines,
Qu'autres plaisirs je ne sens que mes peines,
Ny autre bien qu'adorer son portrait.

Котенок. Эдмон Ростан

Котенок, словно паж – весь озорство и шалость,

На письменном столе резвящийся комок.

Когда же среди игр сморит его усталость,

Его за пресс-папье любой принять бы мог.


И столько в нем тогда покоя и доверья,

Лишь черной шубки шелк на белизне листа,

И розовый язык – как ткань, чем чистят перья –

Вдруг выглянет на миг из маленького рта.


Как много у него комических движений,

Когда в неравный бой бросается с клубком;

Люблю я наблюдать за сменой выражений

На мордочке его над блюдцем с молоком:


Присядет и сперва принюхается чутко

И тронет языком разок-другой – и вот,

Работой увлечен, старается малютка,

И слышен мерный плеск все время, что он пьет.


Он шевелит хвостом – ну как не улыбнуться –

Котенок черный мой – смешное существо!

И плоскую свою он мордочку от блюдца

Не оторвет, пока не вылижет его.


И, облизав усы, со взглядом обомлелым,

Что трапезе конец, немало удивлен,

В последующий миг он снова занят делом:

На бархатный наряд наводит глянец он.


Янтарный с голубым – глаза, как два агата,

Полуприжмурит он – но ушки начеку –

Изысканно простым движеньем акробата

Развалится, как тигр, лежащий на боку.





Edmond Rostand

Le Petit Chat


C'est un petit chat noir effronté comme un page,
Je le laisse jouer sur ma table souvent.
Quelquefois il s'assied sans faire de tapage,
On dirait un joli presse-papier vivant.

Rien en lui, pas un poil de son velours ne bouge;
Longtemps, il reste là, noir sur un feuillet blanc,
A ces minets tirant leur langue de drap rouge,
Qu'on fait pour essuyer les plumes, ressemblant.

Quand il s'amuse, il est extrêmement comique,
Pataud et gracieux, tel un ourson drôlet.
Souvent je m'accroupis pour suivre sa mimique
Quand on met devant lui la soucoupe de lait.

Tout d'abord de son nez délicat il le flaire,
La frôle, puis, à coups de langue très petits,
Il le happe ; et dès lors il est à son affaire
Et l’on entend, pendant qu'il boit, un clapotis.

Il boit, bougeant la queue et sans faire une pause,
Et ne relève enfin son joli museau plat
Que lorsqu'il a passé sa langue rêche et rose
Partout, bien proprement débarbouillé le plat.

Alors il se pourlèche un moment les moustaches,
Avec l'air étonné d'avoir déjà fini.
Et comme il s'aperçoit qu'il s'est fait quelques taches,
Il se lisse à nouveau, lustre son poil terni.

Ses yeux jaunes et bleus sont comme deux agates;
Il les ferme à demi, parfois, en reniflant,
Se renverse, ayant pris son museau dans ses pattes,
Avec des airs de tigre étendu sur le flanc.

Любезностью отсутствие любви... Томас Кэмпион

Любезностью отсутствие любви
Не прикрывай, мучение прерви,
Когда рука, сближенью вопреки,
Касается перчатки – не руки.

Прекрасней нет руки и нет нежней –
Мои надежды в ней и счастье в ней,
Ее благословением святым
Я стал бы пред судьбой неуязвим.

Не презирай неписанный закон:
Достоин тот, кто истинно влюблен!
Плод красоты – любовь, иного нет;
Самовлюбленность – это пустоцвет.

Люби того, чья жизнь в тебе одной,
В пустыне напои водой живой;
Учтивый холод замени теплом,
Вкуси блаженство счастия вдвоем.

Лишь красота твоя достигнет глаз,
Надежда разгорается тотчас –
Позволь простосердечью этих строк
Желанья в радость обратить в свой срок.


Thomas Campion

Kind in unkindness, when will you relent
And cease with faint love true love to torment?
Still entertained, excluded still I stand;
Her glove still hold, but cannot touch the hand.
In her fair hand my hopes and comforts rest:
O might my fortunes with that hand be blest!
No envious breaths then my deserts could shake,
For they are good whom such true love doth make.
O let not beauty so forget her birth,
That it should fruitless home return to earth!
Love is the fruit of beauty, then love one;
Not your sweet self, for such self-love is none.
Love one that only lives in loving you;
Whose wronged deserts would you with pity view.
This strange distaste which your affections sways
Would relish love, and you find better days.
Thus till my happy sight your beauty views,
Whose sweet remembrance still my hope renews,
Let these poor lines solicit love for me
And place my joys where my desires would be.

То ли смех, а то ли стон... Томас Кэмпион

То ли смех, а то ли стон,

То ли бодрость, то ли сон,

Жить ли или умереть,

Ветру дуть иль солнцу греть –

В мире тихости и гроз

То и это не всерьез.

Наша спесь – пустой предмет;

Худших нет и лучших нет;

Шанс и страх, любовь и боль

Исполняют ту же роль:

Что сегодня, что вчера.

Вся Вселенная – игра.

Сверху ангельская рать

Притомилась наблюдать

За ужимками иных,

Вздумавших играть святых.

Но достойному уму

Самохвальство ни к чему.


Thomas Campion

Whether men do laugh or weep,
Whether they do wake or sleep,
Whether they die young or old,
Whether they feel heat or cold;
There is, underneath the sun.
Nothing in true earnest done.
All our pride is but a jest;
None are worst, and none are best;
Grief and joy, and hope and fear
Play their pageants everywhere:
Vain opinion all doth sway.
And the world is but a play.
Powers above in clouds do sit.
Mocking our poor apish wit;
That so lamely, with such state
Their high glory imitate:
No ill can be felt but pain.
And that happy men disdain.

Я люблю. Лэнгстон Хьюз

Люблю сияющий в ночи
  Огромный диск луны.
Люблю, когда меж облаков
  Созвездия видны.

Люблю расслышать перестук
  Дождинок по стеклу
И легкий выдох ветерка
  В предутреннюю мглу.

Люблю божественную синь
  В заоблачном краю,
Но более всего люблю
  Любимую мою.


Langston Hughes
My Loves

I love to see the big white moon,
  A-shining in the sky;
I love to see the little stars,
  When the shadow clouds go by.

I love the rain drops falling
  On my roof-top in the night;
I love the soft wind’s sighing,
  Before the dawn’s gray light.

I love the deepness of the blue,
  In my Lord’s heaven above;
But better than all these things I think,
  I love my lady love.

Ad Domnulam Suam (Маленькой леди моего сердца). Эрнест Кристофер Доусон

Леди сердца моего,
Любованья счастье!
Пусть продлится волшебство,
Что не станет страстью.

Я дитя в тебе любил,
Но проститься надо,
Упредить нескромный пыл
Слова или взгляда.

Леди сердца! Крепнет связь,
Но под небесами
Только нежность, а не страсть
Будет между нами.

Детство тает, не вернуть
Радости простые.
О молю, не позабудь
Наши дни златые!

Леди нежности моей!
Потемнеют пряди,
Но помедли, не взрослей
Новой встречи ради.


Ernest Christopher Dowson

Ad Domnulam Suam

Little lady of my heart!
Just a little longer,
Love me: we will pass and part,
Ere this love grow stronger.

I have loved thee, Child! too well,
To do aught but leave thee :
Nay! my lips should never tell
Any tale, to grieve thee.

Little lady of my heart!
Just a little longer,
I may love thee: we will part,
Ere my love grow stronger.

Soon thou leavest fairy-land;
Darker grow thy tresses;
Soon no more of hand in hand;
Soon no more caresses!

Little lady of my heart!
Just a little longer,
Be a child: then, we will part,
Ere this love grow stronger.

Моя ноябрьская гостья. Роберт Фрост

Когда печаль моя со мной,
Всё для неё в осенних днях
Объято строгой красотой:
Безлиственных деревьев строй,
Трава пожухлая в полях.

Ей каждый штрих в природе мил,
И вслед за ней я восхищен
Прощальным мановеньем крыл
И рад, что дождь посеребрил
Её невзрачный серый тон.

Небесный купол невысок,
Деревья в сирой наготе -
Ей кажется, что я б не смог
Влюбиться в них, и мне упрёк
В моей кромешной слепоте.

А я давно любить готов
Простой пейзаж ноябрьских дней
До наступления снегов,
Но не признался ей: без слов
Такие дни - осанна ей.


Robert Frost

My November Guest

Му Sorrow, when she’s here with me,
Thinks these dark days of autumn rain
Are beautiful as days can be;
She loves the bare, the withered tree;
She walks the sodden pasture lane.

Her pleasure will not let me stay.
She talks and I am fain to list:
She’s glad the birds are gone away,
She’s glad her simple worsted gray
Is silver now with clinging mist.

The desolate, deserted trees,
The faded earth, the heavy sky,
The beauties she so truly sees,
She thinks I have no eye for these,
And vexes me for reason why.

Not yesterday I learned to know
The love of bare November days
Before the coming of the snow,
But it were vain to tell her so,
And they are better for her praise.

Даме, задающей глупые вопросы. Эрнест К. Доусон

О чем грущу я, Хлоя, под полною луной?
О том, что слишком тесно мне на звездочке земной.

О том, что ты прекрасна? Да будь невзрачна ты -
Сильней всего пленяют незримые черты.

О том, что мертвый холод сковал мои пути,
И в землю ту, где нет меня, дороги не найти.

О том, что ты румяна, а грудь как снег укрыл?
Но нет в стране желаний кармина и белил.

Что выцветет румянец, твоя увянет грудь?
Нет, ни о чем я не грущу и за ветрами - в путь!


Ernest Christopher Dowson
To a Lady asking Foolish Questions

Why am I sorry, Chloe? Because the moon is far:
And who am I to be straitened in a little earthly star?

Because thy face is fair? And what if it had not been,
The fairest face of all is the face I have not seen.

Because the land is cold, and however I scheme and plot,
I can not find a ferry to the land where I am not.

Because thy lips are red and thy breasts upbraid the snow?
(There is neither white nor red in the pleasance where I go.)

Because thy lips grow pale and thy breasts grow dun and fall?
I go where the wind blows, Chloe, and am not sorry at all.

В груди моей дождит... Поль Верлен

Над городом накрапывает дождь
Артюр Рембо

В груди моей дождит,
Как в городе дождливо
Что сердце бередит?
Неясное: дождит.

Чуть слышный стук по крыше,
Бегущих капель вязь.
Ты сердцу песня свыше,
О стук дождя по крыше!

Тоскливо без причин,
Без чувства в сердце пусто.
Не предан, не один...
Мой траур без причин.

А самое больное,
Что сердце, не томясь
Ни страстью, ни виною,
Исплакалось, больное.

Paul Verlaine

Il pleut doucement sur la ville.
Arthur Rimbaud

Il pleure dans mon coeur
Comme il pleut sur la ville;
Quelle est cette langueur
Qui pénètre mon coeur?

Ô bruit doux de la pluie
Par terre et sur les toits!
Pour un coeur qui s'ennuie,
Ô le chant de la pluie!

Il pleure sans raison
Dans ce coeur qui s'écoeure.
Quoi! nulle trahison?...
Ce deuil est sans raison.

C'est bien la pire peine
De ne savoir pourquoi
Sans amour et sans haine
Mon coeur a tant de peine!

Моя любовь. Роберт Бернс

Июньских алых-алых роз
Любовь моя свежей.
За сердце трогает до слез
Мотив любви моей.

Как по-особому сладка
О ты, любовь моя!
И я тону в тебе, пока
Не высохли моря -

Пока не высохли моря
И льды не припекло,
Покуда время жизни зря
В песок не утекло.

Прощай, любовь моя, прости,
Мы не навеки врозь -
Вернусь к тебе, хотя б идти
На край земли пришлось.


Robert Burns

O my Luve's like a red, red rose
That’s newly sprung in June;
O my Luve's like the melodie
That’s sweetly play'd in tune.

As fair art thou, my bonnie lass,
So deep in luve am I:
And I will luve thee still, my dear,
Till a’ the seas gang dry:

Till a’ the seas gang dry, my dear,
And the rocks melt wi’ the sun:
And I will luve thee still, my dear,
While the sands o’ life shall run.

And fare thee well, my only Luve
And fare thee well, a while!
And I will come again, my Luve,
Tho’ it were ten thousand mile.

Луковица. Вислава Шимборска

Особое дело луковица.
Нет у нее внутренностей.
Вся насквозь она - луковица
До крайней степени луковичности.
Луковистая с виду,
в середке лукова тоже,
луковица без страха
в себя заглянуть может.

Наша чужесть и дикость
под кожей прячутся чутко.
В генах у нас геенна,
анатомия непристойная,
а в луковице - луковица,
не петли желудка -
она всецело томуподобна,
раздетая многослойно.

Утверждают друг друга
невозмутимым повтором
луковицы: одна в одной,
в большей меньшая свернута,
следующая в очередной -
третья или четвертая -
центростремительной фугой,
из эха сложенным хором.

Лучшее чрево мира -
луковица - так понимаю -
ликует, само себя нимбами
во славу свою оплетая.
А мы - из вен, нервов и жил,
экскрементов и сала,
и для нас недостижим
идиотизм идеала.


Wisława Szymborska


Co in­ne­go ce­bu­la.
Ona nie ma wnętrz­no­ści.
Jest sobą na wskroś ce­bu­lą,
do stop­nia ce­bu­licz­no­ści.
Ce­bu­la­sta na ze­wnątrz,
ce­bu­lo­wa do rdze­nia,
mo­gła­by wej­rzeć w sie­bie
ce­bu­la bez prze­ra­że­nia.

W nas ob­czy­zna i dzi­kość
le­d­wie skó­rą przy­kry­ta,
in­fer­no w nas in­ter­ny,
ana­to­mia gwał­tow­na,
a w ce­bu­li ce­bu­la,
nie po­kręt­ne je­li­ta.
Ona wie­le­kroć naga,
do głę­bi itym­po­dob­na.

Byt nie­sprzecz­ny ce­bu­la,
uda­ny ce­bu­la twor.
W jed­nej po pro­stu dru­ga,
w więk­szej mniej­sza za­war­ta,
a w na­stęp­nej ko­lej­na,
czy­li trze­cia i czwar­ta.
Do­środ­ko­wa fuga.
Echo zło­żo­ne w chór.

Ce­bu­la, to ja ro­zu­miem:
naj­na­dob­niej­szy brzuch świa­ta.
Sam sie au­re­ola­mi
na wła­sną chwa­łę opla­ta.
W nas - tłusz­cze, ner­wy, żyły,
ślu­zy i se­kret­no­ści.
I jest nam od­mó­wio­ny
idio­tyzm do­sko­na­ło­ści.

Житейский романс. Эрих Кестнер

После восьмигодового этапа
крепкой взаимности в жизни двоих,
как потерявшийся зонт - или шляпа, -
так и любовь вдруг оставила их.

И ни объятием, ни поцелуем
не обмануться, что все не всерьез.
Завтрашний день адски непредсказуем -
и как-то она не сдержала слез.

Он, от окна повернувшийся в профиль,
преувеличенно бодро сказал,
что хорошо бы пойти выпить кофе.
Был пятый час. Кто-то гаммы играл.

И в крошечном тихом кафе за углом,
мешая в чашечке снова,
не в силах поверить, сидели вдвоем -
так и сидели в кафе пустом,
не произнося ни слова.


Erich Kästner

Sachliche Romanze

Als sie einander acht Jahre kannten
(und man darf sagen: sie kannten sich gut),
kam ihre Liebe plötzlich abhanden.
Wie andern Leuten ein Stock oder Hut.

Sie waren traurig, betrugen sich heiter,
versuchten Küsse, als ob nichts sei,
und sahen sich an und wußten nicht weiter.
Da weinte sie schließlich. Und er stand dabei.

Vom Fenster aus konnte man Schiffen winken.
Er sagte, es wäre schon Viertel nach Vier
und Zeit, irgendwo Kaffee zu trinken.
Nebenan übte ein Mensch Klavier.

Sie gingen ins kleinste Cafe am Ort
und rührten in ihren Tassen.
Am Abend saßen sie immer noch dort.
Sie saßen allein, und sie sprachen kein Wort
und konnten es einfach nicht fassen.

На небе облака белеют парусами... Ян Лехонь

На небе облака белеют парусами -
Из края твоего плывут, плывут корветы,
Но не ко мне плывут, не от тебя: меж нами
Не повторится вновь растаявшее лето.

На серебре травы постелит ночь громады
Изменчивых теней под полною луною,
Рисуя на воде круги, когда по саду
Пройдешь - но не ко мне и больше не со мною.


Jan Lechoń

Na niebo wypływają białych chmurek żagle,
Od twojej płynie strony niebieska fregata
Nie do mnie, nie od ciebie. I poczułem nagle,
Ze już nigdy nie będzie, jak zeszłego lata.

Noc przyjdzie księżycowa i w twoim ogrodzie
Na srebrnej trawie cienie ułoży ogromnie.
A później będzie koła rysować na wodzie,
Gdy będziesz szła ogrodem nie ze mną, nie do mnie.

Луна. Роберт Льюис Стивенсон

Лицо у луны как часы в нашем холле,
Она освещает и рощу, и поле,
Воришек в саду и полоски аллей,
И птиц, задремавших в развилках ветвей.

И кошка, и мышка, и песик цепной -
Любуются все восходящей луной;
Летучая мышь, что весь день видит сны,
Глаза открывает с восходом луны.

Но каждый, кто в рыцари дня посвящен,
Бежит от луны в освежающий сон;
Цветок и ребенок притихнут в ночи,
Пока не коснутся их солнца лучи.


Robert Louis Stevenson

The Moon

The moon has a face like the clock in the hall;
She shines on thieves on the garden wall,
On streets and fields and harbour quays,
And birdies asleep in the forks of the trees.

The squalling cat and the squeaking mouse,
The howling dog by the door of the house,
The bat that lies in bed at noon,
All love to be out by the light of the moon.

But all of the things that belong to the day
Cuddle to sleep to be out of her way;
And flowers and children close their eyes
Till up in the morning the sun shall arise.

Не за то меня люби... Джон Уилби

Не за то меня люби,
Что очи серо-голубы;

Не за вид люби, о нет!
Не за преданность, в ответ:
Знать бы, как через года
Изменятся личины.

Без оглядки, без ума -
За что, не ведая сама,
Полюби и никогда
Не ищи причины.


John Wilbye

Love Not Me

Love not me for comely grace,
For my pleasing eye or face,

Nor for any outward part:
No, nor for a constant heart!
For these may fail or turn to ill:
Should thou and I sever.

Keep, therefore, a true woman's eye,
And love me still, but know not why!
So hast thou the same reason still
To dote upon me ever.

Осенние костры. Роберт Льюис Стивенсон

Сколько глаз хватает,
Изо всех садов,
Тянется и тает
Дымный след костров.

Летний рай с цветами
Скрылся за холмы -
Торжествует пламя,
Высятся дымы.

Есть для сердца меты
У любой поры:
Пышноцветье - летом,
Осенью - костры.


Robert Louis Stevenson
Autumn Fires

In the other gardens
   And all up the vale,
From the autumn bonfires
    See the smoke trail!

Pleasant summer over
    And all the summer flowers,
The red fire blazes,
    The grey smoke towers.

Sing a song of seasons!
    Something bright in all!
Flowers in the summer,
    Fires in the fall!

Снежная песня. Сара Тисдейл

Чудный снег, чудный снег
Белым, белым все укрыл.
Вот бы мне
В вышине
Пару легких, легких крыл,

Чтобы в пляс круговой
Словно звездный кристалл,
Чтобы мой
Во снегах не заплутал.

За любовью лететь
Мне б снежинкой в ветрах,
На горячих губах.


Sara Teasdale

Snow Song

Fairy snow, fairy snow,
Blowing, blowing everywhere,
Would that I
Too, could fly
Lightly, lightly through the air.

Like a wee, crystal star
I should drift, I should blow
Near, more near,
To my dear
Where he comes through the snow.

I should fly to my love
Like a flake in the storm,
I should die,
I should die,
On his lips that are warm.

Что если Смерть блага... Сара Тисдейл

Что если Смерть блага и можно возвратиться
На скрытые во мраке берега,
Вдыхая бриз и окуная лица
В акаций ароматные снега...

Там, где тропа легла под ширью небосвода,
Где рокот волн и ночь от звезд светла,
О как мы будем счастливы свободой,
Что Смерть великодушная дала.


Sara Teasdale

If Death Is Kind

Perhaps if Death is kind, and there can be returning,
We will come back to earth some fragrant night,
And take these lanes to find the sea, and bending
Breathe the same honeysuckle, low and white.

We will come down at night to these resounding beaches
And the long gentle thunder of the sea,
Here for a single hour in the wide starlight
We shall be happy, for the dead are free.

Аврааму голос...1317 Эмили Дикинсон

Аврааму голос
Внятен в небеси:
"Сына Исаака
В жертву принеси".

Связан и повержен
Отрок сей же час –
Но Тиран, польщенный,
Отменил приказ.

Исаак под старость
Поучал внучат:
Главное – манеры,
А не то – съедят.

Emily Dickinson


Abraham to kill him
Was distinctly told –
Isaac was an Urchin –
Abraham was old –

Not a hesitation –
Abraham complied –
Flattered by Obeisance
Tyranny demurred –

Isaac – to his children
Lived to tell the tale –
Moral – with a Mastiff
Manners may prevail.

Легко Создатель жизнь дает...724 Эмили Дикинсон

Легко Создатель жизнь дает –                                            

Сегодня – как вчера –

Творение Ему – не труд –

Чудачество, игра.


Легко Ему перечеркнуть,

Отнять ее шутя –

Не дарит Вечностью Творец

Спонтанности дитя.


Умолкни, ропот Божий План

Вершится что ни час:

Здесь – вспыхивает Солнце,

Там – Человек угас.




Emily Dickinson



It’s easy to invent a Life –

God does it – every Day –

Creation – but the Gambol

Of His Authority –


It’s easy to efface it  –

The thrifty Deity

Could scarce afford Eternity

To Spontaneity –


The Perished Patterns murmur –

But His Perturbless Plan

Proceed – inserting Here – a Sun –

There – leaving out a Man –


Оставил Бог меня... Болеслав Лесьмян

Оставил Бог меня, похоже...
Ему на небе тяжко тоже.

Отец мой смерти не стерегся -
С того до срока в гроб улегся.

Сестра - от голода, с кручины,
Но все сказали: "Без причины".

А брата боль свела со света:
Я рядом был и слышал это.

Обречена моя подруга -
В злой час мы встретили друг друга!

А я, средь городского гама,
Все прямо улицей, все прямо...


Bolesław Leśmian

Bóg mnie opuścił - nie wiem czemu...
Źle Mu w niebiosach! Wiem, że źle Mu...

Ojciec mój tak swą śmierć przeoczył,
Że idąc do dom - w grób się stoczył.

Siostra umarła z łez i z głodu,
A wszyscy mówią: "Bez powodu!"

A brat mój tak się z bólem ścierał,
Żem nasłuchiwał, gdy umierał...

Kochanka moja teraz ginie,
Żem ją pokochał w złej godzinie.

A ja - nim miasto w mroku zaśnie -
Idę ulicą, idę właśnie...

Покатила венок. Болеслав Лесьмян

По столу пустила с головы веночек:
Кто ухватит первым — будет мой дружочек.

Ухватил так крепко — верная примета.
"Ты откуда родом?" — "Родом с того света".

"Отчего темно мне словно среди ночи?" —
"Это я любимой закрываю очи".

"Нет меня — не стало и нигде не буду". —
"Ты нигде и значит ты уже повсюду".


Bolesław Leśmian

Puściła po stole swawolący wianek
Kto go chwy­ci pierw­szy — ten mój uko­cha­nek!

Po­chwy­cił tak ści­śle, aż się kwia­ty zwar­ły.
Skąd ty je­steś ro­dem? — Ja ro­dem — umar­ły!

Co się sta­ło wo­kół, że świat mi się mro­czy? —
To ja wła­sno­ręcz­nie za­my­kam ci oczy...

Już mnie ni­g­dzie nie­ma i ni­g­dy nie bę­dzie! —
Nie ma cie­bie ni­g­dzie, bo już je­steś wszę­dzie.

Лихо. Болеслав Лесьмян

Затвори окно - сад слишком звучен.

Очи - в сон ли, в смерть ли - закрывай.

Наше лихо часом неминучим

С жизнью канет в невозвратный край.

Новый день забрезжит в ясной дали

Без тревог, что в нем нас больше нет...

Только все, что мы перестрадали,

Пусть, хоть малый, но оставит след!

А иначе в чем же искупленье,

Если смертной пустоте предам

Память ран, что каждое мгновенье

Столько боли причиняли нам?


Bolesław Leśmian



Zamknij okno...W ogrodzie - zbyt śpiewno.

Oczy do snu lub do śmierci zmruż.

Krzywda nasza kończy się na pewno!..

Życie - mija... Wolno spocząć już...


Dzień się nowy na obłoków bieli

Nie zatrwoży, że ciał naszych brak...

Lecz to wszystko, cośmy przecierpieli,

Niechaj we mgle ma choć drobny znak!


Bo czym zgrozę odkupić zagłady,

Łez wysiłek i ten pusty czas,

Gdy śmierć zniszczy nawet ran tych ślady,

Ran, co niegdyś tak bolały nas?

К*** Роберт Николс

Я спал и в час кромешный видеть мог,

В ночи земную огибая ось,

Как позолотой занялся восток,

Как будто солнце с ложа поднялось.

Не солнце то взошло: твоих волос

Лучился в небе золотой поток.

С тех самых пор ни ночи нет, ни дня

Без плена твоего, мой райский ад!

Во сне и въяве стережешь меня;

Не ошибусь, и смертным сном объят,

Чей смех вольется в колокольный лад,

Чей лик из пекла выступит, маня.


Robert Nichols

Asleep within the deadest hour of night
And turning with the earth, I was aware
How suddenly the eastern curve was bright,
As when the sun arises from his lair.
But not the sun arose: It was thy hair
Shaken up heaven in tossing leagues of light.

Since then I know that neither night nor day
May I escape thee, O my heavenly hell!
Awake, in dreams, thou springest to waylay;
And should I dare to die, I know full well
Whose voice would mock me in the mourning bell,
Whose face would greet me in hell's fiery way.

Прорицание. Элинор Уайли

Я умру в избушке лесной,

В заповедном бору.

Плотно вход затворю за собой,

Заднюю дверь запру.


Саван мой белый будет свивать

Собственная рука;

Будет моя простая кровать

Холодна и узка.


Будет полночь зеркальнo черна,

В  час, когда отлечу,

В щёлку дверную дохнёт она

И задует свечу.




Elinor Wylie



I shall die hidden in a hut
In the middle of an alder wood,
With the back door blind and bolted shut,
And the front door locked for good.

I shall lie folded like a saint,
Lapped in a scented linen sheet,
On a bedstead striped with bright-blue paint,
Narrow and cold and neat.

The midnight will be glassy black
Behind the panes, with wind about
To set his mouth against a crack
And blow the candle out.

Побег. Элинор Уайли

Лисице – спелый виноград,

Стрелку – сто белых антилоп,

А мне – все бросив, наугад,

В глубины мангровых чащоб.


Уменьшусь до размера фей:

Была – и вдруг исчезла с глаз;

Мой голос – не для всех ушей,

Моя тропинка – не для вас.


За мной напрасно ты придешь

Туда, где мир суров и прост,

Где пахнет яблоками дождь

Над серебром осиных гнезд.



Elinor Wylie



When foxes eat the last gold grape,
And the last white antelope is killed,
I shall stop fighting and escape
Into a little house I'll build.

But first I'll shrink to fairy size,
With a whisper no one understands,
Making blind moons of all your eyes,
And muddy roads of all your hands.

And you may grope for me in vain
In hollows under the mangrove root,
Or where, in apple-scented rain,
The silver wasp-nests hang like fruit.


Бегство (вариация)

Когда лисы съедят весь золотой виноград
И последняя белая антилопа будет убита стрелками,
Я перестану бороться и сбегу наугад
В глушь, где построю домик своими руками.

Но для начала уменьшусь, невидимость обрету,
Нашепчу такое, что разумеют немногие:
На вас наведу куриную слепоту
И напущу туману на все дороги.

Можешь тогда наощупь напрасно искать везде:
Под мангровым корнем, нетронутым ничьими следами,
Или там, где в пахнущем яблоками дожде
Осиные гнезда свисают серебряными плодами.

Эмилии, моей Матери. Иоанн Павел II (Кароль Войтыла)

Над Твоей могилой белой

первоцветы расцветают –

время птицей пролетело

без Тебя, душа святая.


Над Твоей могилой белой,

что давно Тебя укрыла,

правит тишью без предела

тайная для смертных сила.


Над Твоей могилой белой,

где в лучащемся покое

дух восходит, крепнет тело,

изнуренное тоскою –


Над Твоей могилой белой,

Матушка, любви утрата,

в горести оцепенелой

я – дитя – стоял когда-то.


Над Твоей могилой белой –

срока нет печальной дате –

я молил, шепча несмело:

Дай ей вечной благодати.




Jan Paweł II (Karol Wojtyła)


Emilii, Matce mojej


Nad Twoja białą mogiłą
białe kwitną życia kwiaty –
– o, ileż lat to już było
bez Ciebie duchu skrzydlaty

Nad Twoją białą mogiłą,
od lat tylu już zamkniętą,
spokój krąży z dziwną siłą,
z siłą jak śmierć – niepojętą.

Nad Twoją białą mogiłą
cisza jasna promienieje,
jakby w górę coś wznosiło,
jakby krzepiło nadzieję.

Nad Twoją białą mogiłą
klęknąłem ze swoim smutkiem –
o, jak to dawno już było –
jak się dziś zdaje malutkiem.

Nad Twoją białą mogiłą
o Matko – zgasłe kochanie –
me usta szeptały bezsiłą:
– Daj wieczne odpoczywanie –

Плеск весел. Болеслав Лесьмян.

Весла взрезают водный лоскут,
Плещется солнце, дали поют.

Так лишь и надо: плыть без дорог
Суши и неба напоперек.

Жемчуг, кораллы с гиблого дна
Сбрасывать тихо в омуты сна

И, в наважденьи, слушать одно:
Как они стонут, канув на дно.

В зеркале водном реет челнок -
Так лишь и надо - плыть без дорог!

Лодка двоится в зыбкой волне,
Вдвое люби в ней, гибни вдвойне.

Предвосхищая вечный покой,
Сам раздвоишься в лодке двойной.

Четверо весел плещут, гребя;
Смотришь, склонившись, сам на себя,

Словно из разных снов возвратясь,
Чтобы в едином встреча сбылась -

В том, сокровенном с давних времен -
Денно и нощно. Сон ты мой, сон!


Bolesław Leśmian
Szmer wioseł
Szmer wio­seł dwoj­ga w gę­stwi­nie fal, —
I szmer — i słoń­ce — i śpiew — i dal!

Tak wła­śnie trze­ba i tyl­ko tak:
Pły­nąć wbrew zie­mi — nie­bu na wspak!

Per­ły, ko­ra­le skra­dzio­ne dnu
Rzu­cać w głę­bi­nę wła­sne­go snu —

I na­słu­chi­wać — o, złu­do złud! —
Czy­li ude­rzą z ję­kiem o spód?

Łódź się od­bi­ja w fali na wznak, —
Tak wła­śnie trze­ba i tyl­ko tak!

Dwo­istą ło­dzią i tu i tam
Płyń jed­no­cze­śnie, pod­wa­kroć sam!

Dwo­istą ło­dzią w bez­mia­ry płyń,
Po­dwój­nie ko­chaj, po­dwój­nie giń!

Czwo­ro masz wio­seł, dwa ste­ry masz,
Ku wła­snej twa­rzy schy­lo­ną twarz —

Jak­byś wy­pły­nął z dwu róż­nych snów,
Aby w tym jed­nym spo­tkać się znów!

Jak­byś za­przy­siągł noce i dnie
Temu jed­ne­mu! Mój śnie, mój śnie!

Жаворонок. Роберт Сервис

Кровавым зорям счета нет,
Гром пушек неостановим,
И солнца бледный силуэт
Скрывают плотно гарь и дым -
На этой тягостной войне
У солнца не осталось сил.
И вдруг в минутной тишине
Восторгом жаворонок взмыл.

Расстрел мелодией в упор -
Но столь приятный для ушей -
Враг, неизвестный до сих пор,
Ведет из облачных траншей.
Из горних кущ надежду нам
Бросает, манит сквозь эфир
К таким немыслимым вещам
Как радость, дом, любовь и мир!

О сердце песенное, пой!
Мы превращаем землю в ад,
Но просветленный голос твой
Сильнее смерти во сто крат.
Ты не напрасен, трепет крыл,
Что триумфально, наяву
Восторженным глазам открыл
Сияющую синеву.


Robert William Service

The Lark

From wrath-red dawn to wrath-red dawn,
The guns have brayed without abate;
And now the sick sun looks upon
The bleared, blood-boltered fields of hate
As if it loathed to rise again.
How strange the hush! Yet sudden, hark!
From yon down-trodden gold of grain,
The leaping rapture of a lark.

A fusillade of melody,
That sprays us from yon trench of sky;
A new amazing enemy
We cannot silence though we try;
A battery on radiant wings,
That from yon gap of golden fleece
Hurls at us hopes of such strange things
As joy and home and love and peace.

Pure heart of song! do you not know
That we are making earth a hell?
Or is it that you try to show
Life still is joy and all is well?
Brave little wings! Ah, not in vain
You beat into that bit of blue:
Lo! we who pant in war's red rain
Lift shining eyes, see Heaven too.

Вражда. Роберт Сервис

Мой враг, презлое существо -
Чума ни дать ни взять -
На крышке гроба моего
Пообещал сплясать.
Явленье светлого денька
Лелеял сей нахал,
Но я держался и пока
Свой дух не испускал.

Мы смертны все - никто из нас
Не властен над судьбой,
И вот прочел я как-то раз,
Что помер недруг мой.
Его своя сгубила злость
Вернее всех хвороб.
Сплясать ему не довелось
И плюнуть мне на гроб.

В один из дней стоял я там,
Где он укрыт землей.
Нетяжкий труд прощать врагам,
Ушедшим в мир иной.
И ты, мой враг, меня прости,
Покойся в тишине:
Я рад, что некому прийти
Плясать на гроб ко мне.


Robert Service


I had a bitter enemy,
His heart to hate he gave,
And when I died he swore that he
Would dance upon my grave;
That he would leap and laugh because
A livid corpse was I,
And that's the reason why I was
In no great haste to die.

And then – such is the quirk of fate,
One day with joy I read,
Despite his vitalizing hate
My enemy was dead.
Maybe the poison in his heart
Had helped to haste his doom:
He was not spared till I depart
To spit upon my tomb.

The other day I chanced to go
To where he lies alone.
'Tis easy to forgive a foe
When he is dead and gone.
Poor devil! Now his day is done,
(Though bright it was and brave,)
Yet I am happy there is none
To dance upon my grave.

Гармония вечера. Шарль Бодлер

Бывает долгий час, когда в лучах заката
С кадильницей цветка пульсирует побег
И в воздухе кружит дыханье томных нег -
Меланхоличный вальс, звучанье аромата.

С кадильницей цветка пульсирует побег,
В рыдании смычка сердечная утрата;
Меланхоличный вальс, звучанье аромата,
Высоких алтарей небесный оберег.

В рыдании смычка сердечная утрата,
Пред бездною немой и присно, и вовек
Высоких алтарей небесный оберег;
Заря кровоточит и канет без возврата.

Пред бездною немой и присно, и вовек
Всю память призови, и сердце вновь крылато!
Заря кровоточит и канет без возврата...
Но образ твой во мне сияет как ковчег!


Charles Baudelaire
Harmonie du soir

Voici venir les temps où vibrant sur sa tige
Chaque fleur s'évapore ainsi qu'un encensoir;
Les sons et les parfums tournent dans l'air du soir;
Valse mélancolique et langoureux vertige!

Chaque fleur s'évapore ainsi qu'un encensoir;
Le violon frémit comme un coeur qu'on afflige;
Valse mélancolique et langoureux vertige!
Le ciel est triste et beau comme un grand reposoir.

Le violon frémit comme un coeur qu'on afflige,
Un coeur tendre, qui hait le néant vaste et noir!
Le ciel est triste et beau comme un grand reposoir;
Le soleil s'est noyé dans son sang qui se fige.

Un coeur tendre, qui hait le néant vaste et noir,
Du passé lumineux recueille tout vestige!
Le soleil s'est noyé dans son sang qui se fige...
Ton souvenir en moi luit comme un ostensoir!

Сентиментальная прогулка. Поль Верлен

Пронзал закат лучами эмпиреи,
Баюкал ветер бледные нимфеи;
Больших нимфей печальная гряда
Струила свет на зеркале пруда.
А я с тяжелым сердцем, сиротливо
Брел наугад под зарослями ивы,
Куда вела туманная стезя,
Где млечный призрак восставал, грозя
И плача голосами птиц озерных,
Перекликающихся в водах черных
Под зарослями ив, меж тростников,
Где с тяжким сердцем брел я; и покров
Спадавших сумерек густел вокруг, серея,
Тонули в нем закат и эмпиреи,
Больших нимфей печальная гряда
Меж камышей на зеркале пруда.


Paul Verlaine

Promenade sentimentale

Le couchant dardait ses rayons suprêmes
Et le vent bercait les nénuphars blèmes;
Les grands nénuphars entre les roseaux
Tristement luisaient sur les calmes eaux.
Moi j'errais tout seul, promenant ma plaie
Au long de l'étang, parmi la saulaie
Ou la brume vague évoquait un grand
Fantome laiteux se désespérant
Et pleurant avec la voix des sarcelles
Qui se rappelaient en battant des ailes
Parmi la saulaie ou j'errais tout seul
Promenant ma plaie; et l'épais linceul
Des ténebres vint noyer les suprêmes
Rayons du couchant dans ses ondes blèmes
Et les nénuphars, parmi les roseaux,
Les grands nénuphars sur les calmes eaux.

Нечистые цветы. Франсуа Коппе

Весна цвела неимоверно;
В слепящей солнечной пыли
Дешевый гробик маломерный
Два похоронщика несли.

Без церемоний, в одиночку,
Несли легко, не рвали жил.
И ни букета, ни веночка
Никто на гроб не положил.

Смотреть на это было тяжко,
И ясно представлялось мне
Как плачет нищенка-бедняжка
На госпитальной простыне

О маленьком приблудном сыне,
Обузе, что ни говори,
Кого зароют в вязкой глине
На старом кладбище в Иври.

Картину эту увидала
Одна из уличных девиц -
Из тех, чьи губы слишком алы
И слишком черен цвет ресниц.

С большой игривостью одета
Досужим сплетницам на суд,
В руке - букетик первоцветов,
Что в марте всюду продают.

С какой сочувственной любовью
Из грешных глаз лучился свет!
Она хотела к изголовью
Ребенку положить букет,

Но вдруг смутилась и движеньем
Невыразимой красоты,
Не донеся преподношенья,
На землю бросила цветы.

Тебе, доступная девица,
Чья участь стыд, презренье - крест,
Мне хочется воздать сторицей
За благородный скорбный жест.

Могла бы ты приличной даме
Пример достоинства подать:
Невинность этими цветами
Ты не хотела запятнать.

Тебя, в твоем порыве жарком,
Остановила мысль одна,
Что этим искренним подарком
Была бы мать оскорблена.

Вот истинная добродетель!
Ее всем прочим предпочтя,
Твоей сердечности свидетель,
Преображенное дитя

Вскрылится с утлого порога
Туда, где небеса тихи,
И, верно, вымолит у Бога
Прощенье за твои грехи.

François Coppée

Fleurs impures

Quel beau temps! Il faisait bon vivre...
Dans la rue où j’allais rêvant,
Deux vieux croque-morts, d’un pas ivre,
Trimbalaient un cercueil d’enfant.

Aucun cortège en deuil. Personne.
On l’emportait comme un paquet...
Sur le drap blanc, pas de couronne,
Pas un pauvre petit bouquet.

C’était navrant. Ma rêverie
Devinait un drame brutal...
Quelque fille-mère, meurtrie,
Pleurant sur un lit d’hôpital,

Sans songer que la mort évite
Un destin à coup sûr mauvais
Au bâtard qu’on va cacher vite
Dans la glaise, au Champ-des-Navets.

Soudain, une brune fillette,
Joyeuse au bras de son amant,
Frôla, de sa fraîche toilette,
Le misérable enterrement.

Riant fort comme font les filles,
Lèvres trop rouges, cils trop noirs,
Elle avait en main ces jonquilles
Qu’on vend, en mars, près des trottoirs.

Or, dès qu’elle vit l’humble bière,
Ses yeux se mouillèrent de pleurs,
Et, charitable à sa manière,
Elle y voulut poser ses fleurs.

Mais un instinct involontaire
Retint le geste commencé;
Elle jeta la gerbe à terre...
Et le cercueil avait passé.

O fille qui vis dans la honte,
J’aurais voulu qu’on remarquât
Et que la foule te tînt compte
De ton scrupule délicat.

Car tu gardais sous tes souillures
Un coin de cœur chaste et décent.
Tes fleurs t’ont semblé trop impures
Pour le cercueil d’un innocent.

Avec une pensée amère,
Tu repris le bouquet offert,
Songeant, sans doute, que la mère
De l’indigne hommage eût souffert!

Plus que bien des vertus suspectes,
J’aime ton simple et triste effort,
O créature qui respectes
L’enfance jusque dans la mort;

Et l’être à qui, par pudeur d’âme,
Ta main n’osa pas faire un don,
Est un ange au Ciel, pauvre femme,
Et demande à Dieu ton pardon.

Пишу свои стихи как курят сигареты... Франсуа Коппе

Пишу свои стихи как курят сигареты,
Как если невзначай сорвешь цветочек где-то,
Напрасно, может быть - пускай бы дальше рос.
И, может быть, сюжет, волнующий до слез
И вызвавший в душе восторг и вдохновенье,
В читателе моем разбудит раздраженье,
Он скажет: "Это вздор, пустое баловство!"
Понравлюсь ли ему? Не знаю я его -
Такой ли он как я мечтатель безнадёжный?
- Подглядывать в тетрадь, читатель, разве можно?!


François Coppée

J’écris ces vers, ainsi qu’on fait des cigarettes,
Pour moi, pour le plaisir; et ce sont des fleurettes
Que peut-être il valait bien mieux ne pas cueillir;
Car cette impression qui m’a fait tressaillir,
Ce tableau d’un instant rencontré sur ma route,
Ont-ils un charme enfin pour celui qui m’écoute?
Je ne le connais pas. Pour se plaire à ceci,
Est-il comme moi-même un rêveur endurci?
Ne peut-il se fâcher qu’on lui prête ce rôle?
– Fi donc! lecteur, tu lis par-dessus mon épaule.

("Promenades et Intérieurs", 1872)

Глухонемые. Франсуа Коппе

Проселком удалясь от улиц городских,
Вчера я повстречал в пути глухонемых.
Шли парами они, размерным шагом скорым,
И были заняты каким-то разговором:
Я видел танец рук, внимательность зрачков,
А слышал только стук их грубых башмаков.
Но вот они прошли, и я, в уединенье,
Услышал ветерка ликующее пенье,
И хор кузнечиков, и музыку ручья...
О тех глухонемых с печалью вспомню я.


François Coppée

Hier, sur la grand'route où j'ai passé près d'eux,
Les jeunes sourds-muets s'en allaient deux par deux,
Sérieux, se montrant leurs mains toujours actives.
Un instant j'observai leurs mines attentives
Et j'écoutai le bruit que faisaient leurs souliers.
Je restai seul. La brise en haut des peupliers
Murmurait doucement un long frisson de fête ;
Chaque buisson jetait un trille de fauvette,
Et les grillons joyeux chantaient dans les bleuets.
Je penserai souvent aux pauvres sourds-muets.

("Promenades et Intérieurs", 1872)

Сыночек на войне, а ей конец не скоро... Франсуа Коппе

Сыночек на войне, а ей конец не скоро,
Но мать кладет на стол как прежде два прибора
И супницу несет, и льет в бокал вино,
И гостя ожидать садится под окно -
Кого судьба пошлет в ненастную годину:
Накормит бедняка - Господь поможет сыну.
И легче ей тогда. Но лавочник-сосед,
Известный вольнодум, ворчит, что это бред
И рассуждает вслух в досужие минутки
Как пагубны для масс такие предрассудки.

François Coppée

Depuis que son garçon est parti pour la guerre,
La veuve met les deux couverts comme naguère,
Sert la soupe, remplit un grand verre de vin,
Puis, sur le seuil, attend qu’un envoyé divin,
Un pauvre, passe là pour qu’elle le convie.
Il en vient tous les jours. Donc son fils est en vie,
Et la vieille maman prend sa peine en douceur.
Mais l’épicier d’en face est un libre penseur
Et songe : « Peut-on croire à de telles grimaces ?
Les superstitions abrutissent les masses.»

Славны воински дела... Владислав Тарновский

Славны воински дела,
Как улан падёт с седла.

А соратники по нём
Да проедутся конём.

Ротмистр выправит реестр,
Вахмистр выставит оркестр

И за век непрожитой
Трубы грянут вперебой.

За терпение - над ним
Трижды стрельнут холостым.

А за тяжкий ратный труд
Безвозмездно погребут.

Спи, соратник! Пухом твердь -
Кто-то завтра встретит смерть.

В заколоченном раю
Помни Родину свою.


Władysław Tarnowsky

Jak to na wojence ładnie,
Kiedy ułan z konia spadnie.

Koledzy go nie żałują,
Jeszcze końmi go tratują.

Rotmistrz z listy go wymaże,
Wachmistrz trumnę zrobić każe.

A za jego młode lata
Grają trąby tra-ta-ta-ta.

A za jego twarde znoje
Wystrzelą mu trzy naboje.

A za jego trudy, prace,
Wystrzelą mu trzy kartacze.

Śpij kolego! Twarde łoże.
Zobaczym się jutro może.

Śpij żołnierzu, a w tym grobie
Niech się Polska przyśni tobie.

Осенняя песня. Поль Верлен

Жалобный плач
Длит бесконечно.
Плачу вослед,
Выхода нет
Боли сердечной.

С боем часов,
Тают без слов
Образы, лица -
Дней череда,
Что никогда
Не возвратится.

Выйду я вон
В вихревый стон,
Плач похоронный -
В небе пустом
Виться листом,
Сорванным с кроны.


Paul Verlaine

Chanson d’automne

Les sanglots longs
Des violons
De l’automne
Blessent mon coeur
D’une langueur

Tout suffocant
Et blême, quand
Sonne l’heure,
Je me souviens
Des jours anciens
Et je pleure

Et je m’en vais
Au vent mauvais
Qui m’emporte
Deçà, delà,
Pareil à la
Feuille morte.

Poèmes saturniens

Ему за шестьдесят, но он не ждет поблажки... Франсуа Коппе

Ему за шестьдесят, но он не ждет поблажки:
Надежно инвалид стоит на деревяшке.
Как пенсии за крест опять наступит срок,
Он к полю Марсову, собравши снедь в платок,
Отправится, склонив к распитию бутылки
Жандарма-новичка в фуражке на затылке.
И там, разгорячась, пока несут ликер,
О подвигах былых затеет разговор;
И чертит на песке, трезвея понемногу,
План битвы при Исли, где он оставил ногу.


François Coppée

Malgré ses soixante ans, le joyeux invalide
Sur sa jambe de bois est encore solide.
Quand il touche l’argent de sa croix, un beau soir,
Il s’en va, son repas serré dans un mouchoir,
Et, vers le Champ de Mars, entraîne à la barrière,
Un conscrit, le bonnet de police en arrière ;
Et là, plein d’abandon, vers le pousse-café,
Son bâton à la main, le bonhomme échauffé
Conte au jeune soldat et lui rend saisissable
La bataille d’Isly qu’il trace sur le sable.

("Promenades et Intérieurs", 1872)

Подкидыши. Франсуа Коппе

В местах общественных гуляний
Воскресным днем, под щебет птиц,
Увидеть можно на поляне
Одетых в черное девиц.
В крахмальных белых пелеринах,
Небесным ласточкам сродни –
Им ветер обдувает спины,
И словно с крыльями они.
Но стоит в облик малолетки
Вглядеться несколько минут,
Тотчас подумаешь о клетке,
В которой птицы не поют.
Монахиня сжимает четки,  
Чепец надвинут до бровей;
Они попарно, шагом четким,
Проходят чинно перед ней,
Внимают, опустив ресницы
И нецелованые лбы,
Как детство вольное резвится
Среди наряженой толпы.  
Дисциплинированно, прямо
Перед собой они глядят,
У самых младших тот же самый
Потухший безучастный взгляд.
Прошли недетские науки,
Не ведая простых утех.
Крестьянской грубой лепки руки  
Без исключения у всех –
Ведь их родство не для огласки:
Порок и язвы нищеты –
С таким родством дитя без ласки,
Страдание – без красоты.

Отверженные с колыбели
Вы, обделенные теплом.
Над вами матери не пели
Как Богоматерь над Христом.
И в памяти, сухой и смутной,
Не отражаются никак
Ни образ комнаты уютной,
Ни первый крик, ни первый шаг,
Ни игры в платьице коротком
У очага, в вечерний час,
Под взглядом ласковым и кротким...
Другое в памяти у вас.
Не строгий пост ваш разум точит, 
Вас мучит не епитимья,
А посреди бессонной ночи
Немой вопрос: "Откуда я?"
Монахиню, по крайней мере,
Назвать вы можете сестрой,
Что в наставлениях о вере
Вам сердце трогает порой.
И пусть ни разу страсть живая
Ее лица не озарит,
Но вашу руку пожимая,
Она о добром говорит.
К вам доносились многократно
Устами вашей визави
Слова молитвы благодатной –
Надежды, веры и любви.

Вам, в складках траурного платья
Сложившим руки на груди,
Рожденья вашего проклятье
Узнать Господь не приведи!
В неведении души ваши
Храни, о Господи, всегда,
Избави их от горькой чаши
Отчаяния и стыда.
Чтоб ни луча не пробивалось
Сомненья, до исхода дней,
Что ваша матушка скончалась
И траур носите – по ней.
Но коль сомненьем дух ваш мучим,
Пусть монастырский обиход
В глухом невежестве дремучем  
Навеки сердце вам замкнет!
Пусть бесконечность ваших бдений
И чтенье треб, и тяжкий труд,
И пресный привкус песнопений
Вас от раздумий отвлекут,
Чтоб меж молитвенным экстазом
И поклонением святым
Заполнить душу всю и разом
Доверьем детским и слепым;
Чтоб вы, неся свое служенье,
Могли, не озираясь вспять,
Сиротство, как благословенье,
Как траур черных риз принять.
François Coppée
Enfants trouvées
Dans les promenades publiques,
Les beaux dimanches, on peut voir
Passer, troupes mélancoliques,
Des petites filles en noir.
De loin, on croit des hirondelles:
Robes sombres et grands cols blancs;
Et le vent met des frissons d’ailes
Dans les légers camails tremblants.
Mais quand, plus près des écolières,
On les voit se parler tout bas,
On songe aux étroites volières
Où les oiseaux ne chantent pas.
Près d’une sœur, qui les surveille
En dépêchant son chapelet,
Deux par deux, en bonnet de vieille,
Et les mains sous le mantelet,
Les cils baissés, tristes et laides,
Le front ignorant du baiser,
Elles vont voir, pauvres cœurs tièdes,
Les autres enfants s’amuser.
Les petites vont les premières;
Mais leur regard discipliné
A perdu ses vives lumières
Et son bel azur étonné.
Les pieuses et les savantes
Ont un maintien plus glacial;
Toutes ont des mains de servantes,
L’œil sournois et l’air trivial.
Car ces êtres sont de la race
Du vice et de la pauvreté,
Qui font les enfances sans grâce
Et les tristesses sans beauté.
Les berceaux ont leurs destinées!
Et vous ne les avez pas vus,
Les fronts de mères inclinées
Comme la Vierge sur Jésus.
Vos sombres âmes stupéfaites,
Enfants, ne se rappellent pas
La chambre joyeuse, les fêtes
Du premier cri, du premier pas,
La gambade faite en chemise
Sur le tapis, devant le feu,
La gaîté bruyante et permise,
Et l’aïeule qui gronde un peu.
Pourtant ce qui vous fait, si jeunes,
Pareilles aux fleurs des prisons,
Ce ne sont ni les rudes jeûnes,
Ni les pénibles oraisons:
Ces graves filles, vos maîtresses,
Vous pouvez leur dire: «Ma sœur!»
Sans amour tendre ni caresses,
Elles ont du moins la douceur;
Une de ces vierges chrétiennes
Joint tous les jours, souvenez-vous,
Vos petites mains sous les siennes,
En vous tenant sur ses genoux;
Et sa voix, bonne et familière,
Vous fait répéter chaque soir
Une belle et longue prière
Qui parle d’amour et d’espoir.
Sombres enfants qui, sur ma route,
Allez, le front lourd et baissé,
Je crains que vous n’ayez le doute
Effrayant de votre passé;
Que dans votre âme obscure, où monte
Le flot des vagues questions,
Vous ne sentiez frémir la honte,
Source des malédictions;
Et que, par lueurs éphémères,
Votre esprit ne cherche à savoir
Si vraiment sont mortes vos mères,
Pour qu’on vous habille de noir!
Si ce doute est votre souffrance,
Ah! que pour toujours le couvent
Dans la plus étroite ignorance
Mure votre cœur tout vivant!
Que par les niaises pratiques
Et les dévotions d’autel,
Par le chant des fades cantiques
Et la lecture du missel,
Par la fatigue du cilice,
Par le chapelet récité,
A ce point votre âme s’emplisse
D’enfantine crédulité,
Que, ployant sous les disciplines
Et mortes avant le cercueil,
Vous vous sentiez bien orphelines
En voyant vos habits de deuil!

Слышно с улицы песенный грустный мотив... Франсуа Коппе

Слышно с улицы песенный грустный мотив.
У окна, бледной тенью, глаза опустив,
Белошвейка весь день шьет белье кружевное -
В конопушках лицо и коса с рыжиною.
Серебристый наперсток на палец надет,
Что собою дурна, для нее не секрет.
За свое ремесло получает два франка
И всегда бросит су, как заплачет шарманка.
Привечают соседи ее: "Как дела?",
Чтоб усталой улыбкой она расцвела.


François Coppée

De la rue on entend sa plaintive chanson.
Pâle et rousse, le teint plein de taches de son,
Elle coud, de profil, assise à sa fenêtre.
Très sage et sachant bien qu'elle est laide peut-être,
Elle a son dé d'argent pour unique bijou.
Sa chambre est nue, avec des meubles d'acajou.
Elle gagne deux francs, fait de la lingerie
Et jette un sou quand vient l'orgue de Barbarie.
Tous les voisins lui font leur bonjour le plus gai
Qui leur vaut son petit sourire fatigué.

Дети эпохи. Вислава Шимборска

Мы своей эпохи дети -
политической эпохи.

Каждое из дел насущных,
что справляем днем и ночью -
политическое дело.

Хочешь, нет ли -
твои гены в политическом грядущем,
политичный цвет у кожи,
политичный взгляд на вещи.

В резонансе слов слетевших
и в молчанье есть оттенок -
так ли, этак - политичный.
Если ходишь лесом-бором,
политически утопчешь
политическую почву.

Если стих аполитичен - все едино политичен,
а в небе светит лунный серп -
объект уже не лунный.

Быть или не быть, вот в чем вопрос.
В чем сила - ответь, милый.
Вопрос политический.

Не обязательно быть человеком,
для обретенья политического веса.
Достаточно быть нефтяной трубой,
быть черноземом или вторсырьем.
Быть даже и столом для заседаний,
чью форму утверждают месяцами,
для переговоров о жизни и смерти -
овальным или квадратным.

А в это время гибли люди,
издыхали животные,
пылали дома,
пустели поля,
как в эпохах стародавних,
не столь политических.


Wisława Szymborska
Dzieci epoki

Jesteśmy dziećmi epoki,
epoka jest polityczna.

Wszystkie twoje, nasze, wasze
dzienne sprawy, nocne sprawy
to są sprawy polityczne.

Chcesz czy nie chcesz,
twoje geny mają przyszłość polityczną,
skóra odcień polityczny,
oczy aspekt polityczny.

O czym mówisz, ma rezonans,
o czym milczysz, ma wymowę
tak czy owak polityczną.

Nawet idąc borem lasem
stawiasz kroki polityczne
na podłożu politycznym.

Wiersze apolityczne też są polityczne,
a w górze świeci księżyc,
obiekt już nie księżycowy.

Być albo nie być, oto jest pytanie.
Jakie pytanie, odpowiedz kochanie.
Pytanie polityczne.

Nie musisz nawet być istotą ludzką,
by zyskać na znaczeniu politycznym.
Wystarczy, żebyś był ropą naftową,
paszą treściwą czy surowcem wtórnym.
Albo I stołem obrad, o którego kształt
spierano się miesiącami
przy jakim pertraktować o życiu i śmierci,
okrągłym czy kwadratowym.

Tymczasem ginęli ludzie,
zdychały zwierzęta,
płonęły domy
i dziczały pola
jak w epokach zamierzchłych
i mniej politycznych.

Сонет к Елене. Пьер де Ронсар

Старушкою седой, при свечке шерсть мотая,
Вполголоса мой стих прочтете у огня
И скажете, вздохнув: "Ронсар воспел меня
В те времена, когда красавицей была я".

Служанки, как одна, почти уже зевая,
Утомлены трудом, забудут тягость дня
И, ваше имя вслух с моим соединя,
Превознесут его, осанну воссылая.

Бесплотным призраком, глубоко под землей,
Средь миртовых теней я обрету покой,
А вы у камелька припомните в печали

Огонь моей любви и гордый ваш отказ.
Поверьте, надо жить не завтра, но сейчас
И розы жизни рвать, покуда не увяли.


Pierre de Ronsard

Sonnet pour Hélène

Quand vous serez bien vieille, au soir, à la chandelle,
Assise auprès du feu, dévidant et filant,
Direz, chantant mes vers, en vous émerveillant:
Ronsard me célébrait du temps que j’étais belle.

Lors, vous n’aurez servante oyant telle nouvelle,
Déjà sous le labeur à demi sommeillant,
Qui au bruit de mon nom ne s’aille réveillant,
Bénissant votre nom de louange immortelle.

Je serai sous la terre et fantôme sans os:
Par les ombres myrteux je prendrai mon repos:
Vous serez au foyer une vieille accroupie,

Regrettant mon amour et votre fier dédain.
Vivez, si m’en croyez, n’attendez à demain:
Cueillez dès aujourd’hui les roses de la vie.

Еще раз о поэзии или Парадоксы

Один поэт, во цвете лет, в письме своем к собрату,
Почти две сотни лет назад писал примерно так:
"Поэзия, mon cher ami, должна быть глуповата,
Но, разумеется, поэт не должен быть дурак".

Погиб поэт во цвете лет, что, в сущности, не ново,
И шестикрылый серафим, в кипенье наших дней,
Приник к устам иных певцов, чьи головы дубовы,
Чтоб сделалась поэзия серьезней и умней.

Ненависть. Вислава Шимборска

Взгляните, какая вся ладная,
как держится отлично
в нашем столетии ненависть.
Как просто берет высокие планки,
Как ей это по силам - рвануться, настигнуть.

Не то что другие чувства.
Старше и младше их одновременно.
Сама порождает причины,
что к жизни ее пробуждают.
Ей вечным сном никогда не забыться.
Бессонница сил не лишает, напротив, дает их.

Религия не религия -
лишь бы колени пригнуть на старте.
Отчизна не отчизна -
только бы в бег сорваться.
Поначалу и справедливость подходит.
Потом набирает скорость.
Ненависть. Ненависть.
Лицо сведено гримасой любовного транса.

Ах, эти прочие чувства -
тщедушны и неуклюжи.
С чего бы это братство
Рассчитывало на толпы?
Сочувствие разве когда-то
призером на финише было?
Сомнение сколько фанатов за собой увлекает?
Увлечет лишь она, своего не упустит.

Даровита, сметлива, большая трудяга.
Вспомнить ли, сколько песен она сложила.
Сколько страниц истории пронумеровала.
Сколько ковров человеческих порасстилала
на скольких плацах и стадионах.

Лгать не будем себе:
способна творить красоты.
Прекрасны ее зарницы черною ночью.
Великолепно взрывов розовое куренье.
В пафосе не откажешь руинам
и в остроумье посконном
крепко торчащей над ними колонне.

Она - мастерица контраста
между треском и тишью,
между алой кровью и белым снегом.
И, что всего важнее, ей никогда не наскучит
мотив палача в чистых ризах
над оскверненной жертвой.

К новым свершениям ежеминутно готова.
А если надо помедлить, помедлит.
Говорят, слепая она. Слепая?
У нее зоркий снайперский глаз
и смело в грядущее смотрит
она одна.


Wisława Szymborska


Spójrzcie, jaka wciąż sprawna,
jak dobrze się trzyma
w naszym stuleciu nienawiść
Jak lekko bierze wysokie przeszkody,
Jakie to łatwe dla niej - skoczyć, dopaść.

Nie jest jak inne uczucia.
Starsza i młodsza od nich równocześnie.
Sama rodzi przyczyny,
które ją budzą do życia.
Jeśli zasypia, to nigdy snem wiecznym.
Bezsenność nie odbiera jej sił, ale dodaje.

Religia nie religia
byle przyklęknąć na starcie.
Ojczyzna nie ojczyzna -
byle się zerwać do biegu.
Niezła i sprawiedliwość na początek.
Potem już pędzi sama.
Nienawiść. Nienawiść.
Twarz jej wykrzywia grymas
ekstazy miłosnej.

Ach, te inne uczucia -
cherlawe i ślamazarne.
Od kiedy to braterstwo
może liczyć na tłumy?
Współczucie czy kiedykolwiek
pierwsze dobiło do mety?
Zwątpienie ilu chętnych porywa za sobą?
Porywa tylko ona, które swoje wie.

Zdolna, pojętna, bardzo pracowita.
Czy trzeba mówić ile ułożyla pieśni.
Ile stronic historii ponumerowała.
Ile dywanów z ludzi porozpościerała
na ilu placach, stadionach.

Nie okłamujmy się:
potrafi tworzyć piękno.
Wspaniałe są jej łuny czarną nocą.
Świetne kłęby wybuchów o różanym świcie.
Trudno odmówić patosu ruinom
i rubasznego humoru
krzepko sterczącej nad nimi kolumnie.

Jest mistrzynią kontrastu
miedzy łoskotem a ciszą,
miedzy czerwoną krwią a białym śniegem.
A nade wszystko nigdy jej nie nudzi
motyw schludnego oprawcy
nad splugawioną ofiarą.

Do nowych zadań w każdej chwili gotowa.
Jeżeli musi poczekać, poczeka.
Mowią że ślepa. Ślepa?
Ma bystre oczy snajpera
i śmiało patrzy na przyszłość
- ona jedna.


Как умру я, схороните меня в интернете
Средь широкого домена на просторах сети,
Чтоб потомки на могиле шпаги не скрещали,
Чтобы иски и предъявы в суд бы не таскали,

Чтоб моей бесплотной тени в вольном виртуале
Было видно, было слышно близко и подале,
Чтоб душа не испытала ни тоски, ни муки,
Лишь внимала Литпортала сладостные звуки.

Потому что мы пилоты! - на вираж из тучи,
Всепобедно - вроде дрона, только много круче,
За пределы чтоб и выше под напевы эти,
Хочешь - ты уже в Париже, хочешь - на Тибете.

В предвкушении великих новых откровений
Погляжу я с верхотуры - чисто муравейник!
В виртуальной горней сини хорошо заметно,
Как душевный тает иней от речей приветных,

Как вопят о лучшей доле кошки и собаки,
Как крадутся рецензенты, алчущие драки,
Как задетый за живое морщится от боли,
Как вещает чья-то светлость в темном ореоле,

Как вершатся чьи-то судьбы - финиши и старты,
Как дымятся от подсчетов рейтинги и чарты,
Как не дремлет чье-то лихо, притаившись рядом,
Как пасется олениха с говорящим взглядом,

Как, смущая душу криком, реет ворон черный,
Как возносятся гаранты над толпой покорной,
(Только если метить карты, ботая по фене,
Можно кончить Бонапартом на Святой Елене...)

И, взглянув на все на это, соберусь в дорогу,
Чтоб за малых и великих помолиться Богу,
И когда явлюсь пред ликом мудрым и суровым,
Не забудьте - помяните добрым тихим словом.

Жена Лота. Вислава Шимборска

Я оглянулась, наверное, из любопытства.
Хоть и кроме него у меня могли быть причины.
Я оглянулась, жалея серебряной чаши.
Наспех нагнувшись - завязать ремешок у сандалии.
Чтоб не смотреть больше в непогрешимый затылок
моего мужа, Лота.
Вдруг осознав, что умри я на месте,
он бы и шаг не замедлил.
От непокорства смиренных.
Вслушиваясь в погоню.
Тронута тишиной, в надежде, что Бог передумал.
Две наши дочки за гребнем холма исчезали.
Старость в себе я почуяла. Опустошенность.
Тщетность скитаний. Дремоту.
Я оглянулась, кладя узелок свой на землю.
Оглянулась, не зная, куда ногу поставить.
На моей тропе появились змеи,
пауки и полевки, птенцы трупоедов -
Уж не злое, не доброе - попросту все, что жило,
и ползло, и скакало в смятенье великом.
Оглянулась от чувства сиротства.
От стыда, что тайно сбежала.
От желания крикнуть, вернуться.
Или только тогда, когда ветер сорвался,
волосы растрепал и платье кверху задрал мне.
Показалось, что видят это со стен Содома
и заходятся в громком хохоте, снова и снова.
Я оглянулась во гневе.
Чтобы погибелью их насладиться.
Оглянулась по всем этим названным выше причинам.
Оглянулась помимо воли.
Это просто валун повернулся, ворча подо мною,
Это расщелина вдруг преградила дорогу.
На краю хомячок топтался, встав на задние лапки.
И мы оба тогда поглядели назад.
Нет, нет. Я бежала дальше,
карабкалась и взлетала,
пока темнота не рухнула с неба,
а с ней обжигающий гравий и мертвые птицы.
Нечем было дышать, и я закружилась.
Кто мог бы увидеть, подумал бы, что танцую.
Не исключено, что глаза мои были открыты.
Я, возможно, упала, лицом обратившись на город.



Wisława Szymborska

Żona Lota

Obejrzałam się podobno z ciekawości.
Ale prócz ciekawości mogłam mieć inne powody.
Obejrzałam się z żalu za miską ze srebra.
Przez nieuwagę – wiążąc rzemyk u sandała.
Aby nie patrzeć dłużej w sprawiedliwy kark
męża mojego, Lota.
Z nagłej pewności, że gdybym umarła,
nawet by nie przystanął.
Z nieposłuszeństwa pokornych.
W nadsłuchiwaniu pogoni.
Tknięta ciszą, w nadziei, że Bóg się rozmyślił.
Dwie nasze córki znikały już za szczytem wzgórza.
Poczułam w sobie starość. Oddalenie.
Czczość wędrowania. Senność.
Obejrzałam się kładąc na ziemi tobołek.
Obejrzałam się z trwogi, gdzie uczynić krok.
Na mojej ścieżce zjawiły się węże,
pająki, myszy polne i pisklęta sępów.
Już ani dobre, ani złe – po prostu wszystko, co żyło,
pełzało i skakało w gromadnym popłochu.
Obejrzałam się z osamotnienia.
Ze wstydu, że uciekam chyłkiem.
Z chęci krzyku, powrotu.
Albo wtedy dopiero, gdy zerwał się wiatr,
rozwiązał włosy moje i suknię zadarł do góry.
Miałam wrażenie, że widzą to z murów Sodomy
i wybuchają gromkim śmiechem, raz i jeszcze raz.
Obejrzałam się z gniewu.
Aby nasycić się ich wielką zgubą.
Obejrzałam się z wszystkich podanych wyżej powodów.
Obejrzałam się bez własnej woli.
To tylko głaz obrócił się, warcząc pode mną.
To szczelina raptownie odcięła mi drogę.
Na brzegu dreptał chomik wspięty na dwóch łapkach.
I wówczas to oboje spojrzeliśmy wstecz.
Nie, nie. Ja biegłam dalej,
czołgałam się i wzlatywałam,
dopóki ciemność nie runęła z nieba,
a z nią gorący żwir i martwe ptaki.
Z braku tchu wielokrotnie okręcałam się.
Kto mógłby to zobaczyć, myślałby, że tańczę.
Nie wykluczone, że oczy miałam otwarte.
Możliwe, że upadłam twarzą zwróconą ku miastu.

Не плачь. Мэри Элизабет Фрай

Не плачь, я слезы не люблю.
Я не в могиле, я не сплю.

С ветрами я беру разбег,
Я тихий падающий снег,

И дождевой струи тепло,
И злак, склоненный тяжело,

И я - предутренняя тишь,
Я чувствую, что ты не спишь.

Для птиц, летящих из гнезда,
Я - путеводная звезда

И я - щемящий аромат
Цветов, что на окне стоят.

Не плачь, я больше не уйду.
Я в комнате и я в саду,

Я дрозд, укрывшийся в листву.
Я не в могиле - я живу.


Mary Elizabeth Frye

Do not stand at my grave and weep,
I am not there, I do not sleep.

I am in a thousand winds that blow,
I am the softly falling snow.

I am the gentle showers of rain,
I am the fields of ripening grain.

I am in the morning hush,
I am in the graceful rush.

Of beautiful birds in circling flight,
I am the starshine of the night.

I am in the flowers that bloom,
I am in a quiet room.

I am in the birds that sing,
I am in each lovely thing.

Do not stand at my grave and cry,
I am not there. I do not die.

Молитва. Сара Тисдейл

Дай припомнить, чуя смерть:
Я любила снеговерть -
Белокрылых колких ос.
Все, что за душу брало,
Даже если больно жгло,
Пусть припомнится без слез.

Было сердце нараспах -
На любовь, а не на страх -
Невместимо - на разрыв;
И по-детски, как могла -
Так и пела, как жила,
На бесхитростный мотив.

Sara Teasdale

A Prayer

When I am dying, let me know
That I loved the blowing snow
Although it stung like whips;
That I loved all lovely things
And I tried to take their stings
With gay unembittered lips;
That I loved with all my strength,
To my soul's full depth and length,
Careless if my heart must break,
That I sang as children sing
Fitting tunes to everything,
Loving life for its own sake.

Дюны. Сара Тисдейл

И если жизнь по смерти не конечна,
От соприродных мглистых берегов
Я возвращусь изменчивой и вечной,
Как море в многоцветии тонов.

Прости за все. Я выпрямлюсь, как пламя,
В глубоком смертном сне. Но в свете дня
Приди и стань над дюнными грядами,
И позови по имени меня.


Sara Teasdale

If there is any life when death is over,
These tawny beaches will know much of me,
I shall come back, as constant and as changeful
As the unchanging, many-colored sea.

If life was small, if it has made me scornful,
Forgive me; I shall straighten like a flame
In the great calm of death, and if you want me
Stand on the sea-ward dunes and call my name.

Окна закрой. Роберт Фрост

Окна закрой, чтобы с полей - тишина,
Если плескаться ветвям, пусть плещутся тише.
Птицы молчат, но если споет одна,
Пусть не услышу.

Долго еще до возрождения пойм,
Долго еще до пробуждения птицы.
Ветер не слушай - смотри, окна закрой:
Все ветром кружится.

Robert Frost
Now close the windows

Now close the windows and hush all the fields:
If the trees must, let them silently toss;
No bird is singing now, and if there is,
Be it my loss.

It will be long ere the marshes resume,
It will be long ere the earliest bird:
So close the windows and not hear the wind,
But see all wind-stirred.

В театре. Франсуа Коппе

Дешевый фарс теперь назвали
В афишах оперою-буфф,
Являя в театральном зале
Все, чем наш борзый век набух.

Вульгарный хохот, нарастая,
Встречал куплеты на ура;
На сцене действо шло в Китае,
Где пагоды и веера.

И, насмеявшись до икоты,
Упившись запахом кулис,
Особо сальные остроты
Ценитель требовал на бис.

Два мандарина - вот потеха!
Худой и толстый - свежий ход!
У лысых зрителей от смеха
Тряслись и щеки, и живот;

И плотоядно, как приманку,
Они, наставив свой лорнет,
Разглядывали "китаянку"
Шестнадцати, не больше, лет.

Открытая, как на ладони,
Вся в блестках с головы до ног,
С двумя булавками в шиньоне,
Она была как мотылек.

Она без капельки смущенья
Смотрела в затемненный зал;
Ее бесхитростное пенье
Оркестр нещадно заглушал.

Еще по-детски круглолица,
Она невинностью цвела -
Как видно, матушка девицы
Пока ее не продала.

Но, без запинки и подсказки,
Звучал куплет в устах у ней,
Как у принцессы в старой сказке,
Из уст ронявшей жаб и змей.

И мне представилось в печали,
Как некий кавалер сейчас
От девушки другой на бале
Учтивый получил отказ;

Как за невестой родовитой,
Чья жизнь течет в особняке,
Несет лакей в ливрее шитой
Ее молитвенник в руке.

Да что! Обычная гризетка,
Смеясь над теми, кто влюблен,
Как записная сердцеедка,
Танцует под аккордеон.

Аристократки и простушки
Творят молитву перед сном
И доверяются подушке
В мечтах о будущем своем.

А в то же время в зале этом
Отец их, брат или жених
Сидят и хлопают куплетам
Во вкусе фарсов площадных.

У них, к коротенькой юбчонке
Неровно дышащих господ,
О погибающем ребенке
Единой мысли не мелькнет.

Самодовольный век без славы,
Как твой театр, ничтожен ты!
Твои спектакли не кровавы,
Но непотребны и пусты.

Твоих путей не постигая,
Где караулят боль и стыд,
Она стоит полунагая,
Одна, над пропастью стоит.

Средь непристойных откровений
Еще не взял ее испуг;
То христианка на арене
Обнажена для смертных мук.

Во многоглавом том партере
Я встретил гидры стылый взгляд
На женщину, добычу зверя,
На детство, впадшее в разврат.

Она, что им со сцены пела,
В свои едва шестнадцать лет
Еще представить не умела,
Что сообщал ее куплет.

И чтоб не видеть эти лица,
Бессильной яростью гоним,
Я вышел вон, стремясь омыться
Прохладным воздухом ночным.


François Coppée

Au Théâtre

On jouait un opéra-bouffe.
C'est le nom qu'on donne aujourd'hui
Aux farces impures dont pouffe
Notre siècle si fier de lui.

On riait très fort. La machine
Était bête, et sale souvent,
Et se passait dans cette Chine
De théâtre et de paravent.

Poussahs, pagodes et lanternes,
Vous voyez la chose d'ici.
Et les Athéniens modernes
Bissaient les plus honteux lazzi.

Deux mandarins - on pâmait d'aise
A ce comique et fin détail -
Étaient l'un maigre et l'autre obèse
Et coquetaient de l'éventail ;

Et la convoitise sournoise
Des messieurs chauves et pesants
Lorgnaient une jeune Chinoise
Agée à peine de seize ans.

Adorable, l'air un peu bête,
Toute de gaze et de paillon,
Deux épingles d'or sur la tête,
Elle semblait un papillon.

Elle n'était pas même émue
Et, toute rose sous son fard,
Forçait sa frêle voix en mue
Qu'étouffait l'orchestre bavard.

C'était bien la grâce éphémère,
L'enfance, la gaîté, l'essor,
Et l'on devinait que sa mère
Ne l'avait pas vendue encor.

Je me sentais rougir de honte
Quand elle disait certains mots,
Comme la princesse du conte
Qui crachait serpents et crapauds.

Je songeais à la demoiselle
Qu'on invite en saluant bas,
Et, baissant ses yeux de gazelle,
Qui répond : « Je ne valse pas ; »

A l'héritière très titrée
De l'altier faubourg Saint-Germain
Que suit un laquais en livrée
Portant le missel à la main ;

Et même à la libre grisette
Que font danser les calicots
Dans des bals ayant pour musette
Des mirlitons peu musicaux.

Et je me disais : « Ouvrière,
Fille de noble ou de bourgeois,
A cette heure fait sa prière
Ou rêve à l'amour de son choix ;

« Et, pendant ce temps-là, le père,
Le frère, même un fiancé,
Sont peut-être dans ce repaire,
Devant ce spectacle insensé,

« Et, dans le vertige où les plonge
Cet art érotique et scabreux,
Sans doute qu'aucun d'eux ne songe
A cette enfant qu'on perd pour eux.

« Siècle de toi-même idolâtre,
Epoque aux grands mots puérils,
Les spectacles de ton théâtre
Sont moins sanglants, mais sont plus vils.

« Cette innocente, encore dupe,
Qui ne sait pas dans quel dessein
On fait aussi courte sa jupe
Et l'on découvre autant son sein,

« Cette victime, c'est la tienne,
Multitude aux instincts fangeux !
C'est toujours la jeune chrétienne
Toute nue au milieu des jeux ;

« Ce sont toujours tes mille têtes
Fixant leurs yeux de basilic
Sur la femme livrée aux bêtes,
Sur l'enfant jetée au public ! »

- Je m'indignais, et, sur la scène,
Celle qui n'avait pas seize ans
Chantait un couplet trop obscène
Pour qu'elle en pût savoir le sens,

Et, l'horreur crispant ma narine,
Loin du mauvais lieu je m'enfuis,
Respirant à pleine poitrine
L'air salubre et glacé des nuits.

Recueil : Sonnets intimes et poèmes inédits (1911).

Сирень. Франсуа Коппе

Гляжу, как за окном цветы сирени
Преобразили мой печальный сад
И, в довершенье к этой перемене,
Доносит ветер тонкий аромат.

Но я сиренью оскорблён глубоко:
Моя любовь покинула меня
И полон я к кустарнику упрека,
Его за радость дерзкую браня.

Он, в ком восторг нашел единоверца,
В кого земля и небо влюблены,
Зачем посмел истерзанное сердце
Тревожить ароматами весны?

Он знает, как на чувственном пределе
Я был готов на подвиги, и вот
Она меня покинула в апреле,
А он так беззастенчиво цветет.

- Но нет, неблагодарным я не буду:
Твой аромат пьянил нас в вешний день
В моем саду, где счастье было всюду -
Цвети всегда, прекрасная сирень!

Пусть обещает лёгкое дыханье,
Твое дыханье поутру, в окне,
Что будет не навеки расставанье
И что она воспомнит обо мне.

Но если не рассеется заклятье
И нет надежды, и конец мечтам
На свежих красках шёлкового платья
Дать отдых отуманенным глазам;

И если без обманщицы жестокой
Влачить я стану грустное житьё,
К ней унесет меня в мгновенье ока
Твой аромат, похожий на её.


François Coppée

À un lilas

Je vois fleurir, assis à ma fenêtre,
L'humble lilas de mon petit jardin,
Et son subtil arome qui pénètre
Vient jusqu'à moi dans le vent du matin.

Mais je suis plein d'une colère injuste,
Car ma maîtresse a cessé de m'aimer,
Et je reproche à l'innocent arbuste
D'épanouir ses fleurs et d'embaumer.

Tout enivré de soleil et de brise,
Ce favori radieux du printemps,
Pourquoi fait-il à mon cœur qui se brise
Monter ainsi ses parfums insultants?

Ne sait-il pas que j'ai cueilli pour elle
Les seuls rameaux dont il soit éclairci?
Est-ce pour lui chose si naturelle
Qu'en plein avril elle me laisse ainsi?

– Mais non, j'ai tort, car j'aime ma souffrance.
A nos amours jadis tu te mêlas;
Au jardin vert, couleur de l'espérance,
Fleuris longtemps, frêle et charmant lilas!

Les doux matins qu'embaume ton haleine,
Les clairs matins du printemps sont si courts!
Laisse-moi croire, encore une semaine,
Qu'on ne m'a pas délaissé pour toujours.

Et si, malgré mes espoirs pleins d'alarmes,
Je ne dois plus avoir la volupté
De reposer mes yeux brûlés de larmes
Sur la fraîcheur de sa robe d'été;

Si je ne dois plus revoir l'infidèle,
J'y penserai, tant que tu voudras bien,
Devant ces fleurs qui me virent près d'elle,
Dans ce parfum qui rappelle le sien.

Утренняя серенада. Франсуа Коппе

Белым инеем одето
Утро зреющего дня,
Под окно твое к рассвету
Привела любовь меня.

Я дрожу, как отрок юный,
Но не стужа и дожди -
Лютни трепетные струны
Трепет вызвали в груди.

И в восторженности духа
Представлять отрадно мне,
Как ласкательно для слуха
Ставни стукнут по стене.

Проступает утро зыбко,
И награда мне близка -
Расцветет твоя улыбка
В пышной рамке из вьюнка!


François Coppée


L'aube est bien tardive à naître,
Il a gelé cette nuit;
Et déjà sous ta fenêtre
Mon fol amour m'a conduit.

Je tremble, mais moins encore
Du froid que de ma langueur;
Le frisson du luth sonore
Se communique à mon cœur

Ému comme un petit page,
J'attends le moment plus sûr
Où j'entendrai le tapage
De tes volets sur le mur;

Et la minute me dure
Où m'apparaîtra soudain,
Dans son cadre de verdure,
Ton sourire du matin.

Le cahier rouge (1892).

Двум сестрам. Франсуа Коппе

Эдит всегда в мечтах, а Жанна озорна;
Блондинка смотрит ввысь очами голубыми,
Брюнетка прельщена забавами земными,
Различны две сестры, как роза и луна.

Когда потоком чувств ошеломит весна
К тому, чье до поры от нас сокрыто имя,
Засветится Эдит улыбками живыми,
И Жанна замолчит, в мечты погружена.

По склонности души, простой и безотчетной,
Будь вдумчивой, Эдит, а Жанна - беззаботной,
Невинности пора мгновенно пролетит,

Вам прежними не быть; и наперед я стану
Завидовать тому, кто вас преобразит
В смешливую Эдит, в мечтательную Жанну.


François Coppée

À Deux Sœurs

Édith rêve toujours et toujours Jeanne rit;
La blonde lève au ciel un regard de victime,
Et la brune au dehors répand sa joie intime.
Ainsi l'étoile brille et la rose fleurit.

Mais, quand un tendre émoi naîtra dans votre esprit  
Pour l'homme heureux qui garde encore l'anonyme,
Vous sourirez, Édith, — la rêveuse s'anime;
—Jeanne, vous rêverez, — l'espiègle s'attendrit.

Sans trop savoir pourquoi, dans votre âme naïve,
Restez rieuse, Jeanne; Édith, restez pensive.
Le temps où le cœur bat sera trop tôt venu.

L'avenir à changer de rôle vous condamne;
Et d'avance je porte envie à l'inconnu
Qui fera rire Édith ou fera rêver Jeanne.

Декабрь. Франсуа Коппе

Кричит сова - озноб по коже,
Декабрь склонился на исход;
А память болью отдает,
И в мыслях все одно и то же:

Печально прошлое итожа,
Глядишь на дней круговорот;
За старым новый день придет -
Какой? Ненастный ли? Погожий?

Они промчатся - не горюй!
Как много слез за поцелуй;
С шипами роза оказалась...

И пусть бегущих дней не счесть,
За смертью что-нибудь да есть,
Когда и жизнь - такая малость.


François Coppée

Le hibou parmi les décombres
Hurle, et Décembre va finir;
Et le douloureux souvenir
Sur ton coeur jette encor ses ombres.

Le vol de ces jours que tu nombres,
L'aurais-tu voulu retenir?
Combien seront, dans l'avenir,
Brillants et purs; et combien, sombres?

Laisse donc les ans s'épuiser.
Que de larmes pour un baiser,
Que d'épines pour une rose!

Le temps qui s'écoule fait bien;
Et mourir ne doit être rien,
Puisque vivre est si peu de chose.

Мiсяць на небi. Украинская народная песня

Месяц на небе ясный восходит,
Медленно волны катит река.
Девушка грустно песню выводит,
И рвется сердце у казака.

В песне той тихой, в песне той милой
Все про страданья, все про любовь:
Как мы любили, да разлучились,
Как я живу одною тобой.

Очи вы очи, девичьи очи,
Тёмны как ночь вы, ясны как день.
С вами узнал я горькие слезы,
Кто научил вас мучить людей?


Місяць на небі, зіроньки сяють,
Тихо по морю човен пливе.
В човні дівчина пісню співає,
А козак чує, серденько мре.

Ця пісня мила, ця пісня люба,
Все про кохання, все про любов,
Як ми любились та й розійшлися,
Тепер навіки зійшлися знов.

Ой очі, очі, очі дівочі,
Темні, як нічка, ясні, як день,
Ви ж мене, очі, плакать навчили,
Де ж ви навчились зводить людей?

Слуцкие ткачихи. Максим Богданович

От милых нив, из отчей хаты -
Недолей стала им краса -
На панский двор крестьянки взяты
Ткать золотые пояса.

И время тянется дремотно:
Забыв девические сны,
Они широкие полотна
На лад персидский плесть должны.

А за стеной смеется поле,
Сияет небо из окна
И мысли мчатся поневоле
Туда, где расцвела весна,

Где плещет рожь, где дали чисты
И голубеют васильки,
Где волны хладносеребристы
Текущей меж холмов реки.

Темнеет край зубчатый бора
И ткет нечаянно рука
Взамен персидского узора
Цветок родного василька.


Максім Багдановіч
Слуцкія ткачыхі

Ад родных ніў, ад роднай хаты
У панскі двор дзеля красы
Яны, бяздольныя, узяты
Ткаць залатыя паясы.
І цягам доўгія часіны,
Дзявочыя забыўшы сны,
Свае шырокія тканіны
На лад персідскі ткуць яны.
А за сьцяной сьмяецца поле,
Зіяе неба з-за вакна —
І думкі мкнуцца мімаволі
Туды, дзе расьцвіла вясна,
Дзе блішча збожжа ў яснай далі,
Сінеюць міла васількі,
Халодным срэбрам ззяюць хвалі
Між гор ліючайся ракі.
Цямнее край зубчаты бора...
І тчэ, забыўшыся, рука
Заміж персідскага узора
Цьвяток радзімы васілька.

На теплой небесной лужайке. Мария Павликовска-Ясножевска

На теплой небесной лужайке
пасутся белые зайки,
барашки белые ходят
на золотом восходе.

Небесного луга чаша -
на ней не сеют, не пашут,
скакать там белым зайчатам,
барашкам гулять по склонам
и реять мечтам крылатым,
свойственным всем влюбленным.


Maria Pawlikowska-Jasnorzewska

Na ciepłej niebieskiej łące
pasą się białe zające
pasą się białe baranki
w kwitnące złotem poranki.

- Niebieskie łąki bez granic
nie służą nikomu na nic
są dla tych białych zajęcy
są dla tych białych baranków
i dla skrzydlatych tysięcy
myśli radosnych kochanków.-

Зимняя ночь. Сара Тисдейл

Сквозь звездный иней на стекле
Мне виден мир, покрытый льдом.
Луна зловеща, по земле
Бьет вихрь заточенным ножом.

О Боже! Разгляди сквозь мрак,
Спаси, помилуй, защити
Всех неприкаянных бродяг,
Которым некуда идти.

В гардинных складках темнота
Хранит июнь, теплом дыша,
Но в эту ночь, как сирота,
Болит и плачется душа

A Winter Night
Sarah Teasdale

My window-pane is starred with frost,
The world is bitter cold to-night,
The moon is cruel, and the wind
Is like a two-edged sword to smite.

God pity all the homeless ones,
The beggars pacing to and fro,
God pity all the poor to-night
Who walk the lamp-lit streets of snow.

My room is like a bit of June,
Warm and close-curtained fold on fold,
But somewhere, like a homeless child,
My heart is crying in the cold.


Схороненная любовь. Сара Тисдейл

Схороню я любовь свою
Под высокой сосной,
От случайных глаз утаю
В глухомани лесной.

Ни цветов у нее в головах,
Ни в ногах плиты:
Только вкус ее губ на губах -
Горько-сладкой мечты.

Не приду я сюда опять -
Слишком зябко в лесу.
Все тепло, что сумела собрать,
С собой унесу.

Распахну я настежь окно
Солнцу, буйным ветрам,
Только ночью, когда темно,
Дам я волю слезам.


Sara Teasdale

Buried Love

I shall bury my weary Love
Beneath a tree,
In the forest tall and black
Where none can see.

I shall put no flowers at his head,
Nor stone at his feet,
For the mouth I loved so much
Was bittersweet.

I shall go no more to his grave,
For the woods are cold.
I shall gather as much of joy
As my hands can hold.

I shall stay all day in the sun
Where the wide winds blow,
But oh, I shall weep at night
When none will know.

На припеке. Болеслав Лесьмян

На ястребиный лет
Озеро смотрит чутко.
Свесилась на заплот
Старая халабудка.

В луже, следами колес
Разлинованной густо,
Облако, ветви берез,
Ржавые клювы гусьи.

От штакетин легли
По траве, на ступени,
Все в золотой пыли,
Полосы света и тени.

Надо мне веять рожь,
Надо штакетник править.
Как этот мир хорош!
Как мне его оставить!..


Bolesław Leśmian

W Słońcu

Jastrzębi śledząc lot,
Jezioro ciszę wdycha.
Zwiesza się poza plot
Spylona rozwalicha.

W kałuży, śladem kół
Porysowanej w żłoby,
Tkwi obłok, brzozy pół
I gęsi rdzawe dzioby.

Od sztachet, snując kurz
Na trawy i na chwasty,
Słońcem pocięty wzdłuż
Upada cień pasiasty...

Trzeba mi grodzić sad,
Trzeba mi zboże młócić!
Przyszedłem na ten świat
I nie chcę go porzucić!..

Моя Мадонна. Роберт Сервис

Красивую шлюху, сойдясь в цене, —
Не зналась она со стыдом —
Для портрета позировать мне
Уговорил я с трудом.

Я просветлил потаскунье чело,
Младенца дал на руки ей,
Изобразил ее так, если б Зло
Добром звалось меж людей.

"Похоже ли?" — я зачем-то спросил,
Она рассмеялась в ответ.
"Дева Мария", — сказал зоил,
Взглянув на ее портрет.

Я нимба навел полушарие
И продал не без лихвы.
В церкви Святого Илария
Ее увидите вы.


Robert Service
My Madonna

I haled me a woman from the street,
Shameless, but, oh, so fair!
I bade her sit in the model's seat
And I painted her sitting there.

I hid all trace of her heart unclean;
I painted a babe at her breast;
I painted her as she might have been
If the Worst had been the Best.

She laughed at my picture and went away.
Then came, with a knowing nod,
A connaisseur, and I heard him say:
«'Tis Mary, the Mother of God».

So I painted a halo round her hair,
And I sold her and took my fee,
And she hangs in the church of Saint Hillaire,
Where you and all may see.

Заклятие. Болеслав Лесьмян

Птица ночи, ты знаешь засветные дали,
Что там делали мертвые, скажешь? — Лежали.
А еще что? — Лежали в бездвижье и лени,
И ни солнца над ними, ни ветра, ни тени.
И ни веры у них, ни мольбы, ни печали —
Все бы так и лежали! — Все так и лежали!
Непокорная дева, горда и пригожа,
Пусть уляжется ночью на призрачном ложе,
Беззащитна, бессильна, бездумна — без срока
Пусть во власти желанья лежит одиноко!
И без веры, без слез, не молясь, не страдая,
Все лежала бы только — меня ожидая!


Bolesław Leśmian

Ptaku nocny, coś bywał za świata rubieżą
I widziałeś umarłych — mów, co czynią? — Leżą.
A co jeszcze? — Wciąż bez przerwy i bez wytchnienia.
Nie ma dla nich ni słońca, ni wiatru, ni cienia!
Nie modlą się, nie płaczą, nie śnią i nie wierzą —
I nic — tylko tak leżą! — Nic — tylko tak leżą!
Dziewczyna, co się mojej sprzeciwia przemocy,
Niechaj, w łożu obłędnym polegnie tej nocy!
Bezoporna, bezsilna, bezbronna, bezwiedna
Niechaj, grzesząc pragnieniem, leży sama jedna!
Niech nie modli się, nie śni, nie płacze, nie wierzy —
I niech tylko tak leży — niech dla mnie tak leży!

Осенью. Франсуа Коппе

Девой покорен с одного лишь взгляда,

Я робел признаться, все глядел ей вслед.
Сыпали тогда хлопья снегопада.

Возвратился к ней я в расцвете лет,
Как стрижи в гнездо прилетают к маю.
Персики тогда осыпали цвет.

Горькую судьбу ныне проклинаю,
На любовь и счастье мне надежды нет.
Только листопад без конца и краю.

François Coppée
En Automne

Quand de la divine enfant de Norvège,
Tout tremblant d'amour, j'osai m'approcher,
Il tombait alors des flocons de neige.

Comme un martinet revole au clocher,
Quand je la revis, plein d'ardeurs plus fortes,
Il tombait alors des fleurs de pêcher.

Ah! je te maudis, exil qui l'emportes
Et me veux du coeur l'espoir arracher!
Il ne tombe plus que des feuilles mortes.

Как некогда Руссо, что оросил слезой... Франсуа Коппе

Как некогда Руссо, что оросил слезой
Расцветший на пути барвинок голубой,
Я тоже испытал блаженство узнаванья,
Которое несет в себе воспоминанье:
Забытый аромат, погода, время дня
Способны возвратить в прошедшее меня
На мимолетный миг, стремительный, как ветер.
Поэтому когда в шестом часу под вечер
Везде покой и тишь, а солнце на заход,
Мне нравится смотреть в октябрьский небосвод.


François Coppée

De même que Rousseau jadis fondait en pleurs
À ces seuls mots : « Voilà de la pervenche en fleurs, »
Je sais tout le plaisir qu'un souvenir peut faire.
Un rien, l'heure qu'il est, l'état de l'atmosphère,
Un battement de coeur, un parfum retrouvé,
Me rendent un bonheur autrefois éprouvé.
C'est fugitif, pourtant la minute est exquise.
Et c'est pourquoi je suis très heureux à ma guise
Lorsque, dans le quartier que je sais, je puis voir
Un calme ciel d'octobre, à cinq heures du soir.

Май. Сара Тисдейл

В сирени ветер плещет,
Побеги рвутся в синь,
Соцветья из сада глядят за ограду,
А мне - зима и стынь.

Любовь, что цвет у яблонь,

Летит, белым-бела:

В апреле улыбнулась,

А в мае предала.


Sara Teasdale


The wind is tossing the lilacs,
The new leaves laugh in the sun,
And the petals fall on the orchard wall,
But for me the spring is done.

Beneath the apple blossoms
I go a wintry way,
For love that smiled in April
Is false to me in May.

Карта. Вислава Шимборска

Плоская как стол,
на который ее положили.
Устойчиво все под ней
и неизменно.
Над ней мое человечье дыхание
не зарождает вихрей,
ничем не замутимы чистые краски.
Даже моря всегда приветливо синие
меж изорванными берегами.
Здесь все небольшое, доступное, близкое.
Можно кончиком ногтя прижать вулканы,
без рукавиц полюса погладить.
Можно взглядом одним
охватить все пустыни
с текущими реками прямо под боком.
Здесь леса обозначены горстью деревьев,
среди которых нельзя заблудиться.
На востоке и западе,
выше и ниже экватора
будто бы маком засеяно,
и в каждом зернышке черном
люди живут-поживают.
Братских могил и свежих руин
не видно на этой картине.
Государственные границы едва проступают,
как бы в сомнении, быть ли, не быть им.
Карты люблю за лукавство.
За то, что теснят агрессивную правду.
Великодушно и добросердечно
мир на столе у меня расстилают
не от сего мира.


Wisława Szymborska

Płaska jak stół,
na którym położona.
Nic się pod nią nie rusza
i miejsca nie zmienia.
Nad nią – mój ludzki oddech
nie tworzy wirów powietrza
i nic nie mąci jej czystych kolorów.
Nawet morza są zawsze przyjaźnie błękitne
przy rozdzieranych brzegach.
Wszystko tu małe, dostępne i bliskie.
Mogę końcem paznokcia przyciskać wulkany,
bieguny głaskać bez grubych rękawic,
mogę jednym spojrzeniem
ogarnąć każdą pustynię
razem z obecną tuż tuż obok rzeką.
Puszcze są oznaczone kilkoma drzewkami,
między którymi trudno by zabłądzić.
Na wschodzie i zachodzie,
nad i pod równikiem –
cisza jak makiem zasiał,
a w każdym czarnym ziarnku
żyją sobie ludzie.
Groby masowe i nagłe ruiny
to nie na tym obrazku.
Granice krajów są ledwie widoczne,
jakby wahały się – czy być czy nie być.
Lubię mapy, bo kłamią.
Bo nie dają dostępu napastliwej prawdzie.
Bo wielkodusznie, z poczciwym humorem
rozpościerają mi na stole świat
nie z tego świata.

Парижем болен я... Франсуа Коппе

Парижем болен я - люблю родные стены;
Повсюду, где бывал, мне не хватало Сены.
На море и в горах я полон смутных дум,
В предместье рвусь душой, где детский смех и шум,
Где с Музою моей, вкусив вина и хлеба,
Улавливал напев задумчивого неба
На бьеврском берегу; хозяйки любят там
Приладить у реки веревки к тополям
Для мокрого белья - фланели с трикотажем;
И где рыбачил я на острове Лебяжьем.


François Coppée

C’est vrai, j’aime Paris d’une amitié malsaine ;
J’ai partout le regret des vieux bords de la Seine.
Devant la vaste mer, devant les pics neigeux,
Je rêve d’un faubourg plein d’enfance et de jeux,
D’un coteau tout pelé d’où ma Muse s’applique
À noter les tons fins d’un ciel mélancolique,
D’un bout de Bièvre, avec quelques champs oubliés,
Où l’on tend une corde aux troncs des peupliers
Pour y faire sécher la toile et la flanelle,
Ou d’un coin pour pêcher dans l’île de Grenelle.

Вчерашний снег с утра... Франсуа Коппе

Вчерашний снег с утра морозом прихватило.
Скат крыши, водосток, карнизы и перила,
Балконы и скамью у дома, на виду,
Как ватой кто обшил, и все бело в саду.
Под ледяной крупой земля заиндевела
И голубая ель стоит свечою белой.
Но солнце на заход, и вспыхнул, занялся
Закатный край небес и с ним - природа вся!
Лучистая волна по саду пробежала,
И кажется, что он изваян из коралла.


François Coppée

Il a neigé la veille et, tout le jour, il gèle.
Le toit, les ornements de fer et la margelle
Du puits, le haut des murs, les balcons, le vieux banc,
Sont comme ouatés, et, dans le jardin, tout est blanc.
Le grésil a figé la nature, et les branches
Sur un doux ciel perlé dressent leurs gerbes blanches.
Mais regardez. Voici le coucher de soleil.
À l'occident plus clair court un sillon vermeil.
Sa soudaine lueur féerique nous arrose,
Et les arbres d'hiver semblent de corail rose.

Эпитафия. Франсуа Коппе

Бродя уединенными местами
Предместья, что на кладбище ведет,
Я замечал надгробия с крестами,
Для гравировки ждущие черед.

Твоя любовь - непрочная обитель,
Дитя, в чьем сердце не зажгу огня;
Но именем твоим, как на граните,
Гравировано сердце у меня.

François Coppée


Dans le faubourg qui monte au cimetière,
Passant rêveur, j'ai souvent observé
Les croix de bois et les tombeaux de pierre
Attendant là qu'un nom y fût gravé.

Tu m'es ravie, enfant, et la nuit tombe
Dans ma pauvre âme où l'espoir s'amoindrit;
Mais sur mon coeur, comme sur une tombe,
C'est pour toujours que ton nom est écrit.

Романс (Когда вы дарите мне розу...) Франсуа Коппе

Когда вы дарите мне розу,
Зачем на сердце тяжело
И к горлу подступают слезы?
Когда вы дарите мне розу,
Я вижу ясное чело.

Когда звезда на небе светит,
Зачем сомненья грудь теснят
И смута расставляет сети?
Когда звезда на небе светит,
Я вспоминаю нежный взгляд.

Когда нам ласточка повеет
Крылом до будущей весны,
Зачем душа моя мертвеет?
Когда нам ласточка повеет...
Затем, что мы разлучены.


François Coppée


Quand vous me montrez une rose
Qui s'épanouit sous l'azur,
Pourquoi suis-je alors plus morose?
Quand vous me montrez une rose,
C'est que je pense à son front pur.

Quand vous me montrez une étoile,
Pourquoi les pleurs, comme un brouillard,
Sur mes yeux jettent-ils leur voile?
Quand vous me montrez une étoile,
C'est que je pense à son regard.

Quand vous me montrez l'hirondelle
Qui part jusqu'au prochain avril,
Pourquoi mon âme se meurt-elle
Quand vous me montrez l'hirondelle,
C'est que je pense à mon exil.

Песнь изгнания. Франсуа Коппе

Изгнанник, вспомни, как, бывало,
В минуты счастья без границы
Ее рука в твоей дрожала
Как птица.

Невысказанное признанье
Будило сладостную грезу;
Был аромат ее дыханья
Как роза!

Но дни в изгнании унылы,
И далеко твоя царица;
Летит к ней память, тратя силы,
Как птица.

Сомненье больно сердце ранит,
Твои глаза туманят слезы,
Ты знаешь, что любовь увянет
Как роза.

François Coppée
Chanson d'exil

Triste exilé, qu'il te souvienne
Combien l'avenir était beau,
Quand sa main tremblait dans la tienne
Comme un oiseau,

Et combien ton âme était pleine
D'une bonne et douce chaleur,
Quand tu respirais son haleine
Comme une fleur!

Mais elle est loin, la chère idole,
Et tout s'assombrit de nouveau;
Tu sais qu'un souvenir s'envole
Comme un oiseau;

Déjà l'aile du doute plane
Sur ton âme où naît la douleur;
Et tu sais qu'un amour se fane
Comme une fleur.

Романс. Франсуа Коппе

Я помню взгляд ее смущенный,
Улыбку, локон завитой -
На палец юной нареченной
Отлейте перстень золотой.

Она ушла, но не под силу
Разрушить узы двух сердец -
Прошу для памяти о милой
Отлить серебряный ларец.

Разлука слишком бесконечна,
И чтоб забыться в тихом сне
И успокоиться навечно,
Свинцовый гроб отлейте мне.



François Coppée

Rougissante et tête baissée,
Je la vois me sourire encor.
– Pour le doigt de ma fiancée
Qu’on me fasse un bel anneau d’or.

Elle part, mais bonne et fidèle ;
Je vais l’attendre en m’affligeant.
– Pour garder ce qui me vient d’elle
Qu’on me fasse un coffret d’argent.

J’ai sur le coeur un poids énorme ;
L’exil est trop dur et trop long.
– Pour que je me repose et dorme,
Qu’on me fasse un cercueil de plomb.

L’Exilée (1877)

Три птицы. Франсуа Коппе

Я голубя звал: - Порхни, быстролетный,
В поля, где туман пролил молоко, -
Добудь мне цветок любви приворотный!
- Нельзя, череcчур далеко.

Просил я орла: - Коль пламень небесный,
Один лишь, ей грудь растопит легко, -
Взлети и добудь его, друг мой любезный!
- Нельзя, чересчур высоко.

И коршуна я молил об участье:
- Ты выклюй из сердца мне тяжесть потерь,
Оставь только миг надежды на счастье!
- Нельзя, слишком поздно теперь.


Les trois oiseaux

François Coppée

J’ai dit au ramier : – Pars et va quand même,
Au delà des champs d’avoine et de foin,
Me chercher la fleur qui fera qu’on m’aime.
Le ramier m’a dit : – C’est trop loin !

Et j’ai dit à l’aigle : – Aide-moi, j’y compte,
Et, si c’est le feu du ciel qu’il me faut,
Pour l’aller ravir prends ton vol et monte.
Et l’aigle m’a dit : – C’est trop haut !

Et j’ai dit enfin au vautour : – Dévore
Ce coeur trop plein d’elle et prends-en ta part.
Laisse ce qui peut être intact encore.
Le vautour m’a dit : – C’est trop tard !

François Coppée, L’Exilée (1877)

Апрель. Сара Тисдейл

До блеска крыши дождь отмыл.

Порхая, спорят воробьи,

И ветреные облака

Плывут в края свои.

Но черный двор и голый клен

Едва ль напомнят о весне,

А все-таки весна пришла -

Она поет во мне.


Sara Teasdale


The roofs are shining from the rain.

The sparrows tritter as they fly,

And with a windy April grace

The little clouds go by.

Yet the back-yards are bare and brown

With only one unchanging tree -

I could not be so sure in Spring

Save that it sings in me.

Нiч яка мiсячна. Михайло Старицький

Небо усыпано ясными звездами,

Лунною ночью светло.

Милая, выйди минуткою позднею

После трудов за село.

Сядем с тобою вдвоем под калиною,

Сами себе господа.

Перекликаясь с листвой тополиною

Плещется в речке вода.

Поле бескрайнее, все осиянное,

Словно бы грезит во сне.

Выйди, любимая, выйди, желанная,

Хоть ненадолго ко мне.

Неба бездонного звездные россыпи

Щедро Всевышний возжег.

Жемчуг, рассыпанный травами росными,

Дивно сверкает у ног.

Ты не пугайся, что холодно выступить

Ножкой босою в росу -

Я на край света тебя, моя чистая,

Сам на руках отнесу.

Если укроется месяц за тучами,

Выстудят ветры простор,

Я тебя к сердцу прижму, моя лучшая,

В нем полыхает костер.

Ты не пугайся, что кто-то подслушает

Тихие речи твои -

Ночь распростала над спящими душами

Мягкие крылья любви.

Спят твои недруги, за день уставшие,

Нас не застигнет их смех.

Нам ли, обкраденным долею нашею,

Краткое счастье во грех?


Нiч яка мiсячна, ясная, зоряна,

Видно, хоч голки збирай.

Вийди, коханая, працею зморена,

Хоч на хвилиночку в гай.

Сядемо вкупочцi тут пiд калиною -

 I над панами я пан!

Глянь, моя рибонько: срiбною хвилею

Стелеться полем туман.

Гай чарiвний, нiби променем всипаний,

Чи загадався, чи спить.

Он на стрункiй та високiй осичинi

Листя пестливо тремтить.

Небо незмiряне, всипане зорями, -

Що то за Божа краса!

Перлами ясними, ген пiд тополями

Грае краплиста роса.

Ти не лякайся, що нiженьки босiï

Вмочиш в холодну росу.

Я ж тебе, вiрная, аж до хатиноньки

Сам на руках вiднесу.

Ти не лякайся, що змерзнеш, лебiдонько,

Тепло - нi вiтру, нi хмар -

Я пригорну тебе до свого серденька,

А воно палке, як жар.

Ти не лякайся, що можуть пiдслухати

Тиху розмову твою -

Нiчка поклала всiх, соном окутала -

Анi шелесне в гаю.

Сплять вороги твоï, знудженi працею, -

Нас не сполоха ïх смiх.

Чи ж нам, окраденим долею нашею,

Й хвиля кохання за грiх.

Полсотни лет назад. Элис Г. Крист


Двойных соцветий радуга на персиках в цвету -
С весельем дедушка глядел на эту красоту.
Он от калитки до крыльца, до самых до дверей
По саду ехал на коне к возлюбленной своей.
И лепестками осыпал его цветущий сад
Тем солнечным весенним днем полсотни лет назад.
Костюм для верховой езды на нем ну как влитой,
И конь его, чеканя шаг, позвякивал уздой,
А голенища у сапог - ну чисто зеркала,
И кудри темные вились вокруг его чела,
И весь он был неотразим от головы до пят,
Мой славный юный дедушка полсотни лет назад.

А на веранде - бабушка, стройна, как стебелек,
Широкополой шляпки тень укрыла розы щек.
На ней муслиновый наряд - оборки и шитье -
Как будто белым облаком окутало ее.
Уста молчали, говорил небесно-синий взгляд -
Она красавица была полсотни лет назад.
Учтиво, с трепетом в груди, он задал ей вопрос,
Она ему сказала "да", взволнована до слез.
И персики с тех самых пор вовсю плодоносят,
Как обвенчал их пастор Флинн полсотни лет назад.


Праздник в милом старом доме, на веранде шум и смех,
Знатный повод для веселья, что собрал сегодня всех.
Джаз играет радиола, ярким светом залит дом -
Чудеса: в иное время не мечталось о таком!
Дедушка в глубоком кресле, ветерок сквозит в окно,
Треплет дедушкины кудри, побелевшие давно.
Смотрит бабушка с улыбкой как танцует молодежь,
Элегантнее старушки в целом свете не найдешь.

Неразлучно, неизменно рядом с дедушкой всегда -
Поднялись на славу всходы их упорного труда.
Взор их юностью лучится, словно не было невзгод,
Кровь бесстрашных пионеров жарко в жилах их течет.
Вместе знали боль и радость, все делили на двоих,
И теперь с улыбкой смотрят с неба ангелы на них.
Лепестки двойных соцветий тихо с персиков летят,
Возвращая нашу память на полсотни лет назад.


Alice Guerin Crist

Sixty Years Ago


The double-blossomed peach-trees with rosy bloom were gay
When grandpa rode beneath them upon his courting way,
From the white gate to the homestead they stretched in stately row,
And showered his path with petals, just sixty years ago.
His riding suit was spick and span, his jingling bridle rein,
Was polished to the limit, his top-boots shone again;
A mass of youthful vanity, from curly head to toe,
Was my darling gay young grandpa – just sixty years ago.

Upon the broad veranda, demure my grandma sat,
And hid her girlish blushes beneath her garden hat,
Her dainty flowing muslins enfolded her like snow;
Ah! Very sweet my grandma was, just sixty years ago.
With sweeping bow and fluttering heart he told his hopes and fears,
And grandma gently said him ‘Yea’, mid blushes, smiles and tears.
When the double-blossomed peach-trees with fruit were bending low,
Good Father Flynn united them – just sixty years ago.


There’s a sound of mirthful revel in the dear old home to-night,
Where the merry young folk frolic ‘neath the incandescent light,
Jazzing on the broad veranda, listening to the radio,
Knowing wonders quite undreamt of in the days of long ago.
On the vine-enclosed veranda, sits my grandpa in his chair,
And the flower-scented night winds stirs the white locks of his hair;
Grandma sits and smiles beside him, happy in the young folks glee,
Such a dainty dear old lady, ever young at heart is she.

And the harvest of their labours in the moonlight stretches wide
All the land they’ve won and toiled for as they struggled side by side,
In their brave old eyes no shadow from the griefs of gone-by years,
For their hearts beat high within them – dauntless breed of pioneers.
Hand in hand they sit together, while the angels smile above,
On their long unbroken record of faith, sacrifice and love;
From the double-blossomed peach trees come the petals falling slow,
Bringing sweet and fadeless memories of Sixty Years ago.

Олени. Анатоль Франс

На утренней заре в сырой осенней чаще,

Где долгий плеск листвы, под ветром шелестящей,

Олени, два врага, ведут жестокий бой.

Еще не пала ночь, когда в горячке гонной

Пришли они сюда за самкой благовонной,

В непримиримый спор вступив между собой.


В испарине, едва забрезжила зарница,

К источнику вдвоем пошли они напиться,

И снова треск рогов и яростный прыжок

За разом раз, пока другой не изнеможет,

Прерывисто дыша, до подколенной дрожи,

До судороги злой сухих точеных ног.


А между тем, в кустах, немного в отдаленье

Покусывает ветвь предмет вражды оленьей:

Атласистая лань, храня спокойный вид,

Внимает хрип и рев, и только временами

Вбирает, замерев, дрожащими ноздрями

Горячий дух самцов, что в воздухе разлит.


Но вот один олень, кого Природа малым

Для будущей борьбы снабдила арсеналом,

Поверженный, упал; смешался с кровью пот.

Тускнеющим зрачком в неведомое целясь,

Облизывает он поломанную челюсть,

Пока врачует смерть распоротый живот.


И с мировой душой, оставив поле боя,

Сливается олень растительной душою;

Он не покинет лес, в нем растворившись весь:

Кормилице земле и ветрам ароматным,

Деревьям и ручьям он возвратит обратно

Сокровища свои, накопленные здесь.


Вдали от наших глаз борьба извечно длится,

Но об олене том нам плакать не годится,

Не стоит сожалеть и горевать о нем:

Растаявший в ветвях невинный дух олений

Исполнился теперь счастливых откровений,

Как раньше счастлив был в родном краю лесном.


В святом краю лесном, где вековые сосны,

Не знает страха жизнь, а смерть молниеносна

И сущему всему свой срок определен;

Когда другой олень, сопутствуемый ланью,

Трубит победный клич, сгорая от желанья,

Божественную цель готов исполнить он.


Всесильная любовь, источник жизни новой –

Вот Бог, творящий мир в огне борьбы суровой,

Животворящий Бог, могучий и благой!

В пылу твоих горнил, частицы мирозданья,

Родятся и умрут прекрасные созданья

И души, возродясь, очистятся тобой.




Anatole France


Les Cerfs


Aux vapeurs du matin, sous les fauves ramures
Que le vent automnal emplit de longs murmures,
Les rivaux, les deux cerfs luttent dans les halliers :
Depuis l’heure du soir où leur fureur errante
Les entraîna tous deux vers la biche odorante,
Ils se frappent l’un l’autre à grands coups d’andouillers.


Suants, fumants, en feu, quand vint l’aube incertaine,
Tous deux sont allés boire ensemble à la fontaine,
Puis d’un choc plus terrible ils ont mêlé leurs bois.
Leurs bonds dans les taillis font le bruit de la grêle ;
Ils halètent, ils sont fourbus, leur jarret grêle
Flageole du frisson de leurs prochains abois.


Et cependant, tranquille et sa robe lustrée,
La biche au ventre clair, la bête désirée
Attend ; ses jeunes dents mordent les arbrisseaux ;
Elle écoute passer les souffles et les râles ;
Et, tiède dans le vent, la fauve odeur des mâles
D’un prompt frémissement effleure ses naseaux.


Enfin l’un des deux cerfs, celui que la Nature
Arma trop faiblement pour la lutte future,
S’abat, le ventre ouvert, écumant et sanglant.
L’œil terne, il a léché sa mâchoire brisée ;
Et la mort vient déjà, dans l’aube et la rosée,
Apaiser par degrés son poitrail pantelant.


Douce aux destins nouveaux, son âme végétale
Se disperse aisément dans la forêt natale ;
L’universelle vie accueille ses esprits :
Il redonne à la terre, aux vents aromatiques,
Aux chênes, aux sapins, ses nourriciers antiques,
Aux fontaines, aux fleurs, tout ce qu’il leur a pris.


Telle est la guerre au sein des forêts maternelles.
Qu’elle ne trouble point nos sereines prunelles :
Ce cerf vécut et meurt selon de bonnes lois,
Car son âme confuse et vaguement ravie
A dans les jours de paix goûté la douce vie :
Son âme s’est complu, muette, au sein des bois.


Au sein des bois sacrés, le temps coule limpide,
La peur est ignorée et la mort est rapide ;
Aucun être n’existe ou ne périt en vain.
Et le vainqueur sanglant qui brame à la lumière,
Et que suit désormais la biche douce et fière,
A les reins et le cœur bons pour l’oeuvre divin.


L’Amour, l’Amour puissant, la Volupté féconde,
Voilà le dieu qui crée incessamment le monde,
Le père de la vie et des destins futurs !
C’est par l’Amour fatal, par ses luttes cruelles,
Que l’univers s’anime en des formes plus belles,
S’achève et se connaît en des esprits plus purs.


Баллада вывернутых истин. Франсуа Вийон

Нам голод лучший благодетель,

Сухарь нам слаще пирогов,

Пустяк важней всего на свете,

Дороже денег сто врагов,

У дурака займем мозгов,

Нам боль дается в утешенье,

Пугливый стоит храбрецов,

Влюбленный обретает зренье.


В парильне делаются дети,

Кто спит, устережет воров,

Невинный за грехи в ответе

И славословят подлецов;

Смеемся, получив пинков,

Гримаса признак восхищенья,

Разборчивый на все готов,

Влюбленный обретает зренье.


Мудрец нуждается в совете,

Блажен наделавший долгов,

Мы спать ложимся на рассвете,

Кто полон сил, тот нездоров;

Бездельнику – большой улов,

А спину гнут для развлеченья;

Прекрасны помыслы льстецов,

Влюбленный обретает зренье.


Испод у истины таков:

Нет правды без обиняков,

Нет грациозней толстяков,

Нет постоянства без забвенья,

Нет доброты без кулаков,

Влюбленный обретает зренье.



François Villon

Ballade des Contre-Vérités


Il n'est soin que quand on a faim
Ne service que d'ennemi,
Ne mâcher qu'un botel de fain,
Ne fort guet que d'homme endormi,
Ne clémence que félonie,
N'assurance que de peureux,
Ne foi que d'homme qui renie,
Ne bien conseillé qu'amoureux.

Il n'est engendrement qu'en boin
Ne bon bruit que d'homme banni,
Ne ris qu'après un coup de poing,
Ne lotz que dettes mettre en ni,
Ne vraie amour qu'en flatterie,
N'encontre que de malheureux,
Ne vrai rapport que menterie,
Ne bien conseillé qu'amoureux.

Ne tel repos que vivre en soin,
N'honneur porter que dire : " Fi ! ",
Ne soi vanter que de faux coin,
Ne santé que d'homme bouffi,
Ne haut vouloir que couardie,
Ne conseil que de furieux,
Ne douceur qu'en femme étourdie,
Ne bien conseillé qu'amoureux.

Voulez-vous que verté vous dire ?
Il n'est jouer qu'en maladie,
Lettre vraie qu'en tragédie,
Lâche homme que chevalereux,
Orrible son que mélodie,
Ne bien conseillé qu'amoureux.

Роза. Болеслав Лесьмян

Где разбрасывал маки? 
Под ногами краснели...
Что там было во мраке -
Наяву ли, во сне ли?

Губы - твои ли - помню,
Мне прошептали что-то?
Сад пустотой заполнен,
Месяц плывет в ворота.

Тянутся дни неспоро,
Канут во тьму густую.
Роза, цветешь ты скоро ль?
"Больше не расцвету я..."

"Больше не расцвету я..."
Ночь глядится в озера.
Слово падает всуе,
Тянутся дни неспоро...


Bolesław Leśmian

Czym purpurowe maki
Na ciemną rzucał drogę?
Sen miałem, ale - jaki? -
Przypomnieć już nie mogę.

Twojeż to były usta?
Mojeż to były dłonie?
Głąb sadu mego - pusta,
We wrotach - księżyc płonie.

Dni się za dniami dłużą,
Noce - w jeziorach witam...
Kiedy ty kwitniesz, różo?
" Ja nigdy nie zakwitam... "

" Ja nigdy nie zakwitam... "
Twójże to głos, o różo?
Słowo po słowie chwytam,
Dni się za dniami dłużą...

Как я люблю тебя? Сонет 43. Элизабет Браунинг

Как я люблю тебя? На сто ладов:
До глубины души, до высоты
Крылатых чувств, до облачной мечты,
До края мирозданья, до основ.

Люблю тебя обыденно, без слов,
При свете дня, под кровом темноты,
Как людям правда, так мне нужен ты,
Любовь не требует иных даров.

Люблю всей страстью горестей былых,
Люблю всем детским ожиданьем чуда,
Любовью мной утраченных святых,
Вернувшейся ко мне из ниоткуда;
Всей жизнью. А покину мир живых -
Тебя любить еще сильнее буду.


Elizabeth Barrett Browning
How Do I Love Thee? (Sonnet 43)

How do I love thee? Let me count the ways.
I love thee to the depth and breadth and height
My soul can reach, when feeling out of sight
For the ends of being and ideal grace.
I love thee to the level of every day’s
Most quiet need, by sun and candle-light.
I love thee freely, as men strive for right.
I love thee purely, as they turn from praise.

I love thee with the passion put to use
In my old griefs, and with my childhood’s faith.
I love thee with a love I seemed to lose
With my lost saints. I love thee with the breath,
Smiles, tears, of all my life; and, if God choose,
I shall but love thee better after death.
Sonnets from the Portuguese

Гадание. Франсуа Коппе

Перед старухой, что рассыпала, гадая,

Колоду темных карт на грубый край стола,

Стояли две сестры, и каждая была

Стройнее тополя, свежее утра мая.


Одна как жаркий мак, другая – анемон

И обе – юности прекрасной воплощенье;

У первой гордый взор, в глазах другой – смущенье,

У старшей кудри – смоль, у младшей – мягкий лен.


«Ты проживешь свой век в страданьях и заботе», –

Для первой из сестер был жребий изречен,

И молвила она: «Меня полюбит он?

– Да. – Значит, никого счастливей не найдете».


«Тебе же не бывать любимой никогда», –

Услышала сестра с косою золотою. –

«Смогу ль сама любить, когда любви не стою?

– Да. – Значит, у меня счастливая звезда.»





François Coppée




Les deux sœurs étaient là, les bras entrelacés,
Debout devant la vieille aux regards fatidiques.
Qui tournait lentement de ses vieux doigts lassés
Sur un coin de haillon les cartes prophétiques.

Brune et blonde, et de plus fraîches comme un matin,
L’une sombre pavot, l’autre blanche anémone,
Celle-ci fleur de mai, celle-là fleur d’automne,
Ensemble elles voulaient connaître le destin.

« La vie, hélas ! sera pour toi bien douloureuse, »
Dit la vieille à la brune au sombre et fier profil.
Celle-ci demanda : « Du moins m’aimera-t-il ?
— Oui. — Vous me trompiez donc. Je serai trop heureuse. »

« Tu n’auras même pas l’amour d’un autre cœur, »
Dit la vieille à l’enfant blanche comme la neige.
Celle-ci demanda : « Moi, du moins, l’aimerai-je ?
— Oui. — Que me disiez-vous ? J’aurai trop de bonheur.»

Ночлежный дом. Франсуа Коппе

Припомнить не могу без дрожи по спине
Один парижский дом, что показали мне,
Для женщин без угла, без средств и попеченья -
Открыты двери там любой без исключенья:
Запишут как зовут, и только. У бедняг,
Пришедших в этот дом, не требуют бумаг.
Всегда ты ко двору, в любое время кстати,
Горячий суп готов, застелены кровати.
Здесь в тайне сохранят, пустив на свой порог,
Чье имя - нищета, чье звание - порок,
А если кто из них излить захочет душу,
Умеют здесь молчать, а что важнее - слушать,
Но более всего, верней, чем где-нибудь,
Закрыть на все глаза и руку протянуть.
В просторный общий зал вошел я, незамечен,
И женщин увидал: поникнувшие плечи,
Наморщенные лбы и тени на щеках;
В молчании они сидели на скамьях.
Одна приобняла прозрачною рукою
Прильнувшее дитя. У той и вовсе двое.
Какой душевный ад, удар судьбы какой
Пригнал их всех сюда, к гостинице ночной?
Я не смогу забыть ночлежных прихожанок:
Поденщиц без гроша, уволенных служанок;
Тех бросили мужья, тех сгорбили года,
Но горшая еще случается беда -
Обманутых девиц нет положенья хуже,
Тех, что детей на свет произвели без мужа:
Жить не на что, дитя сдано в сиротский дом,
А ноющая грудь сочится молоком...
Я видел их. Они, бледны, как привиденья,
Прихлебывали суп в голодном нетерпенье,
Потом, почти сомлев, плелись наверх, поспать.
Приятных сладких снов не стал бы я желать
В их кратком забытьи. Ведь так, по крайней мере,
Не станут тосковать наутро о химере -
Тогда реальный мир вдвойне невыносим.
Я сна глубокого, как смерть, желаю им!
Сон - гробовая тишь, целительное благо,
Освободитель сон, что возродит отвагу,
Подарит забытье, кому надежды нет.
Усните до утра, до новых черных бед!
Вчера еще они брели, брели куда-то
Без отдыха и сна по мостовым проклятым;
Закон у нас суров, и он диктует нам,
Что спать запрещено под небом беднякам -
Под божьим небом им заказано ютиться!
И женщине простой, что вышла из больницы,
Без денег и родни - несчастная, увы! -
Ей негде преклонить в Париже головы.
Ступай под фонари, где улицей ночною
Крадется тень твоя убийцей за спиною
И жалоба твоя слышна тебе одной.
Сама ты словно тень. Шагай, шагай, не стой.
Зима, и на щеке слеза твоя застыла.
Шагай в туман и в грязь, шагай, теряя силы,
Шагай, не засыпай, до завтра, досветла,
Куда глаза глядят; дорога привела
К реке, на старый мост, где волны будут рады
Усталых укачать... Шагай, шагай - не надо!
Так было и вчера, и много лет подряд.
Но есть ночлежный дом, стучись - и отворят!
Гостеприимный кров, куда открыты двери,
Спасенье от стрелков для загнанного зверя
На время даст приют, укроет от тягот,
И завтра, может быть, кому-то повезет.
Но в городе большом, где велико страданье,
Так важно укрепить благое начинанье -
Ночлежный дом один на весь Париж пока,
Несчастным не дойти туда издалека.
Укоротите путь, избранники удачи,
Не отводите глаз от тех, кто горько плачет,
Пожертвуйте щедрей, откройте новый дом!
Красавица в ландо, подумайте: пешком
Никак не добрести до утлого приюта,
И жесткая постель лишь грезится кому-то.
Представьте, каково быть нищей и больной,
По улицам катя из оперы домой.
Подумайте: когда вы входите украдкой
При свете ночника, склонившись над кроваткой,
Поцеловать дитя, что мирно спит в шелках,
Другая в этот час с младенцем на руках
На старую скамью в отчаянье упала:
На омнибус она последний опоздала;
До дома ей теперь не одолеть пути -
Предместье далеко, с ребенком не дойти.
О если б до конца свой долг исполнил каждый!
В гостеприимный дом ненастным днем однажды
Явилась женщина, что сочтена была
Бездомной нищенкой, искавшею угла.
Скиталице прием любезный оказали,
Когда она, достав из-под линялой шали
С одеждой детскою опрятный узелок,
Заговорила так: "Скончался мой сынок.
Возьмите. Сердце мне подсказывает это -
Раздайте малышам разутым и раздетым.
Когда мой ангелок увидит их в тепле,
Покойней будет он лежать в сырой земле".
Вот благородный дух, себя явивший скромно,
Вот лепта вдовья, что поистине огромна,
Когда средь адских мук любовью дышит грудь.
О мать достойная, благословенна будь!
Она чужой беды в беде не забывала -
Какой пример для вас, владельцы капитала!
Давайте! И когда дадите беднякам
Не меньше, чем она, - тогда зачтется вам!

François Coppée

L’Asile De Nuit
Un soir – ce souvenir me donne le frisson, –
Un ami m’a conduit dans la triste maison
Qui recueille, à Paris, les femmes sans asile.
La porte est grande ouverte et l’accès est facile.
Disant un nom, montrant quelque papier qu’elle a,
Toute errante de nuit peut venir frapper là.
On l’interrogera seulement pour la forme.
Sa soupe est chaude; un lit est prêt pour qu’elle y dorme;
L’hôtesse qui la fait asseoir au coin du feu,
Respectant son silence, attendra son aveu.
Car on veut ignorer, en lui rendant service,
Si son nom est misère ou si son nom est vice,
Et, dans ce lieu, devant tous les malheurs humains,
On sait fermer les yeux autant qu’ouvrir les mains.
J’ai vu. J’ai pénétré dans la salle commune
Où, muettes, le dos courbé par l’infortune,
Leur morne front chargé de pensers absorbants,
Les femmes attendaient, assises sur des bancs.
Que de chagrins poignants, que d’angoisses profondes
Torturent dans le cœur ces pauvres vagabondes,
Dont plusieurs même, avec un doux geste honteux,
Étreignent un petit enfant, quelquefois deux!
On m’a dit ce qu’étaient ces pauvres délaissées:
Ouvrières sans pain, domestiques chassées,
Et les femmes qu’un jour le mari laisse là,
Et les vieilles que l’âge accable, et celles-là,
Dont la misère est triste entre les plus amères,
Les victimes d’amour, hélas! les filles-mères
Qui, songeant à l’enfant resté dans l’hôpital,
Soutiennent de la main le sein qui leur fait mal.
J’ai vu cela. J’ai vu ces pauvresses livides
Manger la soupe avec des sifflements avides,
Puis, lourdes de fatigue et d’un pas affaibli,
Monter vers ce dortoir, tous les soirs si rempli.
Mon regard les suivait; et, pour leur nuit trop brève,
Je n’ai pas souhaité l’illusion du rêve,
Au matin, leur malheur en eût été plus fort,
Mais un sommeil profond et semblable à la mort!
Car dormir, c’est l’instant de calme dans l’orage;
Dormir, c’est le repos d’où renaît le courage,
Ou c’est l’oubli du moins pour qui n’a plus d’espoir.
Vous souffrirez demain, femmes. Dormez, ce soir!
Oh! naguère, combien d’existences fatales
Erraient sur le pavé maudit des capitales,
Sans jamais s’arrêter un instant pour dormir!
Car la loi, cette loi dure à faire frémir,
Défend que sous le ciel de Dieu le pauvre dorme!
Triste femme égarée en ce Paris énorme,
Qui sors de l’hôpital, ton mal étant fini,
Et qui n’as pas d’argent pour sonner au garni,
Il est minuit! Va-t’en par le désert des rues!
Sous le gaz qui te suit de ses lumières crues,
Spectre rasant les murs et qui gémis tout bas,
Marche droit devant toi, marche en pressant le pas!
C’est l’hiver! et tes pleurs se glacent sur ta joue.
Marche dans le brouillard et marche dans la boue!
Marche jusqu’au soleil levant, jusqu’à demain,
Malheureuse! et surtout ne prends pas le chemin
Qui mène aux ponts où l’eau, murmurant contre l’arche,
T’offrirait son lit froid et mortel. Marche! marche!
Ce supplice n’est plus. L’errante qu’on poursuit
Peut frapper désormais à l’Asile de nuit;
Ce refuge est ouvert à la bête traquée;
Et l’hospitalité, sans même être invoquée,
L’attend là pour un jour, pour deux, pour trois, enfin
Pour le temps de trouver du travail et du pain.
Mais la misère est grande et Paris est immense;
Et, malgré bien des dons, cette œuvre qui commence
N’a qu’un pauvre logis, au faubourg, dans un coin,
Là-bas, et le malheur doit y venir de loin.
Abrégez son chemin; fondez un autre asile,
Heureux du monde à qui le bien est si facile.
Donnez. Une maison nouvelle s’ouvrira.
Femme qui revenez, le soir, de l’Opéra,
Au bercement léger d’une bonne voiture,
Songez qu’à la même heure une autre créature
Ne peut aller trouver, la force lui manquant,
Tout au bout de Paris, le bois d’un lit de camp!
Songez, quand vous irez, tout émue et joyeuse,
Dans la petite chambre où tremble une veilleuse,
Réveiller d’un baiser votre enfant étonné,
Que l’autre dans ses bras porte son nouveau-né,
Et que, se laissant choir sur un banc, par trop lasse,
Jetant un œil navré sur l’omnibus qui passe,
Elle ne peut gagner la maison du faubourg:
Car la route est trop longue et l’enfant est trop lourd!
Oh! si chacun faisait tout ce qu’il pourrait faire!
Un jour, sur ce vieux seuil connu de la misère,
Une femme parut de qui la pauvreté
Semblait s’adresser là pour l’hospitalité;
On allait faire entrer la visiteuse pâle,
Quand celle-ci, tirant de dessous son vieux châle
Des vêtements d’enfant arrangés avec soin,
Dit: «Mon petit est mort et n’en a plus besoin...
Ce souvenir m’est cher, mais il est inutile.
Partagez ces effets aux bébés de l’asile...
Car mon ange aime mieux... mon cœur du moins le croit...
Que d’autres aient bien chaud, pendant qu’il a si froid!»
Noble femme apportant le denier de la veuve,
Mère qui te souviens d’autrui dans ton épreuve,
Grande âme où la douleur exalte encor l’amour,
Sois bénie! Et vous tous, riches, puissants du jour,
Vous qui pouvez donner, ô vous à qui j’adresse
Cet exemple de simple et sublime tendresse,
Au nom des pleurs émus que vous avez versés,
Ne faites pas moins qu’elle et vous ferez assez!

Огонь. Анри де Ренье

Пойдем - уже темно - пора вернуться в дом,
Вблизи твои черты я различу с трудом;
На каменном крыльце ступени отсырели,
Ключ просится в замок - вернемся в самом деле!
Как благодатен скрип дверей в вечерний час,
В приветливый покой распахнутых для нас,
Но стон дверных петель и шалости засова
Заставят невзначай припомнить домового,
Который, говорят, незрим живет в дому
И гостю есть резон понравиться ему.
Не оскорби его, прислушайся: быть может
И в камне есть душа, которую тревожит
Щемящая печаль. А балка и бревно
Являют ли собой лишь дерево одно?
И что тогда ворчит и дышит, и бормочет,
Хоронится и ждет? Чьи пристальные очи
Взирают на тебя из тьмы, и отчего ж
На сердце холодок, как только ты войдешь?
Отдай себя во власть таинственного мира,
Присядь у очага: там словно лик Сатира  
То сморщится, замрет, то схватится огнем,
И дразнит головня пунцовым языком.
Вот огненных ушей остроконечных двое,
Поленья песнь поют встревоженного роя
Неутомимых пчел. Горят над головой
Злаченые рога, увитые лозой.
Неясные черты хозяина лесного
То скроются из глаз, то выкажутся снова,  
Но вот и догорел последний уголек;
Лишь пепел и зола покоятся у ног,
Лишь дымка от костра клубится еле-еле -
Над ульем тишина и пчелы улетели.
Но стоит захотеть, чтоб снова ожила
Усмешка божества - и загудит пчела
От нового огня, что возродится быстро              
Из пепла и золы, где тихо тлеет искра -
Подбрасывай в очаг, чтоб разгорелся жар,
Древесную кору царю лесному в дар.



Rentre. Je ne vois plus ton visage. Rentrons.
Il est trop tard déjà pour s’asseoir au perron
Où la mousse est humide et la pierre mouillée.
La serrure tend à nos mains sa clef rouillée ;
La porte s’ouvrira toute grande pour nous
Avec un bruit d’accueil que le soir fait plus doux ;
Plus tard le gond rétif et le loquet rebelle
Grinceraient, car toute demeure garde en elle,
Taciturne, invisible et qui vit en secret,
Une âme que l’on blesse ou que l’on satisfait.
Obéis à son ordre et cède. Sois pieuse
A cette âme éloquente, humble et mystérieuse
Qui t’appelle. Sais-tu si quelque esprit divin
N’habite pas la pierre où se tourmente en vain
Son angoisse ? Es-tu sûr qu’il ne vive
Plus rien de l’arbre dans la poutre et la solive
Qui craquent sourdement et semblent s’étirer ?
Quelqu’un t’attend dans l’ombre et te regarde entrer.
Va vers lui. L’âtre clair ébauche dans son rire
Équivoque le masque à demi d’un Satyre
Qui se crispe, s’efface et soudain reparaît.
Ce tison rouge, c’est sa bouche qui rirait ;
Cette flamme lui mit aux tempes deux oreilles ;
La bûche chante avec un bruit rauque d’abeilles
Et le feu tour à tour gronde et murmure et tord
Des pampres embrasés autour des cornes d’or.
La figure sylvestre, indécise et camuse
Tour à tour se recule et tour à tour s’accuse.
La voici qui s’éteint, la voici qui décroît
Et qu’il n’en reste plus, éparse devant toi,
Qu’un peu de cendre grise où rougeoie une braise ;
Les abeilles ont fui et la ruche s’apaise,
Mais si tu veux revoir le masque qui t’a ri
Et que l’essaim bourdonne innombrable, il suffit,
Pour les faire sortir de la flamme nouvelle,
De jeter à la cendre où couve l’étincelle,
Une à une, dans l’âtre, en offrande au Sylvain,
Des écorces de hêtre et des pommes de pin.

Солдат. Руперт Брук

Коль суждено мне быть убитым,
Что где-то далеко в чужих полях
Взойдет частица Англии теперь,
Где в землю лег плодотворящий
Того, кто Англии от плоти плоть,
Кто зван к ее источникам припасть,
В чьем сердце никому не побороть
Ее восходов и закатов власть.
И сердце то, очистившись от зла,
В грудь вечности вольет свое
Передавая в дар сердцам другим
Сокровища, что Англия дала:
Цвета и запахи, улыбки,
Под небом Англии, безмерно


Rupert Brooke
The Soldier

If I should die, think only this of me:
That there's some corner of a foreign field
That is forever England. There shall be
In that rich earth a richer dust concealed;
A dust whom England bore, shaped, made
Gave, once, her flowers to love, her ways
to roam,
A body of England's, breathing English air,
Washed by the rivers, blest by the suns of
And think, this heart, all evil shed away,
A pulse in the eternal mind, no less
Gives somewhere back the thoughts by
England given;
Her sights and sounds; dreams happy as
her day;
And laughter, learnt of friends; and
In hearts at peace, under an English

Там во долине. Американская народная песня

Там во долине посвист ветров,
Выйди послушать песню без слов.
Песню, мой милый, песню без слов,
Выйди послушать песню без слов.

Там на закате солнечных дней
Не было в жизни счастья полней
Счастья, мой милый, счастья полней,
Не было в жизни счастья полней.

Алая роза льнет к соловью,
Ангелы знают как я люблю;
Знают, мой милый, как я люблю,
Ангелы знают как я люблю.

Замок высокий выстройте мне,
Милый приедет за мной на коне;
На быстроногом белом коне,
Скоро приедет он на коне.

Несколько строчек, синий конверт,
Будем ли вместе, дай мне ответ.
Жду я, мой милый, слова в ответ,
Будем ли вместе, дай мне ответ.

Если не быть нам вместе ни дня,
Ты обними покрепче меня;
Крепче, мой милый, если ни дня,
Ты обними на прощанье меня.

Сильные руки крепче сведи,
Слушай как рвется сердце в груди;
Сердце, любимый, в моей груди,
Как разорвется сердце в груди.


Down in the Valley (American folk song)

Down in the valley, the valley so low,
Hang your head over, hear the winds
Hear the winds blow, dear, hear the winds
Hang your head over, hear the winds

Down in the valley, walking between,
Telling our story, here's what it means.
Here's what it means, dear, here's what it
Telling our story, here's what it means.

Roses love sunshine, violets love dew,
Angels in heaven know I love you;
Know I love you, dear, know I love you,
Angels in heaven know I love you.

Build me a castle forty feet high,
So I can see him as he rides by;
As he rides by, dear, as he rides by,
So I can see him as he rides by.

Writing this letter, containing three lines,
Answer my question, "Will you be mine?"
"Will you be mine, dear, will you be mine,"
Answer my question, "Will you be mine?"

If you don't love me, love whom you
Throw your arms round me, give my heart
Give my heart ease, dear, give my heart
Throw your arms round me, give my heart

Throw your arms round me, before it's too
Throw your arms round me, feel my heart
Feel my heart break, dear, feel my heart
Throw your arms round me, feel my heart

Не продается - не товар... 840. Эмили Дикинсон

Не продается — не товар —
Мне послан был бесценный дар —
Одна таким владела;
Но счастье так теснило грудь,
Что я забыла дверь замкнуть
И вот — осиротела.
Теперь отыщется ль опять?
Пошла б за тыщи миль искать,
За все платя стократно.
Опять взглянуть в глаза его,
Спросить: "Ну как ты? Ничего?" —
И повернуть обратно.


Emily Dickinson


I cannot buy it — 'tis not sold —
There is no other in the World —
Mine was the only one
I was so happy I forgot
To shut the Door and it went out
And I am all alone —
If I could find it Anywhere
I would not mind the journey there
Though it took all my store
But just to look it in the Eye —
"Did'st thou?" "Thou did'st not mean," to say,
Then, turn my Face away.

Молчаливый солдатик. Роберт Льюис Стивенсон

Средь невсхоженных равнин
Я гулял совсем один,
И спрятан в ямке торфяной
Однажды был солдатик мой.

Маргаритки расцвели,
Встали травы от земли;
Их простор необозрим
Над солдатиком моим.

Он лежит один сейчас,
Не сомкнет свинцовых глаз,
Ал мундир, нацелен штык
На солнце или лунный лик.

Станут травы высоки,
Косари возьмут бруски,
Скосят поле дочиста
И найдется ямка та.

Не сверну на полпути,
Я смогу его найти,
Только, снова обретен,
Слова не проронит он.

Он так мал, а травный лес
Поднимался до небес!
Изо всех желаю сил,
Чтобы он заговорил.

Видел звездный он покров
И рождение цветов,
И другие чудеса,
Что прячут травные леса.

Слышал он исподтишка
Спор пчелы и мотылька,
И майский жук шуршал травой
У него над головой.

Но солдатик, нем и тих,
Тайн не выдает своих
И, молчание храня,
Лежит и слушает меня.

Robert Louis Stevenson.

The Dumb Soldier

When the grass was closely mown,
Walking on the lawn alone,
In the turf a hole I found
And hid a soldier underground.

Spring and daisies came apace;
Grasses hid my hiding-place;
Grasses run like a green sea
O'er the lawn up to my knee.

Under grass alone he lies,
Looking up with leaden eyes,
Scarlet coat and pointed gun,
To the stars and to the sun.

When the grass is ripe like grain,
When the scythe is stoned again,
When the lawn is shaven clear,
Then my hole shall reappear.

I shall find him, never fear,
I shall find my grenadier;
But, for all that's gone and come,
I shall find my soldier dumb.

He has lived, a little thing,
In the grassy woods of spring;
Done, if he could tell me true,
Just as I should like to do.

He has seen the starry hours
And the springing of the flowers;
And the fairy things that pass
In the forests of the grass.

In the silence he has heard
Talking bee and ladybird,
And the butterfly has flown
O'er him as he lay alone.

Not a word will he disclose,
Not a word of all he knows.
I must lay him on the shelf,
And make up the tale myself.

Сердце, мы сумеем... 47. Эмили Дикинсон

Сердце, мы сумеем
Позабыть о нем -
Прямо этой ночью
Забывать начнем.
Ты забудь его тепло,
Я забуду свет.
Торопись! Не то успею
Оглянуться вслед.

Emily Dickinson

Heart, we will forget him!
You and I, to-night!
You may forget the warmth he gave,
I will forget the light.
When you have done, pray tell me
That I my thoughts may dim;
Haste! lest while you’re lagging,
I may remember him.

Кошки спят где угодно. Элинор Фарджон

Где угодно спится кошкам:
На столе и под окошком,
На рояле, на полу,
Посредине и в углу.
В кресле, в тапке, без заботы
На коленях у кого-то,
На одежной полке
И в пустой кошелке -

Что ни взять, для них кровать:
Кошки всюду могут спать!


Eleanor Farjeon,
Cats Sleep Anywhere

Cats sleep anywhere,
Any table, any chair
Top of piano, window-ledge,
In the middle, on the edge,
Open drawer, empty shoe,
Anybody's lap will do,
Fitted in a cardboard box,
In the cupbord with your frocks -
Anywhere! They don't care!
Cats sleep anywhere.

Родившись женщиной... (Сонет XVI). Эдна Ст.-Винсент Миллей

Родившись женщиной, несу свой крест
Нужд и условностей, что нам диктует пол —
Проверка на себе как ты тяжел
Во мне рождает пыл, а не протест:
Теряю голову в один присест,
Тому виной твой светлый ореол
В моих глазах — не меньшее из зол —
Но скоро ослепленье надоест.
Моя любовь, ты следствие победы
Здоровых чувств над меркнущим умом;
Презренье сдобрю жалостью: отведай
И в добрый путь. А я стою на том,
Что это все не повод для беседы,
Когда случайно встретимся потом.


Edna St. Vincent Millay

I, Being born a Woman and Distressed (Sonnet XLI)

I, being born a woman and distressed
By all the needs and notions of my kind,
Am urged by your propinquity to find
Your person fair, and feel a certain zest
To bear your body’s weight upon my breast:
So subtly is the fume of life designed,
To clarify the pulse and cloud the mind,
And leave me once again undone, possessed.
Think not for this, however, the poor treason
Of my stout blood against my staggering brain,
I shall remember you with love, or season
My scorn with pity, — let me make it plain:
I find this frenzy insufficient reason
For conversation when we meet again.

Осенние сумерки. Сара Тисдейл

Вот месяц, словно ятаган,
Как серебристый ятаган
Над крышами завис.
Звезда мерцает сквозь туман,
Как желтым глазом, сквозь туман
Тревожно смотрит вниз.
Сквозь ставни детской виден двор,
Там ведьмы снова жгут костер —
Мы тоже жгли такой.
Пить чай усядутся в кружок —
Вот мне бы к чаю пирожок
С начинкой колдовской!


Sara Teasdale.

Dusk in Autumn

The moon is like a scimitar,
A little silver scimitar,
A-drifting down the sky.
And near beside it is a star,
A timid twinkling golden star,
That watches like an eye.
And thro' the nursery window-pane
The witches have a fire again,
Just like the ones we make, —
And now I know they're having tea,
I wish they'd give a cup to me.
With witches' currant cake.

Четыре ветра. Сара Тисдейл

"Ветры, ветры, с вышины
Слезы девичьи видны -
Как мне быть, чтоб друг мой мил
Никогда не изменил?"
Южный ветер дал совет:
"Целовать его не след,"
А с востока ветер ей:
"Сердце милому разбей,"
А с заката ветер влёт:
"Пусть несолоно хлебнёт!"
Вихорь северный изрёк:
"Выставь друга за порог,
Пусть поплачет друг милой,
И тогда он будет твой."

Sara Teasdale
Four Winds

"Four winds blowing thro' the sky,
You have seen poor maidens die,
Tell me then what I shall do
That my lover may be true."
Said the wind from out the south,
"Lay no kiss upon his mouth,"
And the wind from out the west,
"Wound the heart within his breast,"
And the wind from out the east,
"Send him empty from the feast,"
And the wind from out the north,
"In the tempest thrust him forth,
When thou art more cruel than he,
Then will Love be kind to thee."

Песня для солдата. Дороти Паркер

За морями чужедальний край,
В том краю, какой-нибудь одной,
Улыбнись в ответ и руку дай,
Не вини себя передо мной.

Предо мной не будешь ты неправ -
У нее и молодость, и стать,
А солдату не велит устав
Женщине на верность присягать.

Только в память всех былых ночей
И во имя будущего дня,
Ты, во сне моем, обнявшись с ней,
Назови по имени - меня.


Dorothy Parker

War Song

Soldier, in a curious land
All across a swaying sea,
Take her smile and lift her hand —
Have no guilt of me.

Soldier, when were soldiers true?
If she's kind and sweet and gay,
Use the wish I send to you —
Lie not lone till day!

Only, for the nights that were,
Soldier, and the dawns that came,
When in my sleep you turn to her
Call her by my name.

Поцелуй. Сара Тисдейл

Его любви искала,
И вот целует он,
А я, как раненый щегол,
Что высоты лишен.

Меня он, знаю, любит,
Да нет отрады в том:
Не так прекрасен поцелуй,
Как все мечты о нем.


Sara Teasdale
The Kiss

I hoped that he would love me,
And he has kissed my mouth,
But I am like a stricken bird
That cannot reach the south.

For though I know he loves me,
To-night my heart is sad;
His kiss was not so wonderful
As all the dreams I had.

На балконе. Франсуа Коппе

В замке R...

Был так высок, так чист вечерний небосклон,
Огни далеких звезд еще едва мерцали.
Воротники подняв и завернувшись в шали,
Компанией большой мы вышли на балкон.

Нам открывалась ширь, куда хватало взгляда,
Торжественна, темна, безбрежна, холодна –
Шло лето на исход; покой и тишина –
Ни шелеста листвы, ни пения цикады.

Умолкли голоса и замер женский смех,
Лишь кончики сигар светились огоньками;
Никто из нас не смел случайными словами
Разрушить благодать, что снизошла на всех.

От дамского кружка чуть-чуть на расстоянье
Сидела девушка; она смотрела в высь,
И мысли у меня мгновенно пронеслись:
Подобные глаза у ангела в изгнанье.

И было в блеске глаз и бледности лица,
Белеющего сквозь сгустившиеся тени,
В сложенье детских рук, упавших на колени,
Все, чем страдание нам трогает сердца.

Шотландский плед ее не согревал, похоже,
Однако на губах блуждала, как во сне,
Улыбка слабая, казавшаяся мне
Морщинкой раннею на слишком тонкой коже.

Как помнится мне вид безлиственных ветвей,
Порывом ледяным терзаемых жестоко,
Так этот горький след, ей прочертивший щеку,
Изгладится едва ль из памяти моей.

Я знал ее. Она из кресла не вставала,
Но здесь, в шато, недуг немного отступил.
Я вечерами ей накидку приносил
И плечи помогал укутать в покрывало;

Служил ей за столом, шутливо упрекал,
Когда она моей противилась опеке,
И с видом напускным провизора в аптеке
О горьком порошке порой напоминал.

Не может быть, чтоб ей так рано вышло время!
Но в час, когда с небес в поля сошел покой,
О будущем ее я думаю с тоской:
Достанет ли ей сил нести такое бремя?

Улыбку светлую с лица ее сотрет,
В морщины обратив, судьба – какой ценою?
Какие слезы взор подернут пеленою,
Вместивший эту ночь и звездный небосвод?


Francois Coppee
Sur la Terrasse

Du chateau de R…

Devant le pur, devant le vaste ciel du soir,
Ou scintillaient dejа quelques etoiles pales,
Sur la terrasse, avec des fichus et des chales,
Toute la compagnie avait voulu s’asseoir.

Devant nous l’etendue immense, froide et grise,
D’une plaine, la nuit, а la fin de l’ete.
Puis un silence, un calme, une serenite!
Pas un chant de grillon, pas un souffle de brise.

Nos cigares etaient les seuls points lumineux;
Les femmes avaient froid sous leurs manteaux de laine;
Tous se taisaient, sentant que la parole humaine
Romprait le charme pur qui penetrait en eux.

Pres de moi, s’eloignant du groupe noir des femmes,
La jeune fille etait assise de profil,
Et, brillant du regret des anges en exil,
Son regard se levait vers le pays des ames.

Ses mains blanches, ses mains d’enfant sur ses genoux
Se joignaient faiblement, presque avec lassitude,
Et ses yeux exprimaient, comme son attitude,
Tout ce que la souffrance a de cher et de doux.

Elle semblait frileuse en son lourd plaid d’Ecosse
Et pourtant souriait, heureuse vaguement,
Mais ce sourire etait si faible en ce moment
Qu’il avait plutot l’air d’une ride precoce.

Pourquoi donc ai-je alors reve de la saison
Qui depouille les bois sous la bise plus aigre,
Fit pourquoi ce sillon dans la joue un peu maigre
M’a-t-il inquiete bien plus que de raison ?

Je connais cet enfant; elle n’est que debile.
Depuis le bel ete passe dans ce chateau,
Elle va mieux. C’est moi qui lui mets son manteau,
Lorsque le vent fraichit, – d’une main malhabile.

J’ai ma place aupres d’elle, а l’heure des repas,
Je la gronde parfois d’etre a mes soins rebelle,
Et, tout en plaisantant, c’est moi qui lui rappelle
Le cordial amer qu’elle ne prendrait pas.

Elle ne peut nous etre aussi vite ravie!…
Non, mais devant ce ciel calme et mysterieux,
Avec ce doux reflet d’etoile dans les yeux,
Cette enfant m’a paru trop faible pour la vie;

Et, sans avoir pitie, je n’ai pas pu prevoir
Tout ce qui doit changer en ride ce sourire
Et fletrir dans les pleurs ce regard ou se mire
Le charme triste et pur de l’automne et du soir.

Каменная скамья. Теофиль Готье

Эрнесту Эберу

В тенистом парке, порастая мохом,
Забытая скамья всегда пуста,
Но кажется, вот-вот с печальным вздохом
Здесь явится сидящая Мечта.
Воспоминание прошепчет в кронах
О невозвратном счастье без забот,
И пролитой слезою о влюблённых
Листок вам под ноги падёт.

Они садились, не разъяв объятий,
От глаз ревнивых укрываясь тут,
И лунный луч, разбуженный некстати,
Скользил искать себе другой приют.
Подруга позабыла обещанья,
Но сердце не избудет боль свою,
Один, идёт влюблённый на свиданье
В заросший парк, на ту скамью.

И с тем, кто видит грусть в любом предмете,
Скамья скорбит о счастье прежних дней,
О поцелуях, розовом букете,
Как горький знак, оставленном на ней.
Над ней деревья ветви наклонили,
На сером камне лепесток сухой,
Она стоит надгробьем на могиле,
Любовь укрывшим под собой.


Theophile Gautier

Le Banc De Pierre

А Ernest Hebert

Au fond du parc, dans une ombre indecise,
Il est un banc, solitaire et moussu,
Ou l’on croit voir la Reverie assise,
Triste et songeant а quelque amour decu.
Le Souvenir dans les arbres murmure,
Se racontant les bonheurs expies;
Et, comme un pleur, de la grele ramure
Une feuille tombe а vos pieds.

Ils venaient lа, beau couple qui s’enlace,
Aux yeux jaloux tous deux se derobant,
Et reveillaient, pour s’asseoir а sa place,
Le clair de lune endormi sur le banc.
Ce qu’ils disaient, la maitresse l’oublie;
Mais l’amoureux, coeur blesse, s’en souvient,
Et dans le bois, avec melancolie,
Au rendez-vous, tout seul, revient.

Pour l’oeil qui sait voir les larmes des choses,
Ce banc desert regrette le passe,
Les longs baisers et le bouquet de roses
Comme un signal а son angle place.
Sur lui la branche а l’abandon retombe,
La mousse est jaune, et la fleur sans parfum;
Sa pierre grise a l’aspect de la tombe
Qui recouvre l’Amour defunt!…

Кошке. Шарль Кро

Бела – ни крапинки случайной –
Кис-кис! Зверь ангельской красы,
Над чем смеешься ты в усы,
Какою взор окутан тайной?

Ты на провалы наших глаз,
На бледность лбов, на губ движенье
Глядишь не без пренебреженья –
Не оттого ли, что у нас

Такого носа нет в помине –
Соска нежней и розовей,
Ни этих царственных ушей,
Под стать идущих гордой мине?

Ты вся – величье и покой,
Как будто знаешь ключ к разгадке
Вопросов о миропорядке,
Что тщетно ищет род людской.

Всех караулит смерть слепая:
И человека, и кота;
Куда уходит красота –
И мысль, и чувство, умирая?

Ты чуешь все – не утаи
Что наперед тебе известно;
…В твоих зрачках чернеет бездна –
Отвороти глаза свои!


Charles Cros

A Une Chatte

Chatte blanche, chatte sans tache,
Je te demande, dans ces vers,
Quel secret dort dans tes yeux verts,
Quel sarcasme sous ta moustache.

Tu nous lorgnes, pensant tout bas
Que nos fronts pales, que nos levres
Deteintes en de folles fievres,
Que nos yeux creux ne valent pas

Ton museau que ton nez termine,
Rose comme un bouton de sein,
Tes oreilles dont le dessin
Couronne fierement ta mine.

Pourquoi cette serenite?
Aurais-tu la cle des problemes
Qui nous font, frissonnant et blemes,
Passer le printemps et l'ete?

Devant la mort qui nous menace,
Chats et gens, ton flair, plus subtil
Que notre savoir, te dit-il
Ou va la beaute qui s'efface,

Ou va la pensee, ou s'en vont
Les defuntes splendeurs charnelles?
…Chatte, detourne tes prunelles;
J'y trouve trop de noir au fond.

Чашелистик, лепесток... 19 Эмили Дикинсон

Чашелистик, лепесток,
Шип, алеющий восток,
Росинки в траве, пчела или две,
Ветер с полей, танец ветвей —
И сразу я — роза!

Emily Dickinson

A sepal, petal, and a thorn
Upon a common summer's morn —
A flask of Dew — A Bee or two —
A Breeze — a caper in the trees
And I'm a Rose!

Забыла, как дарила поцелуи... Сонет XLIII Эдна Ст.-Винсент Миллей

Забыла, как дарила поцелуи,
Не помню рук, одром служивших мне,
Но дождевые призраки в окне
Являются, страдая и тоскуя,
И, значит, этой ночью не усну я –
Ответа ждут скитальцы при луне,
Невспомненные по моей вине...
Печаль сжимает сердце в ночь такую.
Так дерево, что вьюгами раздето,
Не ведает имен пропавших птиц,
Но слышит, как сгустилась тишина.
Моя любовь имеет много лиц,
Но помню лишь, как в сердце пело лето,
И эта песня больше не слышна.


Edna St. Vincent Millay

What Lips My Lips Have Kissed, And Where, And Why (Sonnet XLIII)

What lips my lips have kissed, and where, and why,
I have forgotten, and what arms have lain
Under my head till morning; but the rain
Is full of ghosts tonight, that tap and sigh
Upon the glass and listen for reply,
And in my heart there stirs a quiet pain
For unremembered lads that not again
Will turn to me at midnight with a cry.
Thus in winter stands the lonely tree,
Nor knows what birds have vanished one by one,
Yet knows its boughs more silent than before:
I cannot say what loves have come and gone,
I only know that summer sang in me
A little while, that in me sings no more.

Я слишком долго на тебя глядела... Эдна Ст.-Винсент Миллей

Я слишком долго на тебя глядела,
Не отрываясь, - так ты яснолик.
Но зрению положены пределы
Сиянием, и в запредельный миг
От нестерпимой красоты, что глазу
Опасна, ослеплением грозя,
Я отвернулась, осознав не сразу:
На солнце пристально смотреть нельзя.
И в прежний мир пришлось мне возвратиться,
В его четыре тесные стены,
Где я встречаю взглядом чьи-то лица
Среди вещей, что стали не нужны;
Пущусь порой вдогонку за мечтой,
Пока совсем не свыкнусь с темнотой.


Edna St. Vincent Millay

When I Too Long Have Looked Upon Your Face

When I too long have looked upon your face,
Wherein for me a brightness unobscured
Save by the mists of brightness has its place,
And terrible beauty not to be endured,
I turn away reluctant from your light,
And stand irresolute, a mind undone,
A silly, dazzled thing deprived of sight
From having looked too long upon the sun.
Then is my daily life a narrow room
In which a little while, uncertainly,
Surrounded by impenetrable gloom,
Among familiar things grown strange to me
Making my way, I pause, and feel, and hark,
Till I become accustomed to the dark.

Птичка-невеличка. Роберт Фрост

Чирикал весь день за окошком певец,
Терпенье мое истощив наконец;

Я хлопнул в ладоши и птицу прогнал,
Желая прервать надоевший вокал.

Но нет мне покоя от чувства вины:
Мы птице за песни пенять не должны

По собственной прихоти или со зла –
Нельзя, чтобы песня прерваться могла.


Robert Frost

A Minor Bird

I have wished a bird would fly away,
And not sing by my house all day;

Have clapped my hands at him from the door
When it seemed as if I could bear no more.

The fault must partly have been in me.
The bird was not to blame for his key.

And of course there must be something wrong
In wanting to silence any song.

Жалоба. Эдна Ст.-Винсент Миллей

Слушайте, дети:
Папы больше нет.
Из его мундира
Тебе сошью жакет,
Тебе сошью штанишки
Из его штанов;
У него в карманах
Всего полным-полно:
Там ключи и пенни,
Все в табачных крошках;
Дэн, бери-ка пенни -
В банке счет откроешь;
Анна, забирай ключи -
Слишком громко не бренчи.
Жить-то надо,
Хоть люди умирают;
Жить-то надо,
А мертвому - могила.
Анна, ешь котлетку!
Дэн, запей таблетку!
Жить-то надо;
А зачем - забыла.


Edna St. Vincent Millay

Listen, children:
Your father is dead.
From his old coats
I'll make you little jackets;
I'll make you little trousers
From his old pants.
There'll be in his pockets
Things he used to put there,
Keys and pennies
Covered with tobacco;
Dan shall have the pennies
To save in his bank;
Anne shall have the keys
To make a pretty noise with.
Life must go on,
And the dead be forgotten;
Life must go on,
Though good men die;
Anne, eat your breakfast;
Dan, take your medicine;
Life must go on;
I forget just why.

Я вернусь. Эдна Ст.-Винсент Миллей

Я в этот край вернусь наверняка,
На дикий берег, позабытый Богом,
Где кромка водорослей за порогом
Моей сырой лачужки из песка.
Я не к тебе вернусь, в руке рука
Разгуливать по солнечным дорогам:
Я возвращусь поразмышлять о многом,
Свободная, как не была пока.
Любовь, что миг жила в твоих глазах,
Слова, что ею были миг согреты,
Вот так же мигом обратились в прах,
Давным-давно развеянные где-то.
Но скалы всё стоят, и в небесах,
Как в юности моей, потоки света.


Edna St. Vincent Millay
I Shall Go Back

I shall go back again to the bleak shore
And build a little shanty on the sand
In such a way that the extremest band
Of brittle seaweed shall escape my door
But by a yard or two; and nevermore
Shall I return to take you by the hand.
I shall be gone to what I understand,
And happier than I ever was before.
The love that stood a moment in your eyes,
The words that lay a moment on your tongue,
Are one with all that in a moment dies,
A little under-said and over-sung.
But I shall find the sullen rocks and skies
Unchanged from what they were when I was young.

Погребение. Эдна Ст.-Винсент Миллей

Погибнуть в море - эта смерть по мне!
Тогда не тесный полог земляной,
А бездна, затаенная в волне,
Торжественно сомкнется надо мной.
И монстр, чьи челюсти острей ножа,
Гроза и ужас океанских вод,
Сожрет меня, пока я так свежа,
Не дожидаясь, чтобы минул год!

Edna St. Vincent Millay

Mine is a body that should die at sea!
And have for a grave, instead a grave
Six feet deep and the length of me,
All the water that is under the wave!
And terrible fishes to size my flesh,
Such as a living man might fear,
And eat me while I am firm and fresh, -
Not wait till I've been dead for a year!

Мэри Кэролайн Дэвис. Миниатюры


Твой поцелуй ко мне на щёку лёг,
Как ранний снег
На солнечный лужок.
Внезапным изумленьем
Травинки и растенья
Смутятся в первый раз -
Совсем как я сейчас.


Скорей забыть? Забуду, не иначе -
Вот именно поэтому и плачу...


Высь за облаками
Предапрельским днём;
При дороге камень -
Отдохну на нём.
Певчие сегодня
Птицы и ручьи -
Музыка Господня,
А слова мои.

Mary Caroline Davies


Your kiss lies on my face
Like the first snow
Upon a summer place.
Bewildered by that wonder,
The grasses tremble under
The thing they do not know.
I tremble even so


Forget it soon? It's 'cause I know
That I'll forget, I'm crying so!


The day before April
Alone, alone,
I walked in the woods
And I sat on a stone.
I sat on a broad stone
And sang to the birds.
The tune was God's making,
But I made the words.

По-свойски с Грустью. Эдна Ст.-Винсент Миллей

Грусть ко мне по-свойски
В гости спешит:
Молоточком стукнет в двери -
Каждый день визит.
Обвыкаясь с Грустью,
Под ее рукой
Расцветают маргаритки
И растет левкой.
Грусть остановилась
У моей калитки -
Ей левкои по душе
Или маргаритки?
От нее не скрыться?
Ну и пусть.
Заходи, сестрица -
Здравствуй, Грусть!

Edna St. Vincent Milley
Kin To Sorrow

Am I kin to Sorrow,
That so oft
Falls the knocker of my dоor -
Neither loud nor soft,
But as long accustomed,
Under Sorrow's hand?
Marigolds around the step
And rosemary stand,
And then comes Sorrow -
And what does Sorrow care
For the rosemary
Or the marigolds there?
Am I kin to Sorrow?
Are we kin?
That so oft upon my door -
Oh, come in!

Любовь не все. Сонет ХХХ Эдна Ст.-Винсент Миллей

Любовь не всё: не пища, не вода,
Не крепкий сон, не кров над головой;
Не мачта среди бурных волн, когда
Теряешь силы плыть, едва живой.
Дышать ей вместо воздуха нельзя,
Ни вправить кость, ни жар унять в крови,
Но кто-то выбирает смерть в друзья,
Не принимая жизни без любви.
Кто знает, не пробьёт ли час такой
В один из чёрных безнадёжных дней,
Когда решусь купить себе покой
И тишину ценой любви твоей,
На хлеб сменяю память на торгу
Быть может. Только вряд ли я смогу.


Edna St. Vincent Millay

Sonnet XXX

Love is not all: it is not meat nor drink
Nor slumber nor a roof against the rain;
Nor yet a floating spar to men that sink
And rise and sink and rise and sink again;
Love can not fill the thickened lung with breath,
Nor clean the blood, nor set the fractured bone;
Yet many a man is making friends with death
Even as I speak, for lack of love alone.
It well may be that in a difficult hour,
Pinned down by pain and moaning for release,
Or nagged by want past resolution's power,
I might be driven to sell your love for peace,
Or trade the memory of this night for food.
It well may be. I do not think I would.

Не покоряйся тьме в полночный час... Дилан Томас

Не покоряйся тьме в полночный час,
На склоне дней пусть ярче будет пламя,
Сопротивляйся, чтобы свет не гас.

В конце пути мудрейшие из нас,
Хоть молнии не высекли словами,
Не покорятся тьме в полночный час.

А добрые хотят еще не раз
Украсить мир блестящими делами,
Сопротивляются, чтоб свет не гас.

И дерзкие, познавшие экстаз
Раскаявшихся грешников во храме
Не покорятся тьме в полночный час.

Суровые, сорвав завесу с глаз,
Вбирая радость жадными зрачками,
Сопротивляются, чтоб свет не гас.

Отец, еще курносой рано в пляс,
Ее с порога прогони пинками,
Не покоряйся тьме в полночный час,
Сопротивляйся, чтобы свет не гас!

Dylan Thomas

Do Not Go Gentle Into That Good Night

Do not go gentle into that good night,
Old age should burn and rave at close of day;
Rage, rage against the dying of the light.

Though wise men at their end know dark is right,
Because their words had forked no lightning they
Do not go gentle into that good night.

Good men, the last wave by, crying how bright
Their frail deeds might have danced in a green bay,
Rage, rage against the dying of the light.

Wild men who caught and sang the sun in flight,
And learn, too late, they grieved it on its way,
Do not go gentle into that good night.

Grave men, near death, who see with blinding sight
Blind eyes could blaze like meteors and be gay,
Rage, rage against the dying of the light.

And you, my father, there on that sad height,
Curse, bless, me now with your fierce tears, I pray.
Do not go gentle into that good night.
Rage, rage against the dying of the light.

Желтый цвет Природа тратит... 1045 Эмили Дикинсон

Желтый цвет Природа тратит
Бережней других -
Золотом в закатных красках
Алым густо, как румяна,
Желтого - чуть-чуть:
Так в любви боишься словом
Главное спугнуть.

Emily Dickinson

Nature rarer uses yellow
Than another hue;
Saves she all of that for sunsets, -
Prodigal of blue,
Spending scarlet like a woman,
Yellow she affords
Only scantly and selectly
Like a lover's words.

Не распрямившись, не поймешь... 1176 Эмили Дикинсон

Не распрямившись, не поймешь,
Насколько ты высок,
Но если чист, коснешься звезд,
Когда настанет срок.

Героям, просто и легко,
Мы стали бы равны,
Когда б из страха Высоты
Не горбили спины.


Emily Dickinson


We never know how high we are
Till we are asked to rise
And then if we are true to plan
Our statures touch the skies –

The Heroism we recite
Would be a normal thing
Did not ourselves the Cubits warp
For fear to be a King

Таверна. Эдна Ст.-Винсент Миллей

Открою я таверну
На горке где-нибудь,
Чтоб сероглазым людям
Присесть да отдохнуть.

Чего душе угодно
Найдется вдоволь тут
Всем людям сероглазым,
Что на гору взойдут.

Похрапывая, гости
Во сне увидят дом,
А я средь ночи встану
Глядеть за очагом.

Ах, верьте иль не верьте,
Но много лет тому
Влюбилась в серые глаза
Не знаю почему.

Edna St. Vincent Milley

I'll keep a little tavern
Below the high hill's crest,
Wherein all grey-eyed people
May seat them down and rest.

There shall be plants a-planty,
And mugs to melt the chill
Of all the grey-eyed people
Who happen up the hill.

There sound will sleep the traveller,
And dream his journy's end,
But I will rouse at midnight
The falling fire to tend.

Ay, 'tis a curious fancy -
But all the good I know
Was taught me out of two grey eyes
A long time ago.

В вершинах Леди алая... 74 Эмили Дикинсон

В вершинах Леди алая
Весь год секрет хранит.
В низинах Леди белая
На ложе лилий спит.
Прошлись метлою ветерки
По долам и холмам!
Хозяюшки, голубушки,
Кто в гости будет к нам?
По всей округе вести ждут,
Готовятся с утра -
И сад, и птица, и цветок -
Все чувствуют: пора!
Но как невозмутим пейзаж
И как улыбчив лес!
Как будто Воскресение
Не требует чудес.

Emily Dickinson

A Lady red - amid the Hill
Her annual secret keeps!
A Lady white, within the Field
In placid Lily sleeps!
The tidy Breezes, whith their Brooms
Sweep vale - and hill - and tree!
Prethee, My pretty Houswives!
Who may expected be?
The Neighbors do not yet suspect!
The Woods exchange a smile!
Orchard - and Buttercup - and Bird -
In such a little wile!
And yet, how still the Landscape stands!
How nonchalant the Hedge!
As if the "Ressurection"
Were nothing very strange!

Если станет полем... 729 Эмили Дикинсон

Если станет полем
Горная гряда,
Солнце усомнится,
Что оно - Звезда,
И Нарцисс на росы
Не поднимет глаз -
Изменюсь! Изверюсь!
Отрекусь - от Вас.

Emily Dickinson

Alter! When the Hills do -
Falter! When the Sun
Question if His Glory
Be the Perfect One -
Surfeit! When the Daffodil
Doth of the Dew -
Even as Herself - Sir -
I will - of You -

Решила я заставить свет... 540 Эмили Дикинсон

Решила я заставить свет
Признать мои права.
Я не Давид, но спору нет:
Храбрее раза в два.

Прицелилась, и с ног долой,
Зажав пращу в горсти...
Уж слишком Голиаф большой -
Мне надо подрасти.

Emily Dickinson

I took my Power in my Hand -
And went against the World -
'Twas not so much as David - had -
But I - was twice as bold -

I aimed my Pebble - but Myself
Was all the one that fell -
Was it Goliath - was too large -
Or was myself - too small?

Пернатая надежда 254 Эмили Дикинсон

Пернатая надежда
В душе свивает кров -
Звучит без края и конца
Мотив ее без слов -
И тем слышней, чем ветер злей,
Чем непроглядней мрак,
И птице, кажется, пред ним
Не выстоять никак.
Во льдах и на чужих морях
Хватало с ней тепла,
Она ж за песню у меня
Ни крошки не взяла.

Emily Dickinson

"Hope" is the thing with feathers -
That perches in the soul -
And sings the tune without the words -
And never stops - at all -
And sweetest - in the Gale - is heard -
And sore must be the storm -
That could abash the little Bird
That kept so many warm -
I've heard it in the chillest land -
And on the strangest Sea,
Yet, never, in Extremity
It asked a crumb - of Me.

Все превосходно. Шел Сильверстайн

"Все превосходно, но чуть-чуть не то" -
Так маленькая Мэри Хьюм заметила,
Оглядывая именинный стол,
Накрытый для нее на семилетие.
"У белой скатерти какой-то тусклый тон -
Все превосходно, но чуть-чуть не то."

"Все превосходно, но чуть-чуть не то" -
Сказала Мэри, девушка на выданье,
Когда за ней ухаживавший Том
Страдал от чувств, каких и свет не видывал.
"Не выйду замуж - может быть, потом.
Все превосходно, но чуть-чуть не то".

"Все превосходно, но чуть-чуть не то" -
Промолвила мисс Хьюм седоволосая,
Просматривая табельный листок
С экзаменационными вопросами,
И было угадать довольно просто
Печально предсказуемый итог:
Все превосходно, но чуть-чуть не то.

Когда ей было лет уже под сто,
Она скончалась, поскользнувшись на паркете,
И все, вздыхая, говорили, что
Таких достоинств нет на этом свете
И ей Эдем взаимно будет рад.
И вот душа стучит у райских врат
И слышит мелодичный баритон:
"Все превосходно, но чуть-чуть не то!"

Shel Silverstein
Almost Perfect

"Almost perfect... but not quite."
Those were the words of Mary Hume
At her seventh burthday party,
Looking 'round the ribbond room.
"This tablecloth is pink not white -
Almost perfect... but not quite."

"Almost perfect... but not quite."
Those were the words of grown-up Mary
Talking about her handsom beau,
The one she wasn't gonna marry.
"Squeezed me a bit too tight -
Almost perfect... but not quite."

"Almost perfect... but not quite."
Those were the words of ol' Miss Hume
Teaching in the seventh grade,
Grading papers in the gloom
Late at night up in her room.
"They never crossed their t's just right -
Almost perfect... but not quite."

Ninety-eight the day she died
Complanin' 'bout a spotless floor.
People shook their heads and sighed:
"Guess that she'll like heaven more."
Up went her soul on feathered wings,
Out of the door, up out of sight.
Another voice from heaven came:
"Almost perfect... but not quite."

Летние вечера. Поль Бурже

В закатный мирный час в небесной вышине
Вечерняя звезда, что огонек, дрожала,
И твой спокойный взгляд дарил улыбку мне,
Она твой ясный свет, казалось, отражала.

Мы медленно брели по саду напрямик,
Твоя рука нашла в моей руке опору;
Быть может, и тебе представилось на миг,
Как будто мы одни на свете в эту пору?

Мы сели на скамью под кроною зеленой,
И я, тебя обняв, из царства тишины
Задумчиво внимал, как город утомленный
Ворочался у стен обители весны.

И бледностью печаль тебе покрыла щеки,
Когда, перенесясь движением мечты
В закрытый для других нездешний край далекий,
Так близко от меня, глаза смежила ты.

Быть может, ты уйдешь, а я растрачу пламя
Сердечного костра, что для тебя пылал,
Но наши вечера всегда пребудут с нами,
Останутся в сердцах, как чистый идеал.

Ни страстный поцелуй, ни жаркие признанья,
Ни чувственный восторг в безумии ночей
Не смогут заслонить того воспоминанья,
Отнять бесценный дар у памяти твоей.

И снова ты пройдешь перед душевным взором,
Доверчиво тиха, по саду ввечеру
И улыбнешься мне из времени, в котором
Я полюбил тебя, как любит брат сестру.

Paul Bourget
Soirs d'Ete

Dans le ciel du couchant, delicat, tendre et clair,
Une etoile faisait trembler sa douce flamme,
Et tes yeux souriants et calmes avaient l'air
De laisser transparaitre et luire ta chere ame.

Dans ton petit jardin nous marchions pas a pas,
Et moi je savourais l'emotion profonde
De sentir sur mon bras s'abandonner ton bras.
Oh! dis! nous croyais-tu, comme moi, seuls au monde?

Nous nous sommes assis sous un arbse tranquille,
Et, la, je t'embrassais en silence et longtemps,
Tandis que j'ecoutais fremir la grande ville
Autour du frais enclos qu'embaumait le printemps.

Je ne sais quel chagrin t'avait un peu palie;
Et, me voyant ainsi triste et silencieux,
Tu te laissas gagner a ma melancolie,
Et comme pour dormir tu fermas tes deux yeux.

Tu pourra m'oublier, et je pourrai vers d'autres
Porter un coeur changeant qui t'appartint un jour,
Mais ce pur souvenir des soirs qui furent notres
Survivra dans nos coeurs a l'inconstant amour.

Plus que les baisers fous, plus que les nuits d'ivresse,
Plus que les mots brulants balbucies tout bas,
C'est la pure, l'intime et suave caresse
Qu'avec plus de regrets tu te rappelleras,

Comme je te verrai toujours dans ma pensee
Pencher sur mon epaule avec tant de douceur
Ta tete confiante, amicale et lassee
Ce soir ou je t'aimais comme on aime une soeur.

Ожидание. Франсуа Коппе

Огюсту Вакeри

Вдоль улицы дома до старого канала,
Где мачтовым судам привычно отдыхать;
В последнем, в час, когда и солнце не вставало,
Она в своем окне усядется опять.

Бескровное лицо несёт вдовства приметы,
И складки чертит грусть по выцветшим губам,
Но в светлые тона, как девочка, одета –
Пристал такой наряд шестнадцати годам.

Так много долгих дней глядит перед собою
От первого луча и до звезды ночной,
Терпения полна и тихого покоя,
Не отрывая глаз от синевы морской.

Ей видно, как звезда в лучах зари купалась,
Как солнце уплывёт в закатный край земли,
В то место, где вот-вот забрезжит белый парус,
Что некогда исчез, растаявший вдали.

Навек в ее душе надежда поселилась,
Что из далёких стран вернётся милый друг;
С тех пор, как он ушел, ничто не изменилось
Ни в сердце у неё, ни в комнате вокруг.

И добрые друзья, что к ней с визитом вхожи,
Когда бросают взгляд на платье из пике,
Девический корсаж, ботинки мягкой кожи,
Овальный медальон на шёлковом шнурке,

Легко б дались в обман невинностью картины,
Рисующей дитя, что дуется чуть-чуть,
Когда бы в волосах, как нити паутины,
Не крылась седина, чтоб исподволь сверкнуть.

Отсутствия печать легла на все предметы,
Которыми давно когда-то он владел:
Подзорная труба, часы его, а это
Старинный инструмент для корабельных дел.

Громоздкий инвентарь для тесноты каюты –
Забытые тома пылятся в тишине,
Из карабина им убит, и для уюта
Ужасный крокодил распластан на стене.

Безделицы, плоды отваги и азарта
Со всех концов земли наполнили весь дом,
А на стене в углу висит морская карта
Свидетелем беды, злорадным чужаком.

Где желтоватый фон чернеет рябью вставок,
Теченья и ветра вперегонки бегут,
Там непрерывный ряд приколотых булавок
Недолго отмечал проделанный маршрут.

Корабль шел на юг и миновал счастливо
Тропических штормов неукротимый шквал,
Но кончился пунктир на полпути к заливу,
Откуда ей моряк уже не написал.

Не пожалел трудов картограф безымянный –
Здесь метки и значки особенно черны:
Здесь пагубный союз волны и урагана
Воронку породил бездонной глубины.

Но взгляд её скользит по этой карте слепо,
А пальцы теребят гербарные листы –
Нездешней красоты изнеможённый слепок –
Он в Индии собрал прекрасные цветы.

И мысль её идёт уверенно и чётко
Дорогою морской, его ведущей к ней,
А то, во власти грёз, перебирает чётки
Из образов былых великолепных дней.

И погружаясь в сон, как засыпают дети,
Ей радостно встречать неповторимый миг,
Где золотой корабль плывёт в закатном свете
И моряки поют, завидев материк.


Francois Coppee

А Auguste Vacquerie

Au bout du vieux canal plein de mats, juste en face
De l’Ocean et dans la derniere maison,
Assise a sa fenetre, et quelque temps qu’il fasse,
Elle se tient, les yeux fixes sur l’horizon.

Bien qu’elle ait la paleur des eternels veuvages,
Sa robe est claire; et bien que les soucis pesants
Aient sur ses traits fletris exerce leurs ravages,
Ses vetements sont ceux des filles de seize ans.

Car depuis bien des jours, patiente vigie,
Des l’instant ou la mer bleuit dans le matin
Jusqu’a ce qu’elle soit par le couchant rougie,
Elle est assise la, regardant au lointain.

Chaque aurore elle voit une tardive etoile
S’eteindre, et chaque soir le soleil s’enfoncer
A cette place ou doit reparaitre la voile
Qu’elle vit la, jadis, palir et s’effacer.

Son coeur de fiancee, immuable et fidele,
Attend toujours, certain de l’espoir partage,
Loyal; et rien en elle, aussi bien qu’autour d’elle,
Depuis dix ans qu’il est parti, rien n’a change.

Les quelques doux vieillards qui lui rendent visite,
En la voyant avec ses bandeaux reguliers,
Son ruban mince ou pend sa medaille benite,
Son corsage a la vierge et ses petits souliers,

La croiraient une enfant ingenue et qui boude,
Si parfois ses doigts purs, ivoirins et tremblants,
Alors que sur sa main fievreuse elle s’accoude,
Ne livraient le secret des premiers cheveux blancs.

Partout le souvenir de l’absent se rencontre
En mille objets fanes et deja presque anciens:
Cette lunette en cuivre est a lui, cette montre
Est la sienne, et ces vieux instruments sont les siens.

Il a laisse, de peur d’encombrer sa cabine,
Ces gros livres poudreux dans leur oubli profond,
Et c’est lui qui tua d’un coup de carabine
Le monstrueux lezard qui s’etale au plafond.

Ces mille riens, decor naпf de la muraille,
Naguere, il les a tous apportes de tres loin.
Seule, comme un temoin inclement et qui raille,
Une carte navale est pendue en un coin;

Sur le tableau jaunatre, entre ses noires tringles,
Les vents et les courants se croisent a l’envi;
Et la succession des petites epingles
N’a pas marque longtemps le voyage suivi.

Elle conduit jusqu’a la ligne tropicale
Le navire vainqueur du flux et du reflux,
Puis cesse brusquement a la derniere escale,
Celle d’ou le marin, helas! n’ecrivit plus.

Et ce point justement ou sa trace s’arrete
Est celui qu’un burin savant fit le plus noir :
C’est l’obscur rendez-vous des flots oщ la tempete
Creuse un inexorable et profond entonnoir.

Mais elle ne voit pas le tableau redoutable
Et feuillette, l’esprit ailleurs, du bout des doigts,
Les planches d’un herbier йparses sur la table,
Fleurs pales qu’il cueillit aux Indes autrefois.

Jusqu’au soir sa pensйe extatique et sereine
Songe au chemin qu’il fait en mer pour revenir,
Ou parfois, йvoquant des jours meilleurs, egrene
Le chapelet mystique et doux du souvenir;

Et, quand sur l’Ocean la nuit met son mystere,
Calme et fermant les yeux, elle reve du chant
Des matelots joyeux d’apercevoir la terre,
Et d’un navire d’or dans le soleil couchant.

Чистилище. Франсуа Коппе

Я видел смерть свою во сне,
И властный голос рек, что надо
В миру опять родиться мне,
Чтоб душу искупить у ада.

– В лесу, холодным октябрем,
Где желтых листьев шум унылый,
Порхать ты станешь воробьем.
– На крыльях упорхну я к милой!

– Нет! Лучше одиноко стой
В обличье дуба под горою,
Пусть налетает ветер злой!
– Ее от бури я укрою.

– Что ж! Сердце, где любовь сильна,
Пусть камнем ляжет в мостовую.
– Стопой попрет меня она,
И всем я сердцем возликую!

– Безумец! Гневный голос рек,
И я внимал, дышать не смея:
Как прежде, будешь человек –
Живи, но нелюбимый ею!

Francois Coppee

J'ai fait ce reve. J'etais mort.
Une voix dit: – Ton ame impie
En un tres miserable fort.
Va revivre afin qu'elle expie.

Dans le bois qu'octobre jaunit
Et que le vent du nord flagelle.
Deviens le passereau sans nid.
– Merci. Je vais voler vers elle.

– Non! Sois plutot l'arbre isole
Et, dans l'ouragan qui s'irrite,
Tords ton feuillage echevele.
– Soit. Il se peut que je l'abrite.

– Alors, coeur plein d'amour humain,
Sois le caillou que broie et roule
Le chariot sur un grand chemin.
– Qu'importe? si son pied me foule.

– Insense, dit enfin la voix
Qui gronda pour cet anatheme,
Sois donc homme encore une fois
Et revis, mais sans qu'elle t'aime!

Сентябрьский бакалавриат 1271 Эмили Дикинсон

Сентябрьский бакалавриат
Включает в цикл наук
Сверчковый класс, вороний курс
И практикум разлук.

Нашепчет сердцу ветерок
О чем-то наугад,
Сменив его шутливый строй
На философский лад.


Emily Dickinson

September's Baccalaureate
A combination is
Of Crickets — Crows — and Retrospects
And a dissembling Breeze

That hints without assuming —
An Innuendo sear
That makes the Heart put up its Fun
And turn Philosopher.

Когда бы северный цветок... 180 Эмили Дикинсон

Когда бы северный цветок
Из Арктики своей,
Услышав зов иных широт,
Наметил курс южней –
В края вечнозеленые
Под светоносным небом,
Где птицы райские поют
На языке неведомом!
Допустим, он попал в Эдем
С роскошными садами –
А что же дальше? Не скажу –
Ответьте лучше сами!


Emily Dickinson

As if some little Arctic flower
Upon the polar hem –
Went wandering down the Latitudes
Until it puzzled came
To continents of summer –
To firmaments of sun –
To strange, bright crowds of flowers –
And birds, of foreign tongue!
I say, As if this little flower
To Eden, wandered in —
What then? Why nothing,
Only, your inference therefrom!

Ангелы 94 Эмили Дикинсон

Ангелы рассветным утром
В луговой росе видны:
Смех, движенье, воспаренье,
Как бутоновые сны.

Ангелов палящим полднем
Можно увидать в песках:
Скорбь, молчанье, воздыханье
Об увядших лепестках.

Emily Dickinson

Angels in the early morning
May be seen the dews among,
Stooping, plucking, smiling, flying:
Do the buds to them belong?

Angels when the sun is hottest
May be seen the sands among,
Stooping, plucking, sighing, flying;
Parched the flowers they bear along.

Снесло кораблик мой, снесло! 30 Эмили Дикинсон

Снесло кораблик мой, снесло!
И экипаж устал,
И в темноте не отыскать
Спасительный причал.

Слыхали здесь дурную весть –
Болтали шкипера:
Кораблик буре уступил,
Пошел ко дну вчера.

Но слушай, есть благая весть –
Так ангелы поют:
Кораблик ветру отдал грот,
И взвился в алый небосвод
Ликующий салют!


Emily Dickinson


Adrift! A little boat adrift!
And night is coming down!
Will no one guide a little boat
Unto the nearest town?

So Sailors say – on yesterday –
Just as the dusk was brown
One little boat gave up its strife
And gurgled down and down.

So angels say – on yesterday –
Just as the dawn was red
One little boat – o'erspent with gales –
Retrimmed its masts – redecked its sails –
And shot – exultant on!

Ее письмо. Роберт Сервис

Никак перо не удержу, не разбираю строчек –
Слепая, даром что в очках, да нужно дописать;
От горьких дум и сон нейдет в такую ночь, сыночек,
Едва узнал бы ты теперь свою старуху мать.
Давно ни сил, ни красоты – не то, что было прежде,
И обезножела совсем, и скрючило дугой,
Как есть развалина, сынок, но я живу в надежде
Покуда не призвал Господь, увидеться с тобой.

Когда ты в море уходил, в предгрозовые дали,
Чуть сердце не разорвалось, терзаясь как в аду;
Сказал, чтоб через год-другой тебя обратно ждали,
Но вот и жизнь уже прошла, а я все жду и жду.
Тебе, я знаю, нелегко, не сахар на чужбине,
Своих забот невпроворот на том краю земли,
Но мне-то каково одной, без весточки о сыне,
Пускай не сможешь навестить – хотя бы посули.

Приеду, мол, на этот год, уж то-то буду рада,
А и обманешь, не беда, коль дольше выйдет срок –
Я год счастливой проживу, а большего не надо,
Меня ведь тоже заждались, любимый мой сынок.
Ты все, что было у меня на свете дорогого,
Но коль надежду ты подашь, я примирюсь с судьбой
И у калитки стану ждать с молитвой, чтобы снова
Покуда не призвал Господь, увидеться с тобой.

Robert Service

Her Letter

"I'm taking pen in hand this night, and hard it is for me;
My poor old fingers tremble so, my hand is stiff and slow,
And even with my glasses on I'm troubled sore to see. . . .
You'd little know your mother, boy; you'd little, little know.
You mind how brisk and bright I was, how straight and trim and smart;
'Tis weariful I am the now, and bent and frail and grey.
I'm waiting at the road's end, lad; and all that's in my heart,
Is just to see my boy again before I'm called away."

Oh well I mind the sorry day you crossed the gurly sea;
'Twas like the heart was torn from me, a waeful wife was I.
You said that you'd be home again in two years, maybe three;
But nigh a score of years have gone, and still the years go by.
I know it's cruel hard for you, you've bairnies of your own;
I know the siller's hard to win, and folks have used you ill:
But oh, think of your mother, lad, that's waiting by her lone!
And even if you canna come – just write and say you will."

"Aye, even though there's little hope, just promise that you'll try.
It's weary, weary waiting, lad; just say you'll come next year.
I'm thinking there will be no `next'; I'm thinking soon I'll lie
With all the ones I've laid away . . . but oh, the hope will cheer!
You know you're all that's left to me, and we are seas apart;
But if you'll only say you'll come, then will I hope and pray.
I'm waiting by the grave-side, lad; and all that's in my heart
Is just to see my boy again before I'm called away."

Взгляд. Сара Тисдейл

Фил целовал меня весной,
А Робин – листопадом;
Но Колин не поцеловал,
Лишь задержался взглядом.

Забыла Фила я шутя,
А Робина – играя.
Но Колина влюбленный взгляд
Поныне вспоминаю.

Sara Teasdale
The Look

Strephon kissed me in the spring,
Robin in the fall,
But Colin only looked at me
And never kissed at all.

Strephon's kiss was lost in jest,
Robin's lost in play,
But the kiss in Colin's eyes
Haunts me night and day.

Ветер. Сара Тисдейл

Рыдает ветер над душой
Всю ночь под сводом синевы;
Неужто на земле покой
Лишь там, где вы?

А ветер сетует во мгле,
Что мир душе моей, увы,
Никто не даст на всей земле,
И даже вы.

Sara Teasdale

The Wind

A wind is blowing over my soul,
I hear it cry the whole night thro’ –
Is there no peace for me on earth
Except with you?

Alas, the wind has made me wise,
Over my naked soul it blew, –
There is no peace for me on earth
Even with you.

Не для меня. Сара Тисдейл

Апрельской ночью сумрак тих,
Укрыв цветенье дня;
Покой нисходит на других,
Не на меня.

В его груди цветет весна,
Несбыточно маня.
Любовь, что ночью всем дана,
Не для меня.

Sara Teasdale
But Not To Me

The April night is still and sweet
With flowers on every tree;
Peace comes to them on quiet feet,
But not to me.

My peace is hidden in his brest
Where I will never be,
Love comes to-night to all the reste,
But not to me.

Раскаяние мистера Дарлинга. Ереми Пшибора

Что ж ты сделал, мистер Дарлинг,
Как же ты, такой-сякой!
Отвернется, дурень старый,
От тебя весь род людской.

На кого ты руку поднял,
Чью криницу замутил!
Нет собаки благородней
И вернее не найти.

Блох не ловит, зря не лает,
Лишь в улыбке скалит пасть;
В лавке сдачу сосчитает,
Чтоб ни центу не пропасть.

Арарат душевной силы
И сердечного тепла:
Так детей твоих любила,
Что своих не завела.

Если б только предки знали
Преступления твои,
Из гробов они б восстали,
Чтоб воскликнуть хором: «Фи! -

С этим чистым нежным зверем
Поступить безбожно так
Мог бы только глупый мерин
И еще глупейший хряк!»

Мне покоя нет и часа
И прощенья тоже нет.
Ты совсем не любишь мяса –
Я принес тебе конфет...

Лишь бы только не заплакать,
Хоть обид не держишь ты.
Я твою целую лапу
И тебе дарю цветы.

"Питер Пен"


Jeremy Przybora

Cos ty zrobil, panie Darling?
Suki takiej szukac gdziez?
I przyniesie palto z pralni,
i telefon przyjmie tez.

W sklepie nikt jej nie nabierze –
dzieci nie wypusci z ryz.
I jest sliczna w pewnej mierze,
choc ma ciut wadliwy zgryz.

O, nieszczesny panie Darling!
Gdyby znali wyczyn twoj –
z grobow wstaliby umarli
i krzykneli chorem: „Fuj!”.

Tak zaplacic za Ararat
suczych cnot i czystosc lap –
moze tylko glupi baran –
albo jeszcze glupszy cap!

Niech cie, Darling, piorun jasny! –
za to twoje serce zle.
Miec nie chciala szczeniat wlasnych,
zeby nianczyc dzieci twe.

Wolisz, suko ma bezmiesna,
bukiet z jarzyn, zamiast mies –
a jam puscil lzy, przestepca,
przez firanki twoich rzes.

Pysku miekki, jedwabisty –
co w dotknieciu jest jak mech!
Psiej urodo odaliski,
ktora nie wie, co to grzech!

Ucaluje w skrusze wielkiej
wszystkie cztery lapy psu
i odszczekam me obelgi:
- Hau! Hau! Hau! Uu! Uu!

Не знаю, может и у вас... Роберт Льюис Стивенсон

Не знаю, может и у вас
Одна любовь в груди
К просторам, что хватает глаз,
И тем, что позади.

Переменить никто б не смог
Вселенной ни на миг -
Мельчайший камешек у ног
Звезде равновелик.

И жизни каждый день и час
Прославят в сотни уст
Поля, дороги и цветы,
И ежевичный куст.

Robert Louis Stevenson

I know not how it is with you -
I love the first and last,
The whole field of the present view,
The whole flow of the past.

One tittle of the things that are,
Nor you should change nor I -
One pebble in our path - one star
In all our heaven of sky.

Our lives, and every day and hour,
One symphony appear:
One road, one garden - every flower
And every bramble dear.

From Songs of Travel

Прокатный стан. Зарисовка. Вильям Купер

Всякий раз как прокатку проходят бруски
Чистопробного золота и серебра,
Их сминают немыслимой силы тиски
В механизме, не знающем зла и добра.

И чудовищной пыткою преображен,
Появляется слиток в обличье ином:
Словно нежною музыкой полнится он
И атласно сияет, и дышит теплом.

Молотком поколочен, он станет фольгой,
Не напрасно стерпев все мученья подряд:
Если горького зелья страшится больной,
Золоченой пилюлей его угостят.

О, Поэт, кто открыл переменам окно,
Чтобы воздух отчизны стал чист и здоров!
Знай, что ум твой и сердце претерпят равно
Боль ударов и бремя прокатных валков;

И родится, когда отстучат жернова
И, упав, молоток остановит замах,
Вдохновение, чьи золотые слова
Отзовутся в сердцах и заблещут в умах.

Но увы, рецептура леченья проста:
Позолота прикроет жестокую суть,
Ибо правда горька, пусть она и свята –
Без красивой обертки никак не сглотнуть.


William Cowper

The Flatting Mill. An Illustration

When a bar of pure silver or ingot of gold
Is sent to be flatted or wrought into length,
It is pass'd between cylinders often, and roll'd
In an engine of utmost mechanical strength.

Thus tortured and squeezed, at last it appears
Like a loose heap of ribbon, a glittering show,
Like music it tinkles and rings in your ears,
And warm'd by the pressure is all in a glow.

This process achiev'd, it is doom'd to sustain
The thump-after-thump of a gold-beater's mallet,
And at last is of service in sickness or pain
To cover a pill from a delicate palate.

Alas for the Poet, who dares undertake
To urge reformation of national ill!
His head and his heart are both likely to ache
With the double employment of mallet and mill.

If he wish to instruct, he must learn to delight,
Smooth, ductile, and even, his fancy must flow,
Must tinkle and glitter like gold to the sight,
And catch in its progress a sensible glow.

After all he must beat it as thin and as fine
As the leaf that enfolds what an invalid swallows,
For truth is unwelcome, however divine,
And unless you adorn it, a nausea follows.

Снежная пыль. Роберт Фрост

Вороньи крылья
В меня с лихвою
Морозной пылью
Тряхнули с хвои,

Мне настроенье
Спасая день мой,
Что скучно начат.


Robert Frost

Dust of Snow

The way a crow
Shook down on me
The dust of snow
From a hemlock tree

Has given my heart
A change of mood
And saved some part
Of a day I had rued.

Тень облака. Роберт Фрост

Своею ветреной рукой
Весна листала томик мой,
Хотелось ей любовных строк,
Которых я сложить не мог.

Откуда там явиться им?
Ее ответ неуловим,
Лишь тень упала на тетрадь,
Мол, и не думай отвлекать!


Robert Frost.

A Cloud Shadow.

A breeze discovered my open book
And began to flutter the leaves to look
For a poem there used to be on Spring.
I tried to tell her: "There's no such thing!"

For whom would a poem on Spring be by?
The breeze disdained to make reply,
And a cloud shadow crossed her face
For fear I would make her miss the place.

Я в домовине, как в дому... 1743 Эмили Дикинсон

Я в домовине, как в дому,
Натру до блеска пол
И к возвращенью твоему
Тебе накрою стол.

Я разолью по чашкам чай,
Гранитовый на вкус,
И как двоих ни разделяй,
Нет крепче смертных уз.


Emily Dickinson


The grave my little cottage is,
Where "Keeping house" for thee
I make my parlor orderly
And lay the marble tea.

For two divided, briefly,
A cycle, it may be,
Till everlasting life unite
In strong society.

Упала капелька дождя... 497 Эмили Дикинсон

Упала капелька дождя
На яблоневый цвет,
На черепицу – две других,
Полдюжины – на скат –

И следом – щекотать фронтон,
Спешить к морям – в ручье –
Жемчужины как на подбор –
Вот было бы колье!

Прибило на дороге пыль,
Чист птичий вокализ –
Скучающую лютню взял
Струящий радость бриз –

А солнце, шляпу приподняв,
Приветствует его –
И тут заря свернула флаг,
Покинув торжество.


Emily Dickinson


A Drop Fell on the Apple Tree –
Another – on the Roof –
A Half a Dozen kissed the Eaves –
And made the Gables laugh –

A few went out to help the Brook
That went to help the Sea –
Myself Conjectured were they Pearls –
What Necklace could be –

The Dust replaced, in Hoisted Roads –
The Birds jocoser sung –
The Sunshine threw his Hat away –
The Bushes – spangles flung –

The Breezes brought dejected Lutes –
And bathed them in the Glee –
Then Orient showed a single Flag,
And signed the Fete away –

Чтоб сотворить лужок... 1755 Эмили Дикинсон

Чтоб сотворить лужок, нужны пчела и клевера цветок,
Одна пчела, всего один цветок
И вдохновения глоток.
Довольно и наития простого
За неименьем остального.


Emily Dickinson


To make a prairie it takes a clover and one bee,
One clover, and a bee,
And revery.
The revery alone will do,
If bees are few.

Не нужно птице лестницы... 1574 Эмили Дикинсон

Не нужно птице лестницы –
Ей небеса оплот,
Без дирижерской палочки
Она себе поет.

А нам опора – Иисус,
Его Благую Весть
Стремится ангельская рать
До избранных донесть.


Emily Dickinson


No ladder needs the bird but skies
To situate its wings,
Nor any leader's grim baton
Arraigns it as it sings.

The implements of bliss are few –
As Jesus says of Him,
"Come unto me" the moiety
That wafts the cherubim.

Вот птица с ветки скок... 328 Эмили Дикинсон

Вот птица с ветки скок –
А я смотрю тайком –
В два счета кончен разговор
С несчастным червяком.

Потом она пила
Росу из лепестка,
Вспорхнула, пропустив вперед
Бегущего жука –

Головкою вертя,
Бросала быстрый взгляд –
Пугливы глазки-бусинки,
Из бархата наряд –

Сухую крошку в дар
С опаской приняла –
И взмыли в ласковый простор
Два легкие крыла –

Так весла в щедром серебре
Не оставляют след –
Так мотыльки из темноты
Плывут на яркий свет.


Emily Dickinson


A Bird came down the Walk –
He did not know I saw –
He bit an Angleworm in halves
And ate the fellow, raw,

And then he drank a Dew
From a convenient Grass,
And then hopped sidewise to the Wall
To let a Beetle pass –

He glanced with rapid eyes
That hurried all around—
They looked like frightened Beads, I thought –
He stirred his Velvet Head

Like one in danger, Cautious,
I offered him a Crumb,
And he unrolled his feathers
And rowed him softer home –

Than Oars divide the Ocean,
Too silver for a seam –
Or Butterflies, off Banks of Noon,
Leap, plashless as they swim.

Вокруг плескался летний зной... 1198 Эмили Дикинсон

Вокруг плескался летний зной,
И, дав простор мечтам,
Кораблик-щепка наугад
Пустился по волнам –

За капитана – Мотылек,
За лоцмана – Пчела,
За восхищенный экипаж –
Вселенная была!


Emily Dickinson


A soft Sea washed around the House,
A Sea of Summer Air,
And rose and fell the magic Planks,
That sailed without a care –

For Captain was the Butterfly,
For Helmsman was the Bee
And an entire Universe
For the delighted crew.

Той славной-славной лодочки... 107 Эмили Дикинсон

Той славной-славной лодочки
Не сыщется скромней,
Хоть гордый-гордый океан
Раскланивался с ней.

Но злой-презлой волне морской
Досталась на обед,
А белый-белый пароход
Не обернулся вслед.


Emily Dickinson


‘Twas such a little – little boat
That toddled down the bay!
‘Twas such a gallant – gallant sea
That beckoned it away!

‘Twas such a greedy, greedy wave
That licked it from the Coast –
Nor ever guessed the stately sails
My little craft was lost!

Тебе и снег, и розы... Роберт Льюис Стивенсон

Тебе и снег, и розы,
И золото кудрей –
Да преклонятся толпы
Пред светлостью твоей!
А той, чей смуглый облик
Храню в своих мечтах,
Белее снега – юбки
И роза – в волосах;

И краски горных речек –
Свежей не отыскать!
И чернь, и позолота,
Неистовость и гладь;
И золотом прольется
Из драгоценных сот
На плечи и колени
Ей вересковый мед.


Robert Louis Stevenson

To you, let snow and roses
And golden locks belong.
These are the world’s enslavers,
Let these delight the throng.
For her of duskier lustre
Whose favour still I wear,
The snow be in her kirtle,
The rose be in her hair!

The hue of highland rivers
Careering, full and cool,
From sable on to golden,
From rapid on to pool –
The hue of heather-honey,
The hue of honey-bees,
Shall tinge her golden shoulder,
Shall gild her tawny knees.

Когда б ты осенью пришел... 511 Эмили Дикинсон

Когда б ты осенью пришел,
Я прочь смахнула б лето –
С досадой, как сметают мух,
В рулон свернув газету.

Когда бы год мне встречи ждать,
Боясь со счета сбиться,
Свила бы месяцы в клубки –
В хозяйстве пригодится.

Когда же на столетья счет –
Лишь пальцев бы хватило,
Чтоб у Вселенной на краю
Я Вечность ощутила.

Когда бы знать, что смерти нет,
Что минем царство праха –
Тебе навстречу, сбросив жизнь,
Шагнула б я без страха.

Не знаю, скоро ли придешь,
Но ждать не перестала,
А Время – адова пчела –
Все в ход не пустит жало.


Emily Dickinson


If you were coming in the Fall,
I'd brush the Summer by
With half a smile and half a spurn,
As Houswives do a Fly.

If I could see you in a year,
I'd wind the months in balls,
And put them each in separate drawers,
For fear the numbers fuse –

If only Centuries, delayed,
I'd count them on my Hand,
Substracting, till my fingers dropped
Into Van Dieman's Land.

If certain, when this life was out –
That your's and mine should be –
I'd toss it yonder, like a Rind,
And take Eternity –

But now, uncertain on the length
Of this, that is between,
It goads me, like the Goblin Bee,
That will not state its sting.

Продайте мне улыбку, сэр... 1861 Эмили Дикинсон

Продайте мне улыбку, сэр –
В коллекции у вас
Есть неприметный экспонат –
Он будет в самый раз.
Другим – и ярче, и ясней,
И на любой каприз –
А мне без той одной – моей –
Никак не обойтись.

Моих брильянтовых колец
Примите чистый дар,
Рубинов пурпурную кровь,
Топазов звездный жар –
Возликовал бы ювелир!
Итак? Мой приговор?




I came to buy a smile – today –
But just a single smile –
The smallest one upon your face
Will suit me just as well –
The one that no one else would miss;
It shone so very small –
I'm pleading at the "counter" – Sir –
Could you aford to sell?

I've Diamonds – on my fingers!
You know what Diamonds are!
I've Rubies – like the Evening Blood –
And Topaz – like the star!
'Twould be "a Bargain" for a Jew!
Say – may I have it – Sir?

Волы. Томас Гарди

Полночь, сочельник. Не сводим глаз
С огня, что лижет поленья.
И кто-то из старших сказал: "Сейчас
Они преклоняют колени".

И будто бы въяве увидели мы
Животных вкруг яслей на сене.
Не знали сомнения наши умы:
Волы преклонили колени!

Красивей легенд я не слышал потом,
Проделав немалый путь,
И если в сочельник услышу: "Пойдем
На наших волов взглянуть,

В хлеву преклоненных, – туда, в те края,
Что помнят наш облик ребячий", –
Войду в теплый сумрак, надежду тая,
Что быть и не может иначе.


Thomas Hardy

The Oxen

Christmas Eve, and twelve of the clock.
“Now they are all on their knees,”
An elder said as we sat in a flock
By the embers in hearthside ease.

We pictured the meek mild creatures where
They dwelt in their strawy pen,
Nor did it occur to one of us there
To doubt they were kneeling then.

So fair a fancy few would weave
In these years! Yet, I feel,
If someone said on Christmas Eve,
“Come; see the oxen kneel

“In the lonely barton by yonder coomb
Our childhood used to know,”
I should go with him in the gloom,
Hoping it might be so.

Превратности любви. Роберт Льюис Стивенсон

Пока Любовь с Надеждой
Со мною держат путь,
Их песенка – улыбка,
Им рук не разомкнуть –
Да время расставаться
Придет когда-нибудь.

С Надеждою простившись,
Любовь замедлит ход,
Наигрывать на лютне
Тихонечко начнет;
Добавит Боль на флейте
Сентиментальных нот.

И с гордою осанкой,
Достойной королей,
Вступает Безразличье
На дудочке своей –
И песни нет прекрасней,
И нет ее грустней.


Robert Louis Stevenson.

Love's Vicissitudes

As Love and Hope together
Walk by me for a while,
Link-armed the ways they travel
For many a pleasant mile –
Link-armed and dumb they travel –
They sing not, but they smile.

Hope leaving, Love commences
To practise on the lute;
And as he sings and travels
With lingering, laggard foot,
Despair plays obligato
The sentimental flute.

Until in singing garments
Comes royally, at call –
Comes limber-hipped Indiff'rence
Free-stepping, straight and tall –
Comes singing and lamenting,
The sweetest pipe of all.

Рай для животины. Катерина Глуховская

Большой человек, всесильный, как Бог,
Во все времена животину берёг.
Вот говорит он, холя её:
– Ты пища, работник, богатство моё!
У той животины открытый взгляд:
Прямо в душу глаза глядят;
Не ждёт, не гадает про смерть свою,
А смотришь, умрёт – и уже в Раю.
Под ноги шкуру хозяин постлал,
Голову поднял, во гневе вскричал:
– Я во спасение лоб разбивай,
Тебе же за так пожалован Рай!
– А разве ты лучше, чем те котята,
Чья жизнь твоими колёсами смята?
Куда же, хозяин, тебе до бычка –
Окровавленного бочка?
Стоит человек, наблюдает картину
Райского сада для животины,
Что Господа просит у Райских ворот:
– Пусть и брат мой тоже войдет!

Перевод с белорусского


Кацярына Глухоуская

Жывёлiн Рай

Вялікі-вялікі, як Бог, чалавек,
Жывёлу сваю даглядае спрадвек,
У вочы глядзіць і выказвае ёй:
"Спажытак, маёмасьць і парабак мой".
А тая жывёла глядзіць у вочы,
Ня ведае сьмерці і ведаць ня хоча,
А нават калі пасьля памірае,
Глядзіш, а яна ўжо ў Раі.
Стаіць чалавек на зямлі, на скуры
І кажа туды ёй, зусім абураны:
"Мой Рай недасяжны, а твой - у дар?
Чаму гэта так, калі я гаспадар?"
Далёка табе, гаспадар, сягаці
Да зьбітага колам тваім кацяняці.
Куды ж, паночку, табе да бычка,
Лязом скрываўленага бачка?
Стаіць чалавек і далей назірае,
Як ходзіць жывёла па ўласным Раі,
Суму і просіць у Бога: "Хай
І сябар мой патрапляе ў Рай".

Сонет. Катерина Глуховская

А может быть и уходить не надо?
А быть всегда: как теплый хлеб, как свет,
Пора цветенья, время листопада,
Высокий незаконченный сонет.

Уйдешь, так в рай – я в пекло б не пустила –
Уж если уходить, так только в рай.
И коль мне горе душу ослепило,
Оставь меня среди пернатых стай:

Их крылья мне лицо овеют нежно,
И я тебя за ангела почту,
И верою, любовью и надеждой
Заполню неживую пустоту.

О, слепота, нежданная награда!
А может быть и уходить не надо?

Перевод с белорусского


Кацярына Глухоуская


А хочаш - заставайся назаўсёды!
Як цёплы пыл, як мягкі хлеб, як свет.
Так, можа быць, задумлена прыродай,
Як светлы незавершаны санет.

Сыходзь у Рай - я не пускаю ў пекла.
Калі сыходзіш, то сыходзь у Рай.
Але прашу: пакуль душа аслепла,
Пакінь яе сярод птушыных зграй.

Я буду слухаць шоргат крыл і верыць,
Што побач ты, што ты анёлам стаў.
І буду цалаваць чужое пер'е,
Нібыта ты мяне не пакідаў.

О, дзякуй слепаце з такой нагоды!
А хочаш - заставайся назаўсёды.


Любимый кот, приди ко мне на грудь,
Не бойся! Когти не помеха.
Позволь прохладным пальцам утонуть
В волне изысканного меха.

Твои глаза с косинкою смешной
Прекрасней яхонтов и лала;
Прильни к плечу мне чуткой головой,
Как я когда-то приникала

К тому плечу, что было до сих пор
Мне рай и царственное ложе
Под взглядом, посылающим укор
За то, что серьги ранят кожу.

Мне более не дорог этот взгляд,
Но ты, мой кот, утрата из утрат.

Я разлюбила

Я разлюбила. Верная примета:
Моя печаль тобою не полна.
В оттенки задержавшегося лета,
Ласкающего птиц, зверей, предметы
В морском краю, окрашена она.
Мгновенье, как тебя остановить?
Я отпускаю тоненькую нить.

Я разлюбила. Песенка допета.
Стирает беззаботная волна
Следы, что на песке остались где-то,
А здесь на мокрой гальке блики света,
На ней ничья дорожка не видна,
И следопыту нечего ловить.
Я отпускаю тоненькую нить.

Я разлюбила. Как ни странно это,
Беде не быть и рана не больна;
Не остановят вечный ход планеты,
Мне мир открыт – карету мне, карету!
Трудом, постом, молитвой дотемна
Я свой позор сумею искупить.
Я отпускаю тоненькую нить.

Лети с попутным ветром, старина,
Пора, пора! А дальше – тишина,
И память больше незачем хранить.
Я отпускаю тоненькую нить.

Буря. Огюст Лакоссад

Сломался с треском руль – теперь обречены...
Крик ужаса взлетел над рокотом волны.
Кружат обломки мачт в лихом водовороте,
Обрывки парусов в трепещущем полете,
И жуткий хруст бортов сквозь скрежет, свист и вой
Сердца сжимает вдруг рукою ледяной.

Рев бури. Альбатрос, скользя на крыльях белых,
Один смиряет гнев ветров осатанелых;
С последней из надежд, утративших оплот,
Угас кровавый диск под толщей темных вод.

Ликует ураган! Приковывая взгляды,
Вот высится, растет зловещая громада –
Да это Смерть сама! – из глубины морей
Восстала и спешит за жатвою своей.

Друзья заключены в прощальные объятья,
Здесь молятся, а там послышались проклятья,
И те, чей слабый дух безверием томим,
Бросаются в волну – в ней избавленье им.

Но кто сей пассажир, стоящий одиноко?
Он слушает, глядит, но мыслями далёко…
Блажен, кто духом тверд и чувствами высок
Пред бездною глухой, разверзнутой у ног!
Но вдвое тот блажен, кто в страшное мгновенье
Молитвою друзьям доставит утешенье.


Auguste Lacaussade
La Tempete

Rompu le gouvernail! L’equipage en rumeurs
Au bruit des elements va melant ses clameurs.
La voile est en lambeaux, la mer est dechainee;
Cables et mats brises sur la vague acharnee
Flottent. La pompe joue. On entend par moments
Dans les flancs du vaisseau d’horribles craquements.

L’air rugit. L’albatros au grand vol circulaire
Plane seul et des vents brave encor la colere.
Presage affreux! La-bas, comme un dernier espoir,
L’astre plonge et s’eteint sanglant dans le flot noir.

Et l’ouragan triomphe! Et voyez: menacante,
Une forme, du sein de la houle puissante,
Apparait! C’est la Mort! Sur les cretes de l’eau
Elle marche visible et va droit au vaisseau.

Des cris! Des pleurs! Ceux-ci, que l’epouvante enivre,
Roulent pames dans l’onde, et l’onde les delivre.
La, c’est un groupe d’amis plonge dans ses adieux.
Celui-ci prie et tombe en regardant les deux.

Quel est ce passager calme sous la tempete?
Que fait-il a l’ecart quand sa tombe s’apprete?
Il regarde, il ecoute, il reve... Heureux celui
Qui peut rever a l’heure ou tout sombre sous lui!
Mais plus heureux qui peut, des pleurs dans la paupiere,
Embrasser un ami, dire a Dieu sa priere!

Два корабля. Фрэнсис Брет Гарт

Я на гребне горы у распятья стоял
Над бескрайней морской синевой;
В дрейф ложился корабль в темных водах у скал,
Выходил из бухты другой.
Белокрылый фрегат держит курс на восход,
Реет по ветру флаг над кормой,
И, сложив паруса, в тесной гавани ждет
Корабль, что пришел за мной.

Добрый знак! Распахнулись врата облаков,
Золоченой сияя каймой,
И с отплывшего судна распев моряков
Ликованье вознес над волной;
Так во тьме Галилеи надеждой сиял
Легкий след под святою стопой;
Я по трапу взойду, лишь подаст мне сигнал
Корабль, что пришел за мной.


Francis Brett Harte

The Two Ships

As I stand by the cross on the lone mountain`s crest,
Looking over the ultimate sea,
In the gloom of the mountain a ship lies at rest,
And one sails away from the lea:
One spreads its white wings on a far-reaching track,
With pennant and sheet flowing free;
One hides in the shadow with sails laid aback,--
The ship that is waiting for me!

But lo! in the distance the clouds break away,
The Gate`s glowing portals I see;
And I hear from the outgoing ship in the bay
The song of the sailors in glee.
So I think of the luminous footprints that bore
The comfort o`er dark Galilee,
And wait for the signal to go to the shore,
To the ship that is waiting for me.

В тени плакучих ветел. Уильям Батлер Йейтс

В тени плакучих ветел любовь прошла - и нет.
В тени плакучих ветел ее жемчужный след.
«Люби, – она просила, – как лист весной растет»,
Но слишком был я молод, совет не слушал тот.

Когда мы с нею в поле стояли над рекой,
Любовь меня коснулась жемчужною рукой.
«Живи, – она просила, – как травы среди рос»,
Но слишком был я молод, а нынче полон слез.


William Butler Yeats

Down by the Salley Gardens

Down by the salley gardens my love and I did meet;
She passed the salley gardens with little snow-white feet.
She bid me take love easy, as the leaves grow on the tree;
But I, being young and foolish, with her would not agree.

In a field by the river my love and I did stand,
And on my leaning shoulder she laid her snow-white hand.
She bid me take life easy, as the grass grows on the weirs;
But I was young and foolish, and now am full of tears.

Песня лесного цветка. Уильям Блейк

Под лиственный шелест,
Под шум ветерка
Услышал я песню
Лесного цветка:

"В тиши, под землею
Я спал в темноте,
Вышептывал страхи,
Послушный мечте.

Открылся я свету,
Сиянию дня,
Но горькой насмешкой
Он встретил меня."


William Blake

The Wild Flower's song

As I wander'd the forest,
The green leaves among,
I heard a Wild Flower
Singing a song.

'I slept in the earth
In the silent night,
I murmur'd my fears
And I felt delight.

'In the morning I went,
As rosy as morn,
To seek for new joy;
But I met with scorn.'

Ода на смерть любимой кошки, утонувшей в сосуде с золотыми рыбками. Томас Грей

У вазы, чей хрустальный край
Изящно одарил Китай
Орнаментом цветов,
Селима, светлый мой кумир,
Пронизывала водный мир
Агатами зрачков.

Азартный хвост, изгиб спины,
Усы чистейшей белизны
И кисточки ушей,
И черепаховый окрас,
И живость изумрудных глаз –
Все совершенство в ней.

Она, не отрывая взгляд,
Следит, как за стеклом скользят
Два гения реки:
Они в кольчугах золотых
И тирским пурпуром у них
Играют плавники.

Был искус непреодолим –
И нос, и коготок за ним
Прельстился – и погиб!
Какая дева иль жена
Златым тельцом не прельщена

Как кошка – видом рыб?

Рассудок страсти подчинен,
Еще шажок, еще наклон
(Смеялся фатум злой)
И, упустив желанный приз,
Бедняжка, оступившись, вниз
Упала головой.

Семь раз, всплывая из пучин,
Звала на помощь, но дельфин
За нею не приплыл;
У фаворитов нет друзей:
Не поспешила Сьюзен к ней
И Том в отлучке был.

Увы! Судьба решила так:
Ее сгубил неверный шаг,
И дух речной не спас.
Красотки, ставлю вам на вид:
Не все то злато, что блестит
И ослепляет вас!


Thomas Gray

on the Death of a Favorite Cat
Drowned in a Tab of Gold Fishes

'Twas on a lofty vase's side,
Where China's gayest art had dy'd
The azure flow'rs that blow;
Demurest of the tabby kind,
The pensive Selima, reclin'd,
Gazed on the lake below.

Her conscious tail her joy declar'd;
The fair round face, the snowy beard,
The velvet of her paws,
Her coat, that with the tortoise vies,
Her ears of jet, and emerald eyes,
She saw: and purr'd applause.

Still had she gaz'd; but 'midst the tide
Two angel forms were seen to glide,
The Genii of the stream;
Their scaly armour's Tyrian hue
Thro' richest purple to the view
Betray'd a golden gleam.

The hapless Nymph with wonder saw:
A whisker first and then a claw,
With many an ardent wish,
She stretch'd in vain to reach the prize.
What female heart can gold despise?
What cat's averse to fish?

Presumptuous Maid! with looks intent
Again she stretch'd, again she bent,
Nor knew the gulf between.
(Malignant Fate sat by, and smil'd)
The slipp'ry verge her feet beguil'd,
She tumbled headlong in.

Eight times emerging from the flood
She mew'd to ev'ry wat'ry god,
Some speedy aid to send.
No Dolphin came, no Nereid stirr'd;
Nor cruel Tom, nor Susan heard.
A Fav'rite has no friend!

From hence, ye Beauties, undeceiv'd,
Know, one false step is ne'er retriev'd,
And be with caution bold.
Not all that tempts your wand'ring eyes
And heedless hearts is lawful prize,
Nor all, that glisters, gold.

Репей в подол впился... 229 Эмили Дикинсон

Репей в подол впился –
Его винить –
Вперед не смей
Вступать – в репей!

К подошве липнет грязь –
Ох, не убереглась! –
У нечистот всего забот:
Грязней –
Марать людей!

Гнус – хоть из кожи вон –
Не суетится слон:
Ему видней!




A Burdock - clawed my Gown –
Not Burdock's – blame –
But mine –
Who went too near
The Burdock' Den –

A Bog - affronts my shoe –
What else have Bogs – to do –
The only Trade they know –
The splashing Men!
Ah, pity – then!

'Tis Minnows can despise!
The Elephant's calm eyes
Look further on!

После меня. Томас Гарди

Когда время звякнет щеколдой, прерывая мой бренный постой,
И всплеснет молодою листвой, словно крыльями, май-шелкопряд,
Может быть, скажут соседи: «Он был человек простой,
Но такие вещи всегда замечал, говорят».

Если этому статься в сумерках летнего дня,
Когда в ломаный ветром терновник ястреб скользнет сквозь тьму
В мановение ока – прохожий подумает про меня:
"Видно, эта картина не раз открывалась ему».

Если в бархатный тёплый мрак окунусь, различимый едва,
И поплыву над травой, где ёж семенит по делам,
Кто-то вздохнет: «Он хотел, чтоб такие невинные существа
Не попадали в беду, а теперь вот ушел и сам»…

Если, услышав, что я наконец успокоился, кто-то сойдет
с крыльца,
И устремится взглядом к созвездиям зимних небес, –
Станет ли внятна тем, кто уже никогда моего не увидит лица,
Мысль: «Он был из немногих, кто верил в реальность чудес»?

И скажет ли кто – когда отзвонит мой колокол песню без слов,
И бриз на его переливы наложит молчанья печать,
Чтоб им вознестись малиново в музыке новых колоколов:
«Он сейчас не услышит, но такое умел замечать»?

Thomas Hardy

When the Present has latched its postern behind my tremulous stay,
And the May month flaps its glad green leaves like wings,
Delicate-filmed as new-spun silk, will the neighbours say,
“He was a man who used to notice such things”?

If it be in the dusk when, like an eyelid’s soundless blink,
The dewfall-hawk comes crossing the shades to alight
Upon the wind-warped upland thorn, a gazer may think,
“To him this must have been a familiar sight.”

If I pass during some nocturnal blackness, mothy and warm,
When the hedgehog travels furtively over the lawn,
One may say, “He strove that such innocent creatures should
come to no harm,
But he could do little for them; and now he is gone.”

If, when hearing that I have been stilled at last, they stand at
the door,
Watching the full-starred heavens that winter sees,
Will this thought rise on those who will meet my face no more,
“He was one who had an eye for such mysteries”?

And will any say when my bell of quittance is heard in the gloom,
And a crossing breeze cuts a pause in its outrollings,
Till they rise again, as they were a new bell’s boom,
“He hears it not now, but used to notice such things?”

Любимый, ты ль?.. Томас Гарди

– Любимый, ты ль могилу мне
Рыхлишь, чтоб руте цвесть?
– Нет, он недолго горевал:
Приданое большое взял,
Тебя ж теперь – он так сказал –
Не ранит эта весть.

– Но кто рыхлит могилу мне –
Мои отец и мать?
– Они сюда забыли путь:
Тебя слезами не вернуть,
К чему напрасно спину гнуть
Да цветики сажать!

– Пришла ль соперница ко мне
Со злою ворожбой?
– Ты удалилась в мир теней
И стала безразлична ей –
С живыми ей куда важней
Тягаться – не с тобой.

– Но кто же ты? Откройся мне,
Кто землю здесь вскопал?
– Я твой любимец, песик твой,
А больше – ни души живой,
Надеюсь, я своей возней
Не слишком помешал?

– Ах, совестно не вспомнить мне –
Попала я впросак…
Подумать: к нашему стыду
Едва ли я в людском роду
Примеры верности найду,
Достойные собак!

– Я косточку, что дали мне,
Зарыл, чтоб после съесть:
Беда, когда сведет живот, –
А тут запас укромный ждет.
Но позабыл я от забот,
Что ты почила здесь.


Thomas Hardy

From "Satires of Circumstances.
Lyrics and Reveries"

"Ah, are you digging on my grave
My beloved one? – planting rue?"
– "No: yesterday he went to wed
One of the brightest wealth has bred.
'It cannot hurt her now', he said,
'That I should not be true.'"

"Then who is digging on my grave?
My nearest, dearest kin?"
– "Ah, no: they sit and think, 'What use!
What good will planting flowers produce?
No tendance of her mound can loose
Her spirit from Death's gin.”

"But someone digs upon my grave?
My enemy? – prodding sly?"
– "Nay: when she heard you had passed the Gate
That shuts on all flesh soon or late,
She thought you no more worth her hate,
And cares not where you lie."

"Then, who is digging on my grave?
Say – since I have not guessed!"
– "O it is I, my mistress dear,
Your little dog, who still lives near,
And much I hope my movements here
Have not disturbed your rest?"

"Ah, yes! You dig upon my grave...
Why flashed it not on me
That one true heart was left behind!
What feeling do we ever find
To equal among human kind
A dog's fidelity!"

"Mistress, I dug upon your grave
To bury a bone, in case
I should be hungry near this spot
When passing on my daily trot.
I am sorry, but I quite forgot
It was your resting-place."

Дрозд в сумерках. Томас Гарди

Калитка открывалась в муть
И морок ледяной,
Ослепший день желал уснуть,
Спеленутый зимой;
Переплетеньем лирных струн
Чертили ветви мглу,
И торопился стар и юн
К себе домой, к теплу.

Казалось, мертвый век ничком
Лежит, не погребен,
Укрытый облачным шатром
Под ветра скорбный стон,
Зачатий и рождений ход
В плену небытия,
И все, что дышит и живет,
Бесчувственно, как я.

Но дивным откровеньем вдруг
Из черноты теней
Взлетела песнь, и каждый звук
Был счастья полон в ней –
То сухопарый старый дрозд,
Чьи перья ветер рвал,
Во тьму, во весь свой малый рост,
Сердечность изливал.

Казалось, не было причин
Прийти в такой экстаз
От вида сумрачных картин,
Не радующих глаз –
Должно быть, возносясь во тьму,
Дрожала в вышине
Надежда, внятная ему,
Неведомая мне.


Thomas Hardy
The Darkling Thrush

I leant upon a coppice gate
When Frost was spectre-gray,
And Winter's dregs made desolate
The weakening eye of day.
The tangled bine-stems scored the sky
Like strings of broken lyres,
And all mankind that haunted nigh
Had sought their household fires.

The land's sharp features seemed to be
The Century's corpse outleant,
His crypt the cloudy canopy,
The wind his death-lament.
The ancient pulse of germ and birth
Was shrunken hard and dry,
And every spirit upon earth
seemed fervourless as I.

At once a voice arose among
The bleak twigs overhead
In a full-hearted evensong
Of joy illimited;
An aged thrush, frail, gaunt, and small,
In blast-beruffled plume,
Had chosen thus to fling his soul
Upon the growing gloom.

So little cause for carolings
Of such ecstatic sound
Was written on terrestrial things
Afar or nigh around,
That I could think there trembled through
His happy good-night air
Some blessed Hope, whereof he knew
And I was unaware.

Я потеряла мир вчера... 181 Эмили Дикинсон

Я потеряла мир вчера!
Никто не находил?
Приметы: звездный ореол,
Парад ночных светил.

Не соблазнится им богач -
Находка не в цене.
Я умоляю Вас вернуть
Мой мир бесценный - мне!


Emily Dickinson

I lost a World – the other day!
Has Anybody found?
You’ll know it by the Row of Stars
Around its forehead bound.

A Rich man – might not notice it –
Yet – to my frugal Eye,
Of more Esteem than Ducats –
Oh find it – Sir – for me!

Аметист 245 Эмили Дикинсон

Случилось мне, любуясь камнем,
Вздремнуть слегка.
Ни облачка тем летним полднем,
Ни ветерка.

Беспечные, разжались пальцы -
Исчез, как сон...
Лишь аметистовую память
Оставил он.


Emily Dickinson

I held a jewel in my fingers
And went to sleep.
The day was warm, and winds were prosy;
I said, "Twill keep".

I woke – and chid my honest fingers,–
The Gem was gone;
And now, an Amethyst remembrance
Is all I own.

Не я за Ней, но Смерть за мной... 712 Эмили Дикинсон

Не я за Ней, но Смерть за мной
Прислала экипаж –
Мы сели; Вечность – около –
Незримый спутник наш.

Смерть не торопит – груз трудов
Оставлю за спиной
Я добровольно – уступив
Галантности такой.

Мы школьный двор проехали,
Где шумный хоровод –
В полях цветы смотрели вслед –
Проехали закат –

Точнее – он прошел насквозь –
И росный пал озноб
На грудь под тонкой кисеёй –
И непокрытый лоб.

Но вот и Постоялый Двор –
Чернеется холмом –
До самой крыши в землю врос
Нас поджидавший Дом –

И в первый раз – через века,
Что быстротечней дней,
Я поняла: в Бессмертие
Направлен взгляд коней!


Emily Dickinson


Because I could not stop for Death –
He kindly stopped for me –
The Carriage held but just Ourselves –
And Immortality.

We slowly drove – He knew no haste
And I had put away
My labor and my leisure too,
For His Civility –

We passed the School, where Children strove
At Recess – in the Ring –
We passed the Fields of Gazing Grain –
We passed the Setting Sun –

Or rather – He passed us –
The Dews drew quivering and chill –
For only Gossamer, my Gown –
My Tippet – only Tulle –

We paused before a House that seemed
A Swelling of the Ground –
The Roof was scarcely visible –
The Cornice – in the Ground –

Since then – 'tis Centuries – and yet
Feels shorter than the Day
I first surmised the Horses' Heads
Were toward Eternity –

Мамаша Саван Шерстяной. Редьярд Киплинг

Мамаша Саван Шерстяной уж год лежит в земле.
А слышно: добрый хмель созрел в ее родном селе,
И говорит она: "Пойду, да навещу парней
И всех, с кем собирала хмель в расцвете прежних дней!"

Господи Всевышний,
К работе мы привычны, Лорд!
К работе мы привычны, Лорд!
А здесь лежать темно мне, Милорд!
А здесь мне лежать темно!

И Саван Шерстяной расправила костяк
И прочь с погоста подалась, на бег сменяя шаг.
А встретив пастора, она отвесила поклон:
"Не бойтесь, я всего лишь тень!" – услышал голос он.

Была сентябрьская теплынь и воздух хмелем пах,
И сборщики работали с чулками на руках.
Все были ей знакомые, и не было чужих –
Мамаша Саван Шерстяной благословила их.

Мамаша видит дочерей и рядышком – внучат,
Она любовно холит их, когда они кричат;
Все в новом, а не в ношеном, у всех здоровый вид –
Она над ними знамение крестное творит.

Мамаша Саван Шерстяной трудилась день-деньской,
А как стемнело, сборщики отправились домой,
Зажгли огни и начали готовиться ко сну,
Мамашу Саван Шерстяной оставили одну.

И Саван Шерстяной расправила костяк,
Назад к погосту подалась, на бег сменяя шаг;
И тень ее нашла приют среди других могил…
И вам Господь укажет путь, когда не станет сил!

Боже Благодатный,
Впусти меня обратно, Лорд!
Впусти меня обратно, Лорд!
Ты знаешь, где будет мне лучше, Милорд!
Где лучше в ненастье спастись!


Rudiard Kipling
Old Mother Laidinwool
Enlarged from "Old Song"

Old Mother Laidinwool had nigh twelve months been dead.
She heard the hops was doing well, an' so popped up her head
For said she: "The lads I've picked with when I was young and fair,
They're bound to be at hopping and I'm bound to meet 'em there!"

Let me up and go
Back to the work I know, Lord!
Back to the work I know, Lord!
For it is dark where I lie down, My Lord!
An' it's dark where I lie down!

Old Mother Laidinwool, she give her bones a shake,
An' trotted down the churchyard-path as fast as she could make.
She met the Parson walking, but she says to him, says she: --
"Oh, don't let no one trouble for a poor old ghost like me!"

'Twas all a warm September an' the hops had flourished grand.
She saw the folks get into 'em with stockin's on their hands --
An' none of 'em was foreigners but all which she had known,
And old Mother Laidinwool she blessed 'em every one.

She saw her daughters picking an' their children them-beside,
An' she mowed among the babies an' she stilled 'em when they cried.
She saw their clothes was bought, not begged, an' they was clean an' fat,
An' old Mother Laidinwool she thanked the Lord for that.

Old Mother Laidinwool she waited on all day
Until it come too dark to see an' people went away --
Until it was too dark to see an' lights began to show,
An' old Mother Laidinwool she hadn't where to go.

Old Mother Laidinwool she give her bones a shake
An 'trotted back to churchyard-mould as fast as she could make.
She went where she was bidden to an' there laid down her ghost,...
An' the Lord have mercy on you in the Day you need it most!

Let me in again,
Out of the wet an' rain, Lord!
Out of the wet an' rain, Lord!
For it's best as You shall say, My Lord!
An' it's best as You shall say!

Игра в четыре руки. Франсуа Коппе

Гостиная выходит в сад,
Где темнолиственные кроны
Сомкнувшись аркою, шумят,
Купая в сумраке газоны.

А если не смотреть в окно,
Меняя направленье взгляда,
В зеркальной раме все равно
Увидишь отраженье сада.

И мне не скучно в тишине
Садами любоваться снова
То в зеркале, а то в окне –
И каждый – копия другого.

И в продолжение игры,
Прелестной наградив картиной,
К роялю сели две сестры,
И Моцарт зазвучал в гостиной.

Серьезен вид и профиль строг
У озорниц и хохотушек;
Две пары золотых серег –
Две пары аккуратных ушек.

Как сад, что в зеркале возник,
Одна другую повторяет:
Две розы в волосах у них,
Две розы на губах играют.

Не слуху – зренью потакать,
Пока опущены ресницы,
На палиссандровую гладь
Я подхожу облокотиться.


Francois Coppe

Morceau a Quatre Mains

Le salon s'ouvre sur le parc
Ou les grands arbres, d'un vert sombre,
Unissent leurs rameaux en arc
Sur les gazons qu'ils baignent d'ombre.

Si je me retourne soudain
Dans le fauteuil ou j'ai pris place,
Je revois encor le jardin
Qui se reflete dans la glace ;

Et je goute l'amusement
D'avoir, a gauche comme a droite,
Deux parcs, pareils absolument,
Dans la porte et la glace etroite.

Par un jeu charmant du hasard,
Les deux jeunes soeurs, tres exquises,
Pour jouer un peu de Mozart,
Au piano se sont assises.

Comme les deux parcs du decor,
Elles sont tout a fait pareilles ;
Les quatre memes bijoux d'or
Scintillent a leurs quatre oreilles.

J'examine autant que je veux,
Grace aux yeux baisses sur les touches,
La meme fleur sur leurs cheveux,
La meme fleur sur leurs deux bouches ;

Et parfois, pour mieux regarder,
Beaucoup plus que pour mieux entendre,
Je me leve et viens m'accouder
Au piano de palissandre.

Передышка. Франсуа Коппе

Передохнём теперь. Постой,
Не отдаляйся. Я хочу
Смотреть на локон золотой,
Бессильно никнущий к плечу.

Молчи. Нет надобы в словах.
Красноречивее стократ
Улыбка на твоих губах
И благодарный тихий взгляд.

Надолго ль сохранится там,
В бездонной тьме влюбленных глаз,
Подобно срезанным цветам
Неслышно вянущий экстаз?

А я слежу игру теней
И бликов света на стене.
И все спокойней, все ровней
Твое дыхание во сне.


Francois Coppee

La Treve

La fatigue nous desenlace.
Reste ainsi, mignonne. Je veux
Voir reposer ta tete lasse
Sur l’or epais de tes cheveux.

Tais-toi. Ce que tu pourrais dire
Sur le bonheur que tu ressens
Jamais ne vaudrait ce sourire
Charge d’aveux reconnaissants.

Sous tes paupieres abaissees
Cherche plutot a retenir,
Pour en parfumer tes pensees,
L’extase qui vient de finir.

Et pendant ton doux reve, amie,
Accoude parmi les coussins,
Je regarderai l’accalmie
Vaincre l’orage de tes seins.

Кот. Шарль Бодлер

Любимый кот, приди на грудь ко мне,
Но когти выпускать не надо;
Я утону в холодной глубине
Агатово-стального взгляда.

Когда ласкаю я загривок твой
И эластическое тело,
Вбираю пальцами восторг живой
И электрические стрелы.

И женщина в мечты мои войдет,
Ее глаза с твоими схожи –
Глубокий взгляд и леденит, и жжет,

И от чудесной смуглой кожи,
Как будто медленный опасный яд,
Исходит тонкий аромат.


Charles Baudelaire

Le Chat

Viens, mon beau chat, sur mon coeur amoureux;
Retiens les griffes de ta patte,
Et laisse-moi plonger dans tes beaux yeux
Meles de metal et d’agate.

Lorsque mes doigts caressent a loisir
Ta tete et ton dos elastique,
Et que ma main s’enivre du plaisir
De palper ton corps electrique,

Je vois ma femme en esprit; son regard,
Comme le tien, aimable bete,
Profond et froid, coupe et fend comme un dard,

Et des pieds jusques a la tete,
Un air subtil, un dangereux parfum
Nagent autour de son corps brun.

Той, что слишком весела. Шарль Бодлер

Твой вид, твой жест прекрасней всех
Изысканных красот природы.
Как ветер в ясную погоду,
В чертах твоих играет смех.

Тобой неузнанный прохожий
Застынет, ослепленный вдруг
Здоровой статью плеч и рук,
Сиянием атласной кожи.

Неукротимые тона
Твоих игривых туалетов
На бал цветов зовут поэтов,
В объятья чувственного сна.

О, красочная пляска платья,
Безумная, как ты сама,
Меня сводящая с ума –
Люблю тебя и шлю проклятья!

Когда сквозь буйный вешний сад
Влачу привычное бессилье,
Лучи, в веселом изобилье,
Насмешкой дерзкою язвят.

И сердце полыхает местью
Весне и зелени, пока
На ломкой кротости цветка
Не вымещу свое бесчестье.

Наступит час – взойдет звезда,
Давая знак усладам томным;
К твоим сокровищам нескромным
Я тайно подберусь тогда,

Чтоб утолиться плотью белой,
Чтоб кровью окропилась грудь,
Чтоб нож карающий воткнуть
В твое уступчивое тело.

Благословенная пора!
Чрез уст немое совершенство
Вкушу я новое блаженство,
Свой яд излив тебе, сестра!


Charles Baudelaire

A Celle Qui Est Trop Gaie

Ta tete, ton geste, ton air
Sont beaux comme un beau paysage;
Le rire joue en ton visage
Comme un vent frais dans un ciel clair.

Le passant chagrin que tu froles
Est ebloui par la sante
Qui jaillit comme une clarte
De tes bras et de tes epaules.

Les retentissantes couleurs
Dont tu parsemes tes toilettes
Jettent dans l’esprit des poetes
L’image d’un ballet de fleurs.

Ces robes folles sont l’embleme
De ton esprit bariole;
Folle dont je suis affole,
Je te hais autant que je t’aime!

Quelquefois dans un beau jardin,
Ou je trainais mon atonie,
J’ai senti comme une ironie
Le soleil dechirer mon sein;

Et le printemps et la verdure
Ont tant humilie mon coeur
Que j’ai puni sur une fleur
L’insolence de la nature.

Ainsi, je voudrais, une nuit,
Quand l’heure des voluptes sonne,
Vers les tresors de ta personne
Comme un lache ramper sans bruit,

Pour chatier ta chair joyeuse,
Pour meurtrir ton sein pardonne,
Et faire a ton flanc etonne
Une blessure large et creuse,

Et, vertigineuse douceur!
A travers ces levres nouvelles,
Plus eclatantes et plus belles,
T’infuser mon venin, ma soeur!

Вино старьевщиков. Шарль Бодлер

Когда кровавит тьму фонарь в проулке сонном,
А ветер пламя бьет, бренча стеклом плафонным,
И грязный лабиринт утробы городской
Уже перебродил закваскою людской,

Старьевщик в шаткий шаг вплетает пируэты,
Не замечая стен, как, впрочем, все поэты,
И начисто забыв старье и тряпки, он,
Свершениям открыт и к славе устремлен.

В устах его закон и справедлив, и светел,
Он пригвоздил порок, униженных приветил,
И под шатром небес, раскинутым над ним,
Он горд и упоен величием своим.

Да, им, кто изнурен осточертевшим бытом,
Измученным трудом и старостью разбитым,
Кого для жалких корч под серый сумрак крыш
Обильно изблевал огромнейший Париж,

Плестись к себе домой под винными парами,
В сраженьях поседев, с попутными друзьями,
Повесивши усы, как полинялый флаг.
Но греет душу им, рассеивая мрак,

Штандартов и цветов, и триумфальных арок
Торжественный мираж, желанный всем подарок –
Восторги, фейерверк, литавры, крики, смех –
И слава, и любовь там опьяняют всех!

Так в человечий мир, безрадостный и косный,
Вливает свет вино – Пактол золотоносный,
Чтоб, глотками пропойц дары свои хваля,
Могуществом затмить любого короля.

О проклятых скорбя, терзаемых тоскою,
Господь нам сон послал сочувственной рукою,
А Человек к нему прибавил в свой черед
Священное Вино – солнцерожденный плод.


Charles Baudelaire

Le Vin Des Chiffonniers

Souvent, a la clarte rouge d'un reverbere
Dont le vent bat la flamme et tourmente le verre,
Au coeur d'un vieux faubourg, labyrinthe fangeux
Ou l'humanite grouille en ferments orageux,

On voit un chiffonnier qui vient, hochant la tete
Butant, et se cognant aux murs comme un poete,
Et sans prendre souci des mouchards, ses sujets,
Epanche tout son coeur en glorieux projets.

Il prete des serments, dicte des lois sublimes,
Terrasse les mechants, releve les victimes,
Et sous le firmament comme un dais suspendu
S'enivre des splendeurs de sa propre vertu.

Oui, ces gens harceles de chagrins de menage,
Moulus par le travail et tourmentes par l'age,
Ereintes et pliant sous un tas de debris,
Vomissement confus de l'enorme Paris,

Reviennent, parfumes d'une odeur de futailles,
Suivis de compagnons, blanchis dans les batailles
Dont la moustache pend comme les vieux drapeaux.
Les bannieres, les fleurs et les arcs triomphaux

Se dressent devant eux, solennelle magie!
Et dans l'etourdissante et lumineuse orgie
Des clairons, du soleil, des cris et du tambour,
Ils apportent la gloire au peuple ivre d'amour!

C'est ainsi qu'a travers l'Humanite frivole
Le vin roule de l'or, eblouissant Pactole;
Par le gosier de l'homme il chante ses exploits
Et regne par ses dons ainsi que les vrais rois.

Pour noyer la rancoeur et bercer l'indolence
De tous ces vieux maudits qui meurent en silence,
Dieu, touche de remords, avait fait le sommeil;
L'Homme ajouta le Vin, fils sacre du Soleil!

Вино нелюдима. Шарль Бодлер

Особый долгий взгляд какой-нибудь гетеры,
Как бледный лунный луч струящийся, когда 
В прохладную купель дрожащего пруда
Светило снизойдет из поднебесной сферы;

Последнее экю меж пальцев игрока;
Бесстыдный поцелуй поджарой Аделины;
Тревожащий мотив мелодии старинной,
Как чей-то скорбный крик, как зов издалека, –

Не стоит это все, о добрая бутылка,
Твоих глубоких недр – их воспевает пылко
Твой преданный поэт, вкушающий бальзам;

В него ты жизнь вдохнешь, надежду, утешенье
И гордость – бедняков простое украшенье,
Что делает людей подобными Богам!


Charles Baudelaire

Le Vin Du Solitaire

Le regard singulier d'une femme galante
Qui se glisse vers nous comme le rayon blanc
Que la lune onduleuse envoie au lac tremblant,
Quand elle y veut baigner sa beaute nonchalante;

Le dernier sac d'ecus dans les doigts d'un joueur;
Un baiser libertin de la maigre Adeline;
Les sons d'une musique enervante et caline,
Semblable au cri lointain de l'humaine douleur,

Tout cela ne vaut pas, o bouteille profonde,
Les baumes penetrants que ta panse feconde
Garde au coeur altere du poete pieux;

Tu lui verses l'espoir, la jeunesse et la vie,
– Et l'orgueil, ce tresor de toute gueuserie,
Qui nous rend triomphants et semblables aux Dieux!

Мы умираем налегке... 1026 Эмили Дикинсон

Мы умираем налегке –
Нам только и нужны:
Стакан воды, цветочный лик
На белизне стены,

Взмах веера, печаль друзей
И угадать ответ,
Что для кого-то небеса
Без нас утратят цвет.


Emily Dickinson


The Dying needs but little, Dear,
A Glass of Water's all,
A Flower's unobtrusive Face
To punctuate the Wall,

A Fan, perhaps, a Friend's Regret
And Certainty that one
No color in the Rainbow
Perceive, when you are gone.

Вино любовников. Шарль Бодлер

Волшебны утренние дали,
Мы экипаж не запрягали –
Не нужен конь, вино седлай
И в путь, в небесный дивный край!

Мы ангелам подобны оба,
Разгоряченным до озноба;
Пред нами, девственно чиста,
В лазури брезжится мечта.

Нас укачают в колыбели
Прекраснодушные ветра,
И мы достигнем на пределе

Всех чувств, о милая сестра,
В негаснущем огне сгорая,
Во сне увиденного рая.


Charles Baudelaire

Le Vin Des Amants

Aujourd'hui l'espace est splendide!
Sans mors, sans eperons, sans bride,
Partons a cheval sur le vin
Pour un ciel feerique et divin!

Comme deux anges que torture
Une implacable calenture,
Dans le bleu cristal du matin
Suivons le mirage lointain!

Mollement balances sur l'aile
Du tourbillon intelligent,
Dans un delire parallele,

Ma soeur, cote a cote nageant,
Nous fuirons sans repos ni treves
Vers le paradis de mes reves!

Душа вина. Шарль Бодлер

Под вечер пела так душа вина в бутыли:
"К тебе, о Человек, возлюбленный изгой,
Сквозь плен стеклянных уз, из-под сургучной пыли
Стремлю я светлый гимн и братский голос мой!

Я помню труд и пот, радение большое
На солнечных холмах, где зной невыносим,
Чтоб жизнь в меня вдохнуть и одарить душою;
И – злом ли отплачу создателям своим?

Нет радости острей – пролиться благодатно
В гортани работяг, уставших от трудов:
Тепло живой груди покойнее стократно
Объятий ледяных холодных погребов.

Надежды голосок журчит, и дух мой стоек,
Акафисты звучат воскресным ясным днем,
И локти водрузив поверх трактирных стоек,
Восхвалите меня, не грезя ни о чем;

Глаза твоей жены зажгу особым светом,
А бледность сыновей румянцем заменю
И мышцы умащу слабеющим атлетам,
В них разгореться дам победному огню.

В тебя я упаду – священная крупица –
Мой Сеятель благой с непознанным знаком,
И – детище любви – Поэзия родится,
Чтоб к небу вознестись диковинным цветком!"


Charles Baudelaire

L'ame du vin

Un soir, l'ame du vin chantait dans les bouteilles:
"Homme, vers toi je pousse, o cher desherite,
Sous ma prison de verre et mes cires vermeilles,
Un chant plein de lumiere et de fraternite!

Je sais combien il faut, sur la colline en flamme,
De peine, de sueur et de soleil cuisant
Pour engendrer ma vie et pour me donner l'ame ;
Mais je ne serai point ingrat ni malfaisant,

Car j'eprouve une joie immense quand je tombe
Dans le gosier d'un homme use par ses travaux,
Et sa chaude poitrine est une douce tombe
Ou je me plais bien mieux que dans mes froids caveaux.

Entends-tu retentir les refrains des dimanches
Et l'espoir qui gazouille en mon sein palpitant?
Les coudes sur la table et retroussant tes manches,
Tu me glorifieras et tu seras content;

J'allumerai les yeux de ta femme ravie;
A ton fils je rendrai sa force et ses couleurs
Et serai pour ce frele athlete de la vie
L'huile qui raffermit les muscles des lutteurs.

En toi je tomberai, vegetale ambroisie,
Grain precieux jete par l'eternel Semeur,
Pour que de notre amour naisse la poesie
Qui jaillira vers Dieu comme une rare fleur!"

Стрела и песня. Генри Лонгфелло

Стрелу я выпустил в полет,
Не ведая, где упадет:
Какому взгляду быстротой
Равняться с пущенной стрелой?

Я песню выдохнул в полет,
Не ведая, где упадет:
Столь острых глаз на свете нет –
Поймать летящей песни след.

Сыскалась в целости стрела:
В дубовый ствол она вошла;
Нашлась и песенка в свой срок –
Ее мой друг в душе сберег.


Henry W.Longfellow

The Arrow And The Song

I shot an arrow into the air
It fell to earth, I knew not where;
For, so swiftly it flew, the sight
Coud not follow it in its flight.

I breathed a song into the air,
It fell to earth, I knew not where
For who has sight so keen and strong,
That it can follow the flight of song?

Long, long afterward, in an oak
I found an arrow, still unbroke;
And the song, from beginning to end,
I found again in the heart of a friend.

Вино убийцы. Шарль Бодлер

Жена мертва – и я свободен!
Теперь могу пропиться вдрызг –
Уж больше не поднимет визг
Как из десятка преисподен.

Восхищена душа моя!
Небесный свод струится светом –
Совсем как тем далеким летом,
Когда в неё влюбился я...

Я муки лютой жажды жгучей
Хочу залить вином хмельным –
Хватило бы заполнить им
Её могилу. Вышел случай:

В колодец я столкнул её,
И стены расшатал, и камни
Обрушил голыми руками...
Вино мне дарит забытьё.

Во имя нежной клятвы нашей
В любви, которой нет верней,
Чтоб снова примириться с ней
И пить блаженство полной чашей,

Я о свиданьи умолял –
В ночи, на улице безлюдной
Она явилась безрассудно!
Да кто рассудка не терял?

Она совсем не подурнела,
Хоть женщин не щадят года.
– Умри! – сказал я ей тогда, –
Любовь моя свершила дело.

Не смогут эти дураки
Понять испитыми мозгами,
Что значит – горькими ночами
Вить саван из хмельной тоски.

Нет, никогда такой пропащей
Отпетой сволочи тупой
Не знать – ни летом, ни зимой –
Любви прекрасной, настоящей,

С её дурманом колдовским,
С горячкой адовых мучений,
С отравленным клинком сомнений,
С цепным бряцаньем костяным.

– Отныне я свободным буду! –
И к вечеру мертвецки пьян,
Никем не зван, нигде не ждан,
Свалюсь бесчувственною грудой.

Телега с грузом нечистот,
Быть может, на дороге тёмной,
Где я усну как пёс бездомный,
Колесовать меня пойдёт

По праву собственного веса.
Плевать! Не жаль ни рук ни ног –
К чему мне жизнь и что мне Бог,
И к бесу исповедь и мессу!


Charles Baudelaire

Le Vin de l'Assasin

Ma femme est morte, je suis libre!
Je puis donc boire tout mon soul.
Lorsque je rentrais sans un sou,
Ses cris me dechiraient la fibre.

Autant qu'un roi je suis heureux;
L'air est pur, le ciel admirable...
Nous avions un ete semblable
Lorsque je devins amoureux!

L'horrible soif qui me dechire
Aurait besoin pour s'assouvir
D'autant de vin qu'en peut tenir
Son tombeau; ce n'est pas peu dire:

Je l'ai jetee au fond d'un puits,
Et j'ai meme pousse sur elle
Tous les paves de la margelle.
– Je l'oublirai si je le puis!

Au nom des serments de tendresse,
Dont rien ne peut nous delier,
Et pour nous reconcilier
Comme au beau temps de notre ivresse,

J'implorai d'elle un rendez-vous,
Le soir, sur une route obscure.
Elle y vint! – folle creature!
Nous somme tous plus ou moins fous!

Elle etait encore jolie,
Quoique bien fatiguee! et moi,
Je l'aimais trop! voila pourquoi
Je lui dis: Sors de cette vie!

Nul ne peut me comprendre. Un seul
Parmi ces ivrognes stupides
Songea-t-il dans ses nuits morbides
A faire du vin un linceul?

Cette crapule invulnerable
Comme les machines de fer
Jamais, ni l'ete ni l'hiver,
N'a connu l'amour veritable,

Avec ses noirs enchantements,
Son cortege infernal d'alarmes,
Ses fioles de poison, ses larmes,
Ses bruits de chaine et d'ossements!

– Me voila libre et solitaire!
Je serais ce soir ivre mort;
Alors, sans peur et sans remord,
Je me coucherai sur la terre,

Et je dormirai comme un chien!
Le chariot aux lourdes roues
Charge de pierres et de boues,
Le wagon enraye peut bien

Ecraser ma tete coupable
Ou me couper par le milieu,
Je m'en moque comme de Dieu,
Du Diable ou de la Sainte Table!

Спящие. Уильям Генри Дэвис

Я вышел на речной причал
В сырой предутренний простор;
Еще петух не прокричал,
Еще дремал собачий хор;
Еще пять раз в приливе сил
Старик Биг Бен не прозвонил.

Тем утром, выйдя на причал,
Я видеть мог в рассветной мгле:
Там нищий люд повсюду спал,
Тряпьем прикрывшись, на земле.
Их, не сыскавших ремесла,
Еще до срока смерть взяла.

Под светом фар блеснул причал,
И, в перекрестии теней,
В грузовике я увидал
Сидящих, скрюченных людей;
Для непосильного труда
Их, спящих, привезли сюда.

Я там с десяток насчитал
Больших светящихся гробов,
Вползавших грузно на причал,
И в каждом двадцать мертвецов:
Таким трудягам нет числа,
Кого до срока смерть взяла.


William Henry Davies

The Sleepers

As I walked down the waterside
This silent morning, wet and dark;
Before the cocks in farmyards crowed,
Before the dogs began to bark;
Before the hour of five was struck
By old Westminster's mighty clock:
As I walked down the waterside
This morning, in the cold damp air,
I was a hundred women and men
Huddled in rags and sleeping there:
These people have no work, thought I,
And long before their time they die.
That moment, on the waterside,
A lighted car came at a bound;
I looked inside, and saw a score
Of pale and weary men that frowned;
Each man sat in a huddled heap,
Carried to work while fast asleep.
Ten cars rushed down the waterside
Like lighted coffins in the dark;
With twenty dead men in each car,
That must be brought alive by work:
These people work too hard, thought I,
And long before their time they die.


Адажио. Франсуа Коппе

Та улочка вела из города в поля,
Хранила запах трав нагретая земля,
А золотой закат в неповторимый цвет
Окрасил грусть мою, которой срока нет.
Я помню как сейчас тот мрачноватый дом,
Высокий мезонин с решётчатым окном,
Затворницей жила там женщина одна,
Я замедлял шаги у этого окна:
В один и тот же час из-за тяжелых штор
Адажио лилось – соната ля минор.
Изысканный закат румянил облака,
Та улочка была безлюдна и узка,
Прогуливаясь там и вглядываясь в даль,
Я пестовал свою любовную печаль,
И так, за часом час, я понимать привык
Неведомой души волнующий язык.
Рояль негромко пел, он сетовал светло,
Желая воскресить, что навсегда прошло,
В той жалобе звучал утраченный экстаз…
Мне чудились цветы в оправе дивных ваз,
Тонул их аромат в зеркальной темноте,
И я мужской портрет увидел на холсте,
И лампы серебро, и клавиш белизну…
И музыкою боль пронзала тишину
И на пределе сил сулила забытьё –
Физически я мог почувствовать её
Щемящую волну, разлитую во всём:
В прохладе, в красоте, в дыхании самом.
Всё глуше пел рояль под разговор ветров,
И вовсе замолчал в один из вечеров.

Теперь в других краях лежит моя тропа,
Всё так же мне чужда крикливая толпа,
Но память бередят забытые места –
Та улочка – она теперь уже не та:
Теперь там толчея и детский гам, и пыль,
Теперь другой рояль играет там кадриль.

Francois Coppee


La rue etait deserte et donnait sur les champs.
Quand j'allais voir l'ete les beaux soleils couchants
Avec le reve aime qui partout m'accompagne,
Je la suivais toujours pour gagner la campagne,
Et j'avais remarque que, dans une maison
Qui fait l'angle et qui tient, ainsi qu'une prison,
Fermee au vent du soir son etroite persienne,
Toujours a la meme heure, une musicienne
Mysterieuse, et qui sans doute habitait la,
Jouait l'adagio de la sonate en la.
Le ciel se nuancait de vert tendre et de rose.
La rue etait deserte ; et le flaneur morose
Et triste, comme sont souvent les amoureux,
Qui passait, l'oeil fixe sur les gazons poudreux,
Toujours a la meme heure, avait pris l'habitude
D'entendre ce vieil air dans cette solitude.
Le piano chantait sourd, doux, attendrissant,
Rempli du souvenir douloureux de l'absent
Et reprochant tout bas les anciennes extases.
Et moi, je devinais des fleurs dans de grands vases,
Des parfums, un profond et funebre miroir,
Un portrait d'homme a l'oeil fier, magnetique et noir,
Des plis majestueux dans les tentures sombres,
Une lampe d'argent, discrete, sous les ombres,
Le vieux clavier s'offrant dans sa froide paleur,
Et, dans cette atmosphere emue, une douleur
Epanouie au charme ineffable et physique
Du silence, de la fraicheur, de la musique.
Le piano chantait toujours plus bas, plus bas.
Puis, un certain soir d'aout, je ne l'entendis pas.

Depuis, je mene ailleurs mes promenades lentes.
Moi qui hais et qui fuis les foules turbulentes,
Je regrette parfois ce vieux coin neglige.
Mais la vieille ruelle a, dit-on, bien change :
Les enfants d'alentour y vont jouer aux billes,
Et d'autres pianos l'emplissent de quadrilles.

Безлюдная баллада. Болеслав Лесьмян

Человеческому взору недоступна, безымянна
Расцветала в бесконечность изумрудная поляна,
Проливалось небо в зелень переменчивым потоком,
Одуванчики плескали в зной полудня млечным соком,
Напоен росой, кузнечик потирал тугое брюшко,
А гвоздики рассыпали в травах пестрые веснушки,
Накаленный солнцем воздух возносился к небу выше,
Но в безлюдье кто же мог бы это видеть? это слышать?..

Где же грудь моя в неге горячей?
Отчего мои очи незрячи?
Мне цветы собирать бы лугами!
Что же нет моих рук над цветами...

Забожествилось чудесно в лопухах под сенью дуба, -
То девичья тень хотела обрести глаза и губы,
Так мучительно стремилась сотвориться, воплотиться,
Забелеть высокой грудью и косой зазолотиться,
Слышно было, как боролась, не смирялась и страдала,
Только сил ей не хватило, и неявленной пропала!
А то место все дышало, зеленело и шумело,
Опустевшее душою, бесприютное для тела...

Где же грудь моя в неге горячей?
Отчего мои очи незрячи?
Мне цветы собирать бы лугами!
Что же нет моих рук над цветами...

Насекомые и травы в любопытном удивленье
Потянулись в это место, чтоб исполнить погребенье.
Сплел паук свои тенета, уловляя тень от тени,
Оду несуществованью овод пел в самозабвенье,
Ей цветы веночки вили, славословили цикады,
А могильщики творили величальные рулады.
Все на тризне поминальной, все там были в день погожий,
Кроме той одной, что сбыться не сумела и не сможет!

Где же грудь моя в неге горячей?
Отчего мои очи незрячи?
Мне цветы собирать бы лугами!
Что же нет моих рук над цветами...


Boleslaw Lesmian

Ballada Bezludna

Niedostepna ludzkim oczom, ze nikt po niej sie nie blaka,
W swym bezpieczu szmaragdowym rozkwitala w bezmiar laka,
Strumien skrzyl sie na zieleni nieustannie zmienna lata,
A gwozdziki spoza trawy wykrapialy sie wisniato.
Swierszcz, od rosy napecznialy, ciemnil pysk nadmiarem sliny,
I dmuchawiec kropla mlecza blyskal w zadrach swej leciny,
A dech laki wrzal od wrzawy, wrzal i zywcem w slonce dyszal,
I nie bylo tu nikogo, kto by widzial, kto by slyszal.

Gdziez me piersi, Czerwcami gorace?
Czemuz nie ma ust moich na lace?
Rwac mi kwiaty rekami obiema!
Czemuz rak mych tam na kwiatach nie ma?

Zabostwilo sie cudacznie pod blekotem na uboczu,
A to jakas mgla dziewczeca chciala dostac warg i oczu,
I czuc bylo, jak bolesnie chce sie stworzyc, chce sie wcielic,
Raz warkoczem sie zazlocic, raz piersiami sie zabielic
I czuc bylo, jak sie zmaga zdyszanego meka lona,
Az na wieki sil jej zbraklo - i spoczela niezjawiona!
Jeno miejsce, gdzie byc mogla, jeszcze trwalo i szumialo,
Prozne miejsce na te dusze, wonne miejsce na to cialo.

Gdziez me piersi, Czerwcami gorace?
Czemuz nie ma ust moich na lace?
Rwac mi kwiaty rekami obiema!
Czemuz rak mych tam na kwiatach nie ma?

Przywabione obcym szmerem, wszystkie ziola i owady
Wrzawnie zbiegly sie w to miejsce, niebywale weszac slady,
Pajak w nicosc siec nastawil, by pochwycic cien jej cienia,
Bak otrabil uroczystosc spelnionego nieistnienia,
Zuki graly jej potrupne, swierszcze - piesni powitalne,
Kwiaty wily sie we wience, ach, we wience pozegnalne!
Wszyscy byli w owym miejscu na slonecznym, na obrzedzie,
Procz tej jednej, co byc mogla, a nie byla i nie bedzie!

Gdziez me piersi, Czerwcami gorace?
Czemuz nie ma ust moich na lace?
Rwac mi kwiaty rekami obiema!
Czemuz rak mych tam na kwiatach nie ma?

Не покинь меня. Жак Брель

Не покинь меня.
Позабудь о том,
Что прошло, как дым,
Что забыть пора.
Позабудь те дни,
Что текли водой,
Унося с собой
Дорогие сны.
Позабудь про плен
Медленных минут,
Что под сердце бьют
Мстительным "зачем"...
Не покинь меня,
Не покинь меня,
Не покинь меня,
Не покинь меня.

Хочешь, для тебя
Жемчугов дождя
Я найду в песках,
Где не шли дожди?
На тебя одну
Хоть из-под земли
Свет моей любви
Золотом пролью.
Хочешь, убежим
В город наших снов, -
Правит там любовь
Именем твоим...
Только не покинь,
Не покинь меня,
Не покинь меня,
Не покинь меня.

Не покинь меня.
Я найду слова,
Чтобы только ты
Их понять могла, -
О влюбленных двух
Сочиню рассказ,
Тех, что встретились
Снова в первый раз.
Расскажу тебе
Об одном царе,
Что зачах в тоске,
Не найдя тебя...
Не покинь меня,
Не покинь меня,
Не покинь меня,
Не покинь меня.

Ведь бывает так -
Опалит огнем
Дремлющий вулкан,
Погруженный в сон.
Ведь бывало так,
Что сады цвели
Посреди пустой,
Выжженной земли.
А когда закат
В небе полыхнет,
С черным красный цвет
Об руку идет...
Не покинь меня,
Не покинь меня,
Не покинь меня,
Не покинь меня.

Не покинь меня.
Не услышишь слов,
Не увидишь слез,
Не тревожься зря,
Просто будь такой,
Как всегда была, -
Радостно светла,
И танцуй, и пой,
Лишь позволь мне стать
Тенью рук твоих,
Тенью губ твоих,
Тенью без лица...
Не покинь меня,
Не покинь меня,
Не покинь меня.


Jacques Brel

Ne Me Quitte Pas

Ne me quitte pas
Il faut oublier
Tout peut s'oublier
Qui s'enfuit deja
Oublier le temps
Des malentendus
Et le temps perdu
A savoir comment
Oublier ces heures
Qui tuaient parfois
A coups de pourquoi
Le coeur du bonheur
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas

Moi je t'offrirai
Des perles de pluie
Venues de pays
Ou il ne pleut pas
Je creuserai la terre
Jusqu'apres ma mort
Pour couvrir ton corps
D'or et de lumiere
Je ferai un domaine
Ou l'amour sera roi
Ou l'amour sera loi
Ou tu seras reine
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas

Ne me quitte pas
Je t'inventerai
Des mots insenses
Que tu comprendras
Je te parlerai
De ces amants-la
Qui ont vue deux fois
Leurs coeurs s'embraser
Je te raconterai
L'histoire de ce roi
Mort de n'avoir pas
Pu te rencontrer
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas

On a vu souvent
Rejaillir le feu
De l'ancien volcan
Qu'on croyait trop vieux
Il est parait-il
Des terres brulees
Donnant plus de ble
Qu'un meilleur avril
Et quand vient le soir
Pour qu'un ciel flamboie
Le rouge et le noir
Ne s'epousent-ils pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas

Ne me quitte pas
Je ne vais plus pleurer
Je ne vais plus parler
Je me cacherai la
A te regarder
Danser et sourire
Et a t'ecouter
Chanter et puis rire
Laisse-moi devenir
L'ombre de ton ombre
L'ombre de ta main
L'ombre de ton chien
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas

Иначе прозвучат шаги... J 99 Эмили Дикинсон

Иначе прозвучат шаги –
И жест мелькнет иной –
Не сможет удержать тоски
Певец в листве густой.

Над немотой другого сна –
Другой ребячий смех...
Но так же расцветет весна
И в срок повалит снег!


Emily Dickinson

J 99

New feet within my garden go –
New fingers stir the sod –
A Troubadour upon the Elm
Betrays the solitude.

New children play upon the green –
New Weary sleep below –
And still the pensive Spring returns –
And still the punctual snow!

Каким шелкам, когда-нибудь... Стефан Малларме

Каким шелкам, когда-нибудь
Прошелестевшим над Химерой,
Сравниться с облачною сферой,
Струящейся тебе на грудь!

Знамен изношенная суть
За окнами исходит верой,
А мне награда полной мерой
В поток волос твоих нырнуть.

Нет! Вкусом рот не насладится,
Пока избранник твой, царица,
Не выдохнет в густую прядь

Алмазом в глубине зеркальной
Благословленный заблистать
Негромкий возглас триумфальный.


Stephane Mallarme

Quelle soie aux baumes de temps
Ou la Chimere s’extenue
Vaut la torse et native nue
Que, hors de ton miroir, tu tends!

Les trous de drapeaux meditants
S’exaltent dans notre avenue:
Moi, j’ai ta chevelure nue
Pour enfouir mes yeux contents.

Non! La bouche ne sera sure
De rien gouter a sa morsure,
S’il ne fait, ton princier amant,

Dans la considerable touffe
Expirer, comme un diamant,
Le cri des Gloires qu’il etouffe.

Веер Мадам Малларме. Стефан Малларме

Что ему и звук и слово
Только взмах и в небо взлет
Новый стих свои покровы
Драгоценные сорвет

Крыльев чуткое движенье
Веер вестник неземной
Не его ли отраженье
Где-то за твоей спиной

В зеркале (где невесомо
Оседает как во сне
Горстка пепла и знакомо
Грусть рождается во мне)

Над непраздною рукою
Веер в вечном непокое


Stephane Mallarme

Eventail De Madame Mallarme

Avec comme pour langage
Rien qu’un battement aux cieux
Le futur vers se degage
Du logis tres precieux

Aile tout bas la courriere
Cet eventail si c’est lui
Le meme par qui derriere
Toi quelque miroir a lui

Limpide (ou va redescendre
Pourchassee en chaque grain
Un peu d’invisible cendre
Seule a me rendre chagrin)

Toujours tel il apparaisse
Entre tes mains sans paresse.

Морской бриз. Стефан Малларме

Печальна плоть, увы! и я пресыщен чтеньем.
Бежать, бежать туда! Там птицы пьяны пеньем
Меж пенной новизной и радостью небес!
Ничто теперь: ни взглядом отраженный лес
Не сможет удержать души, открытой волнам,
О ночь! ни лампы свет в уединеньи полном
На девственных, пером нетронутых листках,
Ни молодая мать с младенцем на руках.
Уехать! Мой корабль, качая такелажем,
Поднимет якоря к заманчивым миражам!
Безжалостных надежд закланница, Тоска
Все верит в высший знак прощального платка!
А мачты – может в них, взыскующих волненья,
Спасение для тех, кто потерпел крушенье,
Когда ни островка, и только волны бьют...
Но Боже мой! матросы – как они поют!


Stephane Mallarme,

Brise Marine

La chair est triste, helas! et j’ai lu tous les livres.
Fuir! la-bas fuir! Je sens que des oiseaux sont ivres
D’etre parmi l’ecume inconnue et les cieux!
Rien, ni les vieux jardins refletes par les yeux
Ne retiendra ce coeur qui dans la mer se trempe
O nuits! ni la clarte deserte de ma lampe
Sur le vide papier que la blancheur defend
Et ni la jeune femme allaitant son enfant.
Je partirai! Steamer balancant ta mature,
Leve l’ancre pour une exotique nature!
Un Ennui, desole par les cruels espoirs,
Croit encore а l’adieu supreme des mouchoirs!
Et, peut-etre, les mats, invitant les orages
Sont-ils de ceux qu’un vent penche sur les naufrages
Perdus, sans mats, sans mats ni fertiles ilots…
Mais, o mon coeur, entends le chant des matelots!

Vers et prose (1893)

Дары. Сара Тисдейл

Я смехом одарила
Любовь свою одну,
Другой дарила слезы,
А третьей – тишину.

Одна дала мне песни,
Другая – взгляд прямой,
Но только третья дарит
Меня моей душой.


Sara Teasdale


I gave my first love laughter,
I gave my second tears,
I gave my third love silence
Through all the years.

My first love gave me singing,
My second eyes to see,
But oh, it was my third love
Who gave my soul to me.

Песня. Сара Тисдейл

Ты ноги прочно мне обул,
Вина и хлеба дал,
Чтоб солнечный и звездный мир
Моим отныне стал.

О удержи! Ненужный груз
Сними с моих ступней:
Моя вселенная – в тебе,
В ней – солнце, звезды – в ней.


Sara Teasdale


You bound strong sandals on my feet,
You gave me bread and wine,
And bade me out, 'neath sun and stars,
For all the world was mine.

Oh take the sandals off my feet,
You know not what you do;
For all my world is in your arms,
My sun and stars are you.

Веер (Мери Лоран). Стефан Малларме

Продрогших роз существованье
В неразличимости больной
Как будто чашей ледяной
Коснется вашего дыханья

Но разорвет их прозябанье
Мой сильный взмах и до одной
В цветущей радости хмельной
Они исполнятся желанья

Раскинуть небо на пласты
О славный веер только ты
Хранишь надежнее флакона

Без тесных пробочных преград
Не искажая беззаконно
Душистой Мери аромат.


Stephane Mallarme
de Mery Laurent

De frigides roses pour vivre
Toutes la meme interrompront
Avec un blanc calice prompt
Votre souffle devenu givre

Mais que mon battement delivre
La touffe par un choc profond
Cette frigidite se fond
En du rire de fleurir ivre

А jeter le ciel en detail
Voilа comme bon eventail
Tu conviens mieux qu’une fiole

Nul n’enfermant а l’emeri
Sans qu’il y perde ou le viole
L’arome emane de Mery.

Лебедь. Стефан Малларме

Изящен, чист, силен – ужель не разобьет
Неистовым крылом обманчивой твердыни
Озерного стекла, что укрывает ныне
Прозрачным забытьем несбывшийся полет!

Он дальним берегам осанну не поет
Как пел в иные дни, исполненный гордыни:
Тоской заметены угасшие святыни,
Когда надежды плоть вмерзает в мертвый лед.

Трепещет смертно грудь освобожденьем скорым,
Ниспосланным ему отвергнутым простором –
Не ужасом земных безжалостных оков.

И призрачно лучась сквозь сумрак индевелый,
Надменно недвижим в плену бесстрастных снов,
В напрасной западне почиет Лебедь белый.

Stephane Mallarme

Le vierge, le vivace et le bel aujourd'hui ...
Le vierge, le vivace et le bel aujourd'hui
Va-t-il nous dechirer avec un coup d'aile ivre
Ce lac dur oublie que hante sous le givre
Le transparent glacier des vols qui n'ont pas fui!

Un cygne d'autrefois se souvient que c'est lui
Magnifique mais qui sans espoir se delivre
Pour n'avoir pas chante la region ou vivre
Quand du sterile hiver a resplendi l'ennui.

Tout son col secouera cette blanche agonie
Par l'espace infligee a l'oiseau qui le nie,
Mais non l'horreur du sol ou le plumage est pris.

Fantome qu'a ce lieu son pur eclat assigne,
Il s'immobilise au songe froid de mepris
Que vet parmi l'exil inutile le Cygne.

Когда любовь прошла. Сара Тисдейл

Куда-то магия ушла,
А мы теперь подстать другим
И друг для друга волшебства
Не сотворим.

Когда-то в блеске штормовом
Ты ветром был, а я волной,
Сегодня в гавани моей
Царит покой.

Не угрожают ей шторма,
Морской прилив не страшен ей,
Но горечи в ее воде
На сто морей.


Sara Teasdale

After Love

There is no magic any more,
We meet as other people do,
You work no miracle for me
Nor I for you.

You were the wind and I the sea –
There is no splendor any more,
I have grown listless as the pool
Beside the shore.

But though the pool is safe from storm
And from the tide has found surcease,
It grows more bitter than the sea,
For all its peace.

from Love Songs, published in 1917

Зимнее утро. Андре Лемуан

К м-ль Mаргарите Кутансо

На дремлющий Париж полночным мановеньем
Диковинный наряд набросила зима,
И город, пробудясь, взирает с удивленьем
На белые дворцы, соборы и дома.

Смягчились холода, и лед взломала Сена:
Как битое стекло, румянясь от зари,
Он убегает прочь из каменного плена
И брызжет серебром в опоры Пон-Мари.

На звонницах застыв, притихли карильоны,
Чьи трели и трезвон по праздникам слышны.
Звучат их голоса невнятно, приглушенно,
Как будто языки у них зачехлены.

Спасая паруса от снежной сарабанды,
Их веером сложив, остановив свой ход,
Вдоль набережной спят недвижные шаланды,
От носа до кормы закованные в лед.

Алеющим крылом светило обнимая,
Поморник-пилигрим, настойчив и упрям,
Забыв Понт-Одемер, химер не замечая,
Как будто Дух Святой, парит над Нотр-Дам.

И так же снег лежал, багряный и глубокий,
Давным-давно, когда в холодном январе
Неистовый норманн – норвежец светлоокий
Принес огонь и меч на Сен-Жермен-де-Пре.


Andre Lemoyne

Matin d'hiver

А Mademoiselle Marguerite Coutanseau

La neige tombe en paix sur Paris qui sommeille,
De sa robe d'hiver а minuit s'affublant.
Quand la ville surprise au grand jour se reveille,
Fins clochers, domes ronds, palais vieux, tout est blanc.

Moins rudes sont les froids, et la Seine charrie :
D'enormes blocs de glace aux longs reflets vitreux
Eclaboussent d'argent l'arche du pont Marie,
Poursuivent leur voyage et se choquent entre eux.

Les cloches qui tintaient a si grandes volees,
Pour feter dignement les jours carillonnes,
N'ont plus qu'un timbre mat et des notes voilees,
Comme si leurs battants etaient capitonnes.

Les barques des chalands au long des quais rangees,
De leur unique voile ont ferme l'eventail,
Et toutes dans la glace, en bon ordre figees,
Sont prises dans leur coque et jusqu'au gouvernail.

Enrobant le Soleil sous deux ailes de flamme,
Un goeland du Havre ou de Pont-Audemer
Vient comme un Saint-Esprit planer sur Notre-Dame :
On reconnait de loin le grand oiseau de mer.

Ce fut par de joyeux et clairs matins de neige,
Ou l'aurore allumait ses premiers feux pourpres,
Qu'autrefois les Normands, blonds fils de la Norvege,
Dressaient la haute echelle а Saint-Germain-des-Pres.

Вхожу в твою любовь как в храм. Жорж Роденбах

Под голубой покров тиши благоуханной
Вхожу в твою любовь как под церковный свод,
Где радостно душа средь ангелов поет,
Видением небес изумлена нежданно.

Тебя ли я люблю иль самую любовь?
Торжественный собор, а может быть мадонну?
Не все ли мне равно, коль сердце отрешенно
Под звон колоколов восторгом бьется вновь!

И в час, когда закат окрашен позолотой,
К чему мне алтари и что святые мне!
Я слышу голос твой на хорах в вышине
И в пламени свечей во мне сгорает что-то.


Georges Rodenbach

J'entre dans ton amour comme dans une eglise...

J'entre dans ton amour comme dans une eglise
Ou flotte un voile bleu de silence et d'encens:
Je ne sais si mes yeux se trompent, mais je sens
Des visions de ciel ou mon coeur s'angelise.

Est-ce bien toi que j'aime ou bien est-ce l'amour?
Est-ce la cathedrale ou plutot la madone?
Qu'importe ! Si mon coeur remue s'abandonne
Et vibre avec la cloche au sommet de la tour!

Qu'importent les autels et qu'importent les vierges,
Si je sens la, parmi la paix du soir tombe,
Un peu de toi qui chante aux orgues du jube,
Quelque chose de moi qui brule dans les cierges.

Я стремлюсь к тебе сердцем... Болеслав Лесьмян

Сквозь метельные вихри, за неистовым ветром
Я стремлюсь к тебе сердцем, на огонь твой лучистый.
Чья-то грусть каменеет изваянием светлым,
Изваянием белым по-над берегом мглистым.

С той поры, как открылись и захлопнулись двери,
С той поры наша память не осилит недуга:
Мы так странно не помним и так страшно не верим,
Что когда-то на свете мы встречали друг друга.

Но отыщемся снова средь ненастья и ночи,
Нам нельзя не влюбиться под пургой оголтелой
Обновленной любовью, что спасенья не хочет,
Сокровенным желаньем, что не знает предела.

Нам нельзя не влюбиться в этой злой круговерти
От заклятого счастья, бережённого строго,
Нам нельзя не влюбиться от предчувствия смерти,
Что одна для обоих замерла у порога.

Вьюга серые клочья размела по дороге,
Обтрепала о сучья поседелое темя.
Жизнь уходит сквозь пальцы в стародавней тревоге,
Улыбнуться бы, что ли, да кончается время.

Сквозь метельные вихри, за неистовым ветром
Я стремлюсь к тебе сердцем, на огонь твой лучистый.
Чья-то грусть каменеет изваянием светлым,
Изваянием белым по-над берегом мглистым.


Boleslaw Lesmian

Ponad zakres sniezycy...

Ponad zakres sniezycy, ponad wicher i zamiec
Duch moj leci ku tobie w swiatel kregi i smugi.
Czyjas rozpacz sie sili w bialy posag okamiec,
W bialy posag nad brzegiem ociemnialej jarugi.

Odkad zniklas w objeciach nie domknietej w swiat bramy,
Odkad zbladlas, schorzala moich wspomnien bezsila,
Tak sie dziwnie nie znamy, tak sie strasznie nie znamy,
Jakby nigdy i nigdzie nas na swiecie nie bylo.

Znajdzmy siebie raz jeszcze wsrod wichury i cienia,
Zakochajmy sie w sobie nad otchlania wieczoru
Ta miloscia powtorna, co juz nie chce zbawienia,
Tym pragnieniem ostatnim, co juz nie zna oporu!

Zakochajmy sie w sobie krwawym serca wyzuciem,
Z tego szczescia, o ktorym nie mowimy nikomu,
Zakochajmy sie w sobie naszych smierci przeczuciem,
Dwojga smierci, co w jednym pragna spelnic sie domu.

Rwie sie w strzepy wichura, jakby szumna jej grzywa
Rozszarpala sie nagle o sekata glab lasu.
Zycie, niegdys zranione, z zyl we trwodze uplywa,
Coraz bardziej na usmiech brak odwagi i czasu!

Ponad zakres sniezycy, ponad wicher i zamiec
Duch moj leci ku tobie w swiatel kregi i smugi.
Czyjas rozpacz sie sili w bialy posag okamiec,
W bialy posag nad brzegiem ociemnialej jarugi.

Баллада одиночества. Кристина Пизанская

Как перст одна влачу я жизнь отныне,
Как перст одну оставил друг меня,
Как перст – не госпожа и не рабыня –
Как перст одна, смиряясь и кляня,
Как перст одна и в стынь, и у огня,
Как перст одна, свет застит пелена.
Я без тебя, мой друг, как перст одна.

Как перст одна, я мухой в паутине,
Как перст одна, барахтаюсь, стеня,
Как перст одна, унижена в гордыне,
Как перст одна, притворства не ценя,
Как перст одна, надежды хороня,
Как перст одна у двери, у окна.
Я без тебя, мой друг, как перст одна.

Как перст одна в собраньи, что в пустыне,
Как перст одна в ночи, средь бела дня,
Как перст одна, взыскую благостыни,
Как перст одна, сижу, слезу роня,
Как перст одна, мне память – западня,
Как перст одна, прошедшему верна.
Я без тебя, мой друг, как перст одна.

Какая доля столько же горька?
Как перст одна, золой чернит тоска,
Как перст одна, стеною тишина.
Я без тебя, мой друг, как перст одна.


Christine de Pisan

Seulette suis, et seulette vueil estre,
Seulette m’a mon doulz amis laissee,
Seulette suis sans compagnon, ne maistre,
Seulette suis, doulente et courrouce,
Seulette suis, en langour mesaisee,
Seulette suis, pluz que nulle esgaree,
Seulette suis, senz ami demouree.

Seulette suis a huiz, ou a fenestre,
Seulette suis en un anglet mucee,
Seulette suis pour moi de pleurs repaistre,
Seulette suis doulente ou appaisee,
Seulette suis, riens n’est qui tant me siee,
Seulette suis en ma chambre enserree,
Seulette suis, senz ami demouree.

Seulette suis partout, et en tout estre,
Seulette suis, ou je voise, ou je siee,
Seulette suis plus qu’autre rien terrestre,
Seulette suis, de chascun delaissee,
Seulette suis, durement abaissee,
Seulette suis, souvent toute esploree,
Seulette suis, senz ami demouree.

Prince, or est ma douleur commenciee :
Seulette suis, de tout dueil menaciee,
Seulette suis, plus tainte que mauree,
Seulette suis, senz ami demouree.

1345 – 1431...?

Прелестница. Артюр Рембо

В таверне сумрачной, где в воздухе висит
Дух лака и плодов, мне щедро протянули
Меню бельгийских блюд, дразнящих аппетит;
Решив отведать их, я прочно сел на стуле.

Под бой стенных часов я благостно жевал,
Но кухонная дверь вдруг распахнулась хлестко,
Служанку принесло, хоть я ее не звал, –
Косынка сбилась с плеч, растрепана прическа.

По бархатной щеке мизинцем провела, –
Что персик – так нежна и розово-бела, –
Припухлая губа, корсажа смелый вырез;

Тарелку забрала, склонилась над столом,
И, видно, поцелуй замыслив на потом,
Шепнула: "Щеку тронь: попробуй – стыньчик вылез!"


Arthur Rimbaud

La Maline

Dans la salle а manger brune, que parfumait
Une odeur de vernis et de fruits, а mon aise
Je ramassais un plat de je ne sais quel mets
Belge, et je m'epatais dans mon immense chaise.

En mangeant, j'ecoutais l'horloge, – heureux et coi.
La cuisine s'ouvrit avec une bouffee,
Et la servante vint, je ne sais pas pourquoi,
Fichu moitie defait, malinement coiffee

Et, tout en promenant son petit doigt tremblant
Sur sa joue, un velours de peche rose et blanc,
En faisant, de sa levre enfantine, une moue,

Elle arrangeait les plats, pres de moi, pour m'aiser ;
– Puis, comme ca, – bien sur pour avoir un baiser, –
Tout bas: "Sens donc, j'ai pris une froid sur la joue..."

Charleroi, octobre 70

Из нашей жизни в лучший мир... 1603 Эмили Дикинсон

Из нашей жизни в лучший мир
Уйти... Вот так же мы
Детьми мечтали заглянуть
За дальние холмы.

Взойди - одарит мир иной
Разгадкою своей,
Но жаль, что некому со мной
Порадоваться ей.


Еmily Dickinson


Thе going from а world wе knоw
Tо оnе а wondеr still
Is likе thе сhild's аdvеrsity
Whosе vistа is а hill,

Веhind thе hill is sorcery
Аnd еvеrything unknown,
Вut will thе sеcrеt compеnsаtе
For climbing it аlоnе?

Бездна. Болеслав Лесьмян

Если путь мой страдной под покровом зеленым
Проторю, на лесное ни в чем не похожий,
Вижу бездну, что мечется в чаще со стоном,
Обдирая о сучья скорбей своих кожу.

В росном плаче зайдется и, смутой томима,
Устрашенная близостью тверди небесной,
Все тоскует и сетует невыразимо,
Что нельзя на земле распластаться ей крестно.

Да и где же тот сон, чтоб ее убаюкал?
И никак не найдется ложбина такая,
Чтобы там уместить необъятность без края
И забыться на время без мысли, без звука.

Вижу голое горе, бескормье босое
И бездомность ее шелестящего крова;
Только пристальный взгляд, замутненный росою,
Отразит не меня, а кого-то другого.


Воlеslаw Lеsmiаn


Kiеdу wnoszе dо liаsu znoj mеgо zywotа
I twаrz tаk niероdobnа dо tеgо, со lеsnе,
Widzе otсhlаn, со skоmlас w gеstwiniе siе miоtа
I rоzraniа о sеki swе zаlе bеzkrеsnе.

Rоzеdrgаnа ziеlоnym, реlnуm rоsy рlасzеm,
Рrzеrаzоnа niebiоsоw uludnym роblizеm -
Kоnа z mеki i tеskni niе wiаdоmо zасzеm,
I сiеrрi, zе niе mоzе nа ziеmiе раsс krzyzеm.

I niе wiе, dо jаkiеgо snа mа siе ulоzyc,
I szukа, wеszас bоlеm, раrоwu lub jаru,
Аbу gо dораsоwас do swеgо bеzmiаru
I zаmiеszkас nа chwilе i w сiszе siе wdrozyс.

Сzujе rozрасz jеj nаgа, сzujе glоd jеj bоsу,
Jеj bеzdоmnоsс, gаlеzi оwiаnа szеlеstеm,
I oczy, ktorе wе mniе рrzеz mеtnе szklа rоsy
Widzа kоgоs innеgо, niz tеn, ktory jеstеm.

Осень. Кристофер Джон Бреннан

По осени отходит в вечность год
над жертвенником с тлеющей золою;
преклонный мир, наполненный тщетою,
взволнованно и терпеливо ждет
заклятия таинственной зимы
с дыханием беспамятности сонной;
притихший лес в тревогу погруженный
при тусклом солнце под наплывом тьмы
глядит: бредут насельники тюрьмы –
моих надежд развенчанные тени.
Идут за годом кануть в темноту
и ни слезинки, ни мольбы, ни стона!
Но, преодолевая немоту
замерзших губ, под шум древесной сени
мы смотрим вдаль: тесней обняв друг друга,
приветствуем грядущую мечту
в сиянии заснеженного Юга.


Christopher John Brennan


Autumn: the year breathes dully towards its death,
beside its dying sacrificial fire;
the dim world's middle-age of vain desire
is strangely troubled, waiting for the breath
that speaks the winter's welcome malison
to fix it in the unremembering sleep:
the silent woods brood o'er an anxious deep,
and in the faded sorrow of the sun,
I see my dreams' dead colours, one by one,
forth-conjur'd from their smouldering palaces,
fade slowly with the sigh of the passing year.
They wander not nor wring their hands nor weep,
discrown'd belated dreams! but in the drear
and lingering world we sit among the trees
and bow our heads as they, with frozen mouth,
looking, in ashen reverie, towards the clear
sad splendour of the winter of the far south.


Мошка. Уильям Блейк

Моя рука...

А разве я
Не мотылек?
И чем он
От меня далек?

Знай танцуй,
Порхай да пой,
Пока не смял
Удар слепой.

Если мыслью
Дышит свет,
А без смысла
Жизни нет, -

Радость дня
Пью до дна -
Жизнь одна
И смерть одна.


William Blake

The Fly

Little Fly,
Thy summer's play
My thoughtless hand
Has brush'd away.

Am not I
A fly like thee?
Or art not thou
A man like me?

For I dance,
And drink, and sing,
Till some blind hand
Shall brush my wing.

If thought is life
And strength and breath,
And the want
Of thought is death;

Then am I
A happy fly,
If I live
Or if I die.

Где умирают птицы? Франсуа Коппе

Грущу у камелька в иные вечера
О брошенном гнезде, где буйствуют ветра;
И взгляду предстает, как будто бы воочью,
Та птица, что в лесу замерзнет этой ночью –
Студеная земля и небосвод стальной...
О, сколько гибнет птиц зимою ледяной!
Когда придет пора фиалковых букетов,
Мы все же не найдем их маленьких скелетов
В апрельской мураве средь вешнего тепла.
Поверим ли тогда, что птица умерла?


Francois Coppee

Est-ce que les oiseaux se cachent pour mourir ?

Le soir, au coin du feu, j'ai pense bien des fois
A la mort d'un oiseau, quelque part, dans les bois.
Pendant les tristes jours de l'hiver monotone,
Les pauvres nids deserts, les nids qu'on abandonne,
Se balancent au vent sur un ciel gris de fer.
Oh ! comme les oiseaux doivent mourir l'hiver !
Pourtant, lorsque viendra le temps des violettes,
Nous ne trouverons pas leurs delicats squelettes
Dans le gazon d'avril, ou nous irons courir.
Est-ce que les oiseaux se cachent pour mourir ?

Осеннее утро. Франсуа Коппе

Рассветный час лучистой кистью
Румянит исподволь заря.
Продрогший сад роняет листья
В туманный воздух октября.

Сквозь сумрак розовато-бледный
Плывут – любуйся и лови –
Листок дубовый, ржаво-медный,
Кленовый – будто бы в крови.

Листва последняя, сухая,
Среди нагих ветвей порхая,
Летит к безвестности немой...

И кажется: в аллеях сада
Свет золотого снегопада
Пред наступающей зимой.


Franсois Coppеe

Matin d'Octobre

C'est l'heure exquise et matinale
Que rougit un soleil soudain.
A travers la brume automnale
Tombent les feuilles du jardin.

Leur chute est lente. Ou peut les suivre
Du regard en reconnaissant
Le chene a sa feuille de cuivre,
L'erable a sa feuille de sang.

Les dernieres, les plus rouillees,
Tombent des branches depouillees:
Mais ce n'est pas l'hiver encor.

Une blonde lumiere arrose
La nature, et, dans l'air tout rose,
On croirait qu'il neige de l'or.

Танцующая змея. Шарль Бодлер

Ласкает взгляд истомой властной
Твоя живая стать,
Что в неге наготы атласной
Ниспослана блистать.

В пучине кос твоих красивых
Волнистый перекат
В иссиня-черных переливах
И горький аромат.

Как свежий ветер дарит силы
Уснувшим парусам,
Мечта мне душу устремила
К далеким небесам.

Не выразишь бесстрастным взглядом
Ни радость, ни печаль.
В твоих глазах сверкают рядом
И золото, и сталь.

Подобен твой шажок проворный,
Движения твои
Скольженью дудочке покорной
Танцующей змеи.

Веленьем тяжести сонливой
Головка склонена,
Кивает с грацией ленивой
Наивного слона.

Твой стан фантазии в угоду
Напомнит о челне,
Что рею погружает в воду,
Качаясь на волне.

Как прибывает хлябь морская
От талых ледников,
Восходит влага, проникая
За край твоих зубов.

И будто бы хмельным томленьем
Пурпурного вина
Небесным звездным откровеньем
Душа упоена.


Charles Baudelaire

Le serpent qui danse

Que j'aime voir, chere indolente,
De ton corps si beau,
Comme une etoffe vacillante,
Miroiter la peau!

Sur ta chevelure profonde
Aux acres parfums,
Mer odorante et vagabonde
Aux flots bleus et bruns,

Comme un navire qui s'eveille
Au vent du matin,
Mon ame reveuse appareille
Pour un ciel lointain.

Tes yeux ou rien ne se revele
De doux ni d'amer,
Sont deux bijoux froids ou se melent
L’or avec le fer.

A te voir marcher en cadence,
Belle d'abandon,
On dirait un serpent qui danse
Au bout d'un baton.

Sous le fardeau de ta paresse
Ta tete d'enfant
Se balance avec la mollesse
D’un jeune elephant,

Et ton corps se penche et s'allonge
Comme un fin vaisseau
Qui roule bord sur bord et plonge
Ses vergues dans l'eau.

Comme un flot grossi par la fonte
Des glaciers grondants,
Quand l'eau de ta bouche remonte
Au bord de tes dents,

Je crois boire un vin de boheme,
Amer et vainqueur,
Un ciel liquide qui parseme
D’etoiles mon coeur!

Les Fleurs du mal

Символ веры. Джон Мэйзфилд

Запали в сердце мне слова,
Что если кто-нибудь умрет,
Душа бессмертная жива
И вновь к земле вершит полет –
И станет избранным изгой,
Рожденный матерью другой.

И верою душа крепка :
Презрела тленье сотни раз
Вот эта самая рука,
Перо держащая сейчас,
И я глядел во мгле времен
На Фивы, Трою, Вавилон.

Все то, чем я дышу теперь :
Сомненья, гнев и торжество –
Итог свершений и потерь
Предвоплощенья моего,
И будет счет в последний час
Предъявлен каждому из нас.

Мне горько знать, что день придет,
И в новой жизни, в век иной,
Мне болью сердце обожжет
Любовь, отвергнутая мной, –
Увы! В иные времена
Другого предпочтет она…

И я, пролив немало слез,
Припомню, высмеян и клят,
Слова, что сам я произнес
Когда-то, век тому назад :
Так птицы из чужих широт
Летят назад из года в год.

Постигну я в своих путях
Среди тревог и суеты :
На самых истинных весах
Весомей мера доброты.
Свой путь я выбираю сам,
А воздается по делам.

И мне шагать, и мне вести
Под звездами извечный бой –
В богатстве, славе и чести,
В нужде, с поникшей головой,
И бренность в вечность наконец
Перекует Златокузнец !


John Masefield

A Creed

I hold that when a person dies
His soul returns again to earth;
Arrayed in some new flesh-disguise
Another mother gives him birth.
With sturdier limbs and brighter brain
The old soul takes the road again.

Such is my own belief and trust;
This hand, this hand that holds the pen,
Has many a hundred times been dust
And turned, as dust, to dust again;
These eyes of mine have blinked and shown
In Thebes, in Troy, in Babylon.

All that I rightly think or do,
Or make, or spoil, or bless, or blast,
Is curse or blessing justly due
For sloth or effort in the past.
My life's a statement of the sum
Of vice indulged, or overcome.

I know that in my lives to be
My sorry heart will ache and burn,
And worship, unavailingly,
The woman whom I used to spurn,
And shake to see another have
The love I spurned, the love she gave.

And I shall know, in angry words,
In gibes, and mocks, and many a tear,
A carrion flock of homing-birds,
The gibes and scorns I uttered here.
The brave word that I failed to speak
Will brand me dastard on the cheek.

And as I wander on the roads
I shall be helped and healed and blessed;
Dear words shall cheer and be as goads
To urge to heights before unguessed.
My road shall be the road I made;
All that I gave shall be repaid.

So shall I fight, so shall I tread,
In this long war beneath the stars;
So shall a glory wreathe my head,
So shall I faint and show the scars,
Until this case, this clogging mould,
Be smithied all to kingly gold.

Мои милашки. Артюр Рембо

В растворе слёз капустно-зелен
Небесный стык;
Сироп мимозы вам нацелен
За воротник;

Желейный лунный свет лодыжки
Пятнает вам;
Станцуйте, жалкие мартышки,
На страх чертям!

Давно ль с голубой голоногой
Мы уплетали гоголь-моголь,
Не зная драм!

Звала белёсая поэтом,
Вгоняя в срам:
Спустись ко мне - тебе за это
Я плетки дам.

Чернавка прочих страхолюдней!
Твоим мослам
Свезло бряцать моею лютней
По вечерам.

Эй, конопатая малышка,
Ну как ты там?
Пошла ли впрок моя отрыжка
Твоим грудям?

Я помню вас с тоской отвратной,
Мои грешки!
Стяните ветошью парадной
Свои соски!

Топчите в грязь былые чувства
Простой души!
Даёшь балетное искусство!
Давай пляши!

Как шатки тощие лопатки
И шаг не в лад!
Отвис у вас, мои лошадки,
Клейменый зад!

И ради тех, кто так убоги,
Стихи слагать!
Да я б вам лучше вырвал ноги,
Чем вас желать!

Все в круг! А станет не под силу
Ярмо забот,
Господь всевидящий в могилу
Вас приберет!

Тяните тощие лодыжки
К больной луне;
Хоть звездный час не ваш, малышки,
Станцуйте мне.


Arthur Rimbaud

Mes petites amoureuses

Un hydrolat lacrymal lave
Les cieux vert-chou :
Sous l'arbre tendronnier qui bave,
Vos caoutchoucs

Blancs de lunes particulières
Aux pialats ronds,
Entrechoquez vos genouillères
Mes laiderons!

Nous nous aimions à cette époque,
Bleu laideron!
On mangeait des oeufs à la coque
Et du mouron!

Un soir, tu me sacras poète,
Blond laideron:
Descends ici, que je te fouette
En mon giron;

J'ai dégueulé ta bandoline,
Noir laideron;
Tu couperais ma mandoline
Au fil du front.

Pouah ! mes salives dessechées,
Roux laideron,
Infectent encor les tranchées
De ton sein rond!

O mes petites amoureuses,
Que je vous hais!
Plaquez de fouffes douloureuses
Vos tétons laids!

Piétinez mes vieilles terrines
De sentiment;
Hop donc! Soyez-moi ballerines
Pour un moment!

Vos omoplates se déboitent
O mes amours!
Une étoile à vos reins qui boitent,
Tournez vos tours!

Et c'est pourtant pour ces éclanches
Que j'ai rimé!
Je voudrais vous casser les hanches
D'avoir aimé!

Fade amas d'étoiles ratées,
Comblez les coins!
Vous crèverez en Dieu, bâtées
D'ignobles soins!

Sous les lunes particulières
Aux pialats ronds,
Entrechoquez vos genouillères,
Mes laiderons.

Черты без капли доброты... 1711 Эмили Дикинсон

Черты без капли доброты,
Бесстрастно жесткие черты
Пусты и прячут зло.
Такой самодовольный вид
В любом булыжнике родит
Фамильное тепло.


Еmily Dickinson

А fасе dеvоid оf lovе or grасе,
А hаtеful, hаrd, succеssful fасе,
А fасе with whiсh а stonе
Wоuld fееl аs thorougly аt еаsе
Аs wеrе thеy оld аcquаintаnсеs -
First timе tоgеthеr thrown.

Черное и белое. Клод Руа

Ворона очень рада -
Белы от снегопада
3накомые места.
На полотне куста
Подобна монограмме
В незамутненной раме
Бумажного листа.


Claude Roy

Le Noir et le Blanc

Le corbeau
Trouve le temps
Tout est blanc.
Il est content
Comme la lettre noire
Sur le miroir
Du papier blanc.

Медлю к тебе прикоснуться... 1637 Эмили Дикинсон

Медлю к тебе прикоснуться, Любимый...
Нам отныне известно:
В ласке Морской и ласке земной -
Ласковый свет небесный.


Еmilу Dickinson

Is it too late to touch you, Deaг?
We this mоment knew—
Love Marine and Love terrenе—
Lоvе сеlеstiаl tоо—

Проповедник 1207 Эмили Дикинсон

Он звал за собою - раздвинуть пределы,
Но узким их мерил мирком,
И правда явиться ему не хотела,
Его полагая лжецом.

Чурается золото залежи серной,
И фальши бежит простота.
Сей пастырь при встрече смутил бы наверно
Невинное сердце Христа!


Emily Dickinson


He preached upon "Breadth" till it argued him narrow, -
The Broad are too broad to define;
And of "Truth" until it proclaimed him a Liar, -
The Truth never flaunted a Sign.

Simplicity fled from his counterfeit presence
As Gold the Pyrites would shun.
What confusion would cover the innocent Jesus
To meet so enabled a Man!

Пчела доверчива со мной... 111 Эмили Дикинсон

Пчела доверчива со мной,
Мы дружим с мотыльком.
Готовит мне лесной народ
Приветливый прием.

Со мною ручеек ручной
И ветреней ветра;
О летний день,
Зачем глаза слепит от серебра?


Emily Dickinson


The Bee is not afraid of me.
I know the Butterfly.
The pretty people in the Woods
Receive me cordially –

The Brooks laugh louder when I come –
The Breezes madder play;
Wherefore mine eye thy silver mists,
Wherefore, Oh Summer's Day?

Счастье. Анри де Ренье

На счастье не срезай благоуханной розы,
Что тянется к руке, изысканно мила :
Божественная плоть напрасно будит грезы, -
Она уже мертва, лишь только расцвела.

И птицу не тревожь в подоблачном движенье,
Ее не обрекай ни сети, ни стреле,
Но взор свой утоли стремительною тенью,
Предвестницей небес скользящей по земле.

Призывных голосов не слушай на пороге,
Не внемли зову рек, ни оклику ручья,
Алмазу предпочти булыжник при дороге, -
Лишь эхо даст ответ, которая твоя.

Остерегись: наряд, кричащий о достатке,
Зубовный злобный скрип влечет себе вослед, -
Не мрамором дворцов, а пологом палатки
Укрыт спокойный сон и вдохновлен рассвет.

Не говори: “Еще!”, скажи: “Всего в избытке!”,
Начертят смех и плач у глаз один узор…
А Счастье – это Бог, что в путь не взял пожитки
И созерцает Мир, потупив тихий взор.


Henri de Regnier

Le Bonheur

Si tu veux etre heureux, ne cueille pas la rose
Qui te frole au passage et qui s’offre а ta main;
La fleur est dejа morte a peine est-elle eclose.
Meme lorsque sa chair revele un sang divin.

N’arrete pas l’oiseau qui traverse l’espace;
Ne dirige vers lui ni fleche, ni filet
Et contente tes yeux de son ombre qui passe
Sans les lever au ciel ou son aile volait;

N’ecoute pas la voix qui te dit : « Viens ». N’ecoute
Ni le cri du torrent, ni l’appel du ruisseau;
Prefere au diamant le caillou de la route;
Hesite au carrefour et consulte l’echo.

Prends garde… Ne vets pas ces couleurs eclatantes
Dont l’aspect fait grincer les dents de l’envieux;
Le marbre du palais, moins que le lin des tentes
Rend les reveils legers et les sommeils heureux.

Aussi bien que les pleurs, le rire fait les rides.
Ne dis jamais : Encore, et dis plutot : Assez…
Le Bonheur est un Dieu qui marche les mains vides
Et regarde la Vie avec des yeux baisses !

Поцелуй. Вариация на тему Е. Пшиборы

Как много поцелуев
Приветливо порхают,
Беспечно с губ слетают,
Куда глядят глаза.
Резвятся понемножку,
Не обходя и кошку –
Кто выдумал, что кошку
Поцеловать нельзя?

Но есть один, что спрятан
На кончике улыбки,
Никто-никто на свете
Не знает про него.
Он бережно хранится,
Изменчивый и зыбкий –
Кому он предназначен,
Загадан – для кого?

Пусть процветает царство
Насмешливого слова,
А злому самозванцу –
Суровая метла.
Без счета поцелуев
Пусть к вам слетятся снова,
Но тот – не обессудьте,
Он не из их числа.

Душевно благодарный
Странице календарной,
Припомнившей преданье
О смутных временах,
Не избежит полета,
Презревши доброхота,
Чтоб отыскать кого-то
В неясных зеркалах.

Теплый дождик пройдет... Сара Тисдейл

Теплый дождик пройдет, и запахнет травой,
И стрижи промелькнут, прозвенев тетивой,
И лягушечий хор огласит темноту,
Затрепещут невестами сливы в цвету,
И зарянки, примерив багряный наряд,
Над колючею проволокой засвистят.
Но из них никогда ни один - ни одна -
Не заметит, что кончилась эта война.
И ни птицы, ни травы - никто не поймет,
Не оплачет былой человеческий род.
И Весна, просыпаясь в объятьях Земли,
Не почувствует даже, что все мы ушли.


Sarah Teasdale

There will come soft rains and the smell of the ground
And swallows circling with their shimmering sound;
And frogs in the pools singing at night,
And wild plum-trees in tremulous white;
Robins will wear their feathery fire
Whistling their whims on a low fence-wire.
And not one will know of the war, not one
Will care at last when it is done.
Not one would mind, neither bird nor tree,
If mankind perished utterly.
And Spring herself when she woke at dawn,
Would scarcely know that we were gone.

Эльвира с потупленным взором. Анри де Ренье

Когда колени ей желанье разомкнет
И жаркий рот зовет забыть все блага мира,
Переменится вдруг, и вот уже не тот
Смиренный, кроткий взор застенчивой Эльвиры.

Тот умиленный взор над розами в саду,
Что к звездам проникал сквозь трепетные кроны,
Кромешнее, чем ночь, наперекор стыду
Сгущается грозой, влекущий и бездонный.

Эльвира хороша иною красотой,
Когда любовный пыл ей участит дыханье,
А строгие черты исполнятся мольбой
О ласке без границ, блаженстве без названья.

Не скрыться под чулком стыдливому бедру –
Он шелковую плоть охватывает смело;
И, в зеркало глядясь, вольно ей поутру
Нарядом облекать свое тугое тело.

Ни платье, ни корсет, подвязка и крючок,
Ни брошка, воротник скрепившая у горла,
Не смогут укротить неслышный тайный ток
Той силы, что теперь без сил ее простерла.

Эльвира, было так! Заговорила плоть
И, повинуясь ей, забыть вам было надо
Рассудочность и страх, и гордость побороть,
По городу пройдя сквозь строй сметливых взглядов;

И платье уронить, и выгнутый корсет
Дрожащею рукой расшнуровать проворно,
Чтоб алчущим глазам явить нежданный свет
Счастливых ваших глаз невольницы покорной.

Верховный гнет любви yзнавшая всерьез,
Вы более не та Эльвира, что невинно
Дивилась красоте в саду цветущих роз,
За звездами следя над кроной тополиной.

Но время пролетит – вы станете опять
Владеющей собой, одетой, усмиренной;
Случится ль вам вдали украдкой вспоминать,
Эльвира, час, когда вы были обнаженной?

О нет! В своем саду, где спит в листве звезда,
Вы сможете любовь забвением поверить,
Потупив кроткий взор, как делали всегда,
Когда вам нет нужды в искусстве лицемерить.

Henri de Regnier

Elvire aux yeux baisses

Quand le desir d'amour ecarte ses genoux
Et que son bras plie jusqu'a sa bouche attire,
Tout a l'heure si clairs, si baisses et si doux,
On ne reconnait plus les chastes yeux d'Elvire.

Eux qui s'attendrissaient aux roses du jardin
Et cherchaient une etoile a travers le feuillage,
Leur etrange regard est devenu soudain
Plus sombre que la nuit et plus noir que l'orage.

Toute Elvire a l'amour prend une autre beaute;
D'un souffle plus ardent s'enfle sa gorge dure,
Et son visage implore avec felicite
La caresse trop longue et le plaisir qui dure.
C'est en vain qu'a sa jambe elle a fait, sur sa peau,
Monter le bas soyeux et que la cuisse ajuste,
Et qu'elle a, ce matin, avec un soin nouveau,
Pare son jeune corps delicat et robuste.

La robe, le jupon, le linge, le lacet,
Ni la boucle ne l'ont cependant garantie
Contre ce feu subtil, langoureux et secret
Qui la dresse lascive et l'etend alanguie.

Elvire! il a fallu, pleine de deraison,
Qu'au grand jour, a travers la ville qui vous guette,
Peureuse, vous vinssiez obeir au frisson
Qui brulait sourdement votre chair inquiete;

Il a fallu laisser tomber de votre corps
le corset au long busc et la souple chemise
Et montrer a des yeux, impurs en leurs transports,
Vos yeux d'esclave heureuse, accablee et soumise.

Car, sous le rude joug de l'amour souverain,
vous n'etes plus l'Elvire enfantine et pudique
Qui souriait naive aux roses du jardin
Et qui cherchait l'etoile au ciel melancolique.

Maintenant le desir ecarte vos genoux,
Mais quand, grave, contente, apaisee et vetue,
Vous ne serez plus la, vous rappellerez-vous
Mysterieusement l'heure ou vous etiez nue?

Non! Dans votre jardin, doux a vos pas lasses,
Оu, parmi le feuillage, une etoile palpite,
De nouveau, vous serez Elvire aux yeux baisses
Que dispense l'oubli du soin d'etre hypocrite

Привычка. Огюст Анжелье

У спокойной привычки бесшумные руки,
Им дано врачевать наши свежие раны,
Налагая на сердце повязку нирваны,
Притираньем забвенья спасая от муки;

Благородным печалям, не знающим края,
Для любви, что их полнит, желающим длиться,
От неслышных объятий нельзя защититься,
И уже не терзают они, утихая;

И они уступают, уснув поневоле,
И, теснее сжимаясь, баюкают нежно
Неотступные руки Привычки неспешной
Прирученный покой притупившейся боли;

Но таким же движением, тем же касаньем
Вместе с болью привычно они отстраняют,
Приглушают, туманят – совсем, как бывает,
Если глянцевость зеркала тронуть дыханьем, –

И улыбку, и жесты, и странно неясны
Те черты, без которых немыслимо зренье,
Что вселяли отчаянье и вдохновенье, –
Словно дымкой подернуты, медленно гаснут.

С каждым днем все бесцветнее отблеск былого,
И Привычка, царя над страданьем уснувшим,
Настоящее прочно сближает с минувшим,
И они, наконец, примиряются снова;

Занимается светом кромешная темень,
Исцеленная рана почти отболела,
Беспредельное горе, достигнув предела,
Зарубцуется, сделавшись собственной тенью;

Только тот, кто лелеет свою безутешность,
Кто не хочет забыть, приникая к печали,
Самым горьким скорбям предпочтет вас едва ли,
Вас, неслышные руки Привычки неспешной.


Auguste Angellier


La tranquille habitude aux mains silencieuses
Panse, de jour en jour, nos plus grandes blessures;
Elle met sur nos coeurs ses bandelettes sures
Et leur verse sans fin ses huiles oublieuses;

Les plus nobles chagrins, qui voudraient se defendre,
Desireux de durer pour l'amour qu'ils contiennent,
Sentent le besoin cher et dont ils s'entretiennent
Devenir, malgre eux, moins farouche et plus tendre;

Et, chaque jour, les mains endormeuses et douces,
Les insensibles mains de la lente Habitude,
Resserrent un peu plus l'etrange quietude
Ou le mal assoupi se soumet et s'emousse;

Et du meme toucher dont elle endort la peine,
Du meme frelement delicat qui repasse
Toujours, elle delustre, elle eteint, elle efface,
Comme un reflet, dans un miroir, sous une haleine,

Les gestes, le sourire et le visage meme
Dont la presence etait divine et meurtriere;
Ils palissent couverts d'une fine poussiere;
La source des regrets devient voilee et bleme.

A chaque heure apaisant la souffrance amollie,
Otant de leur eclat aux voluptes perdues,
Elle rapproche ainsi de ses mains assidues,
Le passe du pr?sent, et les reconcilie;

La douleur s'amoindrit pour de moindres delices;
La blessure adoucie et calme se referme;
Et les hauts desespoirs, qui se voulaient sans terme,
Se sentent lentement changes en cicatrices;

Et celui qui cherit sa sombre inquietude.
Qui verserait des pleurs sur sa douleur dissoute,
Plus que tous les tourments et les cris vous redoute,
Silencieuses mains de la lente Habitude.

Summertime. Ira Gershwin and Du Bose Heyward

Сонных тайн
Легкая походка,
Дышит жарко
Ночь, ступив на порог.
Твой папа богач,
А мама просто красотка,
И все как надо,
Не плачь, сынок.

Однажды утром
Ты соберешься в дорогу,
Расправишь крылья
И прямо в небо взлетишь,
Но это будет
Еще совсем не скоро,
Не надо плакать,
Спи, малыш.

Сонных тайн
Легкая походка,
Дышит жарко
Ночь, ступив на порог.
Твой папа богач,
А мама просто красотка,
И все как надо,
Не плачь, сынок.


And the livin' is easy
Fish are jumpin'
And the cotton is high
Your daddy's rich
And your mamma's good lookin'
So hush little baby
Don't you cry

One of these mornings
You're going to rise up singing
Then you'll spread your wings
And you'll take to the sky
But till that morning
There's a'nothing can harm you
With daddy and mamma
Standing by

And the livin' is easy
Fish are jumpin'
And the cotton is high
Your daddy's rich
And your mamma's good lookin'
So hush little baby
Don't you cry

Две эпитафии. Роберт Бернс

Эпитафия Джеймсу Гриву, лэрду Богхедскому. 1784

Джеймс Богхед тут нашел приют
В надежде на спасение;
Но коль спасен такой как он,
То к черту воскресение!

Robert Burns
Epitaph On James Grieve, Laird Of Boghead

Here lies Boghead amang the dead
In hopes to get salvation;
But if such as he in Heav'n may be,
Then welcome, hail! damnation.


Эпитафия Гэвину Гамильтону, эсквайру. 1786

Бедняк скорбит – здесь Гэвин спит,
Ханжами проклинаем;
Вольно же им, а мне с таким
И пекло станет раем!

Epitaph For Gavin Hamilton, Esq. 1786

The poor man weeps - here Gavin sleeps,
Whom canting wretches blam'd;
But with such as he, where'er he be,
May I be sav'd or damn'd!

Аккордеонист. Мишель Эмер/Эдит Пиаф

Прекрасная Жанетта
Обласкана судьбой -
Клиенты ей монету
Несут наперебой,
А как конец работе
И время отдыхать,
Она в кафе напротив
Садится помечтать.
Там сумрак золотистый
И танцы допоздна,
И с аккордеониста
Не сводит глаз она.

Что за дивный мотив, -
Обо всем позабыв,
Засмотрелась на пальцы артиста, -
В этих нежных глазах,
В этих нервных руках
Столько страсти, и пылкой, и чистой.
Всем своим существом
Растворяется в нем,
Подпевать и смеяться готова,
Обнимает, манит,
Увлекает, пьянит
Эта музыка снова и снова!

Печальная Жанетта,
Что взор твой не лучист?
Ушел на фронт с рассветом
Тот аккордеонист...
Вот он с войны вернется,
Откроет ресторан.
Она его дождется,
И будет все шарман, -
Она за кассой встанет,
Патроном будет он,
А вечером достанет
Он свой аккордеон...

И мурлыча мотив,
Обо всем позабыв,
Вспоминает аккордеониста, -
В этих нежных глазах,
В этих нервных руках
Столько страсти, и пылкой, и чистой.
Всем своим существом
Растворяется в нем,
Дожидаться и верить готова,
Обнимает, манит,
Увлекает, пьянит
Эта музыка снова и снова!

Несчастная Жанетта
Теперь совсем одна,
Родных и близких нету,
Мужчинам не нужна.
Откуда ждать участья,
С кого взыскать вины?
Прощай, мечты о счастье -
Он не придет с войны...
Но песнь аккордеона
По-прежнему слышна,
И в прошлое с разгона
Толкает дверь она...

Это явь или сон?..
...снова аккордеон...
...синий свет из-под век...
...нервных пальцев пробег...
И в сиротстве своем,
Позабыв обо всем,
Закружилась, как в танце, невольно,
Пусть обнимет, умчит,
Унесет, опьянит,
Чтоб не чувствовать, как это больно!

Перестаньте! Довольно...


Edith Piaf
Paroles et musique: Michel EMER, enr. dec. 1940, et 25 mai 1956

La fille de joie est belle
Au coin de la rue la-bas,
Elle a une clientele
Qui lui remplit son bas.
Quand son boulot s'acheve
Elle s'en va a son tour
Chercher un peu de reve
Dans un bal du faubourg.
Son homme est un artiste
C'est un drole de petit gars,
Un accordeoniste
Qui sait jouer la java.

Elle ecoute la java,
Mais elle ne la danse pas,
Elle ne regarde meme pas la piste,
Et ses yeux amoureux
Suivent le jeu nerveux
Et les doigts secs et longs de l'artiste.
Ca lui rentre dans la peau
Par le bas, par le haut,
Elle a envie de chanter,
C'est physique,
Tout son etre est tendu,
Son souffle est suspendu,
C'est une vraie tordue de la musique!

La fille de joie est triste
Au coin de la ru la-bas.
Son accordeoniste,
Il est parti soldat.
Quand il reviendra de la guerre
Ils prendront une maison,
Elle sera la caissiere
Et lui, sera le patron.
Que la vie sera belle
Ils seront de vrais pachas!
Et tous les soirs pour elle
Il jouera la java...

Elle ecoute la java
Qu'elle fredonne tout bas,
Elle revoit son accordeoniste
Et ses yeux amoureux
Suivent le jeu nerveux
Et les doigts secs et longs de l'artiste.
Ca lui rentre dans la peau
Par le bas, par le haut,
Elle a envie de pleurer
C'est physique,
Tout son etre est tendu,
Son souffle est suspendu,
C'est une vraie tordue de la musique!

La fille de joie est seule
Au coin de la rue la-bas.
Les filles qui font la gueule
Les hommes n'en veulent pas.
Et tant pis si elle creve
Son homme ne reviendra plus
Adieux tous les beaux reves
Sa vie, elle est foutue.
Pourtant ses jambes tristes
L'emmenent au boui-boui
Ou y a un autre artiste
Qui joue toute la nuit...

Elle ecoute la java...
...elle entend la java
...elle a ferme les yeux
...et les doigts secs et nerveux...
Ca lui rentre dans la peau
Par le bas, par le haut,
Elle a envie de gueuler,
C'est physique.
Alors pour oublier
Elle s'est mise a danser, a tourner
Au son de la musique...

Arretez la musique!...

Певцы. Генри Лонгфелло

По воле Господа Отца
Пришли на землю три Певца
Будить сердца и, может быть,
Заблудших к Богу возвратить.

Был первый вдохновенно юн,
Напев его злаченых струн
У быстрых вод, в лесной тиши
Питал мечтательность души.

Второй Певец, густобород,
На площадях смущал народ;
Торговый люд, и стар и мал,
Ему восторженно внимал.

Согбен, годами убелен,
В соборе третий пел канон,
И вторил в ладанном дыму
Орган торжественный ему.

И люди спорили о том,
Кто самым лучшим был Певцом;
Нестройным эхом песни их
Отозвались в сердцах людских.

Но так с небес Всевышний рек:
"Возлюблен всякий человек,
И песнь любая тем нужней,
Чем тверже дух восстанет с ней.

Все три душевные струны,
Звучанья разного полны,
Для слуха чуткого пример
Гармонии небесных сфер!»


Henry Wadsworth Longfellow

The Singers

God sent his Singers upon earth
With songs of sadness and of mirth,
That they might touch the hearts of men,
And bring them back to heaven again.

The first, a youth with soul of fire,
Held in his hand a golden lyre;
Through groves he wandered, and by streams,
Playing the music of our dreams.

The second, with a bearded face,
Stood singing in the market-place,
And stirred with accents deep and loud
The hearts of all the listening crowd.

A gray old man, the third and last,
Sang in cathedrals dim and vast,
While the majestic organ rolled
Contrition from its mouths of gold.

And those who heard the Singers three
Disputed which the best might be;
For still their music seemed to start
Discordant echoes in each heart.

But the great Master said, "I see
No best in kind, but in degree;
I gave a various gift to each,
To charm, to strengthen and to teach.

"These are the three great chords of might,
And he whose ear is tuned aright
Will hear no discord in the three,
But the most perfect harmony."

Сударь мой (Милорд). Жорж Мустаки/Эдит Пиаф

Смелее, сударь мой,
За столиком моим
В ненастный день такой
Уютнее двоим!
Смелее, сударь мой,
На гвоздь пальто и трость,
Располагайтесь тут,
Пододвигайте стул!
Я вас в порту у нас
Встречала как-то раз,
Но на меня тогда
Не подняли вы глаз.

Вам было не до нас,
Простых девиц портовых -
Вы шли, такой фартовый,
И помню, как сейчас,
Ваш шелковый фуляр,
Ваш вид неотразимый -
Вы шествовали мимо
Походкой короля.
Во взгляде торжество,
Под ручку с юной дамой -
Красивей не видала
Я в жизни никого...

Смелее, сударь мой,
За столиком моим
В ненастный день такой
Уютнее двоим!
Смелее, сударь мой,
Условности долой,
Здесь вам приют от бед,
Здесь вам не скажут "нет"!
Я вас в порту у нас
Встречала как-то раз,
Но на меня тогда
Не подняли вы глаз.

Как странно, что корабль
Порой судьбу вмещает -
И вот он уплывает,
И сломана судьба...
А с палубы любовь
Помашет нам платочком,
И нужно ставить точку,
Да только нам слабо.
Ну кто же виноват -
Так жизнь играет нами -
То поманит дарами,
То все возьмет назад...

Смелее, сударь мой,
Вы здесь желанный гость,
Долой тоску и злость,
Да здравствует любовь!
Хотите, сударь мой,
Я вам спою романс,
Я вам спою про нас,
Кто упустил свой шанс?
Простите, сударь мой, -
Вы, право, как дитя...
Не плачьте, сударь мой,
Я это все шутя...

Ну, будет, сударь мой...
Не стоит, сударь мой...
Глядите веселей!
Вот так... Смелей!
Давайте хохотать,
Давайте танцевать!
Та-ри-ра-ра ра-ра!
Танцуйте, сударь мой!
Та-ри-ра-ра ра-ра!
Браво! Еще!
Все будет хорошо.


Edith Piaf
Paroles: Georges Moustaki. Musique: Marguerite Monnot,1959
© Editions Salabert

Allez venez! Milord
Vous asseoir a ma table
Il fait si froid dehors
Ici, c'est confortable
Laissez-vous faire, Milord
Et prenez bien vos aises
Vos peines sur mon coeur
Et vos pieds sur une chaise
Je vous connais, Milord
Vous ne m'avez jamais vue
Je ne suis qu'une fille du port
Une ombre de la rue...

Pourtant, je vous ai frole
Quand vous passiez hier
Vous n'etiez pas peu fier
Dame! Le ciel vous comblait
Votre foulard de soie
Flottant sur vos epaules
Vous aviez le beau role
On aurait dit le roi
Vous marchiez en vainqueur
Au bras d'une demoiselle
Mon Dieu! Qu'elle etait belle
J'en ai froid dans le coeur...

Allez venez! Milord
Vous asseoir a ma table
Il fait si froid dehors
Ici, c'est confortable
Laissez-vous faire, Milord
Et prenez bien vos aises
Vos peines sur mon coeur
Et vos pieds sur une chaise
Je vous connais, Milord
Vous ne m'avez jamais vue
Je ne suis qu'une fille du port
Une ombre de la rue...

Dire qu'il suffit parfois
Qu'il y ait un navire
Pour que tout se dechire
Quand le navire s'en va
Il emmenait avec lui
La douce aux yeux si tendres
Qui n'a pas su comprendre
Qu'elle brisait votre vie
L'amour, сa fait pleurer
Comme quoi l'existence
Ca vous donne toutes les chances
Pour les reprendre apres...

Allez venez! Milord
Vous avez l'air d'un mome
Laissez-vous faire, Milord
Venez dans mon royaume
Je soigne les remords
Je chante la romance
Je chante les milords
Qui n'ont pas eu de chance
Regardez-moi, Milord
Vous ne m'avez jamais vue...
Mais vous pleurez, Milord
Ca, j' l'aurais jamais cru.


Eh! bien voyons, Milord
Souriez-moi, Milord
Mieux que ca, un p'tit effort...
Voila, c'est ca!
Allez riez! Milord
Allez chantez! Milord
Ta da da da...
Mais oui, dansez, Milord
Ta da da da...
Bravo! Milord...
Encore, Milord...
Ta da da da...

Намечталось на зиму. Артюр Рембо

*** К Ней

Зимою увезет нас розовый вагончик
С обивкой голубой,
Где в каждом уголке от поцелуев звонче
Велюровый покой.

Глаза прикроешь ты, и будет понапрасну
За окнами, во тьме ночной
Кривляться и скакать рой нечисти ужасной -
Драконьей, волчьей, чертяной.

Саднящею щекой почуешь след колючий,
Вдоль шеи поцелуй с повадкою паучьей
Перебежит на грудь...

Кивнешь ты мне: "Ищи!" - и нам придется тяжко:
Мы примемся ловить проворную букашку,
И дальним будет путь...

Arthur Rimbaud

Reve pour l'hiver

*** A Elle

L'hiver, nous irons dans un petit wagon rose
Avec des coussins bleus.
Nous serons bien. Un nid de baisers fous repose
Dans chaque coin moelleux.

Tu fermeras l'oeil, pour ne point voir, par la glace,
Grimacer les ombres des soirs,
Ces monstruosites hargneuses, populace
De demons noirs et de loups noirs.

Puis tu te sentiras la joue egratignee...
Un petit baiser, comme une folle araignee,
Te courra par le cou...

Et tu me diras: "Cherche!" en inclinant la tete,
Et nous prendrons du temps a trouver cette bete
Qui voyage beaucoup...

Коль жива не буду... 182 Эмили Дикинсон

Коль жива не буду -
На помин души
Красногрудым птицам
Хлеба накроши.

Донесет, быть может,
Придорожный куст
Благодарный шепот
Из гранитных уст.


Emily Dickinson

If I shouldn't be alive
When the Robins come,
Give the one in Red Cravat,
A Memorial crumb.

If I couldn't thank you,
Being fast asleep,
You will know I'm trying
With my Granite lip!

Восхождение во Ад. Роберт Сервис

В мой смертный час он был со мной,
Сказав: "Недолго ждать!
Там, за юдольной суетой,
Мы встретимся опять.
Одно желание таю,
Чтоб в самый краткий срок
С тобой в заоблачном раю
Соединиться мог".

Красив, но пуст небесный сад -
Я о любви грущу.
Я на минутку и назад, -
Лишь Вилли навещу,
Коснусь бесплотною рукой, -
Как прежде, сердца стук...
И вдруг! В объятиях другой
Лежит мой милый друг.

И смех его как злая весть
Вонзился в грудь, звеня, -
Другой любви отдавшись весь,
Он позабыл меня.
Не плачут в ангельской стране,
Улыбка на устах...
Пусть будет счастлив он, а мне
Мой Ад на Небесах!


Аsсеnt tо Наdеs
Rоbеrt Sеrviсе

Thе dау I diеd Will sаid tо mе:
"Dоn't griеvе - а fеw shоrt уеаrs
Аnd rеunitеd wе will bе
Веуоnd this vаlе оf tеаrs.
Му оwn dispаtch is оvеrduе
То раrаdisе аbovе:
Full soоn I will bе linkеd with уоu
In еvеrlаsting lovе".

Вut Неаvеn is а lоnеlу рlаcе
Whеn оnе's lovе is not thеrе;
Аnd sо I bеggеd а mоmеnt's sрасе,
Ghоstwisе on еаrth tо fаrе,
Thаt I might sее mу Will аgаin,
Аnd still mу fоnd аlаrms...
Whеn lо! I sаw him tо mу раin
Сlаsреd in аnothеr аrms.

Аlаs! Hе lооkеd sо уоung аnd bright,
Нis jоу wаs sаd tо sее,
Fоr in his раssiоn аnd dеlight
Не hаd fоrgоttеn mе.
Кnоwing thаt аngеls mау nоt сrу
I smilе аnd аll is wеll...
Mау hе bе hарру - уеt hоw nigh
Саn Неаvеn bе tо Неll!

Непорочность. Роберт Сервис.

Мать пятерых нас родила, да четверых не стало,
Лишь я, тщедушна и мала, никак не умирала, -
Мне долго было невдомек, зачем в глазах у ней упрек.

Ей семьдесят. От той поры мне сорок три годочка.
Твердят соседки: "Две сестры! Не скажешь: мать и дочка",
И тошно мне за их столом, когда на чай мы к ним зайдем.

А пуще то меня язвит, что, говоря по чести,
Ей можно меньше дать на вид, когда нас видят вместе.
Под локоток проходим с ней: вот так и сжать бы побольней!

А как снести такую боль, что будят ежечасно
Все эти вздохи над тобой - нескладной и несчастной,
Мол, старой девой рождена, чтоб мать старела не одна.

О жалость, горькое питье, соленая водица, -
Всю жизнь свою я пью ее, не смея покривиться.
Будь проклят час, в который мать меня задумала рожать!

Будь проклят миг, когда мой крик ее коснулся уха!
Да только сердца не достиг... И, смолоду старуха,
За эту клятую судьбу спляшу на родственном гробу.

Цветы на шляпке у нее, на языке - отрава:
"Бедняжка! Горе ты мое!" - всю душу вынет, право!
Так было, есть и будет впредь, что крест ее - меня жалеть.

Когда под ручку в праздный час идем походкой зыбкой,
"Как мило!" - говорят о нас прохожие с улыбкой.
Я бережно ее веду, желая ей гореть в аду.

Здоровьем я обделена, с рождения хворала, -
Вдруг будет здравствовать она, а я умру сначала?
Я знаю, чает мать моя, что это вправду буду я.

О завещанье, мне назло, она не помышляет.
Ей несказанно повезло, что мысль не убивает...
"Мамаша, как Ваш чепчик мил! Надеюсь, кофе не остыл?"


Robert Service

My mother she had children five and four are dead and gone;
While I, least worthy to survive, persist in living on.
She looks at me, I must confess, sometimes with spite and bitterness.

My mother is three-score and ten, while I am forty-three,
You don't know how it hurts me when we go somewhere to tea,
And people tell her on the sly we look like sisters, she and I.

It hurts to see her secret glee; but most, because it's true.
Sometimes I think she thinks that she looks younger of the two.
Oh as I gently take her arm, how I would love to do her harm!

For ever since I camе from school she put it in my head
I was a weakling and a fool, a "born old maid" she said.
"You'll always stay at home," sighed she, "and keep your Mother company."

Oh pity is a bitter brew; I've drunk it to the lees;
For there is little else to do but do my best to please:
My life has been so little worth I curse the hour she gave me birth.

I curse the hour she gave me breath, who never wished me wife;
My happiest day will be the death of her who gave me life;
I hate her for the life she gave: I hope to dance upon her grave.

She wearing roses in her hat; I wince to hear her say:
"Poor Alice this, poor Alice that," she drains my joy away.
It seems to brace her up that she can pity, pity, pity me.

You'll see us walking in the street, with careful step and slow;
And people often say: "How sweet!" as arm in arm we go.
Like chums we never are apart – yet oh the hatred in my heart!

My chest is weak, and I might be (O God!) the first to go.
For her what triumph that would be – she thinks of it, I know.
To outlive all her kith and kin – how she would glow beneath her skin!

She says she will not make her Will, until she takes to bed;
She little thinks if thoughts could kill, to-morrow she'd be dead. . . .
"Please come to breakfast, Mother dear; Your coffee will be cold I fear."

Она так просто отошла... 150 Эмили Дикинсон

Она так просто отошла...
Последний вздох истек,
И к солнцу, взяв простой багаж,
Ступила за порог.
Должно быть, Ангел углядел
Фигурку у дверей,
И мне ее не отыскать
С тех пор среди людей.


Emily Dickinson


She died – this was the way she died.
And when her breath was done
Took up her simple wardrobe
And started for the sun.
Her little figure at the gate
The Angels must have spied,
Since I could never find her
Upon the mortal side.

Погожие дни. Болеслав Лесьмян

Хочешь-не хочешь, яснее
Сердцу порою погожей -
Счастье забрезжится с нею,
Светлой красою тревожа.

Не помяну его всуе, -
Что ему наши названья! -
"Что-то" - о нем говорю я,
Пестуя тайное знанье.

Вот оно в шири воздушной
Солнечным зайчиком пляшет,
Только себе и послушно,
Только свое, а не наше.

Что-то в цветении вешнем,
В туче блеснет и погаснет,
Я поспешаю потешно,
Так, чтобы в ногу со счастьем.

В солнце по самые плечи,
Радостью полнится тело,
Живость в ногах моих плещет,
Только лицо омертвело.

Но, умываясь лучами,
Верой дышу на просторе :
Лучшее не за горами,
И посчастливится вскоре!

Близится и золотится
Над бесконечностью буден, -
Что-то не может не сбыться
И обязательно будет!

И торопясь, и волнуясь,
Руку хочу протянуть я...
Снова мы с ним разминулись
На бесприютном распутье.

Жить бы лишь тем, что живется,
Тщетно не рваться на части,
Может, тогда улыбнется
Это ничейное счастье?


Воlеslаw Lеsmiаn


I chcе i niе сhcе i muszе
Dzis jаsniес rаzеm z роgоdа,
Со niероkоi mi duszе
Zlоtеgо szсzеsсiа urоdа.

А szсzеsсiе lsni оd niесhсеniа,
А jа przеzywаm jе ''Оnо'' -
I rozkosz роrоzumiеniа
Роufniе wzdymа mi lоnо!

А Оnо w slоnсu siе szеrzy,
Nа rzеsасh swiаtlеm оsiаdа,
Аlе dо siеbiе nаlеzy
I nikt gо, nikt niе роsiаdа.

А Оnо tеrаz w oblоku,
А tеrаz - w srodku trаwnikа,
Роtiеszniе рrzynаglаm kroku,
Niесh krok dо szсzеsсiа nаwykа.

Вrnе w slоnсu ро sаmо gаrdlо,
Со snаmi lkа niесiеrрliwiе,
Twаrz mаm odwiесzniе umаrlа,
А w nоgаh rаdоsс mi zywiе...

I blоgоslаwiе swеj twаrzy,
I wdyсhаm wiаrе оd slоnса,
Zе siе nа реwnо соs zdаrzy,
Соs siе роszсzеsсi bеz kоnса!

Zе Оnо drogа rоzminnа
Zblizа siе wсiаz bеzhаlаsniе,
I zе tаk stас siе роwinno,
I zе tаk stаniе siе wlаsniе!

I сzyniе krоki niеzgrаbnе,
Zе szсzеsсiеm niеоswоjоnе -
I bеzdоmniеjе i slаbnе
I niе wiеm, w ktоrа biес strоnе?

Trzеbа niс niе miес рrаwdziwiе,
Zyс tylkо tуm, zе siе zуjе,
Ву dlоn wусiаgас lарсzуwiе
Ро tаkiе szсzеsсiе niсzуjе!

Ты побеждаешь меня. Янош Пилински

Ты побеждаешь меня, ночь!
Меня влечет во сне глубоком
Свободно плыть твоим потоком,
Рекой, чьи медленные волны
Сердец бесплодных и безмолвных
Печальный груз уносят прочь.

Над простирающимся миром
Лишь ты, волшебная, одна -
Сладкоголосая волна,
Успокоительная сила,
Разрушив все, что сердцу мило,
Вновь награждаешь всем сполна.

Ты будешь вечно пламенеть
На своевластном небосклоне,
Звездой на ангельской ладони,
Как в дни Творения, гореть.
Позволь мне раствориться в лоне
Твоем. Забыться, умереть.

Прости, забудь мою измену,
Моей мольбы не отвергай
И сына блудного встречай,
Что пред тобой склонил колена.
Позволь душе его смиренной
Войти в угрюмый, темный рай.

Перевод с венгерского

Орешник и жимолость. Мария Французская

Есть узы, всех других тесней:
Орешник, что в лесу расцвел,
Увитый жимолостью ствол
Прямит под тяжестью ветвей
И сам опорой служит ей;
Навек сплелись между собой.
А если кто их расплетет,
Зачахнет и орешник тот,
И следом жимолость умрет.
Не так ли, милый друг, у нас:
Вам без меня как мне без вас...

(XII в)

Marie de France

D'eux deux il en etait ainci
Comme de chevrefeuille etait
Qui au coudrier se prenait
Quand il s'est enlace et pris
Et tout autour le fut s'est mis.
Ensemble peuvent bien durer
Qui les veut apres desunir
Fait tot le coudrier mourir
Et le chevrefeuille avec lui.
Belle amie, ainsi est de nous:
Ni vous sans moi, ni moi sans vous.

Трубочист. Уильям Блейк

Когда моя мать умерла, был я мал,
Отец же меня в трубочисты отдал,
И стал я с тех пор "Трубы чищу!" кричать,
Скрести дымоходы и в копоти спать.

Расплакался к вечеру маленький Том -
Его, как барашка, обрили силком.
А я говорю: "Нет причины для слез!
На праздник золой не измажешь волос."

Он тихо уснул, повернувшись к стене
И видел толпу трубочистов во сне,
И были там Билли, и Джеки, и Боб,
И в черный-пречерный всех заперли гроб.

Но Ангел слетел к ним в лучах золотых,
И отпер запоры, и выпустил их
Погреться на солнце на травном лугу,
Плескаться в реке и валяться в стогу.

Нагие и чистые, щетки долой,
На облаке взмыли они над землей,
И Ангел сказал им про щедрость Творца,
Что детям послушным Он вместо отца.

И Том, пробудившись пораньше с утра,
За щетку скорей - на работу пора.
Пусть зябко, а Тому на сердце тепло,
Коль Богу угодно его ремесло.


William Blake

The Chimney Sweeper

When my mother died I was very young,
And my father sold me while yet my tongue,
Could scarcely cry weep weep weep weep.
So your Chimneys I sweep and in soot I sleep.

Theres little Tom Dacre, who cried when his head
That curl'd like a lambs back, was shav'd, so I said.
Hush Tom never mind it, for when your head's bare,
You know that the soot cannot spoil your white hair.

And so he was quiet, and that very night,
As Tom was a sleeping he had such a sight,
That thousands of sweepers Dick, Joe, Ned and Jack
Were all of them lockd up in coffins of black,

And by came an Angel who had a bright key,
And he open'd the coffins and set them all free.
Then down a green plain leaping laughing they run
And wash in a river and shine in the Sun.

Then naked and white, all their bags left behind,
They rise upon clouds, and sport in the wind.
And the Angel told Tom if he'd be a good boy,
He'd have God for his father and never want joy.

And so Tom awoke and we rose in the dark
And got with our bags and our brushes to work.
Tho' the morning was cold, Tom was happy and warm,
So if all do their duty, they need not fear harm.

Для чего все эти свечи, эти лица... Болеслав Лесьмян

Для чего все эти свечи, эти лица?
Мне не больно, больше худа не случится.

Все стоят, а я один лежу покорно -
Скорбь притворна, умираем непритворно.

Я лежу себе, венками весь обложен,
Отгорожен - видом строже - в вечность вхожий.

Смерть то стихнет, то опять виски заполнит,
Только помню, что теперь не нужно помнить...

Так мне тяжко приближение могилы,
Так постыло быть не тем, что раньше было!

Bоlеslаw Lеsmiаn

Pо со tуlе swiес nаdе mnа, tуlе twаrzу?
Сiаlu mеmu nic juz zlеgo siе niе zdаrzy.

Wszyscу stоjа, а jа jеdеn tуlkо lеzе -
Zаl niеszczеry, а umiеrас trzеbа szсzеrzе.

Lеzе wlаsniе, zараtrzоnу w wiеnсоw lisсе,
Urосzуsсiе - wiеkuisсiе - оsоbisсiе.

Smiеrс, со sсiсhlа, znоw zасzуnа w glоwiе szumiес,
Lесz rоzumiеm, zе niе trzеbа nic rozumiес...

Tаk mi сiеzkо zаznаjаmiас siе z mоgilа,
Tаk siе niе сhсе bус сzуms innуm, niz siе bylо!

Девчонки и собаки. Жак Брель

Как смех, как игра,
Как жар от костра,
Но только вчера -
Как солнечный плод,
Как ночь напролет,
Но сколько забот! -
Как лисий мех - тепло,
Как острое стекло,
Но только прошло -
Как даже не мечтай,
Как здравствуй и прощай,
Всегда через край,
А собаки -
Как просто собаки
Сидят и грустят,
Когда нам никак.
Не нужно ответа,
Быть может за это
Мы любим собак.

Берут в оборот,
Берут с нас отчет,
А там как пойдет -
Берут нас врасплох
Улыбка и вздох,
Помилуй нас Бог -
И за душу нас,
Аж искры из глаз
Берут не спросясь
И, ведая прок,
Берут кошелек
В сердечный залог,
А собаки
Не ценят дензнаки,
Собаки приходят
Всегда просто так.
Не нужно ответа,
Быть может за это
Мы любим собак.

Играют судьбой,
Играют тобой
Играют взапой
В слова, в города,
В игру "нет и да",
Вничью - никогда,
И в глаз, а не в бровь
Играют в любовь,
Довольны собой
В последних и в первых
Играют на нервах
В простушку и стерву,
А собаки
Не жалуют враки -
Собаки вообще
Душой не кривят.
Собой остаются
И с нами смеются
И тихо грустят.

Нам дарят привет,
Надежду и свет,
Уют и обед -
Но, прежде чем дать,
Горазды гадать -
Давать - не давать -
На ласку щедры -
Но жди до поры -
Готовят дары
И силой отдаванья
Дают нам основанья
Для самобичеванья,
А собаки
Не дарят подарки,
Собаки совсем
Не умеют хитрить.
Не чтут этикета -
И только за это
Их стоит любить.

Но все равно из-за девчонок
Однажды утром
Всегда почему-то
Мы забываем своих собак.


Les filles et les chiens
Jacques Brel

Les filles
C'est beau comme un jeu
C'est beau comme un feu
C'est beaucoup trop peu
Les filles
C'est beau comme un fruit
C'est beau comme la nuit
C'est beaucoup d'ennuis
Les filles
C'est beau comme un renard
C'est beau comme un retard
C'est beaucoup trop tard
Les filles
C'est beau tant que ca peut
C'est beau comme l'adieu
Et c'est beaucoup mieux
Mais les chiens
C'est beau comme des chiens
Et сa reste la
A nous voir pleurer
Les chiens
Ca ne nous dit rien
C'est peut-etre pour ca
Qu'on croit les aimer

Les filles
Ca vous pend au nez
Ca vous prend au the
Ca vous prend les des
Les filles
Ca vous pend au cou
Ca vous pend au clou
Ca depend de vous
Les filles
Ca vous pend au coeur
Ca se pend aux fleurs
Ca depend des heures
Les filles
Ca depend de tout
Ca depend surtout
Ca depend des sous
Mais les chiens
Ca ne depend de rien
Et ca reste la
A nous voir pleurer
Les chiens
Ca ne nous dit rien
C'est peut-etre pour ca
Qu'on croit les aimer

Les filles
Ca joue au cerceau
Ca joue du cerveau
Ca se joue tango
Les filles
Ca joue l'amadou
Ca joue contre joue
Ca se joue de vous
Les filles
Ca joue a jouer
Ca joue a aimer
Ca joue pour gagner
Les filles
Qu'elles jouent les petites femmes
Qu'elles jouent les grandes dames
Ca se joue en drames
Mais les chiens
Ca ne joue a rien
Parce que ca ne sait pas
Comment faut tricher
Les chiens
Ca ne joue a rien
C'est peut-etre pour ca
Qu'on croit les aimer

Les filles
Ca donne a rever
Ca donne a penser
Ca vous donne conge
Les filles
Ca se donne pourtant
Ca se donne un temps
Ca donnant donnant
Les filles
Ca donne de l'amour
A chacun son tour
Ca donne sur la cour
Les filles
Ca vous donne son corps
Ca se donne si fort
Que ca donne des remords
Mais les chiens
Ca ne vous donne rien
Parce que ca ne sait pas
Faire semblant de donner
Les chiens
Ca ne vous donne rien
C'est peut-еtre pour ca
Qu'on doit les aimer

Et c'est pourtant pour les filles
Qu'au moindre matin
Qu'au moindre chagrin
On renie ses chiens

Полюбил тебя я... Константы Ильдефонс Галчинский

Полюбил тебя я ночью светлой,
ночью шалой, бесконечной.
Я вздохнул и ты вздохнула ответно,
лампой вспыхнул свет сердечный.

Полюбил тебя я и босую,
и в короне, и днем, и ночью синей.

Если спросишь ты меня, целуя:
Что же, милый, полюбил так сильно?
Я отвечу: спроси у ветра в чаще,
отчего он с высоты налетает -

все-то ищет, покоя не знает,
красных ягод, что нет ему слаще.

Коnstаnty Ildеfons Gаlczynsky

Роkоchаlеm ciеbie w noc blеkitnа,
w nос grаjаса, w nос bеzkrеsnа.
Jаk od lаmр, оd sеrc bуlо widno,
gdys wеstchnеlа, kiеdym wеstchnаl.

Роkосhаlеm сiеbiе i boso,
i w koroniе, i o swiсiе, i noса.

Jеsli tеdу kiеdуs mi powiеsz:
Ро cos, mily, tаk bаrdzo роkосhаl?
Роwiеm: Spytаj siе wiаtrа w dаbrowiе,
czеmu nаglе uраdniе z wysokа

i obleci саlа dаbrаwе,
szukа, szukа: gdziе jаgоdy glogоwе?

Встает заря

Встает заря в холодной серой мгле,
Поет петух, от страсти стервенея,
И все живые твари на земле
Покинули объятия Морфея.

Встает мужлан, встает интеллигент,
Встает болван, что вечно просит бури,
Лишь не встает вялостоящий член,
Презрев старанья языкастых гурий.

И продирая сонные глаза,
Зевая, наподобье крокодила,
Встает вялотекущая шиза,
Что личности надежно раздвоила.

Прораб на стройку обновляет путь,
В конюшне лошадь топчется уныло,
А попугаю глаз не разомкнуть -
Рыдайте, он убит и взят могилой.

Встает вопрос, нелепый, как вокзал,
Таинственным измыслен идиотом,
Но рукоплещет восхищенный зал
И славу распевает, как по нотам.

Встает неумолимо день над крышей,
Изыди вон, восставший ото сна!
И в горле ком встает, когда услышишь:
Вставай, вставай, огромная страна!

Одиночество. Болеслав Лесьмян

Напористый, злится ветер,
За окнами – мглы смятенье.
Темно и глухо на свете,
Но весь я и слух, и зренье :

Ко мне – со дна, из-за края
Без сил кто-то тянет руку!
Я голоса не признаю,
Но чувствую эту муку!

Зовет, и плачет, и молит, –
Из дома спешу скорее,
И слепну от ветра в поле,
Себя понять не умея!

Березовых веток плети
Соблазном душу тревожат…
Никто никого не встретит
И никому не поможет!


Boleslaw LESMIAN

Wiatr wie, jak trzeba naciskac…
Za oknem – mrok sie kolysze.
Nie widac swiata, nie slychac,
Lecz ja cos widze i slysze...

Ktos z placzem ku mnie z dna losu
Bezradna wyciaga reke!
Nie znam obcego mi glosu,
Ale znam dobrze te meke!

Zaklina, blaga i wola,
Wiec w mrok wybiegam na droge
I nic nie widzac dokola
Zrozumiec siebie nie moge!

W brzozie mgla sepi sie wiotka.
Sen pusty!...Wracam do domu…
Nie! Nikt sie z nikim nie spotka!
Nikt nie pomoze nikomu!

Открой мне, Чародей... 177 Эмили Дикинсон

Открой мне, Чародей,
Как заклинать людей -
Я много дам,

Чтоб стала внятна им
Та боль, что не вручим
Ни травам полевым,
Ни лекарям.


Emily Dickinson


Ah, Necromancy Sweet!
Ah, Wizard erudite!
Teach me the skill,

That I instil the pain
Surgeons assuage in vain,
Nor Herb of all the plain
Can Heal!

Страусиха. Жак Превер

----Когда Мальчик-с-Пальчик, брошеный в лесу, разбрасывал камешки, чтобы найти дорогу, он и не догадывался, что за ним страусиха идет и камешки клюет, один за другим.
----История эта доподлинная, и вот как все произошло...
----Пальчик-сын оборачивается: а камешков не видать!
----Совсем ему пропадать: камешков нет, дороги назад нет, дома нет, папы-мамы нет.
----"Это неприятно", - шепчет он еле внятно.
----Вдруг послышался смех - занятно! А потом колокольный звон, и журчанье воды, звуки трубы, настоящий оркестр, буря звуков, резкая музыка, странная, но вполне приятная и совсем новая для него. И тогда он просунул голову сквозь листву и увидел танцующую страусиху, а она посмотрела на него, перестала танцевать и говорит :
----Страусиха: "Это я тут шумлю, я так счастлива, у меня прекрасный желудок, я могу есть что угодно.
----Сегодня утром я съела два колокола вместе с языками, съела две трубы, три дюжины подставок для яиц, съела салат с салатником, и белые камешки, которые ты разбрасывал, - их я тоже съела. Садись ко мне на спину, я бегаю очень быстро, будем вместе путешествовать."
----"Но, - сказал Пальчик-сын, - значит, я больше не увижу папу и маму?"
----Страусиха: "Если они бросили тебя, значит не хотят снова тебя увидеть так скоро."
----Мальчик-с-Пальчик: "Конечно, доля правды есть в Ваших словах, мадам Страусиха."
----Страусиха: "Не называй меня мадам, от этого у меня болят крылья, зови меня просто Страусихой."
----Мальчик-с-Пальчик: "Хорошо, Страусиха, но, мама-то, все же... - как же?!"
----Страусиха (сердясь): Что "как же"? Ты мне начинаешь надоедать, наконец, и вообще, скажу я тебе, мне не очень нравится твоя мать из-за этой ее мании вечно вставлять страусиные перья в свою шляпку..."
----Мальчик-с-Пальчик: "Это, вообще-то, стоит дорого,... но она всегда много тратит, чтобы произвести впечатление на соседей."
----Страусиха: "Вместо того, чтобы производить впечатление на соседей, занялась бы лучше тобой, а она ведь пощечины давала тебе порой."
----Мальчик-с-Пальчик: "Отец тоже меня бил."
----Страусиха: "Ах вот как, господин Пальчик бил тебя, это недопустимо! Дети не бьют родителей, почему же родители бьют своих детей? Впрочем, господин Пальчик не очень-то сообразителен, когда он в первый раз увидел страусиное яйцо, знаешь, что он сказал?"
----Мальчик-с-Пальчик: "Нет."
----Страусиха: "Ну так вот, он сказал: "Из этого получился бы отличный омлет!"
----Мальчик-с-Пальчик (задумчиво): "Помнится, в первый раз, когда он увидел море, он подумал немного, а потом говорит : "Какая большая лоханка, жалко, мостов нет."
"Все засмеялись, а мне захотелось заплакать, тогда мама надрала мне уши и сказала: "Не можешь посмеяться, как все, когда отец шутит!"
Но что я могу поделать, не нравятся мне шутки взрослых..."
----Страусиха: "... Мне тоже, полезай ко мне на спину, ты больше не увидишь своих родителей, но ты увидишь весь мир."
----"Идет", сказал Мальчик-с-Пальчик и вскарабкался.
----Большим тройным галопом птица и ребенок сорвались с места, подняв большущее облако пыли.
----У своих порогов крестьяне качали головами и говорили: "Снова эти мерзкие автомобили!"
----Но крестьянки слышали перезвон, что издавала мчащаяся галопом страусиха :
"Слышите колокола, - говорили они, крестясь, - это церковь спасается, не иначе, дьявол гонится."
И все немедленно кинулись покрепче запирать двери до утра, но на следующее утро страусиха и мальчик были уже далеко.

Jacques Prevert

----Lorsque le Petit Poucet abandonne dans la foret sema des cailloux pour retrouver son chemin, il ne se doutait pas qu'une autruche le suivait et devorait les cailloux un а un.
----C'est la vraie histoire celle-lа, c'est comme сa que c'est arrive...
----Le fils Poucet se retourne: plus de cailloux!
----Il est definitivement perdu, plus de cailloux, plus de retour, plus de maison, plus de papa-maman.
----"C'est desolant", se dit-il entre ses dents.
----Soudain, il entend le rire et puis le bruit des cloches et le bruit d'un torrent, des trompettes, un veritable orchestre, un orage de bruits, une musique brutale, etrange mais pas du tout desagreable et tout а fait nouvelle pour lui. Il passe alors la tete а travers le feuillage et voit l'autruche qui danse, qui le regarde, s'arrete de danser et lui dit:
----L'autruche: "C'est moi qui fait ce bruit, je suis heureuse, j'ai un estomac magnifique, je peux manger n'importe quoi.
----Ce matin, j'ai mange deux cloches avec leur battant, j'ai mange deux trompettes, trois douzaines de coquetiers, j'ai mange une salade avec son saladier, et les cailloux blancs que tu semais, eux aussi, je les ai manges. Monte sur mon dos, je vais trиs vite, nous allons voyager ensemble."
----"Mais, dit le fils Poucet, mon pere et ma mere je ne les verrai plus ?"
----L'autruche: "S'ils t'ont abandonne, c'est qu'ils n'ont pas envie de te revoir de sitot."
----Le Petit Poucet: " Il y a surement du vrai dans ce que vous dites, madame l'Autruche."
----L'autruche: "Ne m'appelle pas madame, зa me fait mal aux ailes, appelle-moi Autruche tout court."
----Le Petit Poucet: "Oui, Autruche, mais tout de meme, ma mere, n'est-ce pas!"
----L'autruche (en colere): "N'est-ce pas quoi? Tu m'agaces а la fin et puis, veux-tu que je te dise, je n'aime pas beaucoup ta mere, а cause de cette manie qu'elle a de mettre toujours des plumes d'autruche sur son chapeau..."
----Le fils Poucet: "Le fait est que зa coute cher... mais elle fait toujours des depenses pour eblouir les voisins."
----L'autruche: "Au lieu d'eblouir les voisins, elle aurait mieux fait de s'occuper de toi, elle te giflait quelquefois."
----Le fils Poucet: "Mon pere aussi me battait."
----L'autruche: "Ah, monsieur Poucet te battait, c'est inadmissible. Les enfants ne battent pas leurs parents, pourquoi les parents battraient-ils leurs enfants? D'ailleurs monsieur Poucet n'est pas tres malin non plus, la premiere fois qu'il a vu un oeuf d'autruche, sais-tu ce qu'il a dit ?"
----Le fils Poucet: "Non."
----L'autruche: "Eh bien, il a dit: "Сa ferait une belle omelette!"
----Le fils Poucet (reveur): "Je me souviens, la premiere fois qu'il a vu la mer, il a reflechi quelques secondes et puis il a dit: "Quelle grande cuvette, dommage qu'il n'y ait pas de ponts."
"Tout le monde a ri mais moi j'avais envie de pleurer, alors ma mуre m'a tire les oreilles et m'a dit: "Tu ne peux pas rire comme les autres quand ton pere plaisante!"
Ce n'est pas ma faute, mais je n'aime pas les plaisanteries des grandes personnes..."
----L'autruche: "... Moi non plus, grimpe sur mon dos, tu ne reverras plus tes parents, mais tu verras du pays."
----"Ca va", dit le petit Poucet et il grimpe.
----Au grand triple galop l'oiseau et l'enfant demarrent et c'est un tres gros nuage de poussiere.
----Sur le pas de leur porte, les paysans hochent la tete et disent: "Encore une de ces sales automobiles!"
----Mais les paysannes entendent l'autruche qui carillonne en galopant:
"Vous entendez les cloches, disent-elles en se signant, c'est une eglise qui se sauve, le diable surement court apres."
Et tous de se barricader jusqu'au lendemain matin, mais le lendemain, l'autruche et l'enfant sont loin.

Прилив унесет нас. Ереми Пшибора

Прилив унесет за собою,
Навек убаюкает он,
Надежно волнами укроет,
Ничто не нарушит ваш сон...

- Там плещутся звезд отраженья -
Нет счета далеким мирам,
Осталось лишь только мгновенье,
И тайна откроется нам.

- А все же тревожно немного -
Так страшно черту перейти...
- Зато мы подружимся с Богом -
Но пусть не велит нам расти!

- А если ни света, ни Бога
За этой последней чертой,
Лишь сломаный маятник строго
Качает во тьме головой?

- Ты душу сомненьем не мучай -
Дай волю глазам и уму,
Коль выпал единственный случай
На все поглядеть самому.

Кто к новым готов приключеньям,
Вперед не боится шагнуть
Навстречу ветрам и теченьям -
Ну, с Богом! И в добрый путь!

"Питер Пен"
Перевод с польского

На острове Нет-и-не-будет. Ереми Пшибора

Маленький остров есть в океане -
Край исполненья детских желаний.
Вечное лето на острове этом,
Зреют на пальмах изюм и конфеты,
Там озорное плещется море,
Там не бывает скуки и горя,
Мрачный характер лишь у цветов:
Хочешь понюхать -
Он что есть духу
Бац тебе в ухо
И был таков!

Остров волшебный полюбите сразу,
Правда, не все там привычно для глаза:
Кролик зубастый, робкий волчище,
Сено для тигра - лучшая пища,
Злого вампира бояться не надо -
Не переносит крови он на дух,
В небе порхают килька и кит,
Скунс парфюмерам
Служит примером,
Счастлив без меры
И знаменит.

В этих краях поселились когда-то
Племя индейцев и банда пиратов.
Ценят индейцы войну и охоту,
В баню исправно идут по субботам,
Ну а пираты не столь идеальны:
Нет у пиратов машины стиральной,
Вот уже месяц не чищен камзол,
И непонятно
Грязным и мятым
Что это позор!

Остров чудесный,
Лучший на свете,
Там бесконечно
Счастливы дети,
Птицы и звери,
Рыбы и крабы,
Только пираты
Что-то не рады...

"Питер Пен"
Перевод с польского

Песенка потерявшихся мальчишек. Ереми Пшибора

Мы - вольные островитяне
Стараньями растяпы-няни,
Что, всем прохожим строя глазки,
Не знает, как дела в коляске,
А хватится она - глядишь,
Уже пропал малыш.

Нас потеряли папа с мамой,
Нам некому пришить карманы,
А людям небольшого роста
Карман необходим как воздух.
Зато наш друг сам Питер Пен -
Герой и Супермен.

У нас есть враг, и враг заклятый:
В затылок дышат нам пираты,
Мы скоро так их доконаем,
Что не узнает мать родная!
Веди нас, Питер Пен, вперед,
Противник не уйдет!

Ты нужен нам, как ядра пушкам,
Как нос необходим веснушкам,
Мы все, твои друзья и братья,
Давно зовем тебя обратно.
С небес на землю опустись,
Вернись, скорей вернись!

"Питер Пен"
перевод с польского

Ненавижу хамство. Песня Капитана Крюка. Е.Пшибора

Отравлен враг мой смертельный -
Прощай, мой недруг заклятый!
Теперь царю безраздельно
В краю океанских пиратов,
Но слава мне не в радость –
Огнем она гори –
Кругом такая гадость,
Что черт меня дери!
До форте вырастает
Больного сердца крик:
Я хамство презираю,
От хамства я страдаю,
Я к хамству не привык!

Ах, был богат я и знатен,
Вращался в высших я сферах,
Мой внешний вид был приятен
И безупречны манеры,
Прекраснейшие дамы
Тотчас сдавались в плен,
А нынче среди хамов
Природный джентельмен.
Хоть в битве побеждаю
И черта самого,
От хамства я страдаю,
Я хамство презираю,
Не выношу его!

На четырех океанах
Имя мое известно,
Червонцам в моих карманах
Так нестерпимо тесно,
Да только на галерах
Людей приличных нет –
Ужасные манеры
И хамский этикет.
Сомнения предвижу
И присягнуть готов,
Что хамство ненавижу,
Так хамство ненавижу,
Что не хватает слов!

"Питер Пен"


Jeremy Przybora
Nie znosze chamstwa

Otruty wrog moj smiertelny,
Druzyna jego pojmana,
I otom ksiaze udzielny
Piratow na oceanach.
Lecz, miast z mej czarnej slawy
Garsciami radosc brac,
Zapadam w smutek lzawy,
Choc lez skad nie ma brac.
I znow do forte wzrasta
Zbolalej duszy spiew:
Ja tak nie znosze chamstwa,
Ja tak nie znosze chamstwa
Nie znosze go, psia krew!

Ach synem bylem ja rodu
Wysokiej rangi i sfery,
Laczylem z wdziekiem uroda,
Nieskazitelne maniery.
Wytwornych strojow gama
Czyscilem oczy dam,
A dzis na czele chamow
Byc dzentelmenem mam.
Choc za mna ta halastra
Na kazdy stanie zew
To strasznie zyc wsrod chamstwa,
To strasznie zyc wsrod chamstwa,
Nie znosze go, psia krew!

Zdobylem rozglos, fortune,
Krolestwo strachu i zloto,
Lecz czuje, wkrotce juz rune
I czuje - rune z ochota.
Obmierzla mi holota,
Choc wszedlem z nia na szczyt,
Wiec tez i nie dziwota -
Z holota byt mi zbrzydl,
Bo nie ma cienia klamstwa
Na Amfitryty piers
W tym, ze nie znosze chamstwa,
Nie znosze go na smierc!

Соседи. Роберт Сервис

Растит пшеницу мой сосед,
Я виноград ращу;
Он даст мне хлеба на обед,
Я пинтой угощу.
Мы неразлучны много лет,
Ведь это не грешно -
Делить с соседом теплый хлеб
И красное вино.

У оленины знатный вкус,
Зайчатина сладка;
Печеный с яблоками гусь -
Отрада языка.
Но будет праздник - будет честь,
А нынче за столом
Хрустящий хлеб мы станем есть
И запивать вином.

Достоин сеятель и жнец
Короны короля,
Свое добро питать нутро
Дарит ему земля.
И, даром, что навеселе,
С соседом заодно
Прославим в песне свежий хлеб,
Свободу и вино!


Robert Service

My neighbour has a field of wheat
And I a rood of vine;
And he will give me bread to eat,
And I will give him wine.
And so we are a jolly pair,
Contentedly unwed,
Singing with supper as we share
Red wine and crusty bread.

Now venison is mighty meat
And so is trout and hare;
A mallard duck is sweat to eat
And quail is dainty fare.
But such are foods for festal day,
And we will not repine
While on the table we can lay
Crisp bread and rosy wine.

A will to till one's own of soil
Is worth a kingly crown,
With bread to feed the belly need,
And wine to wash it down.
So with my neighbour I rejoice
That we are fit and free,
Content to praise with lusty voice
Bread, Wine and Liberty.

И Господь изгнал Адама. Жак Превер

И Господь изгнал Адама, тростниковую трость изломав
И на землю пролив первый ром,
И Адам и Ева в сиротстве своем
Спотыкались в Господних садах.
Святая Троица летела вслед,
А они упрямо, утратив стыд,
Твердили, как дети твердят алфавит:
Тот, кто смог -
Дважды два Бог!
И Святая Троица плакала навзрыд,
Что святой равнобокий треугольник разбит,
А равноперчёный двуугольник сверкал
И все затмевал.

Jacques Prevert
Et Dieu chassa Adam

Et Dieu chassa Adam а coups de canne а sucre
Et ce fut le premier rhum sur la terre
Et Adam et Eve trebucherent
Dans les vignes du Seigneur
La sainte Trinite les traquait
Mais ils s'obstinaient а chanter
D'une enfantine voix d'alphabet
Dieu et Dieu quatre
Dieu et Dieu quatre
Et la sainte Trinite pleurait
Sur le triangle isocele et sacre
Un biangle isopoivre brillait
Et l'eclipsait.

Баллада противоречий (написанная на конкурс в Блуа). Франсуа Вийон

Не утолить мне жажды у фонтана,
Шучу всерьез и плачу веселясь;
В родной стране все чуждо мне и странно,
Я чту родство, ни с кем не породнясь;
Взмываю ввысь, оскальзываясь в грязь,
По мне вертеп роскошнее палат,
Я гол как червь, и сказочно богат;
Законом клят, а случаем храним;
У всех в чести, хоть все меня хулят,
Мне каждый рад, и всеми я гоним.

Мне ясно то, что для других туманно,
Что знают все, не ведал отродясь;
Мне зябко в зной, мне соль врачует раны;
Что накопил - развею, не скупясь;
Не вижу вех, на звезды заглядясь,
В кромешной тьме узрею райский сад;
Все потеряв, я приобрел стократ,
А куш сорвав, пренебрегаю им;
Иду вперед, но оглянусь назад,
Мне каждый рад, и всеми я гоним.

Друзья мне те, кто проклинает рьяно,
Кто оболгал, нимало не смутясь -
Нет ничего правдивее обмана,
Я брани рад, участия стыдясь;
Добра и зла я постигаю связь:
Виновный прав, и правый виноват,
И те честны, что лебедя чернят;
Владею всем, и не зову своим;
Блещу умом, и верю всем подряд,
Мне каждый рад, и всеми я гоним.

Принц, за труды не требуя наград,
Я истин ряд припомнил наугад,
А может, вздор болтаю, одержим, -
Но кто на том побьется об заклад?
Мне каждый рад, и всеми я гоним.


Francois Villon
Ballade des Contradictions dite Ballade du concours de Blois

Je meurs de soif aupres de la fontaine,
Chaud comme feu, et tremble dent a dent;
En mon pays suis en terre lointaine;
Lez un brasier frissonne tout ardent;
Nu comme un ver, vetu en president,
Je ris en pleurs et attends sans espoir;
Confort reprends en triste desespoir;
Je m'ejouis et n'ai plaisir aucun;
Puissant je suis sans force et sans pouvoir,
Bien recueilli, deboute de chacun.

Rien ne m'est sur que la chose incertaine;
Obscur, fors ce qui est tout evident;
Doute ne fais, fors en chose certaine ;
Science tiens a soudain accident;
Je gagne tout et demeure perdant;
Au point du jour dis: "Dieu vous doint bon soir!"
Gisant envers, j'ai grand paour de choir;
J'ai bien de quoi et si n'en ai pas un;
Echoite attends et d'homme ne suis hoir,
Bien recueilli, deboute de chacun.

De rien n'ai soin, si mets toute ma peine
D'acquerir biens et n'y suis pretendant;
Qui mieux me dit, c'est cil qui plus m'ataine,
Et qui plus vrai, lors plus me va bourdant;
Mon ami est, qui me fait entendant
D'un cygne blanc que c'est un corbeau noir;
Et qui me nuit, crois qu'il m'aide a pourvoir;
Bourde, verte, aujourd'hui m'est tout un;
Je retiens tout, rien ne sait concevoir,
Bien recueilli, deboute de chacun.

Prince clement, or vous plaise savoir
Que j'entends mout et n'ai sens ne savoir:
Partial suis, a toutes lois commun.
Que sais-je plus ? Quoi ? Les gages ravoir,
Bien recueilli, deboute de chacun.

Пропавшая шхуна. Валлийская песня

Ушла в туманы шхуна с командой своей,
И больше нет о ней вестей.
Ненастье разгулялось,
Надежды не осталось,
Немало любящих сердец
Разбилось вместе с ней.

А шкипера жена на причале одна
Встречает тех, кого уж нет.
Стоит, не шелохнется -
Быть может, он вернется...
Стоит и ждет, а вдруг мелькнет
Знакомый силуэт.

Ее малютка сын все твердит об одном:
Когда отец вернется в дом?
Она не отвечает,
Лишь горестно вздыхает,
Напрасно ждать, но ей опять
Все грезится о нем.


The Missing Boat - Wales

'Tis now two months or more since a boat left the shore,
Mann'd by a skipper and his men.
It sail'd at night away,
A storm came on next day,
And breaking hearts long
For the boat's return since then.

The skipper's wife goes down ev'ry day from the town,
To watch for tidings on the shore;
She strains her aching eyes,
And through her descries,
The phantom of a form
That will come back no more.

The child she lulls to rest, lulls to rest on her breast,
Asks, when will father come again?
She dares not give reply,
But with a heavy sigh,
And sighing still hopes on
Although all hope is in vain.

Истина в вине

В действительности все не так, как на самом деле.
Станислав Ежи Лец

В действительности все
Не как на самом деле,
А истина грустит
О наших мудрецах -
Пока ее в вине
Искали, как умели,
Попадали под стол,
Пропившись в кабаках.

Сон разума творит
Чудовищ - вот так дети!
Неужто без метлы
Никак их не унять?
Есть многое, мой друг
Горацио, на свете,
Что нашим мудрецам
Без рюмки не понять.

Малодушие. Роберт Сервис

Ты скажешь – я такой-сякой,
Но Бог тому свидетель,
Что малодушие порой
Рядится в добродетель;
Невинна дева – страх сказать:
Невинность потерять!

Почтенный муж и тих, и строг
Из страха кары божьей:
Влечет порок через порог,
А он торчит в прихожей,
Помнется и домой опять –
На флейте поиграть.

А старый хрыч – такой, как я,
Боится окочуриться
И ради бренного житья
На выпивку не щурится.
Имел бы он достойный вид,
Когда бы не гастрит?

Когда фортуна крен дает –
Даем простор уму:
А может, все грехи за борт,
Чтоб выровнять корму?
Но малодушье нипочем
Не скажется грехом!


Although you deem it far from nice,
And it perchance may hurt you,
Let me suggest that cowardice
Can masquerade as virtue;
And many a maid remains a maid
Because she is afraid.

And many a man is chaste because
He fears the house of sin;
And though before the door he pause,
He dare not enter in:
So worse than being dissolute
At home he plays the flute.

And many an old cove such as I
Is troubled with the jitters,
And being as he's scared to die
Gives up his gin and bitters;
While dreading stomach ulcers he
Chucks dinner for high tea.

Well, we are wise. When life begins
To look so dour and dark
'Tis good to jettison our sins
And keep afloat the bark:
But don't let us claim lack of vice
For what's plumb cowardice!

Выбор. Роберт Сервис

Вообрази, что ты должен жениться.
Идея, конечно, абсурдна, но все же
Представь: на выданье две девицы.
Первая и мила, и пригожа -
До кончиков пальцев изящность и грация.
Не столь безупречна ее репутация.

Другая невинна, к ней бы и свататься, -
Пример добродетели высшего рода,
Да вот незадача! - глупа до святости,
Пресна, и совсем не следит за модой.
Но пусть красота здесь гостила недолго,
Она воплощение чувства долга.

Невестам жених, разумеется, нравится,
Но кого из них выберешь ты:
Легкомысленную красавицу
Иль добродею без красоты?


Robert Service

If you had the choice of two women to wed,
(Though of course the idea is quite absurd)
And the first from her heels to her dainty head
Was charming in every sense of the word:
And yet in the past (I grieve to state),
She never had been exactly "straight".

And the second - she was beyond all cavil,
A model of virtue, I must confess;
And yet, alas! she was dull as the devil,
And rather a dowd in the way of dress;
Though what she was lacking in wit and beauty,
She more than made up for in "sense of duty".

Now, suppose you must wed, and make no blunder,
And either would love you, and let you win her -
Which of the two would you choose, I wonder,
The stolid saint or the sparkling sinner?

Два брата. Роберт Сервис

Огнем был город поражен,
Где жили братья Джеймс и Джон.
О доме брата Джон радел;
Глядит, а свой дотла сгорел.

Когда взорвался мир войной,
Джон первый - добровольцем в бой;
А Джеймс, как вор из-за угла,
Прибрал к рукам его дела.

Домой вернулся Джон-герой
С медалью и с одной рукой,
Но так не била и война:
Невеста – братова жена!

Шло время. Джон от горя пил,
А Джеймс полгорода скупил.
Гребет деньгу делец крутой;
А Джон - под гробовой плитой...

Robert Servece
The Twins

There were two brothers, John and James,
And when the town went up in flames,
To save the house of James dashed John,
Then turned, and lo! his own was gone.

And when the great World War began,
To volunteer John promptly ran;
And while he learned live bombs to lob,
James stayed at home and sneaked his job.

John came home with a missing limb;
That didn't seem to worry him;
But oh, it set his brain awhirl
To find that James had sneaked his girl!

Time passed. John tried his grief to drown;
To-day James owns one-half the town;
His army contracts riches yield;
And John? Well, search the Potter's Field.

Песня о полете. Ереми Пшибора

В полете и паренье
Свободу обретем,
Земного притяженья
Оковы разорвем,
Мы крылья расправляем,
Полощем на ветру,
Сегодня поиграем
Мы в новую игру!

Мы звездными полями
Вперед за журавлями
И вы поймете сами,
Что это не каприз, -
Кто, веселясь и радуясь,
Скатился вниз по радуге,
Тот по перилам вряд ли уж
Захочет съехать вниз!

В движенье раствориться,
С тайфунами кружиться,
С русалкой подружиться,
Качаясь на волне,
Трубить в Нептуньи трубы,
Чтоб заболели губы,
Сыграть и вальс и румбу
На солнечной струне,

Гоняться за дельфином,
Вскочить киту на спину
И прямо в середину
Ворваться птичьих стай!
Кто это понимает,
Пусть с нами улетает,
Ведь лучше не бывает,
Ведь это – просто рай!

На острове далеком
Ни школы, ни уроков,
Лишь солнечное око
Над сказочной страной.
Свободой насладимся,
С пиратами сразимся,
А после возвратимся
Домой, домой, домой!

"Питер Пен"
Перевод с польского

Я приду, только часа не знаю... Болеслав Лесьмян

Поржавели замки на воротах,
Не клубится дымок над трубою -
Без меня ты! Я здесь - не с тобою,
Здесь, где сумерки полны дремоты.
Только знаю, обнимешь за плечи,
Все грехи и обиды прощая, -
Жди, и наша исполнится встреча,
Я приду, только часа не знаю...

Свет зажги в бесприютности комнат
И прическу укрась, как невеста,
Мое имя пусть дети запомнят,
За столом сохрани мое место,
И, смахнув набежавшие слезы,
Тени рук в синеву окуная,
Посади у дороги березу,
Я приду, только часа не знаю...

Дух мой, в жажде покоя земного,
Васильками и льном прорастает.
Мне неведомы голос мой новый
И лицо, что лицом моим станет,
Но затеплится взгляд узнаваньем,
Если завтра, тебя окликая,
Измененный нездешним страданьем
Я приду, только часа не знаю...


Boleslaw Lesmian

Przyjde jutro, choc nie znam godziny

Pordzewialy twej wrotni zawory,
Dym z twej chaty nie buja po niebie -
Mnie tam nie ma! Tu jestem - bez ciebie,
Tu, gdzie w prozni mijaja wieczory!
Zmienionego, nim przywrzesz do lona,
Wiem, ze poznasz po lkaniu przewiny!...
Czekaj na mnie, w cien wlasny wpatrzona,
Przyjde jutro, choc nie znam godziny...

Zapal swiatlo u progow przedsienia,
Z macierzanek splec wienec nad czolem,
Naucz dzieci mojego imienia
I zachowaj mi miejsce za stolem!
Ku tej drodze, gdzie ida patnicy,
Dlonie twoje rzucajа cien siny...
Zasadz brzoze pod oknem swietlicy,
Przyjde jutro, choc nie znam godziny...

Duch moj, chabrem porosly i wrzosem,
Burz zapragnal, co chlodem go zwarza!
Nie znam glosu, co bedzie mym glosem,
Nie znam twarzy, co bedzie ma twarza -
Ty jedyna mnie poznasz niezlomnie,
Gdy twe imie spiewajac w dolinie,
Z rana w piersi, zmieniony ogromnie,
Przyjde jutro, choc nie znam godziny...

Во сне. Болеслав Лесьмян

Странно ты снишься. Даль без дна,
В тучах сверкает вечность.
Вместе летим. Вокруг тишина,
Бог, чернота, бесконечность.

В шепот жаркий твой окунусь
В сумраке без просвета:
Помни, тебе я только снюсь!
Не забывай об этом.

Не забываю. Взмоем ввысь
До запредельной меты.
Пусть очень трудно, - снова снись!
Явь моя, где ты? Где ты?


Boleslaw Lesmian

We snie

Snisz mi sie obco. Dal bez tla,
Wiecznosc sie w chmurach blyska.
Lecimy razem. Mgla i mgla!
Bog, ciemnosc i urwiska.

Do mgly i mroku naglisz mnie
I szepcesz zgrzana lotem:
"Toc ja sie tobie tylko snie!
Nie zapominaj o tem..."

Nie zapominam. Mkniemy wzwyz
Do niewiadomej mety.
O, jak ty trudno mi sie snisz!
O jawo moja, gdzie ty?

Подумать только! Роберт Сервис

Представь: в ту ночь взойдет луна
Над камнем гробовым,
Там имя высветит она,
И быть ему – твоим!

Той ночи сбыться суждено,
Но взгляд не отводи,
Ведь жизнь – биение одно
У Времени в груди.

Удачи взмах, надежды крах,
Тот смех и слезы те...
Сомненья крик, горенья миг
И отблеск на плите.

Just Think!
Robert Service

Just think! some night the stars will gleam
Upon a cold, grey stone.
And trace a name with silver beam,
And lo! 'twill be your own.

That night is speeding on to great
Your epitaphic rhyme.
Your life is but a little beat
Within the heart of Time.

A little gain, a little pain,
A laugh, lest you may moan;
A little blame, a little fame,
A star-gleam on a stone.

Домашняя трагедия. Роберт Сервис

Когда я с поезда сошел,
То не узнал жены -
Похоже, ей нехорошо,
Черты искажены:
- Ах, милый, новость так страшна,
Перетерпеть нет сил!
- Что, матушка твоя больна? -
Я наобум спросил.

- Совсем не то! - Она в слезах,
Трясется и молчит.
Вот тут и вспыхнул в сердце страх
Как молния в ночи.
Померк перед глазами свет,
И стал я бел как мел,
И возопил: "Наш дом! О нет!
Неужто он сгорел?!"

Она качает головой.
Ужель о детях весть?
- Моя родная, я с тобой,
Скажи мне все как есть.
Она ударилась в тоску
И слезы в три ручья:
- А шляпка-то у нашей ку-
Кухарки - как моя!


Robert Service
A Domestic Tragedy

Clorinda met me on the way
As I came from the train;
Her face was anything but gay,
In fact, suggested pain.
"Oh hubby, hubby dear!" she cried,
"I've awful news to tell. . . "
"What is it, darling?" I replied;
"Your mother - is she well?"

"Oh no! oh no! it is not that,
It's something else," she wailed,
My heart was beating pit-a-pat,
My ruddy visage paled.
Like lightning flash in heaven's dome
The fear within me woke:
"Don't say," I cried, "our little home
Has all gone up in smoke!"

She shook her head. Oh, swift I clasped
And held her to my breast;
"The children! Tell me quick," I gasped,
"Believe me, it is best."
Then, then she spoke; 'mid sobs I caught
These words of woe divine:
"It's coo-coo-cook has gone and bought
A new hat just like mine."

Муравейник. Роберт Сервис

Община черных муравьев
Под елкой строит кучу,
Я без конца следить готов
За их житьем кипучим.
И мысль является подчас,
Исполнена печали:
Не так ли Бог глядел на нас,
А мы не замечали...
Свою служанку тумаком
Едва я не приветил:
Хотела сдуру кипятком
Облить мурашек этих.
Мол, всюду ползают они,
Уж больно твари гадки...
А я: "Попробуй плескани -
И соберешь манатки!"

Подумай - мир перед тобой,
А в нем - живые души,
И вот, по прихоти любой
Весь этот мир разрушен!
Представь себе весь этот ад,
Разгул бездушной силы,
Что смертью слепо, наугад
Плеснула ... в Хиросиму.

(Из сборника "Стихи грубияна")


Robert Service
Ant Hill

Black ants have made a musty mound
My purple pine tree under,
And I am often to be found,
Regarding it with wonder.
Yet as I watch, somehow it's odd,
Above their busy striving
I feel like an ironic god
Surveying human striving.
Then one day came my serving maid,
And just in time I caught her,
For on each lusty arm she weighed
A pail of boiling water.
She said with glee: "When this I spill,
Of life they'll soon be lacking."
Said I: "If even one you kill,
You bitch! I'll send you packing."

Just think - ten thousand eager lives
In that toil-worn upcasting,
Their homes, their babies and their wives
Destroyed in one fell blasting!
Imagine that swift-scalding hell! ...
And though, mayhap, it seems a
Fantastic, far-fetched parallel -
Remember ... Hiroshima.

(Rhymes of a Roughneck)

Тот самый поцелуй. Ереми Пшибора

Так много поцелуев
У мамы с губ слетает,
Когда целует папу
И братьев, и меня.
Так много поцелуев,
Что в холод согревают
И сумрак освещают,
Нас от беды храня.

Но есть один, что спрятан
На кончике улыбки,
Никто-никто на свете
Не знает про него.
Он бережно хранится,
Таинственный и зыбкий -
Кому он предназначен,
Загадан - для кого?

Нам мама дарит нежность
Улыбкой, взглядом, словом,
Вся соткана как-будто
Из света и тепла.
Без счета поцелуев
Нам подарить готова,
Да только, жаль, не этот -
Он не из их числа.

Он песнею неспетой
Иль именем забытым
Останется ль навечно
На маминых губах?
А может быть, сорвется
И легким ветром унесется
Для долгожданной встречи
В несбыточных мечтах.

"Питер Пен"
Перевод с польского

Песенка взрослой Венди. Ереми Пшибора

Ты мальчик-сказка, мальчик-сон, -
Скажу - и сердце бьется...
Но есть у времени закон -
Оно назад не льется.
Пусть в детской памяти твоей
Мне не осталось места,
Но дочка поселилась в ней,
И мы, как прежде, вместе.

Всегда, пока на белый свет
Являться будут дети,
Ты отыскать сумеешь след,
Что лишь тебе заметен.
И позовет вас Млечный Путь,
Поманят птичьи стаи,
Но все равно, когда-нибудь
Все дети вырастают...

А мамы, что ночей не спят,
Вздыхая незаметно,
Украдкой для тебя хранят
Свой поцелуй заветный.
Пусть согревает сердце он
В минуты расставанья,
Когда растает, словно сон, -
С тобой растает, словно сон,
В небесном океане.

"Питер Пен"


Jeremy Przybora

Piotrusiu Panie! Jestes snem,
Ktory za dnia nie gasnie.
Najlepiej przeciez sama wiem
Zes pan mej wyobrazni.
To nic ze zapomniales mnie,
Ze pamiec twa nietrwala,
Bo w niej zajela miejsce me,
W pamieci twojej - miejsce me -
Coreczka moja mala.

Wiem - zawsze poki na ten swiat
Przychodzic beda dzieci,
Ty odnajdywac bedziesz slad,
Po ktorym do nich lecisz.
I bedziesz je zabieral tam,
Gdzie kraj Niebywalencji,
A gdy dorosna to juz sam
Nie wrocisz po nie wiecej.

A mamom ktorych serca drza
O ich najdrozszych smykow,
Zabierac mamom bedziesz to
Co maja w ust kaciku.
Ten pocalunek, co go nikt,
Nikt inny nie dostanie,
Ty jeden wezmiesz zeby znikl,
Ty wezmiesz by wraz z toba znikl
W gwiazdzistym oceanie ...

Мои братья. Роберт Сервис

Пока я в рифмы погружен,
Шьет дамам туфли братец Джон,
Обует пару стройных ног
И набивает кошелек.
Не то - слуга покорный ваш, -
Стихи ведь не продашь.

Мой братец Том портным рожден -
Хозяин модной лавки он,
Где дамы меряют наряд
И щедро деньгами сорят;
А я и дайма не добыл
Стихами, что сложил.

Торгует братец Джим съестным -
Молочным, рыбным и мясным.
Мне у витрины хоть не стой -
Еще всучит кусок какой;
И пусть бурчит пустой живот -
Поэт подачек не берет!

Гордятся братья кошельком,
А я останусь бедняком,
И за корону б не хотел
Переменить я свой удел:
В каморке черствый хлеб жую,
Храню Поэзию мою.

(Из сборника «Песни старого брюзги»)



While I make rhymes my brother John
Makes shiny shoes which dames try on,
And finding to their fit and stance
They buy and wear with elegance;
But mine is quite another tale,--
For song there is no sale.

My brother Tom a tailor shop
Is owner of, and ladies stop
To try the models he has planned,
And richly pay, I understand:
Yet not even a dingy dime
Can I make with my rhyme.

My brother Jim sells stuff to eat
Like trotters, tripe and sausage meat.
I dare not by his window stop,
Lest he should offer me a chop;
For though a starving bard I be,
To hell, say I, with charity!

My brothers all are proud of purse,
But though my poverty I curse,
I would not for a diadem
Exchange my lowly lot with them:
A garret and a crust for me,
And reams and dreams of Poetry.

Реквием. Роберт Льюис Стивенсон

Под ширью неба, под светом звезд
Меня положите в полный рост.
Счастливо жил и уйду без слез,
Я пройти этот путь готов.

Будут ветра петь надо мной,
Будут плыть облака чередой,
Здесь навеки найдет покой,
Отдохнет душа от трудов.

Дайте на камне место словам:
Он по своим возвратился следам -
Моряк вернулся к родным берегам
И охотник спустился с холмов.


Robert Louis Stevenson


Under thе widе аnd stаrry sky
Dig the grаvе аnd lеt mе liе.
Glаd did I livе аnd glаdly diе,
Аnd I lаid mе down with а will.

Here may the winds about me blow;
Here the clouds may come and go;
Here shall be rest for evermore,
And the heart for aye shall be still.

This bе thе vеrsе you gravе for mе:
Hеrе hе liеs whеrе hе longеd to bе.
Homе is thе sаilor, homе from sеа,
Аnd thе huntеr homе from thе hill.

Питер Пен, кто ты? Ереми Пшибора

Ребенок ты иль чародей? –
Ответь мне, мальчик звездный,
Что насылает на детей
Таинственные грезы.
Зачем приходишь ты во тьме
Небесною дорогой
И наполняешь сердце мне
Смятеньем и тревогой?

Скажи, ты друг мне или враг,
Ты зло несешь иль милость?
Ах, как бы от твоих забав
Несчастья не случилось…
Твой силуэт дрожит в окне,
Нельзя тебя коснуться,
А может, ты приснился мне...
Но не хочу проснуться.

Кто ты, загадочный малыш,
Живущий где-то рядом?
Ты прямо в душу мне глядишь
Недетской силы взглядом.
Себя я чувствую порой
Тебе ненужной мамой
И представляю, что ты мой,
Мой сын, любимый самый.

Ты тень оставил на стене –
Ее колышет ветер.
Я знаю, ты придешь за ней
Однажды на рассвете,
Впорхнешь в открытое окно
И встанешь в изголовье,
А сердце до краев полно
Надеждой и любовью.


Jeremy Przybora

Piotrusiu Panie, czys ty pan,
Czy chlopiec z krain gwiezdnych?
Dlaczego wprawiasz mnie w ten stan
Tajemny i bolesny?
Kim jestes chlopcze, czys jest zlem,
Co rzuca czar na dzieci,
Czy tylko ich i moim snem
Co tez jak sen odleci ...

Piotrusiu Panie, czys ty pan,
Co chce panowac wladczo
Nad dziecmi, ktorych serca mam
Do szczescia nie wystarcza?
Piotrusiu, czuje straszny lek,
Ze plany snujesz niecne,
A w glebi serca takze chce
A w glebi serca bardzo chce
Bys byl mi czwartym dzieckiem,
Mym dzieckiem ...

Piotrusiu Panie, zostal cien
Po tobie od ksiezyca
I wiem, nadejdzie taki dzien,
Ze wrocisz go odzyskac.
Tak boje sie, z;e znikniesz mi
Z bezbronna ma gromadka,
A jednak ciagle mi sie sni
Ze jestem, ciagle mi sie sni,
Twa niepotrzebna matka ...

Piotrusiu Panie, twoja twarz
Jest przeciez twarza dziecka.
Kim jestes, ze w spojrzeniu masz
Moc, co jest czarodziejska?
Docierasz nim na samo dno
Doroslej duszy mojej
I ciebie boje sie i o!
O ciebie tez sie boje ...

Полные силы и жизни вчера еще... Болеслав Лесьмян

Полные силы и жизни вчера ещё,
Стали сегодня воспоминаньями -
Неба улыбкою, птичьими тайнами,
Эхом манящим, вдали затихающим.

Стали для милых - заветом и клятвою, -
Незаменимые, вне повторения,
Для небожителей - стражей и жатвою,
А для поэтов - стихотвореньями.

Для утомленных - отцветшею лилией,
Для крестоносцев - огнем и железом,
Дети - всё дети, лишь стали красивее,
А для русалок - синью над лесом.

Снами - для спящих - цветными и разными,
А для меня еще чем-то - неназванным...

Boleslaw Lesmian

Niegdys powaga i groza plomienni -
Stali sie dzisiaj wspomnieniem i echem,
Wymyslem ptakow, oblokow usmiechem,
Ci - neizastepni i ci - niezamienni.

Dla gnusnych bogow sa strozami ziemi.
Dla zakochanych - wzorem lub przysiega,
Dlia dzieci - dziecmi, lecz bardziej pieknemi,
A dla poetow - przyrownan potega.

Dla zmarlych - lilia, wykwitla za wczesnie,
A dla rycerzy - ogniem i zelazem,
A dla uspionych - zaledwo snem we snie,
A dla mnie - niczym i wszistkim zarazem!

Zas dla rusalek, zrodzonych wod jasnia,
Sa zanedbana w blakitach wspolbasnia.

У пересохшего источника. Роберт Луис Стивенсон.

Воды набрав, на мягкий мох
Случалось ей присесть...
Заглох колодец, ключ иссох,
А где она - Бог весть!

Была и нет. И вдалеке,
Обласкана судьбой,
Пройдет с другим, рука в руке,
И встретит взгляд другой!

Но, может быть, в чужих краях,
Средь улиц городских
О карих загрустит глазах
Как я - о голубых...


Robert Louis Stevenson
She rested by the Broken Brook

She rested by the Broken Brook,
She drank of Weary Well,
She moved beyond my lingering look,
Ah, whither none can tell!

She came, she went. In other lands,
Perchance in fairer skies,
Her hands shall cling with other hands,
Her eyes to other eyes.

She vanished. In the sounding town,
Will she remember too?
Will she recall the eyes of brown
As I recall the blue?

Холостяк. Роберт Сервис

"Держать корову смысла нет", -
Он важно произнес, -
"Куплю за несколько монет
Я молока в разнос".
Я в нос ему бы засветил,
Да он покрепче был.

И я сказал: "То наш удел -
Найти жену подстать,
Быть вместе в счастье и в беде,
Детишек нарожать.
Как знать: мужик иль не мужик,
Кто жить один привык!"

А он в ответ: "Докучный бред
Пеленки и семья, -
Заплатишь несколько монет
И каждая - твоя".
... Надеюсь, черти учинят
Ему отдельный ад.


Robert Service
A Bachelor

"Why keep a cow when I can buy,"
Said he, "the milk I need,"
I wanted to spit in his eye
Of selfishness and greed;
But did not, for the reason he
Was stronger than I be.

I told him: "Tis our human fate,
For better or for worse,
That man and maid should love and mate,
And little children nurse.
Of course, if you are less than man
You can't do what we can.

"So many loving maids would wed,
And wondrous mothers be."
"I'll buy the love I want," he said,
"No squally brats for me."
.. . . I hope the devil stoketh well
For him a special hell.

Моя родословная

В сем христианнейшем из миров поэты - жиды.

Не ходите с козырей,
Не ходите в баню,
Ты еврей и я еврей -
Оба мы цыгане.

Не боли, моя голова,
Кудри буйные не развей -
Их родитель мой, свет Иван,
Принял в дар от русских полей.

Не кружись, моя голова,
Коли хвалят или хулят -
Шляхта гордая да Литва
Материнским оком глядят.

Ты бодай ретивых ребят,
Не боясь и лба расколоть -
За другого, не за себя,
За себя - заступит Господь.

Ты глаголами расцвети,
Чти поэзию, мать твою,
Чтоб не падчерицей войти
В богоизбранную семью.

Потрясенные. Артюр Рембо

У низкого окна теснясь,
Задами вверх, локтями в грязь,
Кто мал, кто худ,

Пяток оборвышей-ребят,
Завороженные, глядят,
Как хлеб пекут.

Как Пекарь сильною рукой
Берет посыпанный мукой
Тяжелый кус,

А печка щерит жаркий зев,
И Пекарь простенький напев
Мурлычет в ус.

Как будто к матери на грудь
Их тянет поплотней прильнуть
К теплу окна,

Когда на чей-то поздний пир
Готовый хлеб выходит в мир
Подобьем сна.

Он, золотясь, трещит сверчком,
В нарядной корочке с дымком,
Теплом дыша,

Он столько радости несет,
Что под лохмотьями поет
У них душа.

К решетке каждый лбом приник,
И счастлив жизнью в этот миг,
Блаженно тих,

Туда, где свет, где жизни вкус
Глядит младенец Иисус
Глазами их.

И так, согнувшись пополам,
Они к разверстым небесам
Хотят припасть,

Что свалятся штаны вот-вот,
А ветер рубашонки рвет
И треплет всласть.

Arthur Rimbaud
Les Effares

Noirs dans la neige et dans la brume,
Au grand soupirail qui s'allume,
Leurs culs en rond,

A genoux, cinq petits-misere!-
Regardent le Boulanger faire
Le lourd pain blond.

Ils voient le fort bras blanc qui tourne
La pate grise et qui l'enfourne
Dans un trou clair.

Ils ecoutent le bon pain cuire.
Le Boulanger au gras sourire
Grogne un vieil air.

Ils sont blottis, pas un ne bouge,
Au souffle du soupirail rouge
Chaud comme un sein.

Quand pour quelque medianoche,
Faconne comme une brioche
On sort le pain,

Quand, sous les poutres enfumees,
Chantent les croutes parfumees,
Et les grillons,

Que ce trou chaud souffle la vie,
Ils ont leur ame si ravie
Sous leurs haillons,

Ils se ressentent si bien vivre,
Les pauvres Jesus pleins de givre,
Qu'ils sont la tous,

Collant leurs petits museaux roses
Au treillage, grognant des choses
Entre les trous,

Tout betes, faisant leurs prieres
Et replies vers ces lumieres
Du ciel rouvert,

Si fort, qu'ils crevent leur culotte
Et que leur chemise tremblote
Au vent d'hiver.

Морской бродяга. Роберт Сервис

Когда случится разменять седьмой десяток мне,
Куплю я лодку и пущусь в далекий путь на ней
Искать безлюдный островок в неведомой стране
И мирно там, хвала богам, прожить остаток дней.
Я так устал от суеты бессмысленной и злой,
А там, на залитом теплом волшебном берегу
Я научусь не прятать чувств и, просветлев душой,
С волненьем каждую зарю приветствовать смогу.

И будет лебедю подстать мой белоснежный дом,
Средь пенья волн и буйства роз в раздумья погружен;
И мед кротоновой листвы смешается с вином,
И пламя огненных дерев рассыплется дождем;
И будет надо мною власть лишь ветра и воды,
И там, в невиданных садах у времени гостя,
Я буду пить из родника и собирать плоды,
Неискушенный как дикарь, беспечный как дитя.

Мне жалкой выдумкою жизнь казалась до сих пор,
Тщетою загнанных сердец, сомнительных побед;
Богатство, слава и успех - безрадостный набор,
А мне б домой, где остров мой, мечты и тихий свет.
И я из памяти сотру свою тоску и страх,
Прозреньем горд, стряхну за борт и боль, и нищету,
Рожденным заново явлюсь в тех сказочных садах,
И стану жить с собой в ладу, и душу обрету.

Седьмой десяток разменять я с радостью готов,
Я верю, лучшая пора еще не прожита;
И я сожгу свои стихи во имя островов,
Чья тишина таит восторг и где живет мечта.
И мир оставив за спиной, махну друзьям рукой,
Пускай они разделят все, что я успел скопить;
И я останусь наконец наедине с собой,
И у Природы на груди постигну счастье жить.


Robert Service


When I have come with happy heart to sixty years and ten,
I'll buy a boat and sail away upon a summer sea;
And in a little lonely isle that's far and far from men,
In peace and praise I'll spend the days the Gods allow to me.
For I am weary of a strife so pitiless and vain;
And in a far and fairy isle, bewilderingly bright,
I'll learn to know the leap and glow of rapture once again,
And welcome every living dawn with wonder and delight.

And there I'll build a swan-white house above the singing foam,
With brooding eaves, where joyously rich roses climb and cling;
With crotons in a double row, like wine and honeycomb,
And flame trees dripping golden rain, and palms pavilioning.
And there I'll let the wind and wave do what they will with me;
And I will dwell unto the end with loveliness and joy;
And drink from out the crystal spring, and eat from off the tree,
As simple as a savage is, as careless as a boy.

For I have come to think that Life's a lamentable tale,
And all we break our hearts to win is little worth our while;
For fame and fortune in the end are comfortless and stale,
And it is best to dream and rest upon a radiant isle.
So I'll blot out the bitter years of sufferance and scorn,
And I'll forget the fear and fret, the poverty and pain;
And in a shy and secret isle I'll be a man newborn,
And fashion life to heart's desire, and seek my soul again.

For when I come with happy heart to sixty years and ten,
I fondly hope the best of life will yet remain to me;
And so I'll burn my foolish books and break my futile pen,
And seek a tranced and tranquil isle, that dreams eternally.
I'll turn my back on all the world, I'll bid my friends adieu;
Unto the blink I'll leave behind what gold I have to give;
And in a jewelled solitude I'll mould my life anew,
And nestling close to Nature's heart, I'll learn at last . . . to live.

Альбатрос. Шарль Бодлер

Нередко морякам становится забавой
Плененный альбатрос, пернатый царь морей,
Единственный подчас товарищ величавый
Над горечью пучин скользящих кораблей.

Но только лишь его на палубу положат,
Властитель синевы уродлив и смешон, -
Размаха крыльям нет, и он взлететь не может,
Как весла, за собой их жалко тащит он.

Крылатый пилигрим, пристыженный и слабый,
Куда пропала вся твоя былая стать!
И в клюв ему смердят табачною отравой,
Глумясь над хромотой рожденного летать.

Не так ли и Поэт, униженный толпою, -
Смеющийся в лицо и буре, и стреле,
Беспомощен и слаб средь гиканья и воя,
Величьем белых крыл прикованный к земле.


Charles Bodelaire

Souvent, pour s'amuser, les hommes d'equipage
Prennent des albatros, vastes oiseaux des mers,
Qui suivent, indolents compagnons de voyage,
Le navire glissant sur les gouffres amers.

A peine les ont-ils deposes sur les planches,
Que ces rois de l'azur, maladroits et honteux,
Laissent piteusement leurs grandes ailes blanches
Comme des avirons trainer a cote d'eux.

Ce voyageur aile, comme il est gauche et veule!
Lui, naguere si beau, qu'il est comique et laid!
L'un agace son bec avec un brule-gueule,
L'autre mime, en boitant, l'infirme qui volait!

Le Poete est semblable au prince des nuees
Qui hante la tempete et se rit de l'archer;
Exile sur le sol au milieu des huees,
Ses ailes de geant l'empechent de marcher.

Боже славный, Боже святый... Болеслав Лесьмян

Боже славный, Боже святый,
На кресте за нас распятый,
Где бывал Ты, где скрывался,
Что со мной не повстречался?

Если горе за спиною -
Сила крестная со мною!
Простоим же день да ночку -
Вместе или в одиночку.

Ты слыхал ли в горней чаще
О душе моей пропащей?
То ли плачешь, сожалея,
То ли гибнешь вместе с нею.


Boleslаw Lesmian

Вoze, pеlеn w niеbiе chwаly,
А nа krzyzu - pomаrniаly -
Gdzies siе skrywаl i gdziеs bywаl,
Zеm Ciе nigdy niе widywаl?

Wiеm, zе w moih klеsk czеlusci
Moc mniе Twojа niе opusci!
Czyli rаzеm trwаmy dzielniе,
Czy tеz kаzdy z nаs oddziеlniе.

Mow, co czynisz w tej godziniе,
Kiedy duszа mojа giniе?
Czy lzе ronisz potаjеmnа,
Czy tеz giniesz rаzеm zе mnа?

В парке. Жак Превер

И за тысячу лет не сумеет язык
Не успеет сказать
Тот вечности крохотный миг
Когда губ ты коснулась моих
Когда губ я коснулся твоих
Перламутровым утром зимы
В Париже, в парке Монсури
В Париже
На Земле
На планете, подобной звезде.


Jacques Prevert
Le jardin

Des milliers et des milliers d'anneеs
Nе sаurаient suffire
Pour dirе
Lа pеtitе sеcondе d'еtеrnitе
Ou tu m'а еmbrаssе
Ou jе t'аi еmbrаssеe
Un mаtin dаns lа lumiеrе dе l'hiver
Аu pаrc Montsouris а Pаris
А Pаris
Sur lа terrе
Lа tеrrе qui est un astre

В таверне "Золотая Улитка". Роберт Сервис

О рай "Улитки Золотой!"
Я царь - пускай карман пустой;
Плачу за пиво десять су
(Из них два су на чай внесу).
Сижу весь вечер напролет,
Курю, а публика снует,
Один сменяется другим,
А я как сфинкс невозмутим.
Купил ли кто-нибудь иной
Так много малою ценой,
Подобно мне? Кто с давних пор
В театре этом не актер,
И яркой пьесы волшебство
Открыто только для него.

О "Золотой Улитки рай!"
В тебе историй через край,
И весь я зрение и слух:
Вот поцелуй влюбленных двух,
Поют студенты за столом,
Гарсоны прыткие кругом,
А вот Мими, за ней Мюзетт
Стреляют пару сигарет.
Марсель, Рудольф, Шонар - каков! -
Команда старых чудаков,
Сбит галстук, непослушна прядь,
Богеме рано умирать -
И живы образы Мюрже
В полуподвальном этаже!

О рай "Улитки Золотой"!
Рекой течет твой эль густой,
А сколько славных сыновей
Купалось в щедрости твоей!
Коппе с Банвилем, их друзья
Сидели здесь, как нынче я.
Подумать! - здесь, средь этих стен
Мечтал печальный Поль Верлен,
А Оскар Уайльд купил питья
На десять су - совсем как я.
И счастлив я плеснуть полней
В компании таких теней!
Да не скудеет праздник твой,
О рай "Улитки Золотой"!


Robert Service
L'Escargot d'Or

O Tavern of the Golden Snail!
Ten sous have I, so I'll regale;
Ten sous your amber brew to sip
(Eight for the bock and two the tip),
And so I'll sit the evening long,
And smoke my pipe and watch the throng,
The giddy crowd that drains and drinks,
I'll watch it quiet as a sphinx;
And who among them all shall buy
For ten poor sous such joy as I?
As I who, snugly tucked away,
Look on it all as on a play,
A frolic scene of love and fun,
To please an audience of One.

O Tavern of the Golden Snail!
You've stuff indeed for many a tale.
All eyes, all ears, I nothing miss:
Two lovers lean to clasp and kiss;
The merry students sing and shout,
The nimble garcons dart about;
Lo! here come Mimi and Musette
With: "S'il vous plait, une cigarette?"
Marcel and Rudolf, Shaunard too,
Behold the old rapscallion crew,
With flowing tie and shaggy head . . .
Who says Bohemia is dead?
Oh shades of Murger! prank and clown,
And I will watch and write it down.

O Tavern of the Golden Snail!
What crackling throats have gulped your ale!
What sons of Fame from far and near
Have glowed and mellowed in your cheer!
Within this corner where I sit
Banville and Coppee clashed their wit;
And hither too, to dream and drain,
And drown despair, came poor Verlaine.
Here Wilde would talk and Synge would muse,
Maybe like me with just ten sous.
Ah! one is lucky, is one not?
With ghosts so rare to drain a pot!
So may your custom never fail,
O Tavern of the Golden Snail!

Сапожник. Болеслав Лесьмян

В тумане лунный серп яснеет,
Воткнувшийся в трубу печную,
Сощурился во тьму ночную
Фонарь, вытягивая шею.
Костыль ютится одноного,
Сапожник горбится над дратвой, -
Сапожки шьет по мерке Бога,
Того, чье имя - Необъятный.

Благословен, кто мог
Самозабвенной мочью
Творить такой сапог
Такой сребристой ночью!

Бог облаков, росы и хлеба!
Я дар оставлю на пороге,
Чтоб не ходил босой по небу
И синевой не ранил ноги.
Пусть тучи звездам осторожным
Нашепчут в тихие минуты:
Там, где рождается сапожник,
Уж Богу не бывать разутым.

Благословен, кто мог
Самозабвенной мочью
Творить такой сапог
Такой сребристой ночью!

Ты жизни мне отмерил, Боже,
Назначил сроки и границы,
Но, кроме этих вот сапожек,
С Тобою нечем поделиться.
Шитье - нехитрая наука, -
Вот так и шьем, снимаем мерки,
А жизнь, она такая штука, -
Так и живем до самой смерти.

Благословен, кто мог
Самозабвенной мочью
Творить такой сапог
Такой сребристой ночью!


Boleslaw Lesmian


W mglach daleczeje sierp ksiezyca,
Zatkwiony ostrzem w czub komina,
Latarnia sie na palcach wspina
W mrok, gdzie juz konczy sie ulica.
Obledny szewczyk - kuternoga
Szyje, wpatrzony w zmor otmety,
Buty na miare stopy Boga,
Co mu na imie - Nieobjety!

Blogoslawiony trud,
Z ktorego tworczej mocy
Powstaje taki but
Wsrod takiej srebrnej nocy!

Boze oblokow, Boze rosy,
Nasci z mej dloni dar obfity,
Abys nie chadzal w niebie bosy
I stop nie ranil o blekity!
Niech duchy, palac gwiazd pochodnie,
Powiedza kiedys w chmur powodzi,
Ze tam, gdzie na swiat szewc przychodzi,
Bog przyobuty bywa godnie!

Blogoslawiony trud,
Z ktorego tworczej mocy
Powstaje taki but
Wsrod takiej srebrnej nocy!

Dales mi Boze kes istnienia,
Co mi na cala starczy droge -
Przebacz, ze wposrod nedzy cienia
Nic Ci, procz butow, dac nie moge.
W szyciu nic nie ma, oprocz szycia,
Wiec szyjmy, poki starczy sily!
W zyciu nic nie ma oprocz zycia,
Wiec zyjmy az po kres mogily!

Blogoslawiony trud,
Z ktorego tworczej mocy
Powstaje taki but
Wsrod takiej srebrnej nocy!

Laka, 1920

Тот, которого он убил. Томас Гарди

Сойтись бы нам двоим
За столиком в пивной, -
Уж мы бы с ним упились в дым,
Хватив не по одной!

Да только на войне
Его я повстречал,
И промахнулся он по мне,
А я в него попал.

Его я застрелил
За то, что был мне враг.
Что враг он был - я затвердил,
Конечно, это так,

Да с легкого житья
Не стал бы под ружье:
Долги, семья - совсем как я,
А прочее - вранье.

Война... А чья вина,
Что парня больше нет?
Плеснул бы я ему вина
И одолжил монет.


Thomas Hardy

The Mаn He Killed

"Had he and I but met
By some old ancient inn,
We should have sat us down to wet
Right many a nipperkin!

"But ranged as infantry,
And staring face to face,
I shot at him as he at me,
And killed him in his place.

"I shot him dead because
Because he was my foe,
Just so: my foe of course he was;
That's clear enough; although

"He thought he'd 'list, perhaps,
Off-hand like-just as I-
Was out of work-had sold his traps-
No other reason why.

"Yes; quaint and curious war is!
You shoot a fellow down
You'd treat, if met where any bar is,
Or help to half-a-crown."

На камне. Валлийская песня

Серый камень, друг ты мой,
Старый камень вековой,
Дай присяду, я тебе рада,
Снова встретились с тобой.
Между всех моих друзей
Нет надежней и верней:
Кто забыл, кто обманул,
Кто-то вечным сном заснул,
Тот покинул, этот сгинул,
Только ты всегда со мной.

Сколько счастья и беды,
Старый камень, видел ты!
Может статься, спишь и снятся
Позабытые черты.
Коль предания не лгут,
Поле битвы было тут -
Спят под шелковой травой
Те, кто пал за край родной.
Боль утраты, сном объятый
Старый камень, знал ли ты?

Over the Stone-Wales

Over the stone, the old gray stone,
Let me ponder here alone,
Through all weather we go together,
Ancient stone, thou good old stone.
Of the many friends I've seen,
Thou the truest friend has been,
Some forget me, some have fled,
Some are false, and some are dead,
Changing never constant ever,
Still I find thee, dear old stone.

Standing here, thou silent stone,
What a world thou must have known!
Deeds of glory, lost to story,
Hast thou witness'd ancient stone.
Here beneath the grass, 'tis said,
Many warriors bones are laid,
Fighting for their land they fell,
None but thou can truly tell.
Secrets keeping, ever sleeping,
Dream'st thou of the past, old stone?

Автором мелодии считают Риса Бодикена (Rhys Bodychen), предводительствовавшего валлийскими войсками в битве при Босворте 22 августа 1485 г., ставшей завершением череды гражданских войн (Войны Роз). В этот день на поле между деревнями Саттон Чейни, Маркет Босворт и Шентон произошло сражение армии Генриха Тюдора под командованием графа Оксфорда с королевской армией Ричарда III. Третья сила, возглавляемая братьями Стэнли, номинально находившаяся на стороне короля, вступила в битву позже, ударив в спину королевским войскам и перебив отборный отряд «избранных». Одним из последних погиб Ричард III.
В 1791 году 16-летняя Джейн Остин, ещё не ставшая знаменитой писательницей, написала о Босворте: "Генрих Тюдор, граф Ричмонд, один из величайших злодеев, что когда-либо жили, долго и нервно суетился по поводу того, как он получил корону и убил Короля в битве у Босворта". Именно так это скорбное поле вошло в мировую историю.

Автор английского текста Джон Оксенфорд

Цветок. Уильям Блейк

Воробей, весною
Счастлив, счастлив ты!
Цветок задорно
Смотрит, как стрелою
Мчишь ты в зелень хвои,
Сердце к горлу.

Чистый, чистый голос
В зелени листвы.
Цветку просторно,
Эхо раскололось -
Дрозд рыдает в голос,
Сердце к горлу.


William Blake

The Blossom

Merry, merry sparrow!
Under leaves so green
A happy blossom
Sees you, swift as arrow,
Seek your cradle narrow,
Near my bosom.

Pretty, pretty robin!
Under leaves so green
A happy blossom
Hears you sobbing, sobbing,
Pretty, pretty robin,
Near my bosom.

Кот в пустой квартире. Вислава Шимборска

Умер - разве с котом так можно?
И что коту делать
в пустой квартире?
Бросаться на стены.
Тереться о мебель.
Все тут, вроде, как раньше,
но есть перемены.
Будто все не на месте,
хоть ни ближе, ни дальше,
и лампа не зажигается в темноте.

Слышно шаги за дверью,
только не те.
Рука, что рыбу кладет на тарелку,
тоже теперь другая.

Что-то не начинается,
как всегда начиналось,
Что-то идет не как надо,
Кто-то был тут все время,
а потом вдруг не стало
и до сих пор не вернулся.

В шкафы заглянуто зорко.
Облазаны полки.
В тесноте под диваном проверено.
И даже запрет нарушен:
разбросаны все бумаги.
Что же еще осталось.
Спать, ожидая.

Пусть бы он только вернулся,
пусть он покажется только,
тогда он узнает,
что нельзя так с котами.
Мягким движеньем навстречу,
будто совсем неохотно,
на очень обиженных лапах.
И ни скачков ни урчанья сначала.


Wislawa Szymborska

Kot w pustym mieszkaniu

Umrzec - tego nie robi sie kotu.
Bo co ma poczac kot
w pustym mieszkaniu.
Wdrapywac sie na sciany.
Ocierac sie miedzy meblami.
Nic niby tu nie zmienione,
a jednak pozamieniane.
Niby nie przesuniete,
a jednak porozsuwane.
I wieczorami lampa juz nie swieci.

Slychac kroki na schodach,
ale to nie te.
Reka, co kladzie rybe na talerzyk,
takze nie ta, co kladla.

Cos sie tu nie zaczyna
w swojej zwyklej porze.
Cos sie tu nie odbywa
jak powinno.
Ktos tutaj byl i byl,
a potem nagle zniknal
i uporczywie go nie ma.

Do wszystkich szaf sie zajrzalo.
Przez polki przebieglo.
Wcisnelo sie pod dywan i sprawdzilo.
Nawet zlamalo zakaz
i rozrzucilo papiery.
Co wiecej jest do zrobienia.
Spac i czekac.

Niech no on tylko wroci,
niech no sie pokaze.
Juz on sie dowie,
ze tak z kotem nie mozna.
Bedzie sie szlo w jego strone
jakby sie wcale nie chcialo,
na bardzo obrazonych lapach.
I zadnych skokow piskow na poczatek.

Если б только снова... Болеслав Лесьмян

Если б только снова в самый первый раз,
Но в другом саду, тебя я встретил,
Может быть, другими красками для нас
Заиграл тот сад бы на рассвете...

Может, по-другому пела б нам листва
В эти миги, сердцу дорогие,
Может быть другие, а не те слова
Сорвались бы с губ - совсем другие...

И, быть может, солнце растопило б нас,
Чтоб слились телами и глазами,
Если б только снова в самый первый раз,
Только под другими небесами...


Boleslaw Lesmian

Gdybym spotkal ciebie znowu pierwszy raz,
Ale w innym sadzie, w innym lesie -
Moze by inaczej zaszumial nam las,
Wydluzony mglami na bezkresie...

Moze innych kwiatow wsrod zieleni bruzd
Jelyby sie dlonie, dreszczem czynne -
Moze by upadly z niedomyslnych ust
Jakies inne slowa - jakies inne...

Moze by i slonce zniewolilo nas
Do sploniecia duchem w roz kaskadzie,
Gdybym spotkal ciebie znowu pierwszy raz,
Ale w innym niebie, w innym sadzie...

Песня. Пернетта дю Гийе

Когда от искорки тепла
Любовь костер в груди зажгла,
Почуяв жар того огня,
Вы ль не полюбите меня?

Когда бы вам открыть могла
Печаль, что на душу легла...
Но я молчу, секрет храня, -
Вы ль не полюбите меня?

Коль не таю на сердце зла
За ту, что взор ваш привлекла,
Красой сомнительной маня, -
Вы ль не полюбите меня?

Когда и впрямь она мила,
Я б ваши чувства поняла,
Не упрекая, не виня, -
Вы ль не полюбите меня?

Когда бы век я прожила -
Всегда б такой для вас была,
Любя сильней день ото дня.
Вы ль не полюбите меня?

(XVI в.)

Pernette du Guillet
1521 - 1545


Quand vous voyez que l'etincelle
Du chaste amour sous mon aisselle
Vient tous les jours a s'allumer,
Ne me devez-vous bien aimer?

Quand vous me voyez toujours celle,
Qui pour vous souffre et son mal cele,
Me laissant par lui consumer,
Ne me devez-vous bien aimer?

Quand vous voyez que pour moins belle
Je ne prends contre vous querelle,
Mais pour mien vous veux reclamer?
Ne me devez-vous bien aimer?

Quand pour quelque autre amour nouvelle
Jamais ne vous serai cruelle,
Sans aucune plainte former,
Ne me devez-vous bien aimer?

Quand vous verrez que sans cautelle
Toujours vous serai ete telle,
Que le temps pourra affermer,
Ne me devez-vous bien aimer?

Воздушный шар. Роберт Сервис

Однажды внучке я купил
Воздушный шар,
И рад был видеть, как ей мил
Нехитрый дар.
Он так огромен был и туг,
И так блестел!
Но нитка вырвалась из рук -
Он улетел.

Его манила вышина,
Он ликовал;
Как горько плакала она,
Я тосковал.
А вечером, когда луна
Смотрела вниз,
Она рыдала у окна:
"Мой шар, вернись!"

О, дорогая, я молюсь
О дне таком,
Когда лишь радость, а не грусть
Войдет в твой дом,
И чтоб дитя тебе растить,
Внимать весне
И ни о счастье слез не лить,
Ни о луне.


Robert Service

The Balloon

I bought my little grandchild Ann
A bright balloon,
And I was such a happy man
To hear her croon.
She laughed and babbled with delight,
So gold its glow,
As by a thread she held it tight,
Then - let it go.

As if it gloried to be free
It climbed the sky;
But oh how sorrowful was she,
And sad was I!
And when at eve with sobbing cry
She saw the moon,
She pleaded to the pensive sky
For her balloon.

O Little One, I pray that you
In years to be,
Will hold a tiny baby too,
And know its glee;
That yours will always be the thrill
And joy of June,
And that you never, never will
Cry for the moon.

Месть индейца Дождь-в-Лицо. Генри Лонгфелло

Край гористый Йеллоустон
Мирно жил, уединен,
Но настало время слез.
Средь индейцев ропот сплошь:
Желтогривый белый вождь
В землю Сиу боль принес.

"Мщенье!" - крикнул Дождь-в-Лицо. -
"Мщенье именем отцов!
Будет суд наш прав и скор!"
И утесы, глядя вниз,
Эхом вдруг отозвались,
Разделяя гнев и скорбь.

На цветном ковре лугов
Вдоль лесистых берегов
Прикорнул вигвамов строй.
Непробудна тишина,
Только песнь реки слышна
И малиновки лесной.

Перья, боевой раскрас -
Предвкушает мести час
Грозный вождь Сидящий Бык.
С ним три тыщи храбрецов
Там в засаде ждут врагов -
Беспощадны. Нрав их дик.

Раздвигает тьму и дождь
Желтогривый белый вождь,
Сотни три при нем ребят.
Молодцы во цвете лет,
Только им удачи нет -
Не придет никто назад.

Смерть из тьмы слетела к ним
И окутала как дым
Погребального костра,
И куда ни кинуть взгляд -
Все лежат они, лежат,
Их баюкают ветра.

Разомкнула ночь кольцо
И, ликуя, Дождь-в-Лицо
Поднял, теша гнев и злость,
Окровавленной рукой
Вражье сердце над собой,
Чье биенье пресеклось.

Кто неправ, а кто герой?
Песня скорби, всех воспой
Громким плачем вместо слов!
Пусть ошибок горький след
Вместе с именем побед
Ляжет в летопись веков.


Henry W.Longfellow

The Revenge of Rain-in-the-Face

In that desolate land and lone,
Where the Big Horn and Yellowstone
Roar down their mountain path,
By their fires the Sioux Chiefs
Muttered their woes and griefs
And the menace of their wrath.

"Revenge!" cried Rain-in-the-Face,
"Revenge upon all the race
Of the White Chief with yellow hair!"
And the mountains dark and high
From their crags re-echoed the cry
Of his anger and despair.

In the meadow, spreading wide
By woodland and river-side
The Indian village stood;
All was silent as a dream,
Save the rushing of the stream
And the blue-jay in the wood.

In his war paint and his beads,
Like a bison among the reeds,
In ambush the Sitting Bull
Lay with three thousand braves
Crouched in the clefts and caves,
Savage, unmerciful!

Into the fatal snare
The White Chief with yellow hair
And his three hundred men
Dashed headlong, sword in hand;
But of that gallant band
Not one returned again.

The sudden darkness of death
Overwhelmed them like the breath
And smoke of a furnace fire:
By the river's bank, and between
The rocks of the ravine,
They lay in their bloody attire.

But the foemen fled in the night,
And Rain-in-the-Face, in his flight,
Uplifted high in air
As a ghastly trophy, bore
The brave heart, that beat no more,
Of the White Chief with yellow hair.

Whose was the right and the wrong?
Sing it, O funeral song,
With a voice that is full of tears,
And say that our broken faith
Wrought all this ruin and scathe,
In the Year of a Hundred Years.

Пассаты. Джон Мэйзфилд

На Карибах, на Багамах словно в сладких снах
Апельсиновые кущи в белых городах,
Там прохладой днем и ночью дышат в парусах
Перелетные пассаты.

Там вино краснее крови, там душистый эль,
Соль былых морских историй, танцев карусель,
Но вздыхают и манят за тридевять земель
Перелетные пассаты.

Ночью там огни играют и блестит луна,
В темных пальмовых аллеях песенка слышна -
Напевают, как прекрасна дальняя страна
Перелетные пассаты.


John Masefield

Trade Winds

In the harbor, in the island, in the Spanish Seas,
Are the tiny white houses and the orange trees,
And day-long, night-long, the cool and pleasant breeze
Of the steady Trade Winds blowing.

There is the red wine, the nutty Spanish ale,
The shuffle of the dancers, the old salt's tale,
The squeaking fiddle, and the soughing in the sail
Of the steady Trade Winds blowing.

And o' nights there's fire-flies and the yellow moon,
And in the ghostly palm-trees the sleepy tune
Of the quiet voice calling me, the long low croon
Of the steady Trade Winds blowing.

Такая, какая есть. Жак Превер

Такая уродилась
В том нет моей вины
Что рот мой слишком ярок
А зубы так ровны
Мне мил кому мила я
Люблю я как дышу
Сама я выбираю
Совета не прошу
Такая уродилась
А тем кому невмочь
Не знаю чем помочь

Такая уродилась
И мне другой не быть
А вы решайте сами
Любить иль не любить
А вы решайте сами
Коль вам любовь за грех
И тени под глазами
И слишком громкий смех
Такая уродилась
Не угодить на всех

А вам-то что за дело
Что станется со мной
Люблю я без оглядки
Как дети всей душой
К чему еще вопросы
Люби и будь любим
Не все ли мы не все ли
Любви любви хотим
Ну что же тут поделать
Коль нравлюсь я другим.

Jacques Prevert

Je suis comme je suis

Je suis comme je suis
Je suis faite comme сa
Quand j’ai envie de rire
Oui je ris aux eclats
J’aime celui qui m’aime
Est-ce ma faute a moi
Si ce n’est pas le meme
Que j’aime chaque fois
Je suis faite comme ca
Que voulez-vous de plus
Que voulez-vous de moi

Je suis faite pour plaire
Et n’y puis rien changer
Mes talons sont trop hauts
Ma taille trop cambree
Mes seins beaucoup trops durs
Et mes yeux trop cernes
Et puis apres
Qu’est-ce que ca peut vous faire
Je suis comme je suis
Je plais a qui je plais

Qu’est-ce que ca peut vous faire
Ce qui m’est arrive
Oui j’ai aime quelqu’un
Oui quelqu’un m’a aimee
Comme les enfants qui s’aiment
Simplement savent aimer
Aimer aimer
Pourquoi me questionner
Je suis la pour vous plaire
Et n’y puis rien changer.

Стариковская баллада. Болеслав Лесьмян

Деревяшкою в землю стук-постук старичина, -
Аккурат по колено пустовата штанина.

Шел незнамо откуда, а куда - неизвестно,
Только вышел к стремнине из зеленого леса.

Стал и зенки таращит, стал и смотрит-дивится,
Ой да-дана, да-дана! - как стремнина стремится.

Из глубин бирюзовых, окативши волною,
Выплывала русалка, заблестев чешуею, -

Да не знала, как лучше приманить той минутой:
То ль смешить его смехом, то ль смутить его смутой.

Изумрудные очи так и жгут, так и нежат,
Возле ног распласталась окаянная нежить,

Целовала любовно, не чураясь изъяна,
Деревянную ногу, ой да-дана, да-дана!

Прыснул со смеху старый над нечистою силой, -
Аж присел, будто в плясе, аж слеза накатила,

Аж тряслась бороденка в лад с остатками чуба,
Аж оббилась колодка о жемчужные зубы!

"Для чего ж тебе, девка, целовать деревяшку?
Для чего за коленки щекотать старикашку?

Видно, чертово семя высоко не взрастает,
Ах ты чудо речное, лихомань водяная!

Неживую колоду совратишь на потеху,
Ой да-дана, да-дана! - Видно лопну от смеху!"

Обхватила руками, завертелась юлою:
"Старичок-старичина, а пойдем-ка со мною!

На коралловой печке назову тебя милым,
Накормлю тебя галькой, что волною намыло,

Там, в глубоких хоромах, будешь счастлив бездельем,
Утолю твою жажду поцелуем смертельным!"

Потянула за торбу, в бороденку вцепилась,
Равнодушно стремнина перед ней расступилась.

Не успел оглянуться, как волна набежала,
Не успел попрощаться, а его уж не стало...

Успокоились волны, раскатились просторно,
Как и не было деда - ни плешины, ни торбы,

Лишь колодка-подпорка, тот брусок деревянный
Выплывал на стремнину, ой да-дана, да-дана!

Никому не подвластный, победительный, правый,
Непричастный увечью и не имущий срама!

На все стороны света, будто конь без постромок,
Будто сбывший команду корабельный обломок!

И к свободе, и к жизни продолжая движенье,
Заплясал безмятежно на своем отраженье!

И счастливо катились волны, солнцем согреты,
Ой да-дана, да-дана! - по ту сторону света.


Boleslaw Lesmian

Ballada Dziadowska

Postukiwal dziadyga o ziem kula drewniana,
Mial ci noge obcieta az po samo kolano.

Szedl skadkolwiek gdziekolwiek - byle zazyc wywczasu,
Nad brzegami strumienia stanal tylem do lasu.

Stal i patrzal tym bialkiem, co w nim pelno czerwieni,
Oj da-dana, da-dana! - jak sie strumien strumieni !

Wychynela z glebiny rusalczana dziewczyca,
Obryzgala mu slepie, az przymarszczyl pol lica.

Nie wiedziala, jak piescic - nie wiedziala, jak necic?
Jakim smiechem posmieszyc, jakim smutkiem posmecic?

Wytrzeszczyla nan oczy - szmaragdowe ploszydla -
I objela za nogi - pokusnica obrzydla.

Calowala uczenie, i lechtliwie i czule,
Oj da-dana, da-dana! - te drewniana, te kule!

Parskal smiechem dziadyga w kark pokleklej uludy,
Az przysiadal na trawie, jakby tanczyl przysiudy.

Az mu trzesla sie broda i dwie wargi u geby,
Az sie kula obijal o perlowe jej zeby!

"Czemuz jeno calujesz moja klode stroskana?
Czemuz dziada pomijasz az po samo kolano?

Za wysokie snadz progi dla czarciego nasienia,
Ty, wymoczku rusalny - ty, chorobo strumienia !

Pieszczotami to drewno chcesz pokusic do grzechu?
Oj da-dana, da-dana ! - umre chyba ze smiechu !" -

Spowila go ramieniem, okrecila, jak fryga
"Pojdzze ze mna, dziadoku - dziadulenku - dziadygo !

Bede ciebie nianczyla na zapiecku z korali,
Bede ciebie tuczyla kromka zwiru spod fali.

Bedziesz w moim palacu mial wywczasy niedzielne,
Bedziesz pijal z mej wargi pocalunki smiertelne!

Pociagnela za brode i za torbe zebracza
Do tych nurtow pochlonnych, co sie w sloncu inacza.

Nim sie zdazyl obejrzec - juz mial fale na grzbiecie -
Nim sie zdolal przezegnac - juz nie bylo go w swiecie!

Zaklebily sie nurty - wyrownala sie woda,
Znikla torba dziadowska i lysina i broda !

Jeno kloc ten chodziwy - owa kula drewniana
Wyplynela zwyciesko - oj da-dana, da-dana!

Wyplynela - niczyja, nie nalezna nikomu,
Wyzwolona z kalectwa, wyplukana ze sromu!

Brnela tedy - owedy szukajaca swej drogi,
Niby szczatek okretu, co sie wyzbyl zalogi !

Grzala gnaty na sloncu ku swobodzie, ku zyciu,
Zaplasala radosnie na swym wlasnym odbiciu!

I we zwawych poskokach podyrdala przez fale.
Oj da-dana. da-dana! - w te zaswiaty - oddale!

По счету. Роберт Сервис

Как славно взять да завернуть в шикарный ресторан,
Где дразнит нюх приятный дух, где вина разных стран,
Где все приветливы с тобой, где бабы хороши,
Сигары, музыка, цветы - вот праздник для души!
Коль можно вволю пить и жрать, приятно жизнь течет,
Но трудно слезы удержать, когда приносят счет.

Прекрасно ночи все подряд резвиться и гулять,
И пороскошнее наряд, и денег не считать;
Плыть по теченью, каждый день искать одних забав,
То куш сорвать, то сесть на мель, удачу потеряв;
Но вот Природа скажет: "Стоп!" - и денег не возьмет.
Придет пора - здоровьем ты оплатишь этот счет.

Мы все у времени в плену - берись за ум скорей,
Чтоб не пойти тебе ко дну, в стараньях преуспей;
Не совершай бесчестных дел, о долге не забудь -
Ты должен будешь заплатить за все когда-нибудь.
Так ешь и пей, и веселись, и пусть тебе везет,
Но помоги тебе Господь, когда получишь счет.

(Из сборника «Заклятие Юкона и другие стихи»)


Robert Service

The Reckogning

It's fine to have a blow-out in a fancy restaurant,
With terrapin and canvas-back and all the wine you want;
To enjoy the flowers and music, watch the pretty women pass,
Smoke a choice cigar, and sip the wealthy water in your glass.
It's bully in a high-toned joint to eat and drink your fill,
But it's quite another matter when you pay the bill.

It's great to go out every night on fun or pleasure bent;
To wear your glad rags always and to never save a cent;
To drift along regardless, have a good time every trip;
To hit the high spots sometimes, and to let your chances slip;
To know you're acting foolish, yet to go on fooling still,
Till Nature calls a show-down, and you pay the bill.

Time has got a little bill - get wise while yet you may,
For the debit side's increasing in a most alarming way;
The things you had no right to do, the things you should have done,
They're all put down; it's up to you to pay for every one.
So eat, drink and be merry, have a good time if you will,
But God help you when the time comes, and you foot the bill.

("The Spell of the Yukon and OtherVerses")

В зарослях малинника. Болеслав Лесьмян

Там, в малиннике диком, густом и высоком
Мы, малину срывая, с тобой потерялись.
Наши пальцы, что вскользь, мимолетно встречались,
Окровавлены были малиновым соком.

Шмель сердито жужжал-выговаривал травам,
Хворый клен грел на солнце свой лист пожелтелый,
Паутина в росе драгоценно блестела,
Жук с цветка на листок совершал переправу.

Там, в малиннике, шепот звучал горячее,
Запах ягод пьянил, накрывая волнами,
И с ладони твоей собирал я губами
Ту малину, что пахла ладонью твоею.

И я понял тогда потрясенный, несмелый,
То, что вечной зовут, неземной красотою,
А она ликовала, любуясь собою,
Повторяясь опять в красных ягодах спелых.

И потом, посерьезнев большими глазами,
Тяжесть кос непослушных рассыпав на плечи,
Не отдернула пальцев, шагнула навстречу...
А малинник душистый склонялся над нами.


Boleslaw Lesmian

W malinowym chrusniaku

W malinowym chrusniaku, przed ciekawych wzrokiem
Zapodziani po glowy, przez dlugie godziny
Zrywalismy przybyle tej nocy maliny.
Palce mialas na oslep skrwawione ich sokiem.

Bak zlosnik huczal basem, jakby straszyl kwiaty,
Rdzawe guzy na sloncu wygrzewal lisc chory,
Zlachmanialych pajeczyn skrzyly sie wisiory,
I szedl tylem na grzbiecie jakis zuk kosmaty.

Duszno bylo od malin, ktores szepczac, rwala,
A szept nasz tylko wowczas nacichal w ich woni,
gdym wargami wygarnial z podanej mi dloni
Owoce, przepojone wonia twego ciala.

I staly sie maliny narzedziem pieszczoty
Tej pierwszej, tej zdziwionej, ktora w calym niebie
Nie zna innych upojen, oprocz samej siebie,
I chce sie wciaz powtarzac dla wlasnej dziwoty.

I nie wiem, jak sie stalo, w ktorym okamgnieniu,
Zes dotknela mi warga spoconego czola,
Porwalem twoje dlonie - oddalas w skupieniu,
A chrusniak malinowy trwal wciaz dookola.

Кукла. Болеслав Лесьмян

Я кукла. Цвет дождя в стекле моих сережек,
Атласных маков кровь на платье щеголихи.
Блестит фаянсом взгляд на личике пригожем,
Болезненный румянец прячет бледноликость.

Мне нравится лежать в покое отстраненном
На мягкой оттоманке с выгнутою спинкой
Средь ирисов и серн, на пурпуре тисненном,
Где в плюшевую вечность падают пылинки.

Есть девочка одна. Она играет мною.
Безжизненность моя ей вовсе не преграда.
Я благодарна ей, что мнит меня живою,
Сама на краткий миг я в то поверить рада.

Гадает по руке мне дальнюю дорогу, -
А в узелке возьму лишь только хлеб и зори,
Вот зацветет сирень, и тронусь понемногу,
Кого-то встречу там, на сказочном просторе...

Но я собьюсь с пути, и не случится чуда
В фатальном тупике меж небом и землею,
И вот совсем одна, забытая судьбою,
И Богом, и людьми, - сама себя забуду.

В улыбке навсегда лицо мое застыло,
Я словно персонаж французского романа.
Та девочка - давно - читать меня учила,
Словами я полна, как мелочью карманы.

Мне снится без конца одна и та же повесть,
Про куколку одну, что в чаще заблудилась,
Ей зеркальце тогда отлично пригодилось,
Но только не душа, тем более не совесть.

Два слова на устах у куколки-бедняжки:
Смерть матушкой зовет, отцом зовет сон вечный,
И все смеется так пленительно-беспечно,
Да только этот смех на сердце давит тяжко.

Кончается мой сон печально и недужно:
Та кукла умерла, зарыта и забыта,
А с ней и свет померк, и зеркальце не нужно,
Не нужно ничего - все сон-травой покрыто.

Мне б записать тот сон, да сказки уж не в моде,
Как старый кринолин, что на гвозде пылится,
А холод правит бал и в душах, и в природе, -
И вот я пациент игрушечной больницы.

Там бедра подновят, и бровь дугой прочертят,
И глянец наведут на полинялой мине,
Пришьют такой оскал, что вздрогнут даже черти,
Бесстыдно обнажат и выставят в витрине.

Потом пойдут торги, когда меня со скуки
Начнут сбывать и вовсе даром. Вот тогда я
К Тому свои взметну негнущиеся руки,
Кто умер на кресте, не за меня страдая!

И Он, поняв, что я на этой вечной сцене
Играть саму себя устала, как собака,
Меня возьмет к себе в бессмертье за бесценок, -
Лишь за одну слезу, блеснувшую из мрака.


Boleslaw Lesmian


Jam - lalka. W mych kolczykach szkli sie zaswiat dzdzysty.
Suknia jawa atlasu ze snem sie kojarzy.
Lubie fajans mych oczu i zapach kleisty
Farby, rumiencem smierci odzacej mat twarzy.

Lubie lezec, gdy pokoj slonecznieje czynnie,
Na strojnego dywana naroznej purpurze,
Gdzie irys obok sarny kwitnie bezroslinnie,
A z wiecznosci pluszowej unosze sie kurze.

Dziewczynce, co sie moim bawi nieistnieniem,
Wdzieczna jestem, gdy w dlonie mуj niebyt porywa,
I mowi za mnie wszystko, rozowa natchnieniem,
I udaje, ze wierzy w to, iz jestem zywa.

Pilnie wrozy mi z reki, ze w najbli szym maju
W swiat wyrusze, a w droge wezme chleb i zorze,
By piechtami wedrujac po Znaszlitymkraju,
W ustach chlopca-wloczegi calowac bezdroze.

Ubezdrozyc sie musze na ziemi i niebie,
By w chwili, kiedy najmniej spodobam sie losom,
Znalezc sie niespodzianie, na przekor niebiosom,
W polozeniu - bez wyjscia - bez smierci - bez siebie.

Mam staly wyraz twarzy, niby Czlowiek Smiechu.
Znam te powiesc i inne... Ta sama dziewczynka
Uczyla mnie czytania, jak sie uczy grzechu,
I jestem pelna wiedzy, jak do listow skrzynka.

Mam zamiar pisac powiesc, ktorej bohaterka
Jest Prasciezka, wiodaca urwiskami w Pralas,
Gdzie ukryla sie lalka - i nikt jej nie znalazl!
Dusze ma z macierzanki i patrzy w lusterko.

Mowi tylko dwa slowa: Papa albo Mama.
Mama - mowi do smierci, a Papa - do grobu,
I smieje sie... Sen chwieje lbem u prozni zlobu,
A ona smiechu swego nasluchuje sama...

Koniec mojej powiesci jest ten, ze Prasciezka
Odbiera sobie zycie... W mgle o tym sa wzmianki...
Ginie swiat... Z rodzicami znika lalka - smieszka.
Nic nie ma, procz lusterka i procz macierzanki.

Wartoz pisac te powiesc? Basn wyszla ju z mody,
Jak krynolina z teczy!... Modl sie do korala
O wiersz barwny!... Zszarzaly dusze i ogrody,
A mnie wkrotce do lalek poniosa szpitala!

Wyrwe w biodrach zasklepia, brew wznowia nad okiem,
Wargom usmiech narzuca taki, ze az zbrzydnie,
I na pokaz wystawia, abym sie bezwstydnie
Do przechodniow latanym mizdrzyla urokiem.

Strace wartosc. Nastapia cen spadki i znizki.
I wowczas, gdy mroki poczuje w poblizu,
Wyciagne dlonie scisle i wklesle, jak lyzki,
Do Boga, co nie za mnie umieral na krzyzu!

On, wiedzac, jak mi trudno, choc sen sie snem lata,
Grac role siebie samej na zycia arenie,
Dla prob niesmiertelnosci, po znizonej cenie
Nabedzie mnie - za jedna lze z tamtego swiata!

Тепло. Роберт Сервис

Мне не тесен угол мой -
Вдоль и поперечь.
Борется с декабрьской тьмой
Маленькая печь.
Хлеб насущный Бог дает,
Время бед прошло;
Но из всех Его щедрот
Главное - тепло.

Я подброшу в печку дров,
Пусть метет метель.
Людям нужен мир и кров,
Пища и постель,
Но не каждому из нас
Их судьба дала -
Это, понял я сейчас,
Облики тепла.

Жизнь - тепло, а холод - смерть,
Снег - мой приговор;
Я всегда любил смотреть
В тлеющий костер.
И пока дыханье льдом
Не заволокло,
Я благословляю Дом
И его Тепло.


Robert Service

The Heat

I am just an ancient cove
With a little room,
And in it a little stove
Fights December gloom;
For my blessings great and small,
Such as bread and meat,
I thank God, but most of all
I praise Him for Heat.

When my tiny stove is lit
Loud may be the storm,
I can huddle over it
Snug and safe and warm.
One needs roof and couch and cloths,
One must drink and eat,
But I reckon each of those
Just a form of heat.

Warmth is life and cold is death;
Snow is my despair;
I must go before my breath
Freezes in the air.
So my little stove I hug,
Blankets round my feet,
Poor in purse but safe and snug,
Blessing God for Heat.

Джинны. Виктор Гюго

Ночь. Блеск
И плеск
Волны –
Вверх, вниз,
Стих бриз,
Молись –
И в сны.

Только вдруг,
Тих и глух –
Новый звук
Ловит слух, –
Еле слышен, –
Дальше, ближе,
Будто дышит
Чей-то дух.

Мотив другой
В него вплетен,
В нем вопль и вой,
Рыданье, стон,
В нем бьется страсть
Взлететь и пасть,
Он скачет всласть
По гребням волн.

Ближе рокот шумный, –
Что там? Свечку шарь!
Так звонит безумный
Проклятый звонарь.
Так толпа уродцев
То пугливо жмется,
То с цепи сорвется
С ревом: «На фонарь!»

Душа уходит в пятки –
То джиннов жуткий рой!
Несемся без оглядки
По лестнице крутой.
Свеча чадит и плачет,
По стенам тени скачут,
Ах, если б знать, что значит
Их разговор немой!

Орды джиннов полуночных
Наполняют темноту,
Все, что так казалось прочно,
Сокрушая на лету.
Вот они, кружась со свистом,
Заплясали в вихре быстром,
Строем диким и нечистым
Разрезая пустоту.

Они летят! – рукой подать,
Скорее двери на запор!
Вампиров и драконов рать
На нас таращится в упор.
Толпа рычит, как дикий зверь,
Господь порука нам теперь...
Лишь только б дверь, о Боже, дверь
Сдержала демонов напор!

Звенит в ушах от клекота и крика, –
Чертовский рой принес к нам Аквилон,
Погубит всех от мала до велика
Ужасных джиннов адский эскадрон!
Весь дом, как листик на ветру, колышет –
Трясутся стены, скоро рухнет крыша,
Ни жив ни мертв, от страха еле дышит, –
Прощаться с жизнью каждый обречен.

Всевышний, подари спасенье,
Избавь от мерзкого врага!
Да не следит под мирной сенью
Его нечистая нога,
Яви нам чудо в час опасный, –
Пусть расточится род ужасный,
И в дверь мою стучат напрасно
Копыта, когти и рога!

Пролетели. Их армады
Удаляются в ночи.
Отступили слуги ада –
Сердце, сердце, не стучи!
Снова мир наполнит души,
Звук полета дальше, глуше,
А вокруг вода и суша
Раскалились, как в печи.

Смолкает в отдаленьи
Нестройный шорох крыл.
В нем больше нет томленья
Восставших из могил, –
Как будто бы цикады
Поют себе из сада
И нет исчадий ада –
Их след уже простыл.

За выси, за дали
Летят на восток,
А в сердце печали
Проснулся росток...
Но малый ребенок
Моргает спросонок
И смех его тонок,
Как утра глоток.

Ночные джинны,
Беды сыны,
За край равнины
Торят дорогу,
Творят тревогу,
Но, слава Богу,
Уж не видны.

Смолкнул гул,
Плача полн,
В плеске волн, –
Не догнать,
Не поймать,
Не понять

Прочь страх
Ночной, –
В сердцах
Порт спит,

Перевод с французского

Victor Hugo

Les Djinns

Murs, ville,
Et port,
De mort,
Mer grise
Ou brise
La brise;
Tout dort.

Dans la plaine
Nait un bruit.
C'est l'haleine
De la nuit.
Elle brame
Comme une ame
Qu'une flamme
Toujours suit.

La voix plus haute
Semble un grelot. –
D'un nain qui saute
C'est le galop:
Il fuit, s'elance,
Puis en cadence
Sur un pied danse
Au bout d'un flot.

La rumeur approche;
L'echo la redit.
C'est comme la cloche
D'un couvent maudit; –
Comme un bruit de foule,
Qui tonne et qui roule,
Et tantot s'ecroule
Et tantot grandit.

Dieu! la voix sepulcrale
Des Djinns !...– Quel bruit ils font!
Fuyons sous la spirale
De l'escalier profond!
Deja s'eteint ma lampe;
Et l'ombre de la rampe,
Qui le long du mur rampe,
Monte jusqu'au plafond.

C'est l'essaim des Djinns qui passe,
Et tourbillonne en sifflant.
Les ifs, que leur vol fracasse,
Craquent comme un pin brulant.
Leur troupeau lourd et rapide
Volant dans l'espace vide,
Semble un nuage livide
Qui porte un eclair au flanc.

Ils sont tout pres! – Tenons fermee
Cette salle ou nous les narguons.
Quel bruit dehors! hideuse armee
De vampires et de dragons!
La poutre du toit descellee
Ploie ainsi qu'une herbe mouillee,
Et la vieille porte rouillee
Tremble, a deraciner ses gonds!

Cris de l'enfer! voix qui hurle et qui pleure!
L'horrible essaim, pousse par l'aquilon,
Sans doute, o ciel! s'abat sur ma demeure.
Le mur flechit sous le noir bataillon.
La maison crie et chancelle penchee,
Et l'on dirait que, du sol arrachee,
Ainsi qu'il chasse une feuille sechee,
Le vent la roule avec leur tourbillon!

Prophetes! si ta main me sauve
De ces impurs demons des soirs,
J'irai prosterner mon front chauve
Devant tes sacres encensoirs!
Fais que sur ces portes fideles
Meure leur souffle d'etincelles,
Et qu'en vain l'ongle de leurs ailes
Grince et crie a ces vitraux noirs!

Ils sont passes! – Leur cohorte
S'envole et fuit, et leurs pieds
Cessent de battre ma porte
De leurs coups multiplies.
L'air est plein d'un bruit de chaines,
Et dans les forets prochaines,
Frissonnent tous les grands chenes,
Sous leur vol de feu plies!

De leurs ailes lointaines
Le battement decroit,
Si confus dans les plaines,
Si faible que l'on croit
Ouir la sauterelle
Crier d'une voix grele,
Ou petiller la grele,
Sur le plomb d'un vieux toit.

D'etranges syllabes
Nous viennent encor;–
Ainsi, des Arabes
Quand sonne le cor,
Un chant sur la greve,
Par instants s'eleve,
Et l'enfant qui reve
Fait des reves d'or!

Les Djinns funebres,
Fils du trepas,
Dans les tenebres
Pressent leurs pas;
Leur essaim gronde:
Ainsi, profonde,
Murmure une onde
Qu'on ne voit pas.

Ce bruit vague
Qui s'endort,
C'est la vague
Sur le bord;
C'est la plainte
Presque eteinte
D'une sainte
Pour un mort.

On doute
La nuit...
J'ecoute: –
Tout fuit,
Tout passe;
Le bruit.