Игорь Беляков


Эпитафия

Из школьного альбома перешло

на памятник надгробный фото.

 

Сиянье глаз, и ясное чело

судьбы не тронула забота,

 

и так далёк навязчивый вопрос

о смене юности на тленье.

 

С укладкою каштановых волос

лица изящно обрамленье,

 

и блузка белая нарядна и светла

в лучах невидимого солнца.

 

Осталась ты на мраморе мила,

внутри овального оконца,

 

и сердца май – для неба сберегла,

слёз близких, вздоха незнакомца.


Памятный сон

Я в детских снах порой летал,

и в странно-ярком сне

цветущий сад очам предстал

в восточной стороне.

 

Там в кружевах благоухал

чуть розовый урюк,

и был топчан, где из пиал

чай попивали вкруг.

 

В тюрбан и стёганый халат

одетый аксакал

вдруг обратил на гостя взгляд

и явственно сказал:

 

– Исполнись мудрости, малыш,

пойми её закон,

и ты, даст Бог, не проглядишь

земную жизнь как сон,

 

и не собьёт тебя ничто,

да не утратишь нить,

когда с тобой случится то,

чего не может быть.


Зимние письмена

Дерев облетевшие кроны, 

системою став корневой 

от холода, будто бы склонны 

пить облачный пар с синевой. 


Нектар неземной проникает 

в изгибы нагие ветвей, 

изысканно их искривляет, 

и смотрится древо живей. 


Его разветвлённые жесты 

к соседям вплетаются в ряд, 

и кажется – древние тексты 

деревья зимою хранят. 


Прохожий, глаза поднимая 

на графики тонкий узор, 

вздохнёт о роскошествах мая, 

что балуют изредка взор. 


О знаемом только заботлив, 

пытливый не выказав нрав, 

он так не поймёт иероглиф 

до смерти – и будет неправ.




Сон – снос

Урок укору

 

Мороз взором –

року в укор.

Мо́року укором –

роз взор.

 


Угодили догу

 

Догу – год,

а до года,

а до худа в Ад ухода,

а до ввода

в

дом од –

дол подо плод –

дог звенел, зовя Леля во зле невзгод.


 

А то – кат: охота кота

 

Коток,

которого роток

мяучил клич у ям,

комом омок,

корил и рок,

тут

ням урвав, румян!

 

 

Пардон, о драп!

 

Параноик Ион, арап,

гуторя мем – яро туг:

«Пальто – пот лап,

куртка – акт рук».


 

Сон – снос

 

Доход

с

доз од –

сон нов: вон – нос,

сортом авторов у ворот вам отрос.

Сон – снос.

SOS!



Дива

Вокруг и высоко над нами

струится голос серебристый –

как ласточка, под облаками

виток проделывает быстрый,

то пролетает через сердце,

то воду пьёт легко с ладони,

взовьётся к солнцу отогреться

и в озере прозрачном тонет,

играет с ласковой волною,

нырнёт за рыбкою блестящей,

мечтою манит золотою,

волшебной лирою звучащей.

 

А вечером дождливым, синим,

заплачет медленная скрипка,

поверхность озера под ливнем

дрожит, мерцающая зыбко,

и волны льнут, целуя камни,

и пальмы гнутся над цветами,

и влажный аромат духам не

уступит в неге, и туманит,

и вьется в темноте лиловой

мелодии шальное пламя,

и плещет голос родниковый,

и машет музыка крылами.


Фрау Арф

Тел слет, 

ног сгон, 

икр арки. 


Мы – да дым. 


Тет-а-тет – 

дивы вид: 


фифа фиф, 

цаца цац, 

баба баб – 


Фрау Арф: 


«Я-то хотя 

юна, маню – 

али мила? 


Иду! Буди 

лад удал, 

шутя, туш!» 


Тихо: хит 

тонн нот 

ткал акт. 


«Ара дара, 

юно гоню 

дива вид. 


Учу, мучу. 

Ужо рожу́, 

яро поря 


гол слог, 

яро соря 

нот стон?»  


Мок оком, 

выл, плыв, 

вал глав. 


Охи тихо 

нес, ясен, 

зал глаз. 


Еще и еще 

гимн – миг 

мил длим. 


Мах ахам: 

чад удач, 

вал слав. 


Ура дару! 

_________


Ура бару – 

цен жнец, 

укор оку. 


Тем жмет. 


Лада дал 

торт – рот 

дару рад. 


Я, доходя, 

иду, Ауди. 


Катя так, 

мир зрим. 


Носи, сон. 

Оду-чудо 

яви, дивя!




Зимний день

*


Белое небо.

Взлетевшие ввысь галки –

антиподы звезд.


*


На горизонте

производит облака

пара градирен.


*


Поставив чайник,

отправился в ванную.

Вода вскипает.


*


Пушистый кролик,

и ты навострил уши?

Ноктюрн Шопена.


*


Утро. За новой

работой идти пора –

глядя в монитор.


*


Я мчусь на лифте,

и вдруг – торможение.

Кто-то подрезал.


*


Мороз трогает

сверху огромной рукой

деревья в снегу.


*


Костюм вороны –

черный с серым: суровость

и деловитость.


*


И лютой зимой

с девической грацией

стоит береза.


*


Толпа норовит

отвернуться и уйти.

Но только с тобой.


*


Рожденные и

летать, и ползать, вместе

ныряют в метро.


*


– Здравствуйте! – войдя

в вагон метро, сказал друг.

Только с Сокотры.


*


Изба славится

пирогами, а Москва –

начинкой метро.


*


Коллеги в креслах,

как новые кентавры,

к зарплате скачут.


*


На лицах иных –

свет видимого ими.

Лабиринт жизни.


*


С ломтика луны

пали зерна лимона,

озарив город.


*


Открыты двери

кабачка «Тихо Браге».

Звезды собраны?


*


Извольте коктейль

холода и темноты

со льдом отведать.


*


Шеи фонарей

услужливо согнуты.

Я еду домой.


*


Ключ от офиса –

для дома не подходит.

С наступающим!


*


Протянув руку,

треплю холку Времени

в ночь на Новый год.


*


Из Останкино

летит во все стороны

птица дребезда.


Эми Ли. Верни меня к жизни

Способен ты, глядя порою в глаза,

войти, как в открытые двери,

в ту область мою, где родится слеза

и холод молчанья безмерен,

безжизненный где прозябает мой дух

во тьме ледяной, ожидая,

что там обретёшь его ты, милый друг,

и вновь оживаю тогда я.

 

О, взглядом меня разбуди изнутри,

сама я проснуться не в силах!

Скажи моё имя, в глаза посмотри,

и кровь побежит в моих жилах!

От страшного сна изведи меня ты,

уверь, что погибель приснилась!

Окликни, спаси меня от пустоты,

в которую я обратилась!

 

Я сплю уже, кажется, тысячу лет,

в немом ожиданье того лишь,

что явишь собою ты утренний свет

и очи на мир мне откроешь.

Ни мысли, ни голоса, и ни души

как будто во мне не осталось,

отчаянный только призыв: поспеши,

чтоб смерти я здесь не досталась!

 

Теперь, когда ложь обнажая в былом,

вдруг стало осознано счастье,

дохни же в меня долгожданным теплом

и сделай меня настоящей!

Я просто замёрзла внутри без любви,

не то чтобы стала капризней

чем мёртвые, если молю – удиви

ты властью вернуть меня к жизни!

 

 ***

 

Bring Me To Life

Amy Lee (Evanescence)

 

How can you see into my eyes like open doors?
Leading you down into my core where I've become so numb
Without a soul my spirit's sleeping somewhere cold
Until you find it there and lead it back home

Wake me up inside
Wake me up inside
Call my name and save me from the dark
Bid my blood to run
Before I come undone
Save me from the nothing I've become

Now that I know what I'm without
You can't just leave me
Breathe into me and make me real
Bring me to life

Wake me up inside
Wake me up inside
Call my name and save me from the dark
Bid my blood to run
Before I come undone
Save me from the nothing I've become

Frozen inside without your touch
Without your love, darling
Only you are the life among the dead

All this time I can't believe I couldn't see
Kept in the dark but you were there in front of me
I've been sleeping a thousand years it seems
Got to open my eyes to everything
Without a thought, without a voice, without a soul
Don't let me die here
There must be something more
Bring me to life

Wake me up inside
Wake me up inside
Call my name and save me from the dark
Bid my blood to run
Before I come undone
Save me from the nothing I've become

Bring me to life
(I've been living a lie, there's nothing inside)
Bring me to life


Роберт Стивенсон. Дальние страны

Кто должен залезть на вишню

высокую? Юнга – я!

Обняв её ствол, увижу:

вокруг – чужая земля.

 

Вот сад соседей, цветами

украшен – весь на виду.

С неведомыми местами

знакомство теперь сведу.

 

Там – речка, и в ней, под рябью,

синь неба – зеркальный вид.

Дороги то в холм, то падью –

люд, в город спеша, пылит.

 

А с вишни иной, огромной,  

я б мог увидать вдали

устье реки полноводной,

и море, и корабли. 

 

И сотни путей к тому же

до сказочных стран таких,   

где детям – к пяти на ужин,

и въяве – все игры их.

 

***


Foreign Lands

by Robert Louis Stevenson

From the book “A Child’s Garden of Verses”

 

Up into the cherry tree

Who should climb but little me?

I held the trunk with both my hands

And looked abroad in foreign lands.

 

I saw the next door garden lie,

Adorned with flowers, before my eye,

And many pleasant places more

That I had never seen before.

 

I saw the dimpling river pass

And be the sky's blue looking-glass;

The dusty roads go up and down

With people tramping in to town.

 

If I could find a higher tree

Farther and farther I should see,

To where the grown-up river slips

Into the sea among the ships,

 

To where the road on either hand

Lead onward into fairy land,

Where all the children dine at five,

And all the playthings come alive.


В палантире

1

 

Огонь витка активного

дал зари разлад.

 

Ала, жара заражала,

и летели

те кары ракет.


Плазмы дым, залп.

 

Город у дорог –

наврозь взорван.

Как

лавы вывал,

напалмом лапан.

 

Городу судорог

дал Ад,

покой окоп

яро в ту творя

копоть топок.

 

И,

ала, дала

атака заката

маки воли силовикам.

 

 

2

 

Ого, вон нового

Ад – рокер рекорда.

 

Ужель слежу:

валы псов, воспылав,

лезут, о тот узел

лай ал

яря,

как

и к лову – волки?

 

Ими

лани мир коря, летел яро криминал.

 

Нож орал, зла рожон

ажур колол, окружа.

 

Воркотала то кровь,

ала, выбывала,

ала, взывала… вызвала

вен гнев,

кося сок

в

цедре сердец.

 

А мучит и чума

обид, ибо

и трем скоро к смерти –

конец оценок,

а не цена. 

 

Кинжал-блажник

менее нем,

чем меч.


Листая дневник

1

 

Должно произойти как в сказке,

а может – не произойти –

то, что помыслить без опаски

я не могу, как ни крути,

 

о чем подумать без волненья

не может смертный ни один,

что заключать в стихотворенья

нет основательных причин,

 

случиться может только свыше

– как ты тому ни прекословь –

что в оный час тебя услышит

и чудом явится – любовь.

 

 

2

 

У нас могла бы быть Любовь.

Я затаил об этом знание.

Но, чтобы не обжечься вновь,

не объявлю о том заранее.

 

Сокрою помыслы свои.

Что толку в их обнаружении?

Но удивляюсь я Любви

и чувствую ее рождение.

 

 

3

 

Я за твоей слежу душой

и наблюдаю как погоду

все чувства, вызванные мной

мечтам возвышенным в угоду.

 

Так быть синоптиком хочу!

Но только опыт и научит

распознавать, когда лучу

случится выглянуть за тучи

 

и солнцу нежно озарить

омытую дождями землю –  

и в этот миг я снова жить

благословение приемлю…

 

 

4

 

Как цветок поникает своей головой,

так и я, когда голос не слышится твой.

 

 

5

 

Почему сегодня солнце

светит ярче, чем вчера?

 

Почему в мое оконце

улыбается с утра?

 

Почему так небо ясно,

нет ни облачка на нем?

 

Потому что ты прекрасна,

и так чудно – быть вдвоем.

 

 

6

 

Обниму я тебя покрепче,

над сугробом приподниму,

чтобы слышала ты, как шепчет

голос мой в снеговую тьму,

 

что не выберешься до века

из кольца моих крепких рук –

ты ведь самочка человека,

а не просто бесплотный друг.

 

 

7

 

Я нарядил тебя как мог,

моя бессмысленная елка,

и в потолок уставясь, лег,

затем, что никакого толка

от этой ночи больше нет –

 

снаружи сполохи ракет,

разрыв хлопушек новогодних,

в домах шампанское рекой,

а мне хотелось бы сегодня

несчастье обратить в покой.

 

 

8

 

Изобразит тебя с секирой

иконописец через век,

а в наше время – бренной лирой

в тебя влюблённый человек

в сердцах пожалуется миру,

что ощутил твою секиру.

 

                                                                                                               

9

 

Вспоминаю о тебе

я во сне и сплю

среди одеял как «б»

между «лю» и «лю».

 

 

10

 

Душа тиха и непонятна,

темно вокруг,

и в лунном свете – путь попятный

к тебе, мой друг.

 

Путь в прошлое, куда ни шагу

ступить невмочь,

откроется, когда я лягу

и кану в ночь.

 

И будет там журчанье речи,

сиянье глаз,

и солнце озарит при встрече

счастливых нас.

 

А ныне ты неразличима

там, вдалеке,

и время протекает мимо,

сродни реке.

 

Оно врачует осторожно,

покой суля,

но запись жизни невозможно

начать с нуля.

 


Лучась божественной заботой

Лучась божественной заботой
о бесприютности земной,
как манна чистая, субботой
снежок явился кружевной.

Он был задуман в стратосфере
и там рожден, но с облаков
перелетел в московский скверик,
лебяжий выстелив покров.

И каждая легла снежинка
самостоятельно в сугроб,
его же бархатная спинка
переливалась ярко чтоб,

одаривая мир уютом
бескрайних облачных полян,
где, стужей голубой окутан,
твой проплывал аэроплан.


Слегка тонировано небо

Слегка тонировано небо,

причесан зелено пейзаж;

дома напоминают мебель,

где вместо полочки – этаж.

 

Под моросью очнулся зонтик,

обводит крыльями вразлет –

чтобы на близком горизонте

не замыкался небосвод.

 

С морских как будто побережий

вбирая воздуха волну,

я вечер несказанно свежий

с великой нежностью вдохну.

 

И пусть капризная погода

и цель сегодняшней ходьбы

останутся без перевода

на огненный язык судьбы.


На рассвете

Звонкий птичий шелест,

лёгкий свист-пунктир

проникает через

окна вглубь квартир.

 

Голубой и светлый

льётся ветерок,

как едва заметный

свежести поток.

 

Он несёт нам сонный

аромат весны,

словно заоконный

мир являет сны.

 

Там цветут каштаны,

светится сирень,

детскими шажками

наступает день.

 

И на мысль наводит

утра красота:

отчего в природе

радость разлита?

 

Не по расписанью,

а от всей души

город майской ранью

расцвести решил.

 

Так явленьем свыше

счастье входит в дом,

хоть порой не слышим

долго мы о нём.


В кружке буквы О

          Только кружку буква «о»

          сделает краями,

          как уж трижды молоко

          в этой букве – с вами.

 

1

 

– Что в вымени тебе моём? –

сказала мама мне, Бурёнка.

– Давай-ка мы тебя прольём

парным и чистым ручейком

к великой радости ребёнка

и для утехи пап и мам.

 

Как песня лейся! Станешь там

ты аппетитным молоком,

сметаной, творогом, кефиром –

ведь чую я, твой дух влеком

людьми, их чудным языком

и внутренним глубоким миром.

 

2

 

Я свежим выгляжу и плавным,

с густым отливом белизны,

и быть в питательности главным

хочу средь жидкостей страны.

 

Я кипячусь и убегаю,

когда забудут, с глаз долой,

и так удачно дополняю

какао, кофе, чай – собой.

 

Я, в нарушение приличий,

порою кисну на виду,

но если жирность увеличу,

то в сливки общества войду.

 

3

 

Мне ёмкость чистая нужна,

и свежесть, и прохлада,

а там уж выпьют пусть до дна,

ведь людям я – отрада.

 

Я материнство их люблю,

как бытия причину,

и, свёртываясь, не терплю

пивную матерщину. 

 

Люблю кисельных берегов

вокруг меня изгибы,

когда обильностью таков

путь жизненный чей-либо.

 

И нежным птичьим молоком

чудесной Синей Птицы,

желаю, хоть одним глотком,

однажды обратиться.


Их нравы

           ΚΡΗΤΙΚΑ ΔΕΡΜΑΤΙΝΑ ΣΑΗΔΑΛΙΑ

                                    вывеска в магазине


Из кожи критика сандалии

я обнаружил не в Италии,

во Франции или Германии –

на острове чудесном, Крите.

 

Кем был несчастный этот критик,

за что такое наказание?

 

Сначала думал, что – козлом.

Бодался он с предвзятым злом,

критиковал не по уму,

за что досталось так ему,

и – поделом.

 

Потом решил: то бык-герой.

За правду он стоял горой

– могучей, но и одинокой –

и в схватке бурной и жестокой,

увы, торжествовала ложь.

 

Трагично то и то... А всё ж,

друзья, приметив критика

иного, это расскажите-ка.


2016


Налегке

Чопорность весьма некстати

в этот солнечный четверг.

На электросамокате

мчится на работу клерк.

 

Радуясь, как в день рожденья,

что быстрей авто в Москве,

причесать соображенья

он не может в голове:

 

«Презентацию подправлю…

базу данных обновлю…»

– обогнув людей спиралью,

отдых он дает рулю –

 

«Значит, ланч с коллегой – в силе…»

– и вдруг видит, обалдев,

как под арку на сегвиле

с ветерком въезжает шеф.


Вологолов

          А, вишь, лафа фальшива

 

Вологолов –

не лох и холен.

 

Он, вол словно,

терпя, прет

и,

худо дух

теша, полем умело пашет.

 

А на

заказ

гам у бумаг

тишит,

как

хитрован дна – вор – тих,

и

как

те шипы, доводы пишет

в

отчете, что

винив,

тащат

зараз.

 

А то – пора ропота:

не речами бонзы знобим, а черен

ими,

модус осы лысо судом

явя.

 

В

его тоге –

мудроморд ум.

 

Вологолов,

как

тюлень – не лют,

будто тот дуб

умен – как же не денежка к нему

течет?

 

Еще

как

течет –

навара караван.

 

А вон служб обжул снова:

так тот откат

упал в лапу

А. Вологолова.

(Им и

лапу копа покупал).

 

Дарами опоим, а – рад

им, и

не чем-то отмечен

он, но –

жох: опиши – похож,

вот; но – помимо понтов.

 

Ими

маслим, мил сам,

нежен,

и –

не, даже не жаден

и к бабам ищущим – а бабки

отвалив, явил авто,

водив 8 видов

машин к нишам

дома мод.

 

Ведь дев

и

баб

жит серп – престиж,

дива вид

и шок сора роскоши –

как

лазер среза́л.

 

Их – и

в

отеле лето

как

лето – хотел

Вологолов,

и

мазал глазами

в

сале, вол-ловелас,

как

леди видел –

их и

барин, и раб,

и мачо ночами,

и

бонза зазноб.

 

И

мотом

витал – повелев, оплатив

заказ.

 

А дно фонда

А. Вологолова

и леди в еноте-то не видели.

 

И к жене денежки,

зевая, а вез.

 

Он – вол словно,

а

как

лев – цвел.

 

Лиру же не журил:

«Телу небо дано – надобен улет».

 

А тел укор с одра: дар до сроку – лета́.

Укор – Року.

 

О, Рок! Скоро

гул сумм услуг

зло пополз

и хул слухи.

 

Хапа запах

летел,

не зело полезен.

 

И отстои

в

иле в цене цвели –

дел след.

 

Как

ад яда

или

клеща щелк

ему в уме:

 

– Я

не сажу лапал, ужасен,

а лажа зажала,

аж жжа!

 

Горд, а задрог.

 

И

в

лаже бежал

Вологолов,

как

гонорароног.

 

Не диво – виден

результат: тать – лузер.

 

И –

укор сроку,

как

камень – не мак –

влетел в

дорогой огород

А. Вологолова:

 

«Не вони венозной – он зоне виновен».

 

Ах, исподволь лов до психа,

как

яд овода доводя,

себя темнотой о тон метя, бес

воров

летел

к

нему, олевело умен,

ведя дев

и шабаши

давая, доводя А. в ад,

или

к

аду – куда

жох вхож.


Виновницам торжества

Черничный привкус ощущался в молочной свежести небес,
и выполнен узор деревьев был шоколадной нитью весь.

Торта кусочками стояли в сметане с творогом дома,
на них мороженого крошки, прощаясь, сыпала зима.

Природа в снеговой постели от сладкого очнулась сна.
Ее будильник ровно в восемь устроил звон: пришла весна!

И мы, как часть живой природы, вокруг да около кружи́м
того, чтоб сладкой милым дамам и пожелать, и сделать жизнь.


Я вас лубил

              Юноше, обдумывающему житье,

              решающему – сделать бы жизнь с кого...

                                                                 М.


– Я вас лубил, – сказал Железный Феликс, –

и это заржавело не совсем;

вновь начеку я, раз вы тут заелись,

от рук отбились, ряд создав проблем.

 

Лубил я вас, держал в руках железных.

Огнём тех встреч ночами одержим,

в признаньях не нуждался безнадежных.

Одно ценней: с меня бы делать жизнь!



В зимнем трамвае

Она сидит в заполненном трамвае,
слегка нахохлившись и сладко так зевая.

Снаружи лютый холод, но к окошку
она прижалась, дремлет понемножку.

И снится ей улыбчивое лето
на черноморском побережье где-то...

На пляже шум прибоя, тел скопленье
и чаек невесомое круженье.

Чуть в стороне, она в тени чинары
разводит с кавалером тары-бары.

А даль морская в солнечном тумане
играет искорками, странствиями манит.

И жизнь зовет – бескрайняя, как море,
с ним силою неудержимой споря...

Красив снежок в калейдоскопе улиц,
но если юных дней мечты вернулись,

их не уступит вьюги перепевам
та бабушка, чье место – с подогревом...


Подводные камни

1

         Берегитесь закваски фарисейской.

                                                 Мф., 16; 6 


Сколько ты старался,

бедный фарисей,

чтобы соблюдался

образ веры всей!

 

Поднимался в горы,

обходил моря,

пониманье Торы

грешникам даря.

 

Десятину мяты

точно отмерял,

часто от зарплаты

храму уделял.

 

Пост держал охотно,

думал о добре,

жертвенных животных

жёг на алтаре.

 

Каждую субботу

наставлял народ,

зная как по нотам

предписаний свод.

 

Для чего ты в храме

мытаря презрел,

а себе заране

дифирамбы пел?

 

– Было всё напрасно –

Божий дан ответ.

Гордости закваска

жизнь свела на нет.

 

 

2

 

Вокруг людей летают бесы,

они невидимы и гадки,

им души человечьи сладки

и радостны людские беды.

 

Им позволяется немного,

но часто этого довольно,

чтобы, воздействуя окольно,

отворотить людей от Бога.

 

Чтобы, кто праведен, попался,

безумно поступил и гордо,

в грехи бы вляпался по горло,

а грешник чтоб не догадался.

 

Да продолжал себе на горе

и научил других такому,

что не приснилось бы Содому

и не привиделось Гоморре.

 

Кто сердца им откроет двери,

того и жизнь кривая выйдет.

Но их почти никто не видит,

и далеко не каждый верит.

 

 

3

 

Проказника праздник –

позор озорной.

Оказия дразнит

забавой смурной.

 

Сознанием развит,

взыскующим прок,

до дрожи в соблазне

вдохнувший порок,

 

откажется разве

любитель проказ?

– И предан проказе

он будет как раз.

 

 

4

 

Если боль и тревога

в твоем сердце слились,

осознай и крепись:

это было от Бога.

 

Ты не раз согрешал,

не приняв наказанья,

так испей без роптанья

скорби полный фиал.

 

Лучше здесь пострадать,

чем, не ведая горя,

скверно жить, и в позоре

из могилы восстать.

 

Потерпи же немного,

ведь не случай слепой

приключился с тобой:

это было от Бога.

 

 

5

 

О Ангел-хранитель, душе моей данный с крещенья,

простри лучезарные крылья прозрачного света!

Я сердцем почувствую перьев огнистых движенье,

и грудь моя чудным дыханием будет согрета.

 

Сложи ими купол живой над моей колыбелью,

и он отразится в душе несказанным покоем.

С тобой я не связан житейской своей канителью

и скорби былой предаваться уже не настроен.

 

Храм тела подвержен ветрам в гипнотической ночи,

где дух мой свободный по волнам беспечности плавал,

но только сомкнул я с усладой усталые очи,

до сердца глубин проскользнул между мыслями дьявол.

 

Он делает так, что я рвусь от бесплодных желаний

и в омуте страсти глотаю болотную жижу,

он нервы магнитит и сонную волю болванит,

и мысленным взором безумие в действии вижу.

 

От этой напасти в молитвы броню укрываясь,

под ангельским кровом блаженствуя, будто младенец,

я словно в утробе у матери сном забываюсь,

как в Царство Небесное будущий переселенец.


Октябрь

1

 

Синева осенняя.

Свет и тишина.

И в плену растения

золотого сна.

 

Слабое сияние

хрупкой красоты.

Словно подаяние,

падают листы.

 

Ясень – вроде ялика,

парус чей, горя,

скинул в волны мятлика

осыпь янтаря.

 

А поодаль цельные

провожают день

сосны корабельные,

кроны – набекрень.

 

У куста багряного

чувствуется стыть.

С кем, неясно заново,

и куда же плыть.

 

Осень, ты с повинною

золотом даришь,

как и половинное

солнце из-за крыш.

 

 

2

 

Одни придумывают планы,

другим же это невдомек,

но каждый поздно или рано

узрит планировать урок –

 

когда, к родной земле влекомый,

жизнь перестав считать игрой,

легко спланирует знакомый –

как лист осеннею порой.

 

 

3

 

Чуть сухой малахитовой хвои

неподвижны мохнатые лапы.

Это место довольно глухое,

здесь появится разве сохатый.

 

Или ёжик, листвою шуршащий

в осторожной своей перебежке,

вдруг нарушит молчание чащи,

собирая семье сыроежки.

 

Ведь ежиха его и ежата

притаились в уютнейшей норке:

согреваясь, боками прижаты,

а по виду – сплошные иголки.

 

Только запах, грибной и еловый,

суховатый, смолистый и хвойный,

с тишиной сочетаясь суровой,

полнит сумрак, глухой и спокойный.

 

Человечье колючее слово

здесь помысли – покой потревожит.

И появится разве что ёжик,

до того это место елово.

 

 

4

 

Закрыто небо одеялом

из серебристо-сизой ваты.

В пейзаже грустном, полинялом

и звуки лиры бледноваты.

 

Как будто птице голосистой

накрыли клетку, чтоб не пела,

настолько щелканьем и свистом

та в эмпиреях надоела.

 

 

5

 

Деревья, окружив дома,

со вздохом скажут и глухому,

что палых листьев хохлома

лететь хотела в Оклахому.

 

Гастрольный ветер был с листвой,

и та, затрепетав, мечтала,

чтоб ей за облик золотой

стать краснокожей перепало.

 

Да только ветер – обманул.

Вскружив, обходит стороною...

И тут, красуясь: – "Am I cool?" –

явилась Осень расписною.


Пять пальчиков

Попугай

 

            Рот ара – таратор

 

Я – ара рая,

ока жако

и лори роли –

розелле зорь

о лесе весело

и

лепо пел.

 

Кричу: чирк!

киричи-чирик!

или: тили-тили!

тию-фюить!

 

О

тебе щебет,

али мила.

 

Ура дару –

чад удач,

и – агу, попугаи!

 

 

Торт с кофе

 

Толп оплот

торты – сыт рот.

Носу кофе – фокус он.

А

торт с кофе – не фокстрот,

носа между джема сон.

  

 

Дитя богемы

 

Боб

лабал

и

лакал,

Боб

левел

и

летел,

мотом

лирил,

и

тот

Боб

лишил

баб

тенет.

 

 

Хокку

 

Я и ты – боги.

Но и царя рацион –

иго бытия.

 


Сообщение

 

Треп уперт –

утрата рту,

а зубов – обуза.


Воз уважа вузов,

у ртов арт отрав отру.

Аз ум юню.

                      Муза.


Диалог

– Сталин – гнил, а?  – Тс!..

– Яро в огне вен говоря

«ага, рву врага»,

троп с нар транспорт

как

ват состав

ведя, соки в яму умяв и кося дев,

беду судеб

явя

(а кто барбос – обработка) –

он ли, буен, не убил?.. Но

он – в аду давно,

а те – в саду чуда-света,

и мы, вижу – живыми...

– На пока закопан…


Перезагрузка

Как будто Ривз Киану,

я в солнечных очках

спустился к океану,

на Матрицу начхав.

 

Смотрю на холм зеленый,

сад у отеля, пляж –

то интерфейс включенный

или живой пейзаж?

 

В лазури волн разлито,

льнет солнышко к телам.

Костюм агента Смита –

скорей адамов там.

 

Сеть ищет нас, как невод:

меж единиц нули.

Но жизнь под знаком Нео

мерещится вдали.


Кольцо

Округло излучает свет

и украшает руки

геометрический предмет

супружеской науки.

 

Им обладающий – в броне

и в ореоле славы

живёт не просто, а вдвойне,

как и орёл двуглавый.

 

Так и во мне мужчина зрел,

в опале чувства твёрдый,

и пробил час – кольцо надел

на палец я четвёртый.

 

Но жизнь приемлет оборот,

далёкий от бахвальства,

когда жена второй уж год

вокруг обводит пальца.

 

В итоге я в кольцо попал,

как будто в окруженье,

и ограждающий металл

дал плена ощущенье.

 

И душу потчует словцо,

в котором много перца,

что обольстившее кольцо –

как солнышко без сердца.


2009


Ищущи

  Голо там, в артхаузе? Лезу…  Ах, травматолог!

 

Хит слетел стих

с рук, но конкурс

не был улыбен.

 

...Я нем, у меня

хулой олух

лавры вырвал.

 

О! тот – что-то!

 

Ломака, мол,

лад жаждал,

велев,

мол, петь теплом.

 

Но он –

удален к неладу.

 

Горлан знал рог,

а муза разума

тише тешит.

 

Арт – у нутра

ее.

 

Небу бил и бубен.

Шандараху уха рад наш

народ – до ран

уху.

 

Тина музу манит.

«Гнили пилинг» –

допер препод.

 

И к маразму ум за рамки

ад гонит иногда.

 

Или –

забаламутит ума лабаз.

 

А рот валил автора,

от кого кто

мор нажил и жанром.

 

Во каков

рот, а? Ренегата генератор!

 

Не рот уму муторен –

арена-манера,

ворота-рот ораторов.

 

Или те в тон ответили,

руки кур

оперив свирепо?

 

А ты базарил? Лира забыта.

 

Лёт логоса в ухах у вас оголтел.

 

Открой ор, кто

нем, ушам ума – шумен.

 

Не-бодун – удобен.

Небо-дан – надобен.


Юморески

1

 

Понедельник, мой подельник,

отпусти пододеяльник!

 

В этом доме я – начальник,

и в постели сей – насельник.

 

Что суешь под нос будильник?

Я, поди, давно не школьник.

 

Говоришь, я твой невольник?

Получай же подзатыльник!

 

2

 

Я мало знаю про Ямал –

хотя я и не мал.

А был бы я знаком с Ямалом,

оплачен опыт был бы налом.

И нала было бы навалом.

 

3

 

Несчастье случилось
у площади Красной –

метро там стошнило
народною массой,

 

когда для осмотра
бродящий народ
Москвою был собран
в разинутый рот.

 

4

 

Схватив топорик в руки,

рубил слова Харуки,

и складывал руками

их в книгу Мураками.

 

5

 

Красотка на «Заветах Ильича»

сошла, и от догадки я притих:

старик-то завещал любить таких,

о прочем – для отвода глаз уча!

 

6

 

Кошка иногда шипит,

а у розы есть шипы –

но когда ты выпьешь,

их считаешь sheepish.

 

7

 

Сколь часто думаю, друзья,
как незнакомца вижу я:
не заглянуть ли мне в фейсбук,
проверить: может, это – друг?

 

8

 

Баба Нюра – эрудит.

Только память ерундит.

 

9

 

Решил перевести я Гёте, «Вертер» –

но не сработал в голове конвертер.

 

10

 

– В слове «соблазню»

знаешь корень? – Ню.

 

11

 

О, друг! Не забывай Россию,

когда услышишь: “Nice to see you!”

 

12

 

Я прочел тебе стихи,

ты ответила: «Апчхи!»

Не иначе, есть пыльца

и в бутончиках словца.


Кабак

  Он Бордо пил, и подробно


Дома – гам од,

или

нет стен,

а

тут

до рани – народ.

Кабак,

кармы мрак,

не день.

 

Улыбка… так был у

Н. –

лепет тепел,

бал соло – слаб.

 

А Бахус летел с ухаба,

рад утереть удар.

 

О, бал-сон явя! – но слабо.

 

Тут

бармен – нем, раб,

работа зато – бар.

 

– Отнесен-то

заказ,

а? Бабе – кебаба,

дядь!

 

Амур, ума

тать,

к

рачителю лети чар.


Памяти деда

Он родился ещё в Империи, 

в чёрно-белом немом кино, 

чтоб увидеть непреднамеренно, 

как развёртывалось оно – 


и батальною стало лентою, 

с дымом, грохотом и огнём. 

А в тридцатом ходил студентом он, 

в тридцать пятом – жена при нём. 


Не работу ли инженерную 

он оставил, взяв автомат, 

чтобы стойкостью беспримерною 

возвеличился Сталинград? 


Смог из пекла людей вытаскивать, 

что в медалях отражено. 

Эти годы запомнить адские – 

слишком крепко было дано. 


Отличался суровой честностью, 

года два сидел ни за что, 

только дети росли чудесные, 

домик с садом был – и авто. 


Та машина звалась «Победою», 

и, встречая на ней внучат, 

привозил гостить уже дедом он 

их на лето в домик и сад. 


Годы поздние были нервными. 

Как отбоя, дождался в них 

обнуления счёта времени – 

и почил на руках родных. 


Спутник верный – супруга вдовая 

прожила ещё восемь лет, 

а потом домик с садом продали, 

и пути туда больше нет. 


Сад вишнёвый и абрикосовый, 

расцветающий по весне, 

приносящий плоды до осени, 

волгоградский – ты снишься мне...


Тело пело – воле полет

*

 

Телу небо дано – надобен улет.

 

*

 

Не дорого Роден –

 

и мачо ночами

лепил и пел

мечты, сыт чем.

 

Чар врач,

телополет

учел: лечу.

 

Мутит ум

тел переплет.

Сна шанс.

 

А ведь дева

алча, зачла

тел улет.

 

Их и

не туман, а мутен

носил и сон.

 

Ново ненов он,

леча, зачел

беду судеб.

 

*

 

– Ты – сыт?

– А ты сама – сыта?

 

А лавы ты психики диких испытывала?

 

*

 

Любови в объюл

ворковала во кровь:

– Ты – сыт?

Люкс их – иск юл.

О,

вобью ль я любовь!?

 

*

 

А тело памяти видно слепо дню, но он, юн, допел сон: дивит яма полета.


Девовед

  – Девовед

  тещи ищет?

  – О, нагло солгано.

  

Мадам,
а не жена,
ан дома там одна.
Ее
око
носило доли сон.

Но лише решил – он:

«Я ль для
дев? Ведь
те – сеть,

а
я,
мадам, – Адам,
Еве,
мадам, ума дам.

А моду явя у дома,
матери шире там
умов, и жен мне, живому,
искать – как такси,
мадам».


Четыре кота и зайчик

1

 

Умытый младенческий день весны

сиял чистотой хрусталя.

Создания были обновлены,

и радовалась земля.

 

И солнце с восторгом глядело на мир

с небес золотым зрачком,

и песня любви наполняла эфир,

и снежным лилась ручьём.

 

Жил котик пушистый, и был он бел,

Снежком его звал любой.

Глаза удивительные имел –

зелёный и голубой.

 

В то утро он понял – пришла весна,

и стал царапать порог,

мурлыкая в царстве квартирного сна.

И выпущен был Снежок.

 

И воздух наполнил кошачью грудь,

и радостно стало так,

что котик играл, не пугаясь ничуть

весёлых весенних собак.

 

Однако бродила по местности той

компания трёх ребят.

Они боевик обсуждали крутой,

но круче звучал их мат.

 

И вот, проверяя – силён ли страх,

чтоб каждый на деле знал,

они задушили кота в кустах

и выкололи глаза.

 

Снежок остывал, неподвижен и тих,

а он таким милым был!

Ушли живодёры, но каждый из них

что-то в себе убил.

 

По-прежнему солнышко смотрит на мир

лучистым своим зрачком,

и музыка переполняет эфир

и талым бежит ручьём.

 

И утро, взрослея, становится днём,

и полнится сеть дорог,

и светится город – а в сердце моём

холодный лежит Снежок.

 

2


Неуютно в этом мире.

Я сижу в своей квартире.

За окошком – темнота.

Спрашиваю у кота:

 

«Кот учёный мой, Мяука,

в чём, скажи, твоя наука?»

 

Замурлыкал чёрный кот:

 

«Может быть котом лишь тот,

кто постиг основы сна,

чья душа просвещена

пониманьем колбасы,

у кого длинны усы,

кто умеет спать клубком

и играться со шнурком

одинокого ботинка,

у кого искрится спинка,

чьи шаги всегда мягки,

а на лапах – коготки;

кто лакает молоко,

прыгнуть может высоко

и с урчанием знаком –

тот достоин быть котом.

В этом – вся моя наука».

 

Так ответил кот Мяука.

 

3

 

Маленький котёнок,
серенький Дымок!
Полон ты силёнок,
шерстяной комок.

Все твои движенья
гибки и живы́.
Прыг! – без напряженья
выше головы.

С пола на кроватку,
с тумбочки на стол,
посмотрел в тетрадку,
фыркнул – и на пол.

Покусай мне руки,
поцарапай кисть!
Ты штурмуешь брюки,
милый альпинист.

Знаю, доберёшься
скоро до плеча,
кротко там свернёшься,
в ухо мне урча.

Как пойму Дымка я,
судит пусть народ.
А мораль такая:
это – перевод.

4

 

За шкирку взятый чёрный кот

сейчас отправится в полёт.

 

Вот он взлетает над диваном,

как самолёт над океаном,

 

и набранная высота

пилотом делает кота.

 

Он охватил единым взглядом

что далеко и то, что рядом,

 

зелёными открыл глазами

мир целый, сотворённый нами.

 

Вот потолка огромный свод,

на люстре звёзды видит кот,

 

стола равнину, горы книг

и пол внизу, как материк.

 

Он делает переворот

и завершает свой полёт

 

посадкой на аэродром,

обозначаемый ковром.

 

5

 

Вот зайчик бежит стрелоухий,

сутулясь округлым задком –

то лапки смыкая на брюхе,

то их распрямляя рывком.

 

Он выпучил пуговки-глазки

направо, налево и ввысь.

От сердца пугливого встряски

как нервы его завелись!

 

Сейчас, ненароком в беседу

вступив на опушке лесной

с лисой, пригласившей к обеду,

удрал попрыгунчик пушной.

 

Мелькают вокруг в беспорядке

деревья, кусты, облака.

Со смертью играющий в прятки

зайчонок удачлив пока.

 

Подобен степной антилопе

он стал напряжением сил.

И только помпончик на попе,

как прежде, наивен и мил.


Соцветие муз

Семь радуги цветов, а также черный, белый –
вот одеянья муз!
Какая же из них наряд какой надела –
я угадать берусь,

ведь сердцем уловить их отголоски хора
и в цвете нам дано.
Уверен я зимой, что в белом – Терпсихора,
когда гляжу в окно.

Еще я думаю, что Каллиопа с Клио –
в зеленом, голубом,
как сверху шар земной – да кружится счастливо
с планетой – и наш дом.

Урания им фон даст черный, не иначе,
он ей идет одной,
затем, что среди звезд – ни траура, ни плача –
но вечность и покой.

А Полигимнии хитон в оттенках явлен синих,
как ясный небосвод –
восхищена душа, и к гимнам не остынет,
и оды воспоет.

Сияет золотом, как солнце, Мельпомена
в лучах своей игры,
когда озарена прожекторами сцена,
где созданы миры.

Эвтерпа – из жар-птиц, в оранжевый одета,
Эрато – в алый цвет,
в чем цитрусовый рай, экзотика и лето –
и свежих роз букет.

Смешливая из муз, вся в легком и лиловом,
как Талия стройна!
И любо поглядеть, как оборотом новым
нас веселит она.

А весь прекрасный хор дев девяти небесных – 
о чем сейчас поет?
О том чтоб, как цветы, мы собирали песни
с их луга – круглый год!


Шардоне

Среди зимней Москвы
фрукты ищете вы,
только им обольщаться не надо:
ибо здесь на турне
мировом – Шардоне,
мой классический сорт винограда.


Я в Бургундии рос,
и в Шабли собран с лоз,
охлаждался в подвалах Шампани,
чудных ягод моих
сок и весел, и лих,
украшенье столов и компаний.


Александр Дюма
– от меня без ума –
стать без шляпы велел на колени
с пиететом в душе
всем, кто пьет Монраше –
и читателям всех поколений!


В моем вкусе слегка
ароматы цветка,
есть и нотки лесного ореха,
кто услышит, поймет
и кислинку, и мед,
легкий градус во мне – не помеха.


Потому, как салют,
люди спутники шлют,
чтоб сказали, снимая планету,
не поспело ль уже
ягод сочных драже
беловато-зеленого цвета.


Так цените, что здесь
я, изысканный весь,
рассыпаю свой жемчуг пред вами,
и прозрачно свою
тайну жизни храню,
не нуждаясь в особой рекламе.


Мгновение

  Был мягкий летний день в уездном городе Зеленогорске. Василий шел вдоль закругления дороги, по которой сновали автомобили, чья настырность, по-видимому, намного превосходила реальную потребность добраться туда или сюда. Вася же не спешил никуда абсолютно. Он мог бы даже спеть, обращаясь к виртуальному ямщику, «…мне некуда больше спешить!..», если бы не таящаяся в глубине его существа жгучая потребность – и надежда на Встречу – с большой буквы. Но дни проходили за днями, и сегодняшний день не предвещал ничего необычного, скорее вызывал некоторое ощущение ступора – по поводу того, куда себя деть, чтобы появилось чувство осмысленности происходящего. И так бывало каждый раз на выходные.

  По левую руку росли маловыразительные деревья, загораживающие трепетными кронами расположенный за ними пустырь и новый жилой массив с переменной этажностью, выполненный в бежево-оранжевых тонах. Запыленные тенисто-зеленые шевелюры некоторых деревьев были усыпаны незрелыми яблоками. Василий посмотрел на небосклон, где золотое свечение переливалось по нежной и бескрайней голубизне пространства, свечение, которое было не то чтобы на самом небе, а несколько ближе. На голубом фоне неравномерной яркости как будто легкой кисточкой были нанесены неуловимые наброски облаков, с их удивительной неповторимостью и блаженной отстраненностью от всего земного.

  Василек отвел глаза и снова почувствовал твердую почву под ногами, но только на мгновение – ибо навстречу ему бежала девушка необыкновенной красоты и смотрела, улыбаясь, сияющими глазами прямо на него. Или не на него? На ней было легкое развевающееся белое платье, не настолько длинное, чтобы неудобно было бежать так быстро, как она бежала сейчас. Белое платьице волновалось и сияло на солнце, которое в эту минуту оживилось и заиграло, с упоением высвечивая всю естественность этого эмоционального движения. …Как там у Лермонтова? – «с глазами, полными лазурного огня»... Впрочем, цвет глаз только угадывался, но по сути своей он был как небо небес. Каштановые волосы развевались на бегу, и вокруг них образовался как бы ореол. Мгновение по-фаустовски остановилось, и в нем стала происходить бесконечная замедленная съемка.

  Что же делать?.. Мелькнула мысль раскрыть объятия и принять с благодарностью этот небесный дар. Чудесный, незаслуженный дар, да… но ведь и Ева была дана Адаму как необыкновенный подарок свыше!?.. Нет, она же меня совсем не знает, где это видано, чтобы очаровательные девушки вот так, сами собой бросались на шею своим избранникам?  –  промелькнуло в голове Василька. И неужели я настолько интересен… что во мне такого замечательного можно усмотреть, не будучи близко знакомым? И все-таки хотелось верить… Может быть, это наивно и глупо, но с теми, кто не верит в чудеса, они и не происходят… Лучше быть неисправимым романтиком и поэтом, чем скучным рассудочным сухарем! Как можно не откликнуться сердцем на такое милое, живое, непосредственное проявление любви?… О, неужели это наконец Она!… Но нет, право, бросаться в омут с головой не годится… Подумаешь, красавица, в России их так много, сколько раз в толпе тебя поражал незнакомый облик, но нельзя же судить только по внешности, которая обманчива… вся история с Алиной была об этом!… Оставалось остолбенеть, с восхищенным удивлением взглянуть на незнакомку, улыбнуться и спросить глазами: – О, кто ты?.. какими судьбами? – и посмотреть, что будет дальше, ведь очарование приближалось так быстро…

  Девушка пронеслась мимо в нескольких сантиметрах от левого плеча Василия, обдав его самого прохладным ветерком, едва уловимой парфюмерией и всем обаянием своей загадочной сущности. Он резко обернулся, и тут обрушилась разгадка – незнакомка висела в объятиях рослого парубка, раздавалось громкое чмоканье. Да… мускулистые предплечья… грубая пятерня, запущенная в шелковистые волосы… нежные очертания чулок на фоне драных бело-голубых джинсов… Девушка визжала от удовольствия.  

  Вася отвернулся с досадой и побрел восвояси так, как будто его и не существовало.


Уму и уху

Летя, дятел
лирово говорил,
лады выдал.

Уму и уху
виват сопоставив,
лабал.

В
тон нот
лада попада́л,
дубобуд.

О
вере дерев
лепо попел,
о
еде
еловой, о воле.

Как
ему в уме
не сук вкусен –
коры сырок.

И
еще –
дал кодово доклад:
зон гор прогноз.

А ругала балагура,
авось, сова:

 

«Ох! ухо,

ну, рвет он, в ноте врун,

а музона звон тот нов – заноз ума

комок!

Нелеп с пелен,

а рожа – мажора,

и

горло, мол, – рог!

Лажу б ужал,

а, мучитель?  Лети, чума!»

Ор думала мудро,

а, лап свесив йоты, сытой висев, спала.

 

А

он тупо попутно

уху и уму

ее

влепил, и жил, и пел в

лесу у сел,

и –

ажур кружа,

как
Лепс, спел.


Выбыв

        Аду – кто и откуда?

Мот-анатом
дамам – ад:
мыт язв взятым
дал с услад.

Он рос сорно,
дул-блюл блуд,
а гром морга –
тут как тут.

«Леди видел?

Да с осад –

ладил? Тли дал,

дару рад! 

 

Темы вымет!

Дар мстит – смрад.

Ты, быв – выбыт.

Да, тут – Ад!»

Мота матом

кроя, орк
мотал атом:
гром как морг!

А крах харка –
топи пот.
Орка жарко:
долгоглод.


Дарград

Дал Влад*
дар – град,
дал клад
да сад.

– Ты сыт?
– Да, рад.
– Ты мыт?
– Да, лад.

Дал лад**

да чад***.




Тишь мшит.

Так скат:
тать штат
да гад.

Та-щат.

«Тырь, крыт».
«Тарь, брат».

Да, чад
да ад.



Дал хлад.
Дал глад.


* один из господарей Валахии, либо – по значению имени – властитель вообще.
** от: лада – в народной поэзии: возлюбленный, возлюбленная.
*** от: чадо – дитя, ребенок.


Листки весеннего календаря

*

Неаккуратно
я жил. Разбита в груди
ампула тоски.

*

Туман – у реки,
а в спальне утром висит,
исчезая, сон.

*

Музыка речи
в бархате молчания
берёт начало.

*

От меня небо
отстоит на ход коня.
Пегас осёдлан.

*

Только подумал:
проснуться или доспать? –
звенит будильник.

*

В лучах рассвета
видно будущее по
диагонали.

*

«Проживи меня!» –
восклицает новый день.
Какой озорник.

*

Ах, весна… Воздух
аквариумный грудью
я рассекаю.

*

На улице – я,
Весна, и третий лишний –
страдающий снег.

*

Словно нервная
система человека –
деревце в марте.

*

Утроба Москвы –
дворец или людская?
Гастроскопия.

*

Вышел из метро,
и мегаполис листвы
зарябил в глазах.

*

Кружит голову?
Настояна Москва на
Садовом кольце.

*

В парке воздух свеж.
Только кучки прохожих
отдают матом.

*

На лице неба
зеленые веснушки.
Отдых на траве.

*

Подрубленная
ольха цветёт навеки.
Печальный роман.

*

Перья облаков
собраны в одеяло.
Солнце садится.

*

Облако пыли
поднял залётный дворник
на моем пути.

*

Пасьянс разложил
из окон знакомый дом.
Пути сходятся.

*

Ты… Опять во мне
пресёкся автономный
источник счастья.

*

Вдохновляет май
нас медовость месяца
искать иного.

*

Утром расспрошу:
– Видела сон, который
я тебе приснил?

*

Осознай чудо,
когда ты превращаешь
завтра во вчера.


Весна сказала

Весна сказала снегу:

«Пора бы знать и честь!

Земле такую негу

уже не перенесть.

 

Не мог бы ты скорее

убрать свою постель,

а в час, как солнце греет,

и отойти отсель?»

 

Тут снегу стало жарко

и стыдно за себя,

но c участью огарка

не сладил он, скорбя.

 

Во влажное дыханье

сводясь до вышины,

он путь открыл туманней

красавицы Весны.

 

И талыми слезами

оплакал свой уход,

чтоб лужи указали

глазам на небосвод,

 

ручаясь –  жертва эта

нам милостью была.

И близостью расцвета

природа весела.


Зимние открытки

*

 

С неба седого

слепые снежинки

сыпались, словно

соцветий слезинки,

 

сонно сплетая

свои пелеринки,

сплошь заметая

следы на тропинке,

 

сыпались, словно

слонятам на спинки

скромно и ровно

стелили перинки.

 

 

*

 

Не мачта над кипучей влагой – 

перо кренится и скрыпит,

свободой манит и отвагой...

 

А за окном – капризный вид:

то двор уныл, как пепелище,

то снежным кружевом увит.

 

Природа счастия не ищет

и безмятежности – бежит!

 

Пускай зимы настали сроки, 

метель сугробы намела –

белеет градус одинокий

на знобкой улице – тепла.

 

 

*

 

На работе был собрат

обротать обратку рад,

 

дабы обогрев народа

в рёбрах зрел трубопровода.

 

Бородатый в робе дед

батарей дербанил бред,

 

да порой бранился кратко:

– Обормотка ты, обратка!

 

В два прервался: – Поутру

бульк трубы доуберу.

 

Бредил он, бредя к воротам,

обогрева оборотом.

 

 

*

 

Свежая снежная пудра

облик украсила утра.

 

Блёстками ярко играя,

нравится пудра такая.

 

Взгляды влекутся к пейзажу,

ими снежок я поглажу.

 

Зимнего утра награда –

щёк белизна и прохлада.

 

 

*

 

Мне медицинскою зимою

приснился страннолепный сон.

В приёмном будто я покое

и рядом доктор, молвит он:

 

– Что вас заставило, любезный,

приехать заполночь сюда?

Или симптомами болезней

вновь обернулись холода?

 

– Ах, – говорю, – я отморозил

свой ум, а был он так горяч!

– Ну ничего, залепатозим, –

в мерцании ответил врач.

 

Он подмигнул мне и с улыбкой

кивнул на белый поставец.

– Заварим чай с одной подсыпкой,

и вы проснётесь наконец...


В ТВ

Око

мам

яря,

ТНТ,

выв

поп,

лил

уху

гиг

аха,

явя

баб

ада

как

фиф

или

цац,

ими

вив

шиш

уму

пап!

 

А на

РТР –

ор о

еде:

как

кок

лил

уху

язя

и щи,

их и

ядя...

 

О! по

СТС –

мим:

ас, а

дед!

Тот

мим –

как

ара –

или

как

«Оно»...

 

Ах, а

тут –

учу

ушу,

или

кик!...

 

Ищи

еще…

 

И – фи,

цыц!


Разноцветный паук

Под Москвою паук притаился цветной,
ежедневно питаясь тобою и мной.
 

И как солнца лучи по прожилкам цветка,
жизни таинство в лапках сквозит паука.


Он лежит недвижим, разрастается вширь,
земнородных снаружи сосет как упырь.


Но душе перелётной маняще близки
во владеньях паучьих – судьбы узелки.


Околесица

Любознательный мальчик отца
всё расспрашивал, как мудреца:
 
– Кто в пути нас прикроет от бед?
Тот ему отвечал:
– Гобидед. 

– Кто ловить нарушителей рад?
Говорил тот, смеясь:
– Губидад. 

– Кто сиреной тревожной поёт?
Доносилось в ответ:
– Гибадод. 

И подвёл мудрый папа итог:
– У российских проезжих дорог
попечителей трое, сынок. 

Где следит, чтобы не было бед,
дед-пустынник один – Гобидед, 

и ловить нарушителей рад
благородный камрад – Губидад, 

беспокойной сиреной поёт,
вереща, как удод – Гибадод. 

Всем водителям скажут «привет»
Губидад, Гибадод, Гобидед. 

Возникают порой из засад
Гибадод, Гобидед, Губидад. 

На дорогах рулят круглый год –
Гобидед, Губидад, Гибадод.


К небу

Голубизны сияла бездна
таинственно и безвозмездно.
 
Она наглядно возвещала:
чтоб творчества явить начало,
 
постигнуть надо с небом связь,
от восхищения светясь. 

Тогда на лоне чувств и знаний
качнутся звёздочки названий, 

зари проснутся акварели
у вдохновенья колыбели, 

и мысли солнечной сплетенье
оформится в стихотворенье.


Расследование

Обёрнут плёнкой исчерна-зеркальной

и красно-белой лентой обнесён,

лежит предмет на площади центральной.

Но из себя – что представляет он?

 

Как говорится, вскрытие покажет,

но по следам горячим, господа,

я выскажусь, как детектив со стажем,

о том, в чём разобрался без труда.

 

Лежащий здесь – без имени и рода,

особый вид он – человек толпы.

Их городская создаёт природа

бродить меж нас по прихоти стопы.

 

Их организм весьма своеобразен,

не требуя воды, еды и сна,

но их подпитка – в мимолётной фразе,

и речь людей – как воздух им нужна.

 

В любой толпе, где люди незнакомы,

они внимают, уши навострив,

беседе или возгласу любому –

и ощущают свежих сил прилив.

 

Мы видим жертву, но не преступленья,

что в Уголовном кодексе пестрят,

ведь случай речевого отравленья

сей обусловил скорбный результат.

 

Возможно, накормили смехом пошлым

и матом сверх переносимых доз,

да с перебором косточек дотошным –

и наступил внезапный токсикоз.

 

А может, он отведал телечуши,

зайдя на автомойку посмотреть…

но главное: сперва завяли уши,

а уж потом последовала смерть.

 

Я обнаружил это визуально,

пальпировав – я в этом убеждён,

узнав их вид ушей оригинальный,

что, как у эльфов, сверху заострён.

 

О чём в итоге здесь упомяну я?

Не причиняя ближнему вреда,

любите, люди, речь свою родную.

Хотя бы как покойный, господа.


Сновидица

– О,
Ира, дари
и рапорт как тропари,
ирово говори,
и разом ум озари.

– Винив
и
игру пурги,
иди
к
Ире, бери,
Игорь, и пироги,
и глуби булги,
и гопа сапоги,
а
игре – чок кочерги.

– Ира, дом одари
и ребусы ввысь убери,
но сон
тот –
и ртом смотри.

– Тут,
Игорь, и пироги.

– И гомони, но моги.


Мозаика храма

*

В церкви мёд свечей

сладок огненным пчёлам.

Цветы молитвы.

 

*

От света икон

в сердце воздуха горит

паникадило.

 

*

Священник видит,

как лица молящихся

мерцают внутри.

 

*

Кто с верою пьёт

песнопения клира,

в невесомости.

 

*

Своды собора

ограждают от ветра

свечи и души.


Сизокрылый дым

Когда покров небесный ткан

сияньем голубым,

стремится в гости к облакам

и сизокрылый дым.

 

Он поднимается легко,

задумчиво клубясь,

чтобы по форме облаков

судьба его сплелась.

 

И если на дворе мороз,

то ярче, чем в теплынь,

когда до неба дым дорос,

его приемлет синь.

 

Так небесами он влеком,

что, как и мой напев,

готов лететь над веществом,

от счастья замерев.


Схватка в саду

     О, не щерь псов – воспрещено!

 

Дед

Водоводов,

казак,

в

сад лазал.  Да-с,

дорого́й огород

пополол – оп! оп!

 

Гнал шланг,

им и

роз дан надзор

(те – в цвет).

Репы выпер,

а на

лилии лил

воду, пот – стопудов!

 

Ел, сопя, после

и

уделал еду

дед

как кат, и так как

лето, хотел

типа пить –

и

«Липтон» отпил

и

вар трав.

 

А роба забора –

худа. Дух

еды, зияя, изыде.

 

А собака боса –

тут как тут.

Ил оглодала, дол голи –

а

тут,

сука, закусь!

 

Скок-скок! С

ума – к аму,

к

еде.

Нюх – юн,

яра харя

ее.

 

А деда –

как

пацана – цап,

да за зад!

О – героя – ор его,

ее

ража – жар!

 

О,

дед!

Лето хотел

ты бзик избыть,

к избе бзик,

даче чад.

Катил и так

дед

в

телеге лет.

Да сад –

доход.

 

А кусала сука

лихо, бия лапой, опаля, ибо хил

дед –

мол, гулял углом

и,

дескать, так сед.

 

Дох сил исход,

как

напал клапан.

Копчика таки чпок.


Али сука закусила?

Дед

ли соло голосил,

а не шавка квашена?

 

Дик скид

его ноге,

как

тела балет,

но – казак он,

огонь: много

сил – и взвились!

 

И

дед

от укуса суку-то

либо бил,

либо, дуру, добил.

 

А ладу б лопата по лбу дала!

Рок – скор.

Ее

лай – ал.

 

Жалел аж

казак:

«Как

во́рона – норов,

ее

вел клев,

и

долог голод

лишил

ума саму».

 

Во каков

дед:

велик, аки лев,

силен, а не лис.

 

Це, робята,  батя-борец.

 

Живи ж,

казак,

и волю лови.

И не мерь времени.

 

И лавкам смак вали.


Небесные вести

Снежинки свежести полны,
их души ласково-прозрачны,
и провести они вольны
всю жизнь свою в одежде брачной.

Сойти явленьем торжества,
кружась в единственном полёте –
такой же жест их естества,
как ваш, когда к любимым льнёте.

Легко созданиям небес,
от здешних скорбей отдалённым,
нести покой, уют и блеск
на крыльях, свойственных влюблённым.

То ангелы слетают в мир
под образом метели млечной,
чтоб возвестить:  там – брачный пир,
непрекращающийся, вечный…


Кот и Еж

Коток

у ям лепо пел: мяу!

 

Лазал

кот – как ток

течет.

 

Кот – ого, коготок!

 

То – кот:

казак!

 

Еж же

сено нес,

латал

шалаш.

 

Но он

около мусорка как росу молоко

тырил, и рыть

мох ухом

желал еж.

 

Кот с ежом – яр, прямо жесток.

С

котом же еж – моток,

или

комок.

  

Шипишь,

коток?

Охо-хо,

ужас осажу.

 

Игла, лги

коту: жуток.

Тот

и

рад – удар

ушу!

 

И

коток

влетел в

ежину ниже

себя, бес.

 

Боль в лоб.

Ой-ой-о,

ротор

ли взвил?

 

Яро оря:

– Уя! Мяу!

отлетел то

кошара – шок.

 

Еж отлетел тоже.

 

Ага,

ежу уже

хорошо. То шорох,

то хохот.

 

Как

же еж

колок

и

волей елов!

 

У

ежа даже

жены сын – еж

еще

тот.


Облака

Словно получившие заданье

выплывали в небо облака –

перенять слепящее сиянье

и впитать его доглубока.

 

С белоснежным обликом кудели

слито полыханье изнутри,

ибо световые колыбели

солнцем оживляются с зари.

 

В пеленах оптических волокон,

облечённый в облачный белок,

созревает шелковистый кокон –

молнии подобный ангелок.

 

Путь его небесный не навечно

млечной поволокою одет,

обретая сердце человечье,

в глубине лелеющее свет.


Осенняя гостья

Бой об

окно тонко.

Монотоном

в

бок скоб.

 

Мор бересты мыт серебром

и

летел

как

Монсо, мимо сном.

 

О, то

ахать птаха!

 

Ей о фойе

тут

надо дань

и

ахам зари – размаха.

 

Телополет

ее

течет,

торчит птич рот.

 

Как

сор-повтор, тот рот вопрос

в

сень внес.

 

– На́ дань

на рань!

И

лети шишить ель

в

лес томен и нем отсель.

 

Несома лесоселам осень.

Но сон

лист сил

лишил

не сосен.

 

– Лень мне ль

тем сметь

теперь о море петь,

как

о

лете – метель?


Зеркало

В воде можно видеть своё отраженье,
но волны возникнут – и всё исковеркало.
Прими же в подарок предмет, совершенней
лучистой поверхности озера – зеркало.

На дне его памяти много диковин,
они проступают, как роспись наскальная,
их вид, облекаемый речью, условен,
но влага очей не смутит зазеркальная.

В овал серебристый посмотришь порою
с улыбкой, задумчиво или запальчиво –
и взгляд, этих призраков полный игрою,
то сном возвратится, то солнечным зайчиком.


Сократ и Ксантиппа

– Иди,
ищи нала – нищи.
Ищи пищи –
и не лени,
и не перец ерепени,
ищи все, свищи!

– Ищу пущи,
и щуку у кущи,
и щавель, о рока королева. – Щи,
ища, тащи!
Куличи, лук,
кутью, тук.
И щепки к пещи!

– Ищу кущи,
и не лени,
и не рис, а сирени,
и ищу роз, озорущий –
роз зорь…

– Роза – разор!

– О, тур к еде – круто!
Он духу – дно.
А тук и цикута –
одно рондо.


Подарки

Око радо, подарок «О!»


Коле – мелок,

колер, брелок.


Тоне – нот,

Толе – лот.


Гене – денег,

Гере – берег,

Кире, маме – семь Америк.


Славе – вальс,

Савве – перепев Вас.


Няне – ляль, ляле – нянь,

Наде – дань.


Еве –

коток.

Коту – чуток.


Городу – дорог.


Дяде – теть, тете – дядь,

толпе – плоть,

татю – тать.


Лосю – соль,

лову – воль,

лодке – рек доль.


Килю – лик,

кирке – крик.


Кроту – торк,

крошке – век шорк.


Носу – сон,

ноге – гон.


Телу – лет,

лету – тел,

теме – мет,

леди – дел.


Мужу ж – ум.

Музе – зум.


Метро

  Метро – хор тем


Орд я – ядро.
О, рать? – старо!
 
Море пиши пером,
или –
мордодром.
 
Толпы плоть.
Топот
тот
дядь
и
тёть.
 
Мод раб – с бардом,
морда – кадром.
 
О, рту – нутро:
ори, сир, «О!»
 
Как
уху
тут
«О!» – резь зеро!
 
Кати так
в
тот
тоннель – плен нот.
 
К
орде – бедро.
«О, рвешь шевро!»
 
Как
орел, облетел болеро
ор: «Ау, Пуаро!»
 
Орать старо,
как
огр, арго.

Ору, чур, «О!»

Ор тих? – хитро.
Ор бодр? – добро.


Ор тем метро.