Посвящается моим любимым, которых давно нет:
милиции и Ане.
РАБОЧИЙ ДЕНЬ МИЛИЦИОНЕРА ЛЕМЕШЕВА
Вышибаю ногой дверь в квартиру 101 дома 10 по бульвару Гайдара и стремительно вбегаю внутрь. Делаю так каждый раз, когда проверяю поднадзорного Нестеренко. Это притон: звонка нет, замка тоже. Иногда дверь изнутри подпирают, поэтому, чтобы не тратить время, всегда просто выбиваю её.
К горлу подступает тошнота от смрада, вечного спутника притонов. Здесь смешались запахи перегара и варева «ширки», дыма дешёвых сигарет и продуктов сгорания от постоянно включённых газовых конфорок. Летают миллионы туберкулёзных палочек. Они невидимы, но их присутствие ощущается кожей.
Комната с обшарпанной советской мебелью, грязными обоями и полом. На одной из кроватей кто-то спит под ворохом одеял. Подхожу и громко спрашиваю: «Эй! Живой ты?» Мгновенно сбросив одеяла, с кровати вскакивает человек и бьёт ножом. Инстинктивно успеваю отпрянуть, но он всё-таки меня зацепил. Как огнём обожгло бок. Жулик тоже отпрыгивает в угол, узнаю в нём Лёху Медведева, моего подучётного по кличке Чингачгук, который уже год как в розыске. У него несколько ходок, и все по одному поводу. Сценарий таков: Медведев напивается, ввязывается в конфликт. Его отоваривают оппоненты. Он бежит домой за топором, возвращается и мстит обидчикам. На счету Лёхи тяжкие телесные, повлекшие смерть и много чего по мелочи. Ему в районе полтинника, пониже меня ростом, примерно сто восемьдесят сантиметров. Плотный, крепко сбит. Лицо... Скорее, это морда человекообразной обезьяны тупикового подвида, которой не судьба превратиться в homo sapiens, даже если её эволюция продлится ещё несколько миллиардов лет. Он постоянно сплёвывает в сторону уголком рта и переплетает речь незамысловатым однообразным матерком.
Я всегда удивлялся, как странно устроено наше общество, что позволяет подобным индивидуумам периодически выходить на свободу. Ведь совершенно неизбежно, что в какой-то момент это создание опять возьмётся за топор. Причём, противоположная сторона конфликта зачастую и не подозревает о данной особенности Чингачгука. А сколько таких медведевых ходит по улицам! Кстати, его сынок точно такой же отморозок, уже пару раз чалился за бычку с пером. *
— Отбегался, Лёха, брось нож, — говорю миролюбиво.
— Не, Сергеич, не пойдёт. Давай разойдёмся краями, — отвечает он.
Выхватываю из кобуры ствол, и досылаю патрон (спасибо упражнениям "Курса стрельб"), а Лёха в этот момент уже летит на меня с ножом и зверским выражением лица. Жму на спуск, пули останавливают Медведева и отбрасывают назад. Какой умница конструктор оружия Макаров, что снабдил мой табельный пистолет тупоконечными пулями, с останавливающим действием, а то чего доброго, Лёха со второй попытки всё-таки вскрыл бы мои внутренности. Продырявленное пятью порциями свинца тело Медведева безжизненно падает на пол, смотрю на него, но вместо его хари вдруг вижу лицо моей Ани.
В этот момент просыпаюсь, будто выныриваю из-под воды. Прошёл почти год, а почему-то приснился Медведев. Неугомонный покойник, злится что ли? А чего он ожидал, что я буду стоять и ждать пока он тесаком разделает меня, как кролика? Да и проверка признала мои действия правомерными. Ладно, пёс с ним.
Осматриваюсь. Лежу на кресле-кровати в своём кабинете на опорном. На столе бутылки и остатки еды. Током бьёт в мозг мысль: ох, от меня же ушла Анна. При этом воспоминании тысячи разъярённых чертей начинают с треском разрывать душу на мелкие кусочки. Прожили вместе полтора года и постоянно то ссорились, то мирились, но теперь она скорее всего ушла навсегда.
Помню, как встретил её. Сразу влюбился. Между нами сверкали искры, из-под моих ног уходила земля, я боялся приступить к объяснению, так как понимал, что в случае её отказа случится нечто непоправимое. Возможно, небо упадет на землю и расколет нашу планету пополам. Но сложилось как нельзя лучше. Эта высокая, юная, изящная блондинка, с ямочками на щеках и улыбкой, которая сводила с ума, ответила взаимностью, и мы сразу стали жить вместе. И тут выяснилось, что искры продолжают сверкать, но уже по другому поводу: мы оба были главные, никто никому не уступал, не мог подчинить и сломать другого. Мы часто ругались по совершенно никчемным причинам. Аня на несколько дней уходила к маме, а потом мы мирились, поскольку понимали, что жить друг без друга гораздо хуже, чем вместе. Казалось, что мы бранимся ради будущей радости примирения. На днях опять поскандалили, но в этот раз в запале наговорили много лишнего, перешли всякие границы, и Аня, вполне возможно, на этот раз ушла окончательно. Где она сейчас? Вся эта ситуация неприятно действовала мне на нервы, при этом ревность тонкой иголочкой покалывала в сердце.
Вчера вечером после приёма граждан я осознал, что идти некуда. Дома, стоит мне остаться в одиночестве, накинется легион демонов и станет беспощадно терзать мыслями о бросившей меня Ане. Поэтому я пошёл не домой, а в бар «Шанхай» и начал с пива. За одним из столиков увидел молодую даму в шляпе — ни дать, ни взять, блоковская "Незнакомка". Откуда она взялась в нашем убогом уездном городишке? Подсел к ней, выпили коньяка. Остальное припоминаю смутно. Переместились на опорный, что-то пили опять, потом нам было так неудобно на узком кресле-кровати. Видимо она ушла сама, не помню, чтобы я её провожал.
День начинается малоприятно. Даже интересно, как он закончится. С этой работой никогда ни в чём не можешь быть уверен. График ненормированный, выходных нет. Только намылишься после совещания, часиков в семь-восемь вечера домой. А тут — бац, и где-то мокруха. И вот уже, как бобик рыщешь, делаешь поквартирные обходы, трясёшь местную гопоту, сидишь в засаде. Или объявят план «Перехват», и отправят на усиление к продавцам полосатых палок — гаишникам. И будешь до утра стоять с этими крохоборами где-нибудь на выезде из города, истязаемый летом комарами, а зимой пробирающим до костей холодом. Впрочем, это всё пустяки. А вот Аня… Зачем я наговорил столько лишнего во время последней ссоры? Вот идиот! Ещё и нелицеприятно высказался о её маме. Анна швырнула в меня пульт от телевизора, я успел увернуться, и он разлетелся от удара об стену. Потом она ушла, сказав напоследок много колкостей и клятвенно пообещав, что никогда не вернётся. А всё её мать. Эта гремучая змея постоянно подливает масло в огонь. Хотя в чём-то я с ней согласен. Аня со своей неземной красотой достойна какого-нибудь шейха, а не мента-неудачника с копеечной зарплатой. Больше всего хотелось позвонить и попробовать помириться. Но я за полтора года успел хорошо изучить Анну, и знал, что, если она ещё не остыла, будет только хуже.
Взглянул на часы, без пятнадцати восемь. Через сорок пять минут оперативное совещание в отделе. Нет, на это сил не было. Достал мобильный телефон и позвонил Паше, моему начальнику. Когда-то мы работали на одном участке, но затем он пошёл на повышение, и нам стало тяжело находить общий язык. Но пришлось звонить, и я наплёл ему, что у меня важное задержание, по которому корячится скорое раскрытие. Я знал, что показатели ему нужны, и он действительно нехотя разрешил мне не приходить в отдел, но даже через телефон я услышал скрип его сердца. При этом он напомнил, что вечером я должен обязательно присутствовать на "сексуальном часе". Так у нас неофициально называлось подведение итогов работы в кабинете начальника. Все мы, кто работает на «земле», кормим одного страшного зверя — начальника отдела. Это исчадие ада питается показателями, а самое лучшее лакомство для него — раскрытие. И если не дать ему показатели, он сожрёт нас всех, одного за другим. Поэтому, услышав волшебное слово «раскрытие», Паша не мог не разрешить мне пропустить утреннюю оперативку.
Затем я набрал своего лучшего друга Костю. Он появился минут через сорок. Посмотрел на меня и покачал головой:
— Да, Игорёк, тебе надо освежиться, айда на процедуры.
Мы приехали на берег моря. Повсюду виднелись следы вчерашнего шторма, пляж был сильно размыт. Валялись выброшенные стихией водоросли, источавшие едкий запах йода. По поверхности мутно-грязной воды ползли небольшие волны и, достигая берега, с шипением исчезали в песке. В небе резвились и хохотали чайки. Мне казалось, они смеются надо мной. «Ты навсегда потерял Аню», — ликовали они, злорадствуя.
Костик разлил по стаканам коньяк, и мы выпили граммов по сто. Я рассказал о моём вчерашнем вечере, Костя прибавил свои комментарии, и мы смеялись до слёз. Он, конечно, увидел, что на душе у меня скребут кошки, и со свойственным ему юмором постарался представить всё произошедшее в забавном свете. Отсмеявшись, почувствовали приступ голода и поехали на рынок, где узбеки готовили вкусный плов. После сытного завтрака Костян подкинул меня к опорному и уехал.
Я вошел внутрь, там в своём кабинете сидел мой напарник и старший товарищ, Алексеич — старый седой милицейский волк, служивший ещё при Союзе. Он знал весь подучётный контингент в городе, в его багаже были сотни раскрытых преступлений и огромный оперативно-розыскной опыт. Этот волчара многому меня научил, когда я пришёл в МВД. Он опрашивал какого-то потрёпанного жизнью жулика. Я поздоровался с коллегой и пошёл к себе. Начал лепить отказной**, но услышал, что Алексеич громко зовёт меня, и, почуяв неладное, бросился на выручку. Он удерживал уркагана на полу, у того в руке был пустой шприц.
— Представляешь, оказывается у него был «баян», полный «ширки», я решил его обыскать, но он успел всё слить в кармане, — разочарованно сказал Алексеич.
Поскольку действие морских процедур ещё не оставило меня, и мне было весело, я воспринял происходящее с энтузиазмом. Наверное, нечто подобное чувствует кот, когда ему в лапы неожиданно попадает глупая неосторожная мышка. Схватив со стола большие канцелярские ножницы, я стал ими угрожающе щёлкать перед носом у жулика и орать, что сейчас вырежу вместе с его кожей все части одежды, на которые попала «ширка» и он сегодня же будет ночевать в КПЗ. При этом я старательно прикидывался полностью отбитым отморозком, вопил истерично и, войдя в роль, даже начал энергично вырезать карман его брюк. Бродяга или тоже был под кайфом, либо наоборот его ломало, но он взмолился, чтобы мы его отпустили, и сказал, что у него есть информация. Мы действительно его отпустили после того, как он слил нам в подробностях, с указанием местонахождения вещдоков, несколько мелких шалостей местного гопника Крючка. Сразу же дёрнули Крючка, и он, будучи припёртым к стенке доказательной базой и нашими вежливыми, но слегка болезненными для его тонкой душевной организации аргументами, поплыл на тринадцать эпизодов. Алексеич принимал от него «чистухи» ***, а меня попросил сходить в магазин и купить поесть.
Я подходил к супермаркету, когда запиликал мобильный телефон. Взглянув на дисплей, увидел, что звонок из дежурной части и недовольно поморщился. Опять что-то стряслось... Подняв трубку, услышал голос дежурного по райотделу, капитана Рязанцева:
— Лемешев, ты где сейчас находишься?
— На Фрунзе, собираю материал по вчерашней фактовой**** квартире, — соврал я на всякий случай.
— Отлично, дуй в седьмой дом, там какой-то пьяный стрелял из ружья в собаку. Жильцы позвонили, а группа в другом конце города на "разбояке", и патрульные машины "пэпсов" ещё на линию не вышли. Разберись по-тихому, только на рожон не лезь. Потом доложи мне что и как, а мы поищем, кого направить тебе в помощь, — деловитым начальственным баском скомандовал Рязанцев.
— Хорошо, выдвигаюсь на адрес.
Вообще-то, по внутренним инструкциям сотрудникам милиции категорически запрещено выезжать на места происшествий в одиночку, но в связи с постоянным некомплектом личного состава, транспорта, и многого другого, эти требования на практике зачастую приходится игнорировать. И в самом деле, не отвлекать же мне Алексеича от работы, да и с кем он оставит Крючка?
Подойдя к дому № 7, увидел, что метрах в десяти от первого подъезда собралось несколько зевак, которые с интересом и опаской посматривали на окна второго этажа.
— Милиция, старший лейтенант Лемешев. Что произошло?
— Димка Пискарёв из пятой квартиры напился, стрельбу во дворе устроил. Убил собаку соседскую из охотничьего ружья. Хорошо, что людей не зацепил, а теперь закрылся в своей квартире, вот мы милицию и вызвали, — ответил один из жильцов.
Взглянув в направлении, указанном собеседником, я действительно увидел жертву пьяного пискарёвского произвола — крупную пятнистую собаку, которая в луже крови лежала на асфальте в нескольких метрах от дома.
В этот момент из первого подъезда вышел мужик лет сорока, с двуствольным ружьём в руках. Мутным пьяным взглядом он окинул собравшихся и направился к нам. Зеваки резво бросились врассыпную.
Я выхватил пистолет из «оперативки», опустил флажок предохранителя, дослал патрон в патронник, и взяв Пискарёва на прицел, заорал:
— Стоять! Милиция! Оружие на землю!
Не поднимая приклад ружья к плечу, он повернул ствол в мою сторону и нажал на спуск. С моей головы пулей сбило кепку и через мгновение меня оглушил грохот ружейного выстрела. Пьяный, осознав свой промах, остановился и начал поднимать ружьё на уровень глаз.
Не дожидаясь выстрела из второго ствола, я на выдохе задержал дыхание и плавно нажал на спусковой крючок. Пискарёва резко швырнуло назад, он обмяк и словно куль с песком рухнул на землю, после чего лежал неподвижно. Перед ним валялось выпавшее из рук ружьё.
Сделав несколько шагов к упавшему, увидел у него прямо на переносице входное пулевое отверстие.
Подошёл к находившейся возле подъезда скамейке, сел на неё, затем, поставив пистолет на предохранитель, сунул его в "оперативку", и достал из кармана мобильный телефон. Руки тряслись, и я с трудом набрал номер «дежурки».
— Рязанцев, это Лемешев, в меня стреляли, пришлось применить оружие, так что у нас «жмур», — сказал я, услышав в трубке голос дежурного.
Рязанцев выругался в ответ, и выслушав подробный доклад, приказал ждать оперативную группу и прокурорских.
—Да, весёленькая картина, нечего сказать, — подумал я, глядя на труп Пискарёва, в нескольких метрах от которого в луже крови лежала мёртвая собака. Рядом опять собирались зеваки, количество которых с каждой минутой увеличивалось.
— Странно всё это, — продолжал размышлять я. — Ещё недавно не знал, даже никогда раньше не видел этого человека, у меня с ним не было никаких разногласий, ни одной причины ненавидеть друг друга, но несколько минут назад он чуть не застрелил меня, а теперь лежит мертвый, и это я его убил. Точнее, его лишила жизни моя профессия. Да, эта профессия иногда убивает. Но если её не будет, то такие же пискарёвы станут массово и безнаказанно бегать с ружьями по моему городу. А по его улицам ходят моя мама и Аня.
Потом почему-то вспомнил, что сегодня вечером в кабинете начальника отдела состоится подведение итогов работы за месяц, и подумал, что поскольку теперь меня долго будут мурыжить упыри из прокуратуры, точно пропущу это мероприятие, сотрудниками ехидно именуемое «сексуальным часом». Представив разочарованную физиономию первого зама, который давно обещал мне выговор за слабую раскрываемость «фактов», я злорадно ухмыльнулся и даже почувствовал некую благодарность к застреленному мной Пискарёву.
Вечером, после того как все формальности были соблюдены, я возвращался по набережной домой, анализировал события прошедшего дня, а затем вспомнил, как пришёл на службу в милицию. Если бы Союз не развалили, наверняка я никогда бы не стал милиционером. А так, когда демобилизовался со срочной службы, на гражданке был полный бардак и разруха. Безработица, невыплаты зарплат — и выбирать было не из чего. Поскольку заочно учился на четвёртом курсе филфака, сразу стал офицером. Сначала мне служба в милиции очень не понравилась, я был уверен, что долго не продержусь. За первые несколько лет получил пару выговоров, ножевое ранение. Один раз в отношении меня прокуратура возбудила уголовное дело, я уже готовился получить срок, но чудесным образом дело прекратили. При этом хотели уволить, но не срослось, однажды меня три месяца прятали от прокуратуры в дальнем сельском райотделе. В итоге я обтесался и, со временем, стал крепким профессионалом.
Пока размышлял, начали сгущаться сумерки. На море был полный штиль. Я медленно шёл и смотрел на морской закат. Как будто всадник на красном коне стремительно и гулко проскакал по небу и внезапно упал за линию горизонта. Кроваво-красные отблески и всполохи какое-то время озаряли небосвод. Когда они погасли, в небе зажглись серебряные звёзды, а луна проложила золотистую дорожку на водной глади.
Минуту раздумывал, не свернуть ли к матери. Но, поскольку уже несколько лет мою радость встреч с ней омрачала необходимость общения с неприятной бородатой рожей — её новым мужем, эти мысли пришлось откинуть. Я приближался к дому, и уже знал, что, когда останусь один в квартире, где всё напоминает об Анне, ад опять навалится на меня всеми своими невыносимыми муками.
Открыв дверь, сразу увидел в прихожей её туфли, и моё сердце радостно затрепетало. Из комнаты выпорхнула Аня и спросила:
— Почему ты так долго, где тебя носит?
— Работой загрузили, целый день бумажки писал, — сокрушённо ответил я ей.
Она поцеловала меня, и мы долго стояли, обнявшись. Я с наслаждением вдыхал её запах. От неё пахло счастьем.
— Спасибо, что вернулась, я так виноват, ты не представляешь… — через несколько минут начал было я, но Аня жестом остановила меня.
— Давай ужинать, я всё приготовила, — сказала она.
В этот момент заголосил мой мобильный телефон. Я взглянул на экран и увидел, что звонит Паша.
— Игорь, сбор по тревоге. У нас тройник. *****
Я посмотрел на Аню и беспомощно развёл руками. Она всё слышала. Поцеловал её и быстро вышел из квартиры.
Шагнув в полумрак подъезда, увидел, как навстречу скользнул мужской силуэт и сразу почувствовал, что меня хватают за одежду, и несколько раз бьют ножом. В моей руке была связка ключей, которыми я закрыл дверь квартиры. Среди них был реечный ключ от опорного, зазубренный и длинный. Я всадил его в область шеи нападавшего. Падая медленно, как во сне, я совершенно не чувствовал боли. Мне стало спокойно и легко. Когда спиной коснулся пола, на меня тяжело упал мой противник. Он натужно хрипел. Из последних сил сбросил его с себя, при этом разглядел лицо, и узнал сына Медведева. С удовлетворением понял, что ключом распорол его горло, и в следующую секунду моё сознание отключилось.
Я не слышал ни истошный крик Ани, ни то, как выбежавшие из квартир соседи вызывали «Скорую помощь», ни слова прибывшего врача: «Дыхание и пульс отсутствуют. Остановка сердца. У первого пациента открытая травма гортани, констатирую наступление смерти из-за нарушения проходимости верхних дыхательных путей и острой кровопотери. У второго множественные проникающие колото-резаные слепые раны грудной клетки. Состояние тяжёлое».
27.09.2025 г.
*Бычка с пером (жаргон) – хулиганство с применением оружия.
**Лепить отказной – профессиональный жаргон сотрудников милиции. Означает: выносить (печатать) постановление об отказе в возбуждении уголовного дела.
***Чистосердечное признание.
****Фактовая квартира — это выражение из профессионального жаргона сотрудников милиции. Такого рода дела возбуждаются по факту обнаружения признаков преступления. В таких случаях в постановлении о возбуждении уголовного дела пишут, что признаки состава преступления имеются в действиях неустановленных лиц.
***** Тройное убийство.
ВОЗЗВАНИЕ К МУХАМ И ЛЮДЯМ
«Все это двигалось, вздымалось и блестело»
ПАДАЛЬ
Шестилетний мальчуган Гарик Ершов играл в своей комнате в солдатики. В какой-то момент Гарик заметил, что в форточке в паутину попала крупная муха. Она пыталась вырваться, но запуталась, выбилась из сил и затихла. К ней начал медленно и хищно подбираться паук. Гарику стало жалко муху, и он достал её из паутины, а паук убежал. Мальчик отпустил муху, но она не улетела, а села на стенку и благодарно смотрела на Гарика.
«Давай играть вместе», – сказал ей мальчик.
Она кивнула. Гарик и муха стали играть в прятки. Конечно, муха играла лучше. Когда она пряталась, Гарику трудно было её найти, и ей приходилось поддаваться, жалея его. Мальчик и муха весело провели день и подружились. Она осталась жить у Гарика в комнате и никуда не улетала. Днём она играла с ним, а вечером мама укладывала мальчика спать, и муха тоже отдыхала, удобно устроившись на кресле. Время шло, и муха постепенно освоила человеческую речь, могла теперь разговаривать с Гариком, научилась играть в города и овладела азами чтения вместе с мальчиком по его букварю.
Пришла осень, и Гарик пошёл в первый класс. В школе ему не понравилось, потому что надо было рано вставать, отвечать учителю у доски и делать домашние задания. Муха тоже скучала одна. От безделья она прочла все книги, которые были в квартире. Стала шпарить цитатами из "Мастера и Маргариты" и "Двенадцати стульев", и очень любила, оставаясь одна, с выражением читать наизусть стихотворение Шарля Бодлера "Падаль".
Однажды утром Гарику особенно не хотелось вставать, и он попросил муху подменить его в школе. Она не смогла отказать мальчику, так как считала его своим лучшим другом и была благодарна ему за своё спасение от паука. Поэтому муха оделась, взяла портфель и пошла в школу. Она стала учиться вместо Гарика, а поскольку муха была очень старательная и трудолюбивая, то первый класс она закончила на одни пятёрки. При этом она обнаружила, что в школе и за других детей учатся такие же мухи, которых находчивые ребятишки тоже попросили грызть гранит науки вместо них.
Так муха училась, а Гарик отдыхал и не заметил, как пролетели школьные годы. Пришла пора Ершову идти в армию. Он, конечно же, попросил муху отслужить за него. Она снова не смогла отказать своему спасителю и, честно оттарабанив за него два года срочной службы в ВВС на радиодальномере 1РЛ-139, вернулась домой старшим сержантом запаса.
Затем всё пошло по накатанной. Муха закончила за Ершова университет, поступила на службу в милицию, была там на хорошем счету, дослужилась до должности заместителя начальника УВД по работе с личным составом и в звании подполковника вышла на пенсию по выслуге лет. По настоятельной просьбе Гарика муха стала членом политической партии, ходила на выборы, участвовала в избирательной комиссии, заседала в суде в качестве присяжного, а также вступила в казачье общество и со временем стала казачьим полковником и атаманом городского казачества. Кроме того, по вечерам она играла роль Гамлета в городском самодеятельном театре. Ершов же всё это время смотрел по телевизору сериалы и ток-шоу и от скуки придумывал новые задания мухе.
Вскоре Гариком овладело тщеславие, и он убедил муху начать писать стихи и прозу, так как хотел, чтобы она увековечила его имя в литературе. Ей пришлось овладеть техникой стихосложения и выработать свой стиль прозы. А также заниматься в ЛИТО и участвовать в литературных конкурсах. В нескольких из них она даже смогла занять призовые места.
В конце концов мухе надоело вести столь насыщенную жизнь, замещая Гарика. Она больше не хотела быть казачьим атаманом, вести литературную и политическую деятельность, заседать в суде, а особенно опостылела ей роль Гамлета, и она попросила Ершова отпустить её на волю, дать ей пожить спокойной мушиной жизнью. Но он категорически отказал мухе. Напомнил, что когда-то спас её и она обязана ему всем. Поскольку муха настаивала, Ершов стал угрожать, что прихлопнет её. Муха испугалась и тайком от Гарика отправила в прокуратуру и МВД заявления о неправомерных действиях Ершова.
Но поскольку во всех инстанциях сидели такие же мухи, которые всего боялись и не хотели связываться с хозяевами подневольных собратьев, муха вскоре получила официальный сухой ответ, что факты, указанные в её заявлении, в ходе проведения проверки, подтверждения не получили. Она окончательно поняла, что попала в вечное рабство к Гарику.
В общем-то, исключая личные переживания мухи, казалось бы, всё шло не так уж и плохо. Но это только на первый взгляд.
Ведь такие же как она угнетённые мухи постепенно стали заниматься всеми сферами человеческой жизни. Например, наукой и искусством. А поскольку, при всей их старательности, способности и таланты мух всё же несколько ниже, чем у тех, кто смог их поработить, общество стало довольно быстро деградировать. И если науку мухи ещё так сяк продолжали тянуть, хотя им и не удалось второй раз вместо человека высадиться на Луне, то, например, в литературе дела обстояли ещё хуже. Достаточно открыть творения современных авторов и сравнить их с произведениями предшественников, чтобы понять, что мухи в поэзии и прозе не преуспели. Ну или можно сравнить творчество Чайковского или Вагнера и, к примеру, произведения звёзд нынешней эстрады, вместо которых (любому ясно как день) сочинением песен и их исполнением занимаются несчастные порабощённые ими мухи. Во внешней политике мухи тоже не справлялись, и на планете зрел глобальный политический кризис, который, учитывая наличие ядерного оружия, становился всё более опасным.
Дорогой читатель, все эти события и побудили меня – муху, угнетаемую Гариком Ершовым, написать данный рассказ, как предупреждение мухам и людям.
Я не могу больше молчать и категорически требую вернуть мухам свободу, а людям предлагаю снова стать людьми, чтобы всё в мире вернулось на круги своя.
Иначе скоро всем нам крышка.
Напоследок предупреждаю, что на случай непринятия мер по существу, согласно фактам, указанным в данном воззвании, мною, с учётом моего военно-милицейского, политического, судебного, литературного и казачьего опыта, разработан секретный оперативный план «Овод». При его реализации мало никому не покажется.
Помню наш вертикальный взлёт:
Юность. Спесь. Неуёмный гонор.
Ты — крутая Т-восемьсот.
Я — влюблённый в тебя Джон Коннор.
Ты хотела меня убить.
Только так, и никак иначе.
Рвать искомую жизни нить —
Кем-то вшитая в чип задача.
На меня нагоняли страх
И топили в трясине зыбкой
Эти ямочки на щеках
И манящая в смерть улыбка.
Больше к звёздам нас не несёт,
Сбавь же спесь и ненужный гонор.
Что, довольна, Т-восемьсот?
Я убит.
Скучаю.
Мир, май, зильбертруд.
Недолго разжиреть от скуки.
Чтоб разорвать порочный круг,
К чернилам потянулись руки.
Отставить.
Для чернил февраль.
А май совсем иного цвета.
Приятно вглядываться в даль,
Когда вдали шагает лето.
Мечтать, ни строчки не писать,
Пока зелёный шум гудит,
И вдохновенья благодать
Вся впереди. Вся впереди.
В рот тебе компот и маракуйи.
Ведь по всем неписаным законам,
Если ты Наоя Иноуе,
То твоя Okāsan — Йоко Оно.
Был февраль, мороз и чёрный вторник,
Не в свои ты сел, Наоя, сани
И, оставив родину и корни,
В Токио уехал из Рязани.
Чтоб мечтать в Японии далёкой,
Что, смахнув слезу с лица печально,
В старом шушуне выходит Йоко
На дорогу и тебя встречает.
Брэд Питт то пьёт, то бредит,
То хочет в Конотоп.
Кругом гламур и леди,
Но тайно жаждет сноб
Работать у мартена
На плавке чугуна,
Жрать водку после смены,
А утром, с бодуна,
Шагать к заводу важно,
Как весь рабочий люд,
И крыть многоэтажно
Проклятый Голливуд.
Друг мой, я устал, прости,
Заблудился в паре сосен.
Руки долу опустил,
В жизнь мою вломилась осень.
Мне бы спрыгнуть со строки
В грёз молочные туманы
И взахлёб читать стихи
Половинкиной Татьяны.
На линии огня — стою, немного трушу,
Стреляют не в меня, а хуже — просто в душу,
И словно ад — огнём горит в окне рассвет...
Огонь!
Меня здесь словно нет...
Я будто бы лежу в гробу, купаясь в слизи,
А черви жрут мой мозг, уставший от коллизий,
И тысячи чертей вокруг вопят : "Ты наш!",
И надо мной стоит зловещий морга страж.
Отточеным ножом мои он режет вены,
И слышат злобный смех сырые морга стены.
Впиваясь в плоть мою, кровь цедит не спеша
Прекраснейший сеньор, нежнейшая душа.
Схватив за горло,
я
душить его пытаюсь,
Но он из пальцев выскользнул,
как вошь,
И в ужасе вопит —
я просыпаюсь,
Лежу в кровати,
рядом —
финский нож...
А за моим окном сияет солнце,
Осенней тая желтизной в листве,
А я влюблён,
и всю, всю, всю — до донца
выплёскиваю душу я тебе!
Мой мозг, измученный ночным кошмаром,
Упорно принимает явь за бред,
Цепляясь, держится в виденье старом,
Не верит в то, что нас с тобою нет.
Я говорю: "Нет смерти и разлуки
Тем, кто горел в любви, себя губя!"
Иду в огонь и принимаю муки,
И ад в окне рисует мне тебя:
И золото волос сквозь неба просинь,
Твоё лицо и губы, и глаза...
Вы так похожи — ты и эта осень,
А я на этот поезд опоздал.
Я жизнь хотел прожить зелёной почкой
И, никого на свете не коря,
Я понял лишь сейчас, на этой строчке,
Что почки не живут до ноября.
И мысленно твой образ воскрешая,
Я улыбаюсь — я на миг спасён,
Но мозг, в изнеможенье остывая,
Меня уносит снова в этот сон:
На линии огня — стою, немного трушу,
Стреляют не в меня, а хуже — просто в душу,
И словно ад — огнём горит в окне рассвет...
Огонь!!!
Вновь сирени пламя голубое
Мне напомнит юные года,
Очень жаль, что мы уже с тобою
Прежними не станем никогда.
Для меня тебе всегда семнадцать,
Для тебя — я будто бы убит.
Видно нам судьба была расстаться,
Чтоб любовь не превратилась в быт.
Пусть в душе зима, по сердцу вьюга
Бьёт, как по закрытому окну,
Знаю я, что всё же мы друг друга
Помним, словно тёплую весну.
Весну мы отложили на потом —
Не до неё нам, вобщем-то, уже.
Сердца у нас залиты крепким льдом,
И сковано всё холодом в душе.
И никогда не будет тёплых дней,
В сугробах тонут улицы, дома...
Растает снег, но на душе моей
Теперь навечно лютая зима.
ВЕНСКИЙ ОРКЕСТР
Венский оркестр со вскрытыми венами,
Морг соцтруда с отсыревшими стенами,
Крысы отметили бурно год крысы.
Ночь, белый снег, чёрный бит "Алисы".
Место моё в сумасшедшем доме,
Полностью личность раздвоена,
Сегодня я счастлив и нежусь в истоме,
А завтра вся жизнь лишь кусок...
Маниакальный я параноик,
Весело бы хохотал по ночам,
Если б со скрипом больничных коек
Ветер повешенных трупы качал.
Алкоголизм — превосходное средство
Против иллюзий и розовых снов,
Но не чумы — ею болен с детства,
Чуждый стаям привитых псов.
Эй, привитые! Здравствуйте, суки!
Я инфицирован, нездоров, —
Сам с собою давно в разлуке,
Сам себе отворяю кровь.
Строчки стихов — словно вскрытые вены,
Будущее — только прах и тлен.
И потому, не люблю перемены,
Уютно мне в тесной коробке стен.
ЦВЕТЫ
Льются по венам ток,
"Hennessy" и зима.
И Александр Блок
Сводит меня с ума.
Тихо бурчит камин,
Плачет в окне метель.
Словно осколки льдин —
Скомканная постель.
Прикосновенье сна.
Робкий полёт в мечты...
Вновь на душе весна,
И расцвели цветы.
ЛИСТЬЯ
Утро льёт в небесах молоко,
Краплет дождь, предвещая разлуку.
Все умрут — кто-то очень легко,
Кто-то — корчась от ужаса в муках.
Увяданье, сентябрь, тоска...
И пророчат нам с веток вороны,
Что, допив эту жизнь до глотка,
Мы осыплемся листьями с клёнов.
КАПЛИ
Синеносые звёзды в рассветное небо блюют,
В паутине востока запутался жёлтый комар,
Облаками взорвался в светлеющей выси салют,
Догорает луной остывающей ночи пожар.
А внизу человечки куда-то бесцельно бредут
И под грузом забот и бессмысленных горьких утрат
Растворяются в вечности каплями жидких минут,
Не увидев рассвета, встречают кровавый закат.
ЗВЕРЬ
Он выпивает меня изнутри.
Иногда я коньяк,
чаще грузинские вина,
И о чём-то бессмысленно говорит,
сквозь мои зрачки
взирает на мир невинно.
Зверь!
Порою он курит меня, как "план",
иногда никакой,
но чаще — я ганж отменный.
И, вдыхая меня за стаканом стакан,
идиотскому смеху
вскрывает вены.
Зверь!
По утрам он глядит из меня на свет,
говорит без лукавства
и лишней фальши:
"Из тебя получится бы мог поэт...
Только знай,
я успею сожрать тебя раньше".
Зверь!
ЛЕВША
Мрачно висит на осине дня
Сумеречный скелет.
Вечер впечатал стеной огня
В землю кровавый след.
Звёзды сверкают, как сталь штыков,
Ночь ускоряет шаг,
Злобно швыряет из облаков
Месяца бумеранг.
Саблей зари темноту круша,
Над колокольней звезд
По небосводу идёт Левша —
Огненно-светлый крест.
Друг мой, пойми —
Я уже другой.
Плюнь на нелепые слухи.
Напоминает последний запой
Звон комариный в ухе.
Нынче ещё я слегка шальной,
Жизнь моя просрана глупо...
На потолке над моей головой
Алеет фонарь залупой.
Рвать,
если б мог я все время рвать
Душу свою из глотки...
Кто так качает мою кровать —
Неужто, Петров-Водкин?
Сука он, тварь, надо мной бродил
По потолку и стенам....
Я бы давно уже вены вскрыл —
Кровь не течёт по венам.
Треснула напрочь в последний путь
Вздутого черепа амфора.
Коль ты из тех — "типа, жру чуть-чуть" —
Знай, это — не метафора.
Неуловимый кошмарный гад
Жил моих тянет струны.
И нескончаемый мерзкий смрад
Дарит мне мир подлунный.
***
Друг мой, пойми —
Я уже другой.
Плюнь на нелепые слухи.
Напоминает последний запой
Звон комариный в ухе.
ОТКАЗНОЙ МАТЕРИАЛ
Поэт жил глупо и бестолково,
Грешил без малого тридцать лет,
К нему пожаловал участковый —
Мундир, наручники, пистолет.
Привёл беднягу он на опорник —
Дзержинский, Путин, дубинка, герб.
Прочёл пиита дебютный сборник
И попросил оплатить ущерб.
Орал он и, вымогая взятку,
Грозил: "Иначе впаяю срок!"
Лупил по почкам и бил по пяткам,
И подключал переменный ток.
Потом закинул к тюремной швали.
Поэт присел не на ту кровать,
Всю ночь его к потолку бросали
И забывали затем поймать.
К утру все спали, никто не плакал,
Хотя безрадостным был финал.
Дежурный шустро оформил рапорт,
Что арестованный сам упал.
И не оставил пиит в культуре
Следа талантом и новизной.
Слепили быстро в прокуратуре
По факту гибели отказной.
По мотивам повести С. С. Сальникова "Память ангелов".
Сон:
Мексика, предвоенный год.
Я действую быстро и грубо:
вот тебе, Лейба, за наш народ —
в голову,
ледорубом!
Меня переносит в немецкий окоп.
Бью в лоб
саперной лопаткой —
визжит, как свинья, толстый "юбержлоб",
кровь пахнет пьяняще-сладко.
Ну, всё.
Уж сегодня он точно влип,
бью вновь с удвоенной злостью,
и вот его визг переходит в хрип,
хрустят
от удара кости.
Но тут уже дальше кто-то плетёт
сна моего паутину…
Чечня. 95-й год
такую рисует картину:
я связан.
Ножом меня на куски,
оскалившись, режет Ваха.
Смеюсь в лицо.
Боль берет в тиски,
но нет никакого страха.
Сон, словно проектор, листают:
хлоп —
и Ваха стоит на коленях.
Ему хладнокровно стреляю в лоб
без всякого сожаленья...
Мне снится 13-я зима:
оплавленный Киев. Вьюга.
Там братья-славяне сошли с ума
и рвут на куски друг друга.
Проснулся.
Светает.
Спадает жара.
Дождь ночью сегодня шёл.
А на душе так легко с утра …
Всё будет у нас хорошо.
ВЕНЫ
Вспороты неба вены,
Капает кровь на землю.
Мне не пройти сквозь стены —
Всё так, как есть, приемлю.
Пулей-стихом на части
Лоб-чистый лист расколот,
По раскалённой страсти
Сердце стучит, как молот.
Ветер, то злобно воет,
Бьётся, как птица, в стёкла,
То, как ребенок, ноет...
Кровью душа промокла.
Вспороты неба вены,
Капает кровь на землю.
Мне не пройти сквозь стены —
Всё так, как есть, приемлю.
С ничтожной суетой обжитых мест
Прощаюсь. Ухожу во мрак метели.
Там ждут меня мучения и крест,
А, может, смерть на праведной дуэли.
Но с полдороги ворочусь домой
И засыпаю, мыслию согретый,
Что я пытался, рисковал собой...
Но не судьба быть богом и поэтом.
По мотивам повести В. О. Богомолова "Зося".
Перед глазами — взрывы да воронки,
А в сердце — боль.
Сегодня заполняю похоронки —
Вчера был бой.
И душу бередят воспоминанья
Недавних дней,
Передо мною смерти и страданья
Моих друзей.
И снова мины визгом заглушают
Снарядный вой,
И на нейтралке кровью истекает
Без ног связной.
В глазах — боец, сожжённый огнемётом,
И меркнет свет,
И в памяти встает вся наша рота,
Хоть многих нет.
А скоро будут взрывы да воронки,
И новый бой,
И может быть, заполнят похоронки
На нас с тобой.
Мои мечты покоятся в палате,
Здесь совершенно неуместен торг,
По всем счетам чек предъявил к оплате
Хранитель умерших иллюзий — морг.
Вот дружбы развороченное брюхо,
А рядом — посиневшая любовь...
Смотрю на них, пока хватает духа —
Они мертвы и не вернутся вновь.
А я теперь — патологоанатом
Незрелых, глупых юношеских грёз.
Они смешны — наивен каждый атом.
И я безумно хохочу до слез.
Затем несу все грёзы в крематорий,
Горит их мясо, я вдыхаю вонь,
Я не один, ведь тьму таких историй
И до меня испепелял огонь.
Я выбежал из КПП, а ты
Уже сидел под дулом автомата.
"Всем на колени, вниз смотреть, скоты!"
Упал я рядом, под ноги солдата,
И прошептал: "Не дрейфь, прорвёмся, брат,
Чтоб краснопёрым гадам было пусто!"
Но сапогом нанёс удар солдат,
Круша мне потроха и рёбра с хрустом.
И сразу в спину ткнули автомат.
Собачий лай, удары, всхлипы, стоны...
Так нас неласково встречал штрафбат
Решётками столыпинских вагонов.
2
С рассветом пробудилась вновь земля
И загудела злобно, словно улей.
"В атаку!"— заорал комбат. И я
Рванул вперёд, ругаясь и скуля.
Дышал заградотряд в затылок пулей.
В лицо "МГ" нам полыхал огнём,
От визга мин закладывало уши.
Жизнь стала смертью, ночь смешалась с днём,
Разверзся ад — мы растворялись в нём,
И в небо вырывались наши души...
Но вот уже и вражеский окоп
Эсесовской бригады "Фельдхернхалле".
Лопаткой раскроил я "фрицу" лоб,
Меня душить пытался дюжий жлоб,
Ему прикладом по затылку дали.
Мне в лёгкие вернулся кислород,
И я увидел, захлебнувшись ветром,
Как разъярённый прёт штрафной народ,
И в панике отходит "юберсброд",
И отдаёт траншею метр за метром.
Мир обезумел и лихо пошел на взлёт,
спрятал закрылки и бешено мчится в ад:
раз — и поэзию так унесло вперёд,
что никогда
нам её не вернуть назад.
Раз — и в геенну несутся стада ослов,
Дума, правительство, армия, президент,
инок, на память зубрящий молитвослов,
и не добивший двух лет до двадцатки мент.
Нет парашюта, и выхода тоже нет,
и — никаких перспектив изменить расклад.
В службе спасения только один ответ:
"Служба закрыта, мы все улетели в ад".
Изрезав ноги об осколки сна,
Швырнув рассвета рваные куски,
Уходит ночь. Но юная луна
Вонзила в небо белые клыки.
Я просыпаюсь, сдерживая стон,
Вновь утро на меня идёт войной.
Ах, лучше б вечно полчищем ворон
Ночная мгла кружила надо мной!
"...Простишь ли мне мои метели,
Мой бред, поэзию и мрак?"
Александр Блок
Стол, ручка и бумаги лист —
Ни строчки нет на нём, он — чист.
И, хмур и зол на целый свет,
Скучает за столом поэт.
(Он ждёт, чтоб из другого мира
К нему опять явилась Лира.)
Бурчит под нос: "Слова, слова...
От них кружится голова,
Но разве кто-то вязью строк
Наш мир улучшить в чём-то смог?
Тогда зачем они? К чему?"
И Лира молвила ему:
"Проснись, отбрось остатки сна
И посмотри — когда волна
Врезается в пустынный брег,
Кто направляет этот бег,
Её растит, бурлит, ведёт?
Ужель ты видишь в ней расчёт?!
Так не ищи и в песне цель.
Мрак, бред, поэзия, метель —
Твоя стихия, ты — волна!
Пускай судьба предрешена,
Врезаясь в берег, умереть.
Пока живёшь — ты будешь петь!"
Я чеканю
В асфальтовом небе шаг.
За спиной стаей птиц
Пролетают дни.
В животе тихо
Плещется коньяк.
Волны бьются
О берег печени.
В бурях жизненных
Стал мой взгляд суров.
Помнит мальчик, когда-то
Наивно-милый,
Как за свой разоренный
Крестьянский кров
Прадед красных (и белых)
Сажал на вилы.
Вечер. Город. Бетон.
Руки фонарей
На звезду
Испуганно крестятся.
И швыряют, как прадед,
Но только злей,
Ночь-паскуду
На вилы месяца.
Оттого, что всё так,
И такие вы,
Да и я... И, вообще,
Всё не сладко,
Ночь плевалась
Гнилыми зубами тьмы,
Ей рассвет
Стал ножом под лопатку.
Гаснет звёздами
В небе асфальта шаг.
За спиной стаей птиц
Растворились дни.
В животе тихо
Плещется коньяк.
Волны бьются
О берег печени.
МОЛОКО
Вспорото неба горло —
Кровь разлилась закатом.
Солнце уходит гордо
За облака-заплаты.
Сумерки бьются в муках,
Чтоб разродиться ночью.
Выпростав к звёздам руку,
Месяц рвёт небо в клочья.
Быстро и беспощадно,
Тщетным мольбам не внемля,
Чёрный и непроглядный
Мрак поглощает Землю.
***
Тьма отступает снова.
За облаками где-то,
Поит заря-корова
Мир молоком рассвета.
Сгустилась ночь, зловещая до жути,
На облаке спит месяц, в стельку пьян,
В Кремле горит окно — наверно, Путин
Очередной придумывает план.
Зевает мгла — устала от рутины,
В открытом рту и сыро, и темно,
Валяется на стройке Буратино,
Бревно — оно и в Африке бревно.
Вонючий старый бомж храпит в подвале,
В перинах, развалившись, дрыхнет мэр.
Студент Витольд вдувает бодро Гале,
И плачет пьяный милиционер.
Чу?! Кто башкой колотится о стенку?
В какой недостране недоцарёк?
Здесь угадать несложно — Порошенко.
Преследует его пушной зверёк.
Приснилась всем ослам опять морковка,
И тьма наводит тени на плетень —
Такая непростая обстановка,
Когда же, наконец, настанет день?
2016