Елена Рапли

Роберт Стивенсон. Северо-Западный Проход (три части)

  1. Спокойной ночи

Светильники опять зажглись,

Часы без солнца начались.

Все-все вокруг покрыла мгла,
Ночь, словно призрак вновь пришла. 

Мы смотрим на огонь в печи
И искорок полет. В ночи,
мимо окна когда пройдем,
портреты лиц увидим в нём.

В постель должны мы? Что ж, встаём

И как мужчины мы идем,
По коридору-царству тьмы
До спальни прошагаем мы.

Прощайте! Брат, отец, сестрица!
У камелька повеселиться
Мне славно было среди вас.
Наступит завтра встречи час! 

2. Марш теней

Во всем доме угольно-черный мрак;
    Ночь таращится в стёкла окна;
 В углы заползает, прячется за косяк, 

    В кошки-мышки со светом играет она. 

Дробь выбивает сердечко моё сейчас.

    Призраки дышат мне в затылок.

Вокруг свечки все тени пустились в пляс,
    От меня не скрывая своих ухмылок.

Тень-балясина, тень-лампа, тень-столб,

     Тень - ребенок - наверх вдоль стены

Эти злобные тени шагают -топ, топ, топ,

     Под прикрытием черной тьмы.   

3. В Порту

К спальной комнатке своей
Я шагаю поскорей,
Из холодной темноты
В мир уютной теплоты. 

Туда войдём и всё проверим,
Что нет там ни единой тени,
И дверь мы крепко затворим,
Пугать себя мы не дадим.

А позже, мама перед сном,
Зайдет на цыпочках тишком, 

И убедится, что я сплю,
И сладкий добрый сон смотрю. 


From ‘Poems and Ballads’

1. Good-Night

When the bright lamp is carried in,

The sunless hours again begin;

O’er all without, in field and lane,

The haunted night returns again.

Now we behold the embers flee

About the firelit hearth; and see

Our faces painted as we pass,

Like pictures, on the window glass.

Must we to bed indeed? Well then,

Let us arise and go like men,

And face with an undaunted tread

The long black passage up to bed.

Farewell, O brother, sister, sire!

O pleasant party round the fire!

The songs you sing, the tales you tell,

Till far to-morrow, fare you well!

 2. Shadow March

All around the house is the jet-black night;

      It stares through the window-pane;

It crawls in the corners, hiding from the light,

      And it moves with the moving flame.

Now my little heart goes a beating like a drum,

      With the breath of the Bogies in my hair;

And all around the candle the crooked shadows come,

      And go marching along up the stair.

The shadow of the balusters, the shadow of the lamp,

      The shadow of the child that goes to bed—

All the wicked shadows coming tramp, tramp, tramp,

      With the black night overhead.

 3. In Port

Last, to the chamber where I lie

My fearful footsteps patter nigh,

And come out from the cold and gloom

Into my warm and cheerful room.

There, safe arrived, we turn about

To keep the coming shadows out,

And close the happy door at last

On all the perils that we past.

Then, when mamma goes by to bed,

She shall come in with tip-toe tread,

And see me lying warm and fast

And in the land of Nod at last.

Роберт Стивенсон. Царство Снов

Один весь день я не сижу,

С друзьями время провожу.  

Но каждый вечер я готов
Один в дорогу - в Царство Снов.

И не подскажет мне никто
Куда идти и делать что -
Совсем один среди ручьев,
И вверх и вниз по склонам снов.

Все очень странным нахожу
Что ем я там, на что гляжу.
И страхов всяких там полно,
В том царстве снов, пока темно.

Дорогу днем найти туда
Не получилось никогда,
И в песенках из царства снов
Я не могу запомнить слов. 

The Land of Nod

From breakfast on through all the day

At home among my friends I stay,

But every night I go abroad

Afar into the land of Nod.

All by myself I have to go,

With none to tell me what to do —

All alone beside the streams

And up the mountain-sides of dreams.

The strangest things are there for me,

Both things to eat and things to see,

And many frightening sights abroad

Till morning in the land of Nod.

Try as I like to find the way,

I never can get back by day,

Nor can remember plain and clear

The curious music that I hear.

Роберт Стивенсон. Хороший мальчик

Я встал с восходом солнца, весь день я счастлив был,
Я был веселым и играл, не ныл и не грубил.

За рощу солнце катится и радуется мне -

Весь день я был хорошим и счастлив я вполне.

Моя постель чиста, свежа, и ждет меня  кровать,

Молитву на ночь я прочту и лягу быстро спать.

Я знаю, что всю ночь, пока не встанет солнце вновь,
Не надо опасаться мне кошмарных дум и снов.

Я до рассвета сладким сном спать буду, а потом
Услышу как дрозды поют в сирени за окном.  

A Good Boy 

I woke before the morning, I was happy all the day,

I never said an ugly word, but smiled and stuck to play.

And now at last the sun is going down behind the wood,

And I am very happy, for I know that I’ve been good.

My bed is waiting cool and fresh, with linen smooth and fair,

And I must be off to sleepsin-by, and not forget my prayer.

I know that, till to-morrow I shall see the sun arise,

No ugly dream shall fright my mind, no ugly sight my eyes.

But slumber hold me tightly till I waken in the dawn,

And hear the thrushes singing in the lilacs round the lawn

Роберт Стивенсон. Зимняя пора

Как долго солнце спит зимой.

Морозной, красной головой

Тряхнет, пробудится на час
И снова покидает нас.

Темно и холодно с утра,
И звезд ночных еще пора.

Я должен быть умыт, одет,
А здесь лишь  свечки тусклый свет.

Сесть у каминного огня,
Чтоб он теплом согрел меня?

Иль на оленьих мне санях
промчаться в северных краях?

Гулять идём - я няней в плед
Закутан и тепло одет;
Холодный ветер дует в нос,
Колючий щиплется мороз.

Черны в снегу мои следы.
Пар изо рта идет как дым.

И дом, и холм, и лес, и сад

Как белый торт-безе блестят.


Late lies the wintry sun a-bed,  

A frosty, fiery sleepy-head;  

Blinks but an hour or two; and then,  

A blood-red orange, sets again.  

Before the stars have left the skies,

At morning in the dark I rise;  

And shivering in my nakedness,  

By the cold candle, bathe and dress.  

Close by the jolly fire I sit  

To warm my frozen bones a bit;

Or with a reindeer-sled, explore  

The colder countries round the door.  

When to go out, my nurse doth wrap  

Me in my comforter and cap;  

The cold wind burns my face, and blows

Its frosty pepper up my nose.  

Black are my steps on silver sod;  

Thick blows my frosty breath abroad;  

And tree and house, and hill and lake,  

Are frosted like a wedding-cake.

Роберт Стивенсон. Размышления ранней ночью

Ночью, верьте или нет,

Только мама гасит свет,
 Я вижу ясно - маршем строй
Чеканит шаг передо мной.

Солдаты с королями тут,

И что-то все в руках несут.

Шагает очень важно рать,
Такого днем не увидать.

В огромном цирке - шапито
Такого не видал никто;
В том караване вижу я
народу много и зверья.

Сначала медленно идут,
Потом они почти бегут,

Бегу я с ними наравне.
И, наконец,- мы все во Сне.


All night long and every night,

When my mama puts out the light,

I see the people marching by,

As plain as day before my eye.

Armies and emperor and kings,

All carrying different kinds of things,

And marching in so grand a way,

You never saw the like by day.

So fine a show was never seen

At the great circus on the green;

For every kind of beast and man

Is marching in that caravan.

As first they move a little slow,

But still the faster on they go,

And still beside me close I keep

Until we reach the town of Sleep.

Роберт Стивенсон. Обязанности ребенка

Ни в коем случае не врать,
И если спросят - отвечать,

И за столом блюсти манеры;
Пусть хоть в свою, ребячью, меру. 

Robert Louis Stevenson
Whole Duty of Children
From Child's Garden of Verses

A child should always say what's true
And speak when he is spoken to,
And behave mannerly at table;
At least as far as he is able.

Роберт Стивенсон. На берегу моря

Я был на берегу морском,

Мне дали формочки с совком,
И говорят: Копай!

Я чашек накопал пустых,

И море снизу влилось в них,

Как раз по самый край.

At the Sea-side

When I was down beside the sea
A wooden spade they gave to me
To dig the sandy shore.

My holes were empty like a cup.
In every hole the sea came up,
Till it could come no more.

Джерард Мэнли Хопкинс. Зима с Гольфстримом

Уж ветви, ветви все оголены,
Но не коснулся еще снег земли,
Узором инея плющи обрамлены,

Наждачной стружкою легли
Колючки инея на чащи ежевики.
Вздыхает ветер в лиственной пыли.

Но вдруг - меж ливнем света блики,
И перья можно выжимать,

Похожие на клёкот крики

Ручей пытается издать,

Бежит с трудом под слоем листьев,

Меся собой трясины гать.

И все что спеть нам сможет птица
Зимой - лишь пару жалких нот,
Луна вокруг земли кружится,

Как глянцевый огромный лёд,
и отражает небосвод.
Изящных линий хоровод - 

Не видел я таких красот!
Но через веток черноту -
Струящийся поток идет,

Стремящийся за ту черту,
Куда огнем багряным шар

Закатывается в темноту.

Пылающих фиалок жар
На дне берилловых озер,
Брегов золотоносный дар

Реки Пактол волнения хор,
Расплавленных цветов поток
Течет, течет, как лава с гор.

Опал последний лепесток.
Заката наступает срок.

Gerard Manley Hopkins (1844-1889)

Winter with the Gulf Stream

The boughs, the boughs are bare enough,
But earth has not yet felt the snow.
Frost-fringed our ivies are, and rough

With spiked rime the brambles show,
The hoarse leaves crawl on hissing ground,
What time the sighing wind is low.

But if the rain-blasts be unbound,
And from dank feathers wring the drops,
The clogg’d brook runs with choking sound,

Kneading the mounded mire that stops
His channel under clammy coats
Of foliage fallen in the copse.

A single passage of weak notes
Is all the winter bird dare try.
The moon, half-orb’d, ere sunset floats

So glassy-white about the sky,
So like a berg of hyaline,
Pencill’d with blue so daintily—

I never saw her so divine.
But thro’ black branches—rarely drest
In streaming scarfs that smoothly shine,

Shot o’er with lights—the emblazon’d west,
Where yonder crimson fire-ball sets,
Trails forth a purfled-silken vest.

Long beds I see of violets
In beryl lakes which they reef o’er:
A Pactolean river frets

Against its tawny-golden shore:
All ways the molten colours run:
Till, sinking ever more and more

Into an azure mist, the sun
Drops down engulf’d, his journey done.

Роберт Стивенсон. В предвкушении

Когда я вырасту большим
И важным, я скажу другим:
“Запомните, без спроса впредь
Игрушки брать мои не сметь” 

Robert Louis Stevenson

Looking Forward
From Child's Garden of Verses

When I am grown to man's estate
I shall be very proud and great,
And tell the other girls and boys
Not to meddle with my toys.

Роберт Стивенсон. Дальние дали

На черешню влезть кому
Надо? Мне лишь одному.
Крепко обхватил я ствол,
Дали взглядом я обвел.

Увидел я соседский сад,
Цветами клумбы в нем пестрят. 

Кругом красивых столько мест
Не видел я пока не влез.

Увидел, как река течет,
и неба синеву несет;

Как пыль клубится вдоль дорог
От в город топающих ног.

Мне ствол повыше бы найти,
Смотреть на дальние пути,
Туда, где взрослая река
Войдет в морские берега,

Где тропки каждой поворот

В волшебную страну ведет,
Где ужин в пять для всех ребят,
И все игрушки говорят.

Foreign Lands


Up into the cherry tree

Who should climb but little me?

I held the trunk with both my hands

And looked abroad in foreign lands.

I saw the next door garden lie,

Adorned with flowers, before my eye,

And many pleasant places more

That I had never seen before.


I saw the dimpling river pass

And be the sky's blue looking-glass;

The dusty roads go up and down

With people tramping in to town.


If I could find a higher tree

Farther and farther I should see,

To where the grown-up river slips

Into the sea among the ships,


To where the road on either hand

Lead onward into fairy land,

Where all the children dine at five,

And all the playthings come alive.

Роберт Стивенсон. Летом в кровать

Зимой подъем когда темно,

Не брезжит даже свет в окно.

А летом - не пойму, зачем
В кровать, когда светло совсем!

В кровать идти, чтобы в тишине
Смотреть на птиц в моём окне?

Или считать шаги людей,
Идущих вдоль моих дверей?

Вам не понять, как тяжело,
Когда на улице светло,
Я мог бы весело играть,
А мне велят идти в кровать!

Bed in Summer

In winter I get up at night

And dress by yellow candle-light.

In summer, quite the other way,

I have to go to bed by day.

I have to go to bed and see

The birds still hopping on the tree,

Or hear the grown-up people's feet

Still going past me in the street.

And does it not seem hard to you,

When all the sky is clear and blue,

And I should like so much to play,

To have to go to bed by day?

Роберт Стивенсон. Невидимый дружок

Когда детям играть выпадает одним,

Дружок-невидимка является к ним.
Когда дети счастливы, и одни, и добры,
Из леса приходит к ним Друг Детворы.

Невидим другими, и голоса нет,
Ты точно его не напишешь портрет,
Но здесь он с детьми, где б ни жили они, 

Когда дети счастливы и играют одни.

Он прячется в ветках, цветочки он рвёт,
Ты в дудочку дуешь - от тут же поёт,

Всегда, когда радостный ты без причин,
Он рядом с тобою, и ты - не один!

Он любит быть крошкой, не любит большим,
В пещерах живет он, что вырыл ты с ним.  

Когда ты играешь в солдатики, он -

Французский солдат, проигравший притом.

И именно он, когда время в кровать,
Велит тебе быстро ложиться и спать;
Игрушки спокойно дождутся тебя,
Заботу о них он возьмет на себя!

Robert Louis Stevenson

The Unseen Playmate

When children are playing alone on the green,

In comes the playmate that never was seen.

When children are happy and lonely and good,

The Friend of the Children comes out of the wood.

Nobody heard him, and nobody saw,

His is a picture you never could draw,

But he's sure to be present, abroad or at home,

When children are happy and playing alone.

He lies in the laurels, he runs on the grass,

He sings when you tinkle the musical glass;

Whene'er you are happy and cannot tell why,

The Friend of the Children is sure to be by!

He loves to be little, he hates to be big,

'T is he that inhabits the caves that you dig;

'T is he when you play with your soldiers of tin

That sides with the Frenchmen and never can win.

'T is he, when at night you go off to your bed,

Bids you go to sleep and not trouble your head;

For wherever they're lying, in cupboard or shelf,

'T is he will take care of your playthings himself!

Роберт Стивенсон. Ветреные ночи

Всегда, когда скроются звезды с луной,
Всегда, когда ветер крут,
Всю ночь напролет, где дождь со тьмой,
Всадник скачет вокруг. 

Ведь поздно уже, и камин уж погашен, 

Зачем он галопом вдоль улицы нашей?

Всегда когда стонут деревья громко
И шхуны терзает шторм.
Вдоль по дороге, гулко и звонко,
Скачет галопом он.
Скачет галопом он, а потом,
Скачет галопом обратно он.

Windy Nights

Whenever the moon and stars are set,

Whenever the wind is high,

All night long in the dark and wet,

A man goes riding by.

Late in the night when the fires are out,

Why does he gallop and gallop about?

Whenever the trees are crying aloud,

And ships are tossed at sea,

By, on the highway, low and loud,

By at the gallop goes he.

By at the gallop he goes, and then

By he comes back at the gallop again.

Роберт Стивенсон. Фонарщик

На ужин скоро позовут, на улице темно,

Как раз сейчас увижу я фонарщика в окно, 

Ведь каждый вечер перед тем, как сядем мы за стол,
Он с лестницей и с фонарем обходит каждый столб.

Том машинистом хочет быть, а Мэри - моряком,
А папа мой уже банкир и он богач притом;
Но я, когда поправлюсь я, кем быть смогу решать,
Фонарщик, вместе будем мы в ночи огни включать!

Как сильно повезло нам, что фонарь у входа есть,
Фонарщик остановится, чтобы его зажечь;
Ой, прежде чем вперед спешить, чтоб зажигать огни,  
Увидь, фонарщик, малыша  и головой кивни!

 The Lamplighter

My tea is nearly ready and the sun has left the sky.
It's time to take the window to see Leerie going by;
For every night at teatime and before you take your seat,
With lantern and with ladder he comes posting up the street.

Now Tom would be a driver and Maria go to sea,
And my papa's a banker and as rich as he can be;
But I, when I am stronger and can choose what I'm to do,
O Leerie, I'll go round at night and light the lamps with you!

For we are very lucky, with a lamp before the door,
And Leerie stops to light it as he lights so many more;
And oh! before you hurry by with ladder and with light;
O Leerie, see a little child and nod to him to-night!

Наоми Шихаб Най. Сжигание Старого года

Слова съедают себя за секунды.
Записки друзей на дверной ручке,
прозрачная розовая бумага,
шуршит как крылья стрекозы,
порхая в воздухе.

В любом году так много, что загорается легко,
список продуктов, стихов наброски.
оранжевое пламя дней,
того, что камень - мало.

Там, где что-то было и вдруг нету,
отсутствие с восторгом оставляет место.
Я снова начинаю новый счёт.

Утраты с листьями кружатся в быстром танце,
только те вещи, которых я не делала,
еще трещат, когда огонь погаснет.

Burning the Old Year

Letters swallow themselves in seconds.

Notes friends tied to the doorknob,

transparent scarlet paper,

sizzle like moth wings,

marry the air.

So much of any year is flammable,

lists of vegetables, partial poems.

Orange swirling flame of days,

so little is a stone.

Where there was something and suddenly isn’t,

an absence shouts, celebrates, leaves a space.

I begin again with the smallest numbers.

Quick dance, shuffle of losses and leaves,

only the things I didn’t do

crackle after the blazing dies.

by Naomi Shihab Nye

Эд Ширан и Элтон Джон. С Рождеством! (песня)


Зажги камин, и ель укрась звездой,
Бокал наполни и со мною спой.

Ты под омелой поцелуй меня
Давай поднимем тост за белый снег для декабря
Мы знаем, много боли этот год принес, ни ты, ни я
не ведаем, что в будущем, ну а пока - С Рождеством!

На кухне будем танцевать пока горит камин
Да, есть любовь, но лучшая из всех - лишь нам двоим.
Я бы хотел, чтоб  поняла ты по глазам моим,
О Боже, как прекрасна ты сейчас. С Рождеством!

Горит камин живым огнем
И эту песенку мы все споем
Веселие царит кругом
Пока мы здесь, давайте вспомним тех
Кто навсегда покинул дом.
Всех-всех-всех - С Рождеством!

Целуй, целуй же под омелой ты меня
Давай поднимем тост за белый снег для декабря
Мы знаем, много боли этот год принес, ни ты, ни я
не ведаем что в будущем, ну а пока - с Рождеством!

На кухне будем танцевать пока горит камин
Да, есть любовь, но лучшая из всех - лишь нам двоим.
Я бы хотел, чтоб поняла ты по глазам моим,
О Боже, как прекрасна ты сейчас. С Рождеством!

Оно приходит каждый год
Чтоб наполнить нас
Любовью и надеждой.  
Всех вместе соберет, семью и всех друзей,
Всех-всех-всех - С Рождеством!

С Рождеством друзья,
Счастливы ты и я,
Счастливой ночи и Рождества!

Ed Sheeran & Elton John - Merry Christmas (Lyrics)

Build a fire and gather round the tree,

Fill a glass a maybe come and sing with me.

So kiss me under the mistletoe

Pour out the wine, let’s toast and pray for December snow

I know there’s been pain this year, but it’s time to let it go

Next year, you never know, but for now, Merry Christmas

We’ll dance in the kitchen while embers glow

We both know love, but this love we got is the best of all

I wish you could see it through my eyes and you would know

My God, you look beautiful right now, Merry Christmas

The fire is raging on

And we’ll all sing along to this song

Just having so much fun

While we’re here, can we all spare a thought

For the once who have gone

Merry Christmas, everyone

So just keep kissing me under the mistletoe

Pour out the wine, let’s toast and pray for December snow

I know there’s been pain this year, but it’s time to let it go

Next year, you never know, but for now, Merry Christmas

We’ll dance in the kitchen while embers glow

We both know love, but this love we got is the best of all

I wish you could see it through my eyes and you would know

My God, you look beautiful right now, Merry Christmas

I feel it when it comes

Every year helping us carry on

Filled up with so much love

All the family and friends are together where we all belong

Merry Christmas everyone

It’s Christmas time for you and I

We’ll have a good time and a Merry Christmas


Наоми Шихаб Най. Доброта

Чтоб узнать, что ж есть доброта в самом деле,
Ты должен познать утрату,
почувствовать, как будущее в одночасье 
растворяется, будто соль в пресной похлебке. 
То, что крепко держал ты в руке,
пересчитывал и берег, 
все это должно уйти, чтоб узнал ты,
как пространство заполняется пустотой  
между одной добротой и другой.

Ты едешь и едешь себе думая, что
автобус будет вечно катить 
и пассажиры, жующие кукурузу и куру,
будут пялится вечно в окно.  

Прежде чем познать хрупкую суровость доброты
ты должен проехать там, где индеец в белом пончо
лежит мертвый на обочине дороги.
Ты должен понять, что это мог быть и ты,
что и он тоже был кем-то,
кто блуждал в ночи со своими планами,
и ровным дыханием, хранящим жизнь.  

Прежде чем познать доброту, как самую глубокую сокровенную вещь,
ты должен познать печаль, как другую самую глубокую вещь.
Ты должен проснуться с печалью.
Ты должен говорить с ней, пока твой голос
не соткет нити всех печалей,
и ты не увидишь огромный размер ее полотна.

И тогда в доброте лишь останется смысл, 
доброта лишь завяжет шнурки на ботинках твоих 
и отправит искать хлеб насущный,
доброта лишь, что возвысится

над толпой, чтоб окликнуть тебя:
“Это я, кого ищешь ты”,
и потом пойдет вместе с тобой,
словно тень, или друг. 


Naomi Shihab Nye

Before you know what kindness really is

you must lose things,

feel the future dissolve in a moment

like salt in a weakened broth.

What you held in your hand,

what you counted and carefully saved,

all this must go so you know

how desolate the landscape can be

between the regions of kindness.

How you ride and ride

thinking the bus will never stop,

the passengers eating maize and chicken

will stare out the window forever.

Before you learn the tender gravity of kindness

you must travel where the Indian in a white poncho

lies dead by the side of the road.

You must see how this could be you,

how he too was someone

who journeyed through the night with plans

and the simple breath that kept him alive.

Before you know kindness as the deepest thing inside,

you must know sorrow as the other deepest thing.

You must wake up with sorrow.

You must speak to it till your voice

catches the thread of all sorrows

and you see the size of the cloth.

Then it is only kindness that makes sense anymore,

only kindness that ties your shoes

and sends you out into the day to gaze at bread,

only kindness that raises its head

from the crowd of the world to say

It is I you have been looking for,

and then goes with you everywhere

like a shadow or a friend.

Шел Сильверстайн. Войдем в этот заброшенный дом

Прошу я - тише, здесь шуметь негоже.

Здесь жабы есть, и светлячки есть тоже.

Нет потолка, и крыша с небом схожа.
Живут сороки здесь, и солнца блики тоже.

Вместо полов - цветы, нарвать мы можем

И папоротников, и маргариток тоже.

Здесь уханья  слышны все строже-строже

Совиные, и свист мышей летучих  тоже. 

Ха-ха, хе-хе, ху-ху, - звучит тревожно,

Здесь гоблины живут, и гномы тоже.

Малыш, теперь тебе понять не сложно,

Здесь я живу…и ты, конечно, тоже.

Enter This Deserted House

 Shel Silverstein

But please walk softly as you do.

Frogs dwell here and crickets too.


Ain't no ceiling, only blue.

Jays dwell here and sunbeams too.


Floors are flowers - take a few

Ferns grow here and daisies too.


Swoosh, whoosh - too-whit, too-woo

Bats dwell here and hoot owls too.


Ha-ha-ha, hee-hee, hoo-hoooo,

Gnomes dwell here and goblins too.


And my child, I thought you knew

I dwell here… and so do you.

Роберт Стивенсон. Качели

Как хорошо на качелях вверх,

В синюю высь взлетаю!

Ух! Среди детских занятий всех

Лучшего я не знаю!

Выше забора, и выше домов,
Так высоко, что  вижу
Реки, деревья, поля, коров,
Все, что вдали и ближе. 

Сверху гляжу на зеленый сад,
на красно-бурую крышу,

Выше взлетаю, потом назад,
Вниз, снова вверх и выше.


R.L. Stevenson 

The swing.

How do you like to go up in a swing,

Up in the air so blue!

Oh!, I do think it the pleasantest thing

Ever a child can do!

Up in the air and over the wall,

Till I can see so wide,

Rivers and trees and cattle and all
Over the country – side –

Till I look down on the garden green,

Down on the roof so brown –

Up in the air I go flying again,

Up in the air and down.

Александр Лоуренс Поузи. Осень

В мечтательном
Молчании полудня,
Златое покрывало ткется
Над лесом и над полем;
И радостная сойка,
Упавшая с небес,
Сердечные возносит трели.
И воздух весь наполнен
Алеющей листвой, что опадая,
Взлетает снова вверх,
Напрасно воздыхая.
Об отдыхе - и это осень.  


Alexander Posey  (1873 – 1908)

In the dreamy silence

Of the afternoon, a

Cloth of gold is woven

Over wood and prairie;

And the jaybird, newly

Fallen from the heaven,

Scatters cordial greetings,

And the air is filled with

Scarlet leaves, that, dropping,

Rise again, as ever,

With a useless sigh for

Rest—and it is Autumn.

Роберт Стивенсон. Буренка

Буренку добрую свою
Я просто обожаю:
Она старается вовсю,
Чтоб были сливки к чаю.

С мычаньем бродит тут и там,
Но так, чтоб не теряться,
А чистым воздухом дышать 
И видом наслаждаться.

Привычная к любым ветрам,
И от дождей не тает.
Она пасется по лугам
И ест траву с цветами.

The Cow 
Robert Louis Stevenson
The friendly cow, all red and white,
I love with all my heart:
She gives me cream with all her might,
To eat with apple tart.

She wanders lowing here and there,
And yet she cannot stray,
All in the pleasant open air,
The pleasant light of day;

And blown by all the winds that pass
And wet with all the showers,
She walks among the meadow grass
And eats the meadow flowers.


Грустные листья

опадают на землю.
Грибов не видать.

Владимир Набоков. Стишок

Был маленьким, то выбор был,
когда он падал: продолжать
лежать недвижно и решать -

заплакать или просто встать.

После сражениья на холме
остался смирно он лежать,
но нечего уже решать -
ни встать не может, ни рыдать.


 When he was small, when he would fall,

on sand or carpet he would lie

quite flat and still until he knew

what he would do: get up or cry.

After the battle, flat and still

upon a hillside now he lies —

but there is nothing to decide,

for he can neither cry nor rise.

Эмили Дикинсон. Есть особый света сноп… (попытка номер 2)

Есть особый света сноп.
В зимний полдень он
Своей тяжестью гнетет,
Как соборный звон. 

Боль с небес проникнет в нас,
Ран снаружи нет.
Он внутри все бередит,
Тот особый свет.

Всеобъемлющую боль
Не познать заранее.
Послан свыше он для всех,

Этот знак отчаяния.  

Он приходит - затихает
Жизни круговерть.
Он уходит - каждый знает -
Где-то рядом смерть.


There's a certain Slant of light, (320)

There's a certain Slant of light,

Winter Afternoons –

That oppresses, like the Heft

Of Cathedral Tunes –

Heavenly Hurt, it gives us –

We can find no scar,

But internal difference –

Where the Meanings, are –

None may teach it – Any –

'Tis the seal Despair –

An imperial affliction

Sent us of the Air –

When it comes, the Landscape listens –

Shadows – hold their breath –

When it goes, 'tis like the Distance

On the look of Death –

Сара Тисдейл. Она не стала иной...

Она не стала иной, 

Пусть прошли дни и годы;

Жизнь не сломала ее,

Несмотря на невзгоды.

Смерть не разрушит ее.
Она навсегда, 
В песнях моих к тебе,
Я умру когда. 

It Will Not Change 

It will not change now,
After so many years;
Life has not broken it
With parting or tears; 

Death will not alter it,
It will live on
In all my songs for you
When I am gone.

Сара Тисдейл. Храм

Нет Господа в душе моей,
Молчит она, как храм пустой.
Где роз кусты и мирт простой,
сплетаются сильней.

Пуста алтарная стена,
Господний взгляд мне не поймать,
Чтоб все сомненья разогнать;
 И плачу я одна.

Но если честною дорогой
Пойду, избавившись от грез,
То сквозь венки из ярких роз,
Я распознаю бога.

The Shrine by Sara Teasdale

There is no lord within my heart,

Left silent as an empty shrine

Where rose and myrtle intertwine,

Within a place apart.

No god is there of carven stone

To watch with still approving eyes

My thoughts like steady incense rise;

I dream and weep alone.

But if I keep my altar fair,

Some morning I shall lift my head

From roses deftly garlanded

To find the god is there.

Сара Тисдейл. Восемь часов

Я ужинаю в пять часов,

В шесть - звезды за окном,

Милок - после восьми часов,
Вот восемь ждем и ждем.

Как выдержать мне долгий день?
Томление уйми
движенье стрелок на часах,
крадущихся к восьми.

Sara Teasdale

Eight O’Clock

Supper comes at five o'clock,

At six, the evening star,

My lover comes at eight o'clock—

But eight o'clock is far.

How could I bear my pain all day

Unless I watched to see

The clock-hands laboring to bring

Eight o'clock to me.

Эффи Ли Ньюсом. Закат

К стихам, где поэты воспели закат,
Смогу ли добавить свое что-то я?
Сказать лишь, что видела, как губ яркий коралл
уходящего дня горизонту шептал,
Целуя его: “До свиданья, земля”.

Effie Lee Newsome (1885–1979)


Since Poets have told of sunset,

What is left for me to tell?

I can only say that I saw the day

Press crimson lips to the horizon gray,

And kiss the earth farewell.

Ода деменции

Как хорошо совсем не помнить  ничего.

И прошлого уж нет, и будущего мало

Осталось впереди, неделя или год.

И нет душевных сил и тело подкачало.

И все вокруг устали от немощей твоих,

И дядю самых честных правил вспоминают. 

А у тебя уж ни друзей нет, ни родных,
Есть только миг, и есть мечты о Рае.

А может и не зря ты память потерял?

И в зеркале не узнаешь  старца-урода.

Ты маленький, отец вчера с тобой играл, 

шипят соседи - “сын врага народа”. 

Не помнишь ты любовь, жену, детей,
Не помнишь даже, что жена давно в могиле.
И дети все растят своих детей
В других краях.Ты их уже давным давно не видел. 

Тебе сиделка точит красный карандаш. 

Сегодня красным цветом ты рисуешь. 

Раскрасишь солнце и в подарок ей отдашь.

If you danced the way they do on stage...

If you danced the way they do on stage -

Come home to find your body changed.

Your spine’s upright, your posture’s good

You walk like a ballet dancer would.

Your arms are waving like a swan’s wings,

Conducting a concert for all the strings.

Your soul is singing and your heart.

Forgetting that you are old fart.

inspired by the poem Act 2 by Kate Clanchy, which begins with the lines:
If you aged the way the do on stage -
Come home to find the set has changed...

Александр Лоуренс Поузи. Ракушки

Ракушки, что я подобрал,

  Видали много кораблей
За жизнь свою; их губ коралл
  Вздыхает шепотом морей.

Туманно помню корабли,
     Что провожал за горизонт,

Но шум прибоя здесь, внутри,

         Всегда со мною будет он.  

Alexander Posey. Seashells

I picked up shells with ruby lips

  That spoke in whispers of the sea,

Upon a time, and watched the ships,

  On white wings, sail away to sea.

The ships I saw go out that day

    Live misty-dim in memory;

But still I hear, from far away,

  The blue waves breaking ceaselessly.


Саймон Армитидж. Живая изгородь

За поступок ужасный я отправлен был в ад,
вниз по черным ступеням к ряду затхлых могил
инструментов поломанных и ненужных вещей.
В каждой луковице нарцисса крылся череп зверей,
в каждом ящике с семенами - были плесень и пыль.
А в нише священной в бутыли метиловый спирт,
фиолетовым цветом, под пробкой, как уродец-святой.
Я прокрался вперед, дверь открыл в дальний склеп,
где в отверстия в ставнях от звезды падал свет,
и висели секаторы на гвоздях на белой стене.

За поступок ужасный , я отправлен был в сад,
чтобы изгородь в дальнем конце постригать,
ту, что нашу лужайку отделяет от мрачных болот,
и тем летом ужасно она разрослась,
только ветки торчали вместо правильных форм.
Те секаторы были еще с довоенных времен,
железных веков мечи, из скалки рукоять,
заклепка посредине, как вращающийся глаз,
две челюсти распахивались, словно пасть,
и захлопывались после с присвистом палача.
Сначала я примеривался к веткам, отщипывал ростки,
потом обламывал и отрезал, смотрел как пауки
бежали по тоннелям в норы из шелков,
а дальше - заброшенное птицами гнездо,
как чаша для подаяний иль нищего венок.
За два часа я оскальпировал живой забор,
и ободрал до самого конца зеленую листву,
покрылись мои руки волдырями, и ноги скрыл
стрел сломанных и стреловидных листьев хлам.

Из дома вышел он, чтобы работу осмотреть,
и молча  по ровной кроне  глазами пробежал,

по сглаженным бокам. Затем меня поднял он,
без всякой там причины, просто так,
от чувства, когда ты что-то делаешь для самого себя,
и положил меня на эту изгородь, на самый верх,
просто поднял и уложил на ту кровать
из веток, и я поплыл, поддерживаемый в ней
лишь кончиками миллионов веток и шипов,
я растворился во вселенной,
и упокоился на небесах.


Because I’d done wrong I was sent to hell,
down black steps to the airless tombs
of mothballed contraptions and broken tools.
Piled on a shelf every daffodil bulb
was an animal skull or shrunken head,
every drawer a seed-tray of mildew and rust.
In its alcove shrine a bottle of meths
stood corked and purple like a pickled saint.
I inched ahead, pushed the door of the furthest crypt
where starlight broke in through shuttered vents
and there were the shears, balanced on two nails,
hanging cruciform on the white-washed wall.

And because I’d done wrong I was sent
to the end of the garden to cut the hedge,
that dividing line between moor and lawn
gone haywire that summer, all stem and stalk
where there should have been contour and form.
The shears were a crude beast, lumpen, pre-war,
rolling-pin handles on iron-age swords,
an oiled rivet that rolled like a slow eye,
jaws that opened to the tips of its wings
then closed with an executioner’s lisp.
I snipped and prodded at first, pecked at strands,
then cropped and hacked watching spiders scuttle
for tunnels and bolt-holes of woven silk,
and found further in an abandoned nest
like a begging bowl or a pauper’s wreath,
till two hours on the hedge stood scalped
and fleeced, raw-looking, stripped of its green,
my hands blistered, my feet in a litter
of broken arrows and arrowhead leaves.

He came from the house to inspect the work,
didn’t speak, ran his eye over the levelled crown
and the shorn flanks. Then for no reason except
for the sense that comes from doing a thing
for its own sake, he lifted me up in his arms
and laid me down on the top of the hedge,
just lowered me onto that bed of twigs,
and I floated there, cushioned and buoyed
by a million matchwood fingertips,
held by nothing but needling spokes and spikes,
released to the universe, buried in sky.

Уильям Батлер Йейтс. Круговорот

Всю зиму мы зовем весну,

А всю весну мы лета ждем.

Но зиму славим лишь одну,

Борясь с разросшимся плетнем.

И снова радость в нас молчит -
Не слышим мы весны гонца.
Не знаем, кровь нам горячит
лишь жажда вечного конца.

William Butler Yeats. The Wheel

THROUGH winter-time we call on spring,

And through the spring on summer call,

And when abounding hedges ring

Declare that winter's best of all;

And after that there's nothing good

Because the spring-time has not come --

Nor know that what disturbs our blood

Is but its longing for the tomb.

Когда просто надо выспаться...

Зачем кончать самоубийством жизнь ?

Ведь мы умрем все так или иначе.
И каждому свой срок уже назначен,
Сбылись надежды, или не сбылись…

Уснуть, и умереть всего на час,
На несколько часов, лишь до рассвета.
Недаром говорят, пройдет и это.
Сон, верный друг, всегда спасает нас.

Ведь завтра мудренее чем вчера.
И всех, кто нас обидел, мы прощаем,
И ад мы снова называем раем.
Вот только б продержаться до утра…

Стиви Смит. Счастье

Счастье молчит, иль говорит расплывчато для друзей,
Горе четко поет свою песню до скончания дней. 
Счастье, как Англия, и не будет настаивать в поте лица, 
Горе, как и Вина, назойливо, и трещит без конца.  


by Stevie Smith

Happiness is silent, or speaks equivocally for friends,

Grief is explicit and her song never ends,

Happiness is like England, and will not state a case,

Grief, like Guilt, rushes in and talks apace.

Рут Маскрат Бронсон. Если бы знали вы

Когда б сиротства боль могли вы знать,
    Умело скрытую под маской безразличья
На лицах наших, вынужденных лгать
    И отводить глаза, храня приличье…

Но вдруг голодные глаза на миг всего
    Забылись бы и стали б вас молить 

О доброте. И незнакомым иногда
    Улыбку добрую вы стали бы дарить.

Если бы знали вы то рвение, с каким 
      Мы сжали б вашу руку, то тогда
Вы руку дали б как  друзьям своим,

    И вас за нежность мы любили бы всегда. 

Если бы знали вы какой любви большой 

      Простая ласковость истоком может стать,
“Привет, друг мой” - вы говорили б иногда:

    и руку каждому  хотели бы подать.  

If You Knew

Ruth Muskrat Bronson (1897-1982)

If you could know the empty ache of loneliness,
        Masked well behind the calm indifferent face

Of us who pass you by in studied hurriedness,

        Intent upon our way, lest in the little space

Of one forgetful moment hungry eyes implore

        You to be kind, to open up your heart a little more,

I’m sure you’d smile a little kindlier, sometimes,

        To those of us you’ve never seen before.

If you could know the eagerness we’d grasp

          The hand you’d give to us in friendliness;

What vast, potential friendship in that clasp

          We’d press, and love you for your gentleness;

If you could know the wide, wide reach

          Of love that simple friendliness could teach,

I’m sure you’d say “Hello, my friend,” sometimes,

            And now and then extend a hand in friendliness to each.


Лэнгстон Хьюз. Я люблю

Лэнгстон Хьюз (1902-67)

Я люблю

Люблю смотреть я на луны
  Свеченье в небесах;
Люблю на звездочки смотреть
  Сквозь окна в облаках.

Люблю, когда полночный дождь

  Стучится о карниз;

Люблю, когда перед  зарей  

    Вздыхает легкий бриз.

Люблю глубокий синий цвет
    В Божественном Раю.
Но больше чем все это я
  Любимую люблю.

My Loves

Langston Hughes

I love to see the big white moon,

    A-shining in the sky;

I love to see the little stars,

  When the shadow clouds go by.

I love the rain drops falling

    On my roof-top in the night;

I love the soft wind’s sighing,

    Before the dawn’s gray light.

I love the deepness of the blue,

    In my Lord’s heaven above;

But better than all these things I think,

    I love my lady love.


Зимой по расписанию лыжи

Северная Двина… Река моего детства, юности, большей части моей жизни…

Я школьница. В третью, зимнюю четверть, у нас физкультура на лыжах. Два часа вместе, спаренный урок. Поэтому только раз в неделю. Раз в неделю утром надо тащить в школу не только сумку с учебниками и тетрадям, но и лыжи. Накануне вечером их надо подготовить, смазать лыжной мазью по погоде, связать вместе, и палки тоже привязать, чтобы все это было удобно нести или на плече или под мышкой. 

И, как и многие из моих одноклассников,  иду в этот день я в лыжных ботинках. Немного неудобно и холодно, но не тащить же их на себе плюс к сумке и лыжам. Я тогда еще не знала, что есть и другие лыжи, горные. Когда много лет спустя я попробовала покататься на горных лыжах, подумала, как хорошо, что у беговых лыж не такие ужасные ботинки-колодки.

Наша школа расположена через дорогу от набережной и уроки лыж проходят на реке. Мы выходим из школы, у каждого лыжи в руках, и гуськом идем за нашей учительницей. У нее отличные лыжи. Я мечтаю о таких. Вот если бы у меня были такие хорошие лыжи, я бы точно бегала быстро. И может быть не падала бы со спуска… 

Чтобы очутиться на лыжне, что проложена на реке, надо спуститься с высоко спуска. На этой стороне реки высокий крутой берег. А противоположная сторона - пологий. Но того, другого берега почти не видно. Иногда кажется, что это море, а не река.  Архангельск стоит на обоих берегах. Вернее, на многих берегах, так как город расположен на островах в дельте реки.  А через 60 километров река впадает в Белое море. А Белое море - это часть Северного ледовитого океана. Зимы раньше были долгие, река замерзала рано и с октября по апрель можно было переходить через реку по специальной освещенной дороге, и даже машины лед  выдерживал, и для автомобилей по реке прокладывали трассу. 
А для детей и взрослых река  зимой была местом спорта и развлечений. Лыжи, санки, снежные и ледяные горки. Жаль только, что день зимой короткий. Но в выходные, казалось, что  в эти 3-4 часа светлого времени весь народ высыпал на реку.
Но сейчас урок, не до снежков. Надо научиться различным техникам, скольжению, с палками и без, а потом пробежать три километра на время. Один раз, только один, в буквальном смысле слова, мне удалось уложиться в положенное время. Я помню, с каким удивлением училка смотрела на меня, как будто бы я списала свой бег у соседа по парте.

Кэрол Энн Даффи. Текст

Я ласкаю мобильник 

как раненого птенца.

Мы знаковые слова
текстуем без конца.

Я перечитываю твои
сообщения короткие,

Ищу крестики-поцелуи,
чувствую себя идиоткой.

Мы отсылаем коды,
Будто играем арпеджио,

Пытаюсь руки твои представить,
Но все как в тумане брезжит.

И что тексты будут услышаны,
нет никакой надежды. 

Carol Ann Duffy. Text 

I tend the mobile now
like an injured bird

We text, text, text
our significant words.

I re-read your first,
your second, your third,

look for your small xx,
feeling absurd.

The codes we send
arrive with a broken chord.

I try to picture your hands,
their image is blurred.

Nothing my thumbs press

will ever be heard.


Каунти Каллен. Случай

По Балтимору я гулял,

    Восторг в груди и в голове,
Увидел я как балтиморец
    Свой взгляд остановил на мне.

Мне было восемь, невысок,
    И oн был тоже ростом мал,
Я улыбнулся, но в ответ
    Меня он негром обозвал.

Я исходил весь Балтимор,
    Провел я там все лето,
Но изо всех событий я
    Запомнил только это.


Once riding in old Baltimore,

    Heart-filled, head-filled with glee,

I saw a Baltimorean,

    Keep looking straight at me.

Now I was eight and very small,

  And he was no whit bigger,

And so I smiled, but he poked out

    His tongue, and called me, “Nigger.”

I saw the whole of Baltimore

    From May until December:

Of all the things that happened there

    That’s all that I remember.


Каунти Каллен. Для поэта

Я мечты завернул в атласный платок,

И в шкатулку из золота их положил;
Где губами прицепится к ним мотылек,
Я мечты завернул в атласный платок;

Я со злостью и гневом справиться смог,

Хоть и много невзгод земных пережил;

Я мечты завернул в атласный платок,
И в шкатулку из золота их положил.

For a Poet

By Countee Cullen  

I have wrapped my dreams in a silken cloth,

And laid them away in a box of gold;

Where long will cling the lips of the moth,

I have wrapped my dreams in a silken cloth;

I hide no hate; I am not even wroth

Who found earth’s breath so keen and cold;

I have wrapped my dreams in a silken cloth,

And laid them away in a box of gold.


Интересно, было ли это стихотворение написано под впечатлением от стихотворения Йейтса "Aedh Wishes for the Cloths of Heaven", которое было написано в 1899 году.

Уильям Батлер Йейтс. Имел бы полотна расшитых небес ...

(сегодня, в годовщину смерти Йейтса, есть повод отдать дань уважения ему). Поэтому выставляю здесь свой перевод одного из моих самых любимых стихотворений. )

Имел бы полотна расшитых небес,
Где свет серебра и золота блеск,
Полотна и темных, и ярких небес,
В которых ночной и полуденный блеск.
Полотна бы бросил к твоим я ногам;
Но будучи бедным, я только мечты,
Мечты лишь бросаю к твоим я ногам;
Ступай же нежней, под ногами - мечты.

He wishes for the cloths of heaven
By W. B. Yeats

Had I the heaven`s embroided cloths,
Enwrought with gold and silver light,
The blue and dim and the dark cloths
Of night and light and the half-light,
I would spread the cloth under your feet:
But I, being poor, have only my dreams;
I have spread my dreams under your feet;
Tread softly because you tread on my dreams.

Роберт Бернс. Любовь моя - куст красных роз

Любовь моя – куст красных роз,
Июньских, первых, свежих.
Любовь моя – мелодия,
Что льется сладко-нежно.

Красавица моя, к тебе
Любовь моя навеки.
Любить не перестану я,
Когда засохнут реки.

Засохнут реки и моря,
Растопит солнце скалы,
Тебя, любимая моя
Любить не перестану.

Прощай, любимая, прощай!
Мне в путь далекий надо.
Вернусь к тебе, сто тысяч миль 
не станут мне преградой.

R Burns
My Love is like a red, red rose

O my Luve's like a red, red rose
That’s newly sprung in June;
O my Luve's like the melodie
That’s sweetly play'd in tune.

As fair art thou, my bonnie lass,
So deep in luve am I:
And I will luve thee still, my dear,
Till a’ the seas gang dry:

Till a’ the seas gang dry, my dear,
And the rocks melt wi’ the sun:
I will luve thee still, my dear,
While the sands o’ life shall run.

And fare thee well, my only Luve
And fare thee well, a while!
And I will come again, my Luve,
Tho’ it were ten thousand mile.

Любимый праздник Новый год

Любимый праздник Новый Год!
Надежду дарит каждому
Что свет в конце тоннеля вот
Вот вот вот вот зажжется

Саймон Армитидж. Певчий Дрозд и Рябины Гроздь

Певчий Дрозд и Рябины Гроздь

За больничным окном

    она мне говорила,

что любимого дерева

  название забыла.

И забыла птицы

 любимой название.

 За больничным окном

    я шептал ей губами

"Певчий дрозд и рябины гроздь."

За больничным окном

 она спросила опять

Для чего под дождем мне

  снаружи стоять

И спросила, что разве

  мы так далеки,

что ее не хочу я

  коснуться руки.

Певчий дрозд и рябины гроздь.

Сказала она,
что послал я букет

прекрасных цветов,

но запаха нет.

И почему-то вкус

потеряла еда.

И почему медсестра

под маской всегда?

И почему ворота в парке закрыли?

И почему зашторили все витрины?

И почему качели связали узлом?

И музыка… зачем всё молчит кругом?

За больничным окном

  ее имя кричал,
но она не пришла
хоть я долго ждал.

И потом я увидел

отражение в окне -

певчий дрозд

  и рябины гроздь.

Певчий дрозд и рябины гроздь.

The Song Thrush and the Mountain Ash

Through the hospital window

she said to me

she’d forgotten the name

of her special tree,

and forgotten the name

of her favourite bird.

Through the hospital window

I mouthed the words:

the song thrush and the mountain ash.

Through the hospital window

she asked again

why I stood outside

in the wind and rain,

and said she didn’t


why I didn’t want

to touch her hand.

The song thrush and the mountain ash.

She said she liked

the flowers I sent

but wondered why

they had no scent,

and why the food

had lost its taste,

and why the nurse

had covered her face?

And why the gates of the park were shut?

And why the shops were boarded up?

And why the swings were tied in knots?

And the music...why had the music stopped?

Through the hospital window

I called her name

and waited a while

but she never came,

then I saw reflected

in the glass

the song thrush

and the mountain ash.

The song thrush and the mountain ash.

Вот здесь можно прочитать про историю написания этого стихотворения.


Вот здесь можно послушать эту песню.


Саймон Армитидж. Ноябрь


К больнице мы идем, машину кое-как припарковав,

твоей бабули четыре шага равны двум нашим.

Мы привезли ее сюда, чтоб здесь ей умереть, мы это знаем.

Ты проверяешь: полотенце, мыло, и горсть сентиментальных мелочей,
ты  упаковываешь ее в одеяло, постригаешь ногти ей.

и в недержание погружается она.

Приходит час, Джон. В улыбках их, пастозных и бескровных,

в  грудях отвисших, в их слабоумии, в их головах плешивых,

и в нас, Джон: ведь мы почти такие же страшилы.

Ты выпотрошен. Ты мне даешь ключи. Веду машину

чрез сумречную зону, мимо известного холма,

домой к тебе, чтоб там уж до беспамятства  напиться.

Внутри мы чувствуем, как наступает ужас темноты.

Снаружи наблюдаем мы закат, но снова все напрасно,
мы позволяем этому случиться. И лишь молчим.

Сверкает солнце иногда, тогда мы чувствуем, что живы.

Хоть что-то, Джон, должны мы взять от этой жизни.


We walk to the ward from the badly parked car

with your grandma taking four short steps to our two.

We have brought her here to die and we know it.

You checked her towel, soap and family trinkets,

pare her nails, parcel her in the rough blankets

and she sinks down into her incontinence.

It is time John. In their pasty bloodless smiles,

in their slack breasts, their stunned brains and their baldness

and in us, John: we are almost these monsters.

You're shattered. You give me the keys and I drive

through the twilight zone, past the famous station

to your house, to numb ourselves with alcohol.

Inside, we feel the terror of the dusk begin.

Outside we watch the evening, failing again,

and we let it happen. We can say nothing.

Sometimes the sun spangles and we feel alive.

One thing we have to get, John, out of this life.

Прости меня, мой верный друг

 Где ты сейчас? Ты был со мной с моего самого первого дня. Вернее, с моего первого дня дома, когда меня принесли домой из роддома и положили на тебя. Ты был моей первой кроваткой. Широкий, надежный, с окованными углами.  Красивый, темно серого цвета, с застежкой из золотистого металла, которая не застегивалась на ключ, так как ключ был потерян, но маленькой я любила играть ней, поднимать, отпускать и слушать как она брякает о металлическую пластину на передней стенке сундука. 

Тебя сделали где-то в Британии и первым твоим домом  был Эдинбург. Там мои дедушка и бабушка жили три года с 1930 по 1933. Там родилась моя мама и ее брат -двойняшка, Эмма и Роберт, названные английским именами в честь доктора и акушерки. Может быть и они спали на тебе первые дни своей жизни? Мама не помнит, а спросить больше не у кого, те, кто помнил, давно ушли от нас.  Потом в тебя уложили одежду, постельное белье и другие вещи и отправили поездом в Лондон. Там ты прожил пять счастливых лет. Потом было долгое путешествие в далекие края, где ты никогда не был, в Россию, в город с красивым именем Архангельск, что на берегу Белого моря. Вначале и там было все хорошо и счастливо. Тебя поставили в одной из комнат большой квартиры в деревянном доме в центре города. Мой дедушка  работал директором лесопильного завода, бабушка занималась домашним хозяйством, ухаживала за мужем и детьми. У них было четыре сына и одна дочка. Но в привычный уклад жизни оборвался в одно мгновение, когда однажды ночью 1938 года приехал черный ворон и забрал навсегда моего дедушку.

Во время обыска из квартиры было изъято много вещей, привезенных из Британии, но тебя оставили, ты был слишком большой. Так ты стал почти единственным напоминаем в семье о прошлой счастливой жизни. 

Потом когда моя мамы вышла замуж за моего папу и переехала к его маме, в тебя уложили мамины вещи и ты переехал на новое место вместе с ней. Потом мама и папа и мой старший 5-летний брат переехали в свою отдельную маленькую квартирку. Вот туда и принесли меня из роддома и положили на твою крышку, поверх которой положили мягкий матрасик. Иногда на него запрыгивала наша собака Шарик и мы лежали на тебе вдвоем. Там было тепло и уютно, ведь ты стоял возле печки.

Потом ты переехал с нами в другую квартиру и был там долго, пока я не уехала жить в Ленинград и не вышла там замуж. Тогда я уложила в тебя свои вещи и перевезла тебя на свое новое место жительства. Все, кто приходил к нам в гости, обращали на тебя внимание, слушали твою историю и любили сидеть на тебе. А когда родилась моя дочка, а потом и сын, то я использовала тебя вместо пеленального столика. 

Потом я развелась, снова уехала с детьми в свой родной Архангельск и ты переехал с нами туда. Потом были тяжелые времена. Много изменилось в жизни страны, перестройка, развал Советского Союза, многие остались без работы, я снова вышла замуж. Снова развелась. Дети стали болеть. Врачи посоветовали мне сменить климат и я решила переехать в Крым. Со всеми вещами. И, конечно, с тобой. Вещи упаковали, погрузили в контейнеры и отправили по железной дороге. Путь о Белого моря до Черного моря неблизкий, поездом почти три дня. 

Когда через несколько лет я решила вернуться в Россию, обратно в Архангельск, то ни денег, ни сил все упаковывать и посылать снова багажем по железной дороге, через таможню, уже не было. Я продала все что могла, раздала или выбросила, что не удалось продать. Тебя купил один дядечка, который занимался антиквариатом. Прости меня, мой верный друг.

Саймон Армитидж. С нового кладбища



      от раздавленных белок;

облака ползут,

      словно скаты,

          охраняющие дно долины.

Новые лампады для старых,

        кладбище покрыто

              вымытыми камнями,

дорожки мерцают


          разлитого золота.

    Сухое пекло,

        После - дождь, потом опять

    Таков уклад пока живешь,
            отжил -

              уйти пора.  


From new cemetery

The horizon


            from hit-and-run squirrels;

shadows of clouds  

      like the stingrays

          patrolling the valley floor.

New lamps for old,

    the cemetery studded

          with washed stones

shimmering causeways  


          with poured gold.

After the sun

    the rain, after the rain

                the sun,

This is the way of life

      till the work

                be done.

Её цигейковая шубка

Плакать нельзя. Если слезинки выкатятся, то они сразу замерзнут на ресницах и придется снимать варежку, чтобы их отковыривать. А это больно. Она уже знала это. Да и рука сразу замерзнет. Мороз был сильный. Она знала, что мороз был сильный, потому что не надо идти в школу. Младшим школьникам в школу не надо было ходить, когда было ниже -20. А старшим - когда ниже -25. 

Дети были рады. Когда рассветало, часов в 11, все они были во дворе. Вот и сейчас она сидела на крылечке и смотрела как они там веселятся.
Крыльцо ее папа расчистил рано утром, она слышала как он выходил, ворча что-то, как хлопнула дверь, потом равномерные скрипы скребка. Снег соседи расчищали по очереди, рано утром, чтобы можно было выйти из дому. Они соскребали снег и лед с крыльца и узкие мосточки, выходящие на большие мостки, которые должен был чистить дворник. 

Снег сегодня ночью не шел, как обычно, когда мороз.  Но расчищать заледенелый наст скребком все равно пришлось, чтобы не падать на скользком, утоптанном ногами снеге. 

А после снегопада сначала надо было убирать снег лопатой, а потом уже скрести лед под ним. 

Она сидела и старалась думать об этом, а не о том, что ее опять дразнили ребята во дворе из-за ее шубы. Она ненавидела эту шубу. А мама с папой говорили ей, что эти дети ничего не понимают, что шуба отличная, очень теплая, как раз на такие морозы. Её перешили из старого папиного полушубка. А он купил этот полушубок за пол-цены у своего знакомого. Этот знакомый был раньше полярным летчиком и они летали на своих самолетах еще дальше на север вот в таких полушубках, а на ногах у них были унты, высокие тяжелые сапоги из кожи с мехом внутри. 

Да, конечно, ее шубка была очень теплая. Вот она сидит сейчас на морозе, не двигается. А ей не холодно. Только ноги начали замерзать. Хорошо, что хоть на ногах у нее не унты, а обычные валенки, как и у всех других детей. 

Как было бы хорошо, если бы и пальто у нее было, как у всех, обычное, из материи, красное, например. Вот как у Светки. Или зеленое, как у Юльки. Им тоже по 7 лет, как и ей, они учатся в параллельном классе, а живут в соседнем доме. Дом, такой же как и ее. Тоже двухэтажный, один вход. На первом этаже четыре квартиры и на втором тоже четыре. И чердак наверху. Где ее мама хотела развешивать сушиться выстиранное постельное белье, когда они только переехали в эту квартиру.  Но после того, как все постельное белье ужасно пропахло кошатиной от бездомных кошек и котов, которые жили на этом чердаке, мама больше его там не сушила. 

Она с мамой, папой и старшим братом жила на первом этаже, в двухкомнатной квартире. Одна комната, маленькая, была ее с братом, а в большой, в гостиной, на раскладном диване спали мама с папой. Ну а днем, она там играла с братом, пока он не стал совсем большой и не перестал с ней играть. Теперь она играет с соседским Леней, он на год ее младше, еще в садик ходит, и сейчас он в садике. В садик даже в мороз водят детей, на весь день. Вот вечером его мама пойдет с работы и заберет Леню из садика. И он потом придет к ней поиграть. 

Если бы не эта противная шуба, то она сейчас играла бы с другими детьми во дворе. Но они начали опять смеяться над ее шубой, трогать неприятную шершавую темно-серую кожу, толкать ее в снег, кидать в нее снежки, но не по-доброму кидать, а так, чтобы ей было больно. Вот она и ушла от них, и сидит теперь одна на крыльце. Но сидеть долго без движения было невозможно, лицо уже занемело от холода, руки тоже, она даже не могла снять варежки, чтобы убрать иней с глаз. Пришлось встать и идти домой.

Дома она скинула шубу, стала топтать ее ногами, колотить по ней кулаками, обзывать такими же словами, как дети обзывали ее. Старуха, бабка, старая карга… Она старалась припомнить все обидные слова, но вдруг слезы оттаяли и полились ручьем. Она взяла с полу шубу и уткнулась в меховую подкладку лицом. Чего толку плакать, когда все равно никто не услышит. Родители на работе, брат в школе. 

Когда вечером за ужином мама спросила, гуляла ли она, не замерзла ли, она ответила, что гуляла и что, не замерзла. “Конечно”, - сказал папа, - в такой шубе даже на Северный полюс не страшно”.  Он дал ей книгу про полярников, там на фотографиях у всех были такие же шубы.

Вот вырасту, думала она, и буду полярником. И тогда все эти злые Светки и Юльки будут завидовать мне. С этой мыслью она заснула. Сон был белый-белый, а потом сверкающий, с полярным сиянием, с белыми медведями. Она гуляла по Полярному кругу и гладила белых медведей. А они улыбались ей и тыкались своими теплыми носами в шершавую серую кожу ее очень теплой шубы.

Саймон Армитидж. С нового кладбища (отрывок)

Сначала жара,            

    после - дождь, после дождя -


Так и проходит жизнь,

    Потом - помирать

(from From new cemetery)

 After the sun

    the rain, after the rain

                the sun,

This is the way of life

      till the work

                be done.

Пип Джонс. Пушистик Макплюш - невидимый кот. Большая сельская ярмарка (глава 2)

                - 2 -

Добрались они к ярмарке
    без пятнадцати час.
Удовольствий для каждого

    Было здесь в самый раз!  

   Тут - хот-догов прилавок!
      Там - гора леденцов!

Кто-то приз выбивает!
        Кто-то гладит ослов!

Полицейский детишкам

    каску мерить давал!

И над сахарной ватой
       продавец колдовал!

Карамель начинала

    С шипением бурлить!
…Но осела как только

    дождик стал моросить.

От дождя мама спряталась

  Под дубом большим,

Вдруг Пушистик заметил

  Хелтер-Скелтер за ним!

“Ну, пожалуйста, папа”-

    Эва висла на нём,

“Там немного народу.
      Ну пойдем же, пойдем.”

Папа громко вздохнул.

    Но на выручку вдруг
пришел голос знакомый:

   “Я тебя поведу.”

“Тетя Таша пришла” -

    Эва крикнула громко.
И заметила в тачке
    кабачок преогромный.

“Овощей -гигантов конкурс,
  Усмехнулась тетя Таша.
“Этот - самый мой огромный.

    Будет ли победа нашей?”

Эва крикнула : “ О, да!
  И надеюсь, Пушистика тоже
в первом конкурсе красоты
  обогнать никто не сможет!”

“Малышка, не переживай!
     Победить обязан он!
А сейчас пойдем кататься
     на крутой аттракцион.”

Уииии! На старт! Подъем!

    А потом они спускались!
И крутились и вертелись,

    Пока вдруг не оказались

На земле, в грязи и в луже,
  где раздался громкий ШЛЁП!
“Ой-ой, нет! - визжала Эва, -
ведь теперь он не займет

победительского места!
  шерстка вся его в грязи!”
“У тебя еще есть время,-
  папа дочке возразил.-

чтоб Пушистика почистить

    без всяких стрессов лишних. 

Пойдем-ка к  Миссис Айрс,
     и отдадим ей мишек.”

Дождь перестал. По ярмарке
    шли, улыбаясь встречным.
Довольный папа рассуждал
    о доброте сердечной.

О том, как здорово дарить.
    “Ну, покажи, малышка.”
Достала Эва одного

  малюсенького мишку.  

Миссис Айрс одела толстенные  

  линзы, чтоб его разглядеть.

И написала на ценнике “Даром.


“И это все? - спросила мама.

    Всего один лишь? Это так?”

“Это Пушистик, - сказала Эва.
      Без мишек не спит он никак.

И сумка, которую дал мне папа,
    уже была заполнена почти

всем самым нужным, чтобы
   красоту Макплюшу навести.”

“Макплюшу или Макшалуну? -

  Мама вздохнула с улыбкой, потом

сказала: “За чаем схожу,

    пока ты займешься любимым котом.”

Эва наморщила лобик.
       “Шерстку высушить надо.
Пушистик, интересно, здесь

     есть розетка рядом?”

Долго не пришлось искать.
    Пушистик разглядел

то, что нужно было им.

    Фен мамин загудел.

“Ну, скоро высушим тебя” -

    Эва сказала. Потом
вся эта штука взорвалась,
  завыла… и в грохоте том

 Она не слыхала криков,

     и прерывистого дыхания.

Она не слыхала шипения,

И громкого дребеззззжания!

Эва не имела понятия,
    какой сотворила кошмар
в огромном воздушном замке.
    Он сдулся и маленьким стал!

Эва подскочила,

  динамик загудел звучно:
“Надеемся, на нашей ярмарке
    никому не скучно?

Конкурс домашних питомцев!

    Объявляем начало!”

“Пушистик, пора!” - сказала Эва.
    Тук -тук -тук! Сердце ее стучало.  

    - - - - -  

They arrived at the fair

    at a quarter to one.

The whole field was packed

    with great ways to have fun.

A big hot dog stand!

    Toffee apples to try!

There were donkeys to pet!

    And a coconut shy!

A policeman was letting

    the kids try his hat!

‘Ooh, Squish!’ Ava whispered.

    ‘Just look at THAT!

‘Candy floss! Yum!

    Watch the man make it swizzle!’

… But the candy floss flopped

    when it started to grizzle.

Mummy dashed under

    an oak tree for shelter,

But Squishy had spotted

    the big helter skelter!

‘Please, Daddy!’ Whined Ava.

    ‘Look! There’s no queue!’

Dad groaned, but then came

    a voice Ava knew:

‘I’ll take you! I just need to

      Check I have cash…’

‘Hooray! Ava shouted.

      She squeeeezed Auntie Tash,

Then grasped as she set eyes on

    Tash’s wheelbarrow.

Inside was a HUGE … no,

    a GINORMOUS marrow!

‘The Giant Veg Contest,’

      Tash said with a grin.

‘It’s my biggest one yet!

      Do you think I might win!

‘OH YES!’ Ava said

      ‘And I hope Squish will too,

‘In his Prettiest Pet

      Competition debut!’

‘He’s BOUND to win, poppet!’

      Auntie Tash cried.

‘Now, let’s go and have a

    quick turn on that slide.’

Wheeeeee! Off they went!

    They whizzed round and round!

They twisted and turned

      as they sped to the ground,

Then landed - FAH-LUMP!

      - with a bump and a thud.

‘Oh NOOOO!’ Ava shrieked.

      ‘Squishy’s covered in mud!’

‘He won’t win first prize

      with fur muddy and flat!’

‘Hmm,’ Daddy said.

      ‘Listen, never mind that.

‘You have plenty of time to,

      erm, get Squishy ready.

‘Look, there’s Mrs Ayres!

      Let’s donate your teddies.’

They walked through the fair,

      as the big grey clouds parted.

‘It’s just great to donate.’

      Dad said. ‘Very kind hearted.’

Ava opens her bag,

      and she placed on the stall

Just one little teddy.

      It was so VERY small,

Mrs Ayres had to wear her thick

      glasses to see.

She put on a price tag,

      and wrote on it: ‘Free’.

‘That’s ALL?’ Mummy asked.

      ‘You brought ONE? Is that right?!’

‘It’s Squishy!’ Said Ava.

      ‘He NEEDS bears at night.

‘And the bag Daddy gave me

    was already stuffed

‘With these pampering things

      that I need for McFluff!’

‘McFluff or McMischief?’

    Mum sighed. Then she smiled.

‘Right, I’ll get some tea

      while you get Squishy styled.’

‘Oh, your FUR!’ Ava frowned.

      Squish pawed at her pocket …

‘You’re RIGHT Squish,’ said Ava.

      ‘Let’s find a plug socket!’

They hadn’t gone too far

    before Squishy spied

Just what they needed.

      ‘We’ll soon have you dried,’

Ava said, as she plugged

    Mummy’s hairdryer in.

The thing BLASTED and

      Hummed and so, over the din,

She did not hear the shouts.

    She did not hear the gasping.

She did not hear the hiss

    or the very loud RASSSSPING!

Ava had not a CLUE

    of the chaos created,

On the big bouncy castle…

    which had promptly DELATED!

Ava jumped

    as the loud speaker boomed:




        IS READY TO START! ‘

‘This is it, Squish!’ said Ava.

    Thump! Thump! Thump! went her heart.


Пип Джонс. Пушистик Макплюш - невидимый кот. Большая сельская ярмарка (глава 1)

Большая Сельская Ярмарка

Ты видишь котенка?

    Восторг им заслужен! 

Он очень пушистый. 

(И дерзкий к тому же!)

Представь его быстро!
        Увидь, обнаружь!

Представил? Да, это -  

    Пушистик Макплюш!

          - 1 - 

В один воскресный денек

  маленькой Эвы альков

наполнился запахом смеси

    из маминых разных духов. 

А на  кроватке Эвы,
    поверх бантиков и рюш
невидимым клубочком
  свернулся кот Макплюш.
Эва сказала с восторгом: 

    "В целом-прецелом свете
тебя, мой любимый Пушистик,
    красивее точно нету!” 

Но шерстку тебе, а мне - волосы
    нам уложить не мешало б,    
Ведь до сегодняшней ярмарки  

    осталось времени мало.

Фен взревел, и сковзь гул
  Эва вдруг услыхала,

как громко и с нетерпением

    мама ей прокричала:

"Эва,  разве весь тебе нужен,
  совсем не пойму,  зачем,
мой набор маникюрный?
    И отдай мне, пожалуйста, фен.

Мне сушить надо волосы!

    Я совсем еще не готова! "

Но Эва сказала: “Прости!

  Нам чуть-чуть еще, честное слово!”

"Ведь Пушистик на ярмарке
      должен быть точно самым -
самым красивым котенком.
       Вот поэтому, мама,
я взяла твою пилочку

      для его коготков,
и фен мне тоже нужен,
      и духи для усов.

На конкурсе красоты

    среди домашних питомцев

самыми первыми будем мы!

    Наша мечта исполнится!”

Мама, держа полотенце,
      вздохнула, сказала ласково:
“Я не совсем уверена,
    что в конкурсе надо участвовать, -

Да, Пушистик тебе очень дорог.
    И тебя не хочу я обидеть,
но ведь судьям совсем нелегко

    будет его увидеть.


А Эва совсем не слышала,
      что ей там мама сказала,
она коготки Пушистику
      до блеска полировала.

Припудрила усики, носик,
    на хвост привязала бантик.
“Готово! - воскликнула Эва, -

    Теперь покажи осанку." 

Макплюш одним прыжком
    вскочил на Эвин стол,
и там застыл словно король,
    взошедший на престол.

Глаза блестят и вздернут нос,
    мол жду, когда польстите.
С восторгом Эва вскрикнула:
    “Ты точно победитель!”

“Ну что, готова, наконец?”
    Раздался голос папы. 

“Вот в эту сумку положи
    своих друзей мохнатых,

тех, что тебе уж не нужны.

      Мы отдадим их леди,
у ней всегда на ярмарке  

        стол плюшевых медведей."

  С сумкой в руках Эва с Пушком  

        снова наверх побежали,

Там они плюшевых мишек своих
        вместе разглядывать стали.  

Эва вздохнула: Ох, ох, ох, ох..

И голосочком грустным
Макплюшу тихо сказала она
“Будет без них здесь  пусто.”

“Пушистик, посмотри на них,
         и мне скажи, какой?
Я оставляю важное
        решение за тобой."

Мяукнул он (беззвучно)

  Прищурив хитрый глаз.
“Ты прав, увидит папа,
      и будет горд за нас.”

Эва с Макплюшем сумку
  наполнили и закрыли.
Сбежали вниз по лестнице.
     Чуть-чуть перекусили. 

Все полные предвкушений.
    “Выходим”,- папа сказал.
И вместе с мамой, папой и Ру
      они пошли на вокзал.

Big Country Fair 

Can you see him? My kitten?

      He’s a sight to behold! 

He’s stunningly fluffy.

      (And also quite bold!)

Imagine him, quick!

      Have you imagine enough? 

Oh good! You can see him!

      It’s Squishy McFluff! 

                          - 1 -

It was a Sunday in autumn

    and young Ava’s room

Was filled with the scents

    of her mummy’s perfume. 

The floor was all covered

      with ribbons and bows

And there on the bed,

      next to Ava’s best clothes,

Squishy McFluff

      was invisibly curled. 

Ava squealed: ‘You’re the 

      cutest cat in the world!

‘But we still need to blow dry

        your fur, and my hair! 

‘’Cos it’s only two hours 

      ’til the Big Country Fair!’

The hairdryer BLASTED

      and over the hum, 

Ava just about heard

      a loud shout from her mum:

‘Er, AVA? Do you REALLY

      need my entire

‘Manicure set? And can I

      have my hairdryer?

‘I need to get ready.

      My hair is still wet!’

But Ava said: ‘Sorry, Mum!

      Not finished yet!

‘Squishy can’t go to the fair

      looking scruffy,

‘He has to be handsome

    and perfectly fluffy.

‘I’m using your nail files

    to shape all his claws.

‘He needs scent on his whiskers,

      and scent on his paws. 

‘Today is the day

      we’ll achieve our ambition

‘To come FIRST in the 

    Prettiest Pet Competition!’

 Mum signed, grabbed a towel,

    and rubbed her damp head.

‘I’m not sure you should enter him,

      Ava….’ Mum said.

‘While I do understand

        Squishy’s special to you,

‘The judge might not “see” Squish

      the same way you do.’

Well, Ava was just far

      too bust to listen.

She buffed Squishy’s claws

      ’til they started to glisten.

She fluffed up his tail

      and she powdered his nose.

‘You’re ready!’ Cried Ava.

    ‘Now, practise your pose!’

Squishy pounced! And he

      landed upon Ava’s desk,

Struck a glamorous stance

      (which was quite statuesque),

With his nose in the air,

    and his eyes shining bright….

‘Perfect!’ Said Ava.

      ‘You’re a winner, alright!’

Downstairs, Daddy said:

    ‘So, you’re finally ready?

‘Good. Fill this bag up

      with all your old teddies. 

‘Choose the once you don’t want

    and we’ll donate them all

‘To the lady who’s running

      the  teddy bear stall.’

Taking the bag, 

    Ava tramped back upstairs,

Where she and McFluff 

      Looked at all of her bears.

‘Oh, crumpets!’ said Ava

      In a sad little voice.

‘This is ever so hard.

      No, I can’t make a choice!

‘Just look at them, Squishy.

    Which once should go? 

‘I think YOU’LL have to choose

      ‘cos I really don’t know!’

Squish tough for a moment….

      then (silently) miaowed.

‘I agree,’ Ava said.

    ‘Oh yes, Dad WILL be proud!’ 

Then Ava and Squishy McFluff

      filled the sack.

They bounded downstairs,

    where they had a quick snack,

Before  setting off

        (full of anticipation)

With Mum, Dad and Roo,

        to the local bus station.

Пип Джонс. Пушистик Макплюш - невидимый кот. Чистка супермаркета! (часть 3)

            - 3 - 

Эва зевнула (так долго 

   в этом мы в магазине),

но мама еще искала, 
    рассматривая витрины, 

 освежитель воздуха,
      крем из меда и флосс.

Для Эвочки интересного
    здесь ничего не нашлось.

Но Пушистик Макплюш -
    вновь с блестящей идеей!
И он (молча) мяукнул

    о ней Эве скорее.

Эва маме сказала:
  “А папа просил
для бритья купить средства!”
    “Правда, Эва? Спасибо.”
Только в лапки к Макплюшу
    эта пена попала,
  он на Эву стал прыскать -

Эва гномиком стала.

На этом бы и закончить,
  но баловаться так важно!

Одежду кроить из салфеток
    розовых бумажных!

Коробки будут туфлями!
    Зубные щетки - в нос!
Они так хохотали,
    что вымокли от слез! 

Хихикать перестали
когда сказала мама им:
    “Пошли платить, ребята.”

Кассирша завизжала!
    Пропал аж речи дар.
“А что? - спросила мама,
      предчувствуя кошмар.

И обернулась мама,
    и побледнела вмиг,
когда на Эву глянула…
  “О боже!” Что за вид!
Бумагой туалетной

    обмотана кругом,
в коробках ноги, борода
    из пены… А потом....

В тележку мама глянула
    и, наконец, она
заметила (понятно,
      была ошеломлена!)

“Где ж брокколи? Где фрукты?
      Не можем всю неделю
конфетами питаться

      и есть одни эклеры. 

Ведь папе для омлета
  нужны яйца,  с молоком.
И не из шоколада…!
    Макплюш исчез тайком.

ЭТОТ КОТ! - сердито очень,
мама морщила свой лоб.
Пусть СЕЙЧАС ЖЕ, слышишь Эва?
Он ко мне в карман идет.

Мадам, извините!
сказала надменно
кассирша, - вмешаться  

я должна непременно. 

С собаками быть
исключения могут,
но для кошек, увы,
здесь все четко и строго.  

Мама этой кассирше
начала объяснять,
Но Пушок вдруг увидел
то, чем можно играть. 

Две длиннюююющие серьги!
Замер, весь начеку,
повертел своей попой,
готовясь к … прыжку!

 Я же сказала, а теперь,
найдите своего кота

Вздохнула мама: Эва,

    пока не забанили нас,
будь добра, укажи на Макплюша,
  чтоб понятно стало сейчас.

Но, о боже! Бедная мамочка!
  к ее потрясению,
Эва действительно УКАЗАЛА,
    и начала объяснение…

 “Так вот же, вот он, вот! -
    “Он за спиной у Вас,
Смотрите, осторожней.
    За ним же глаз и глаз!
Уже на плечи прыгнул
    и хвост к Вам в УХО влез!
Теперь Вам лижет руку!
    Нет, он не ТАМ… он здесь!”

Кассирша вовсе очумела!
  “Не кот, а ХУЛИГАНСТВО!
Прочь убери его с меня!
    Это моё пространство!”


Она тряслась-дрожала вся,

    и не могла вздохнуть,
её начальник ей сказал
    пойти и отдохнуть.

А мама оттопырила
  пошире свой карман
И хмуро  Эве буркнула:
    “Пусть посидит он там.” 

Макплюш забрался внутрь
Ушки повисли печально
когда Эве пришлось искать,
что планировалось изначально.

Все нужное для готовки,

    Фрукты, рыба и зелень,

были торжественно собраны
      под маминым наблюдением. 

Продукты уже оплачены,
    казалось, что все минуло,
Но мама и не заметила,
  как Эва Пушку подмигнула…

В машине Эва шепотом:

“Пушистик! Ко мне иди!

У меня есть что-то особое,

 Ты только чуть-чуть подожди!”

Мне придется с мамой есть
    реального лосося,
вонючего. Но тебе
  не надо беспокоиться!
Твой ужин будет классный!
      Огромная глыба
(от мамы тайком)

- - - - - - - - - - - - - - - -

      - 3 - 

Ava yawned

            (it seemed

  they’d been shopping for hours),

As Mum looked at air fresheners

    made out of flowers,

Soap, floss and hand creams

      scented with honey.

None of them seemed

      the slightest bit funny.

But Squishy McFluff

    had a brilliant idea!

So he (silently) miaowed it

    for Ava to hear. 

Then Ava said: ‘Mummy!

    Dad needs stuff for shaving!’

‘Oh, does he? thanks, Ava -

      and thanks for behaving.’

But as soon as McFluff

      got his paws on that foam

They sprayed Ava’s head

    ’til she looked like a gnome!

They might have stopped there,

      but oh, what a caper!

What fun to make clothes

      out of pink tissue paper!

Boxes for shoes!

      Toothbrushes in ears!

They were laughing so hard

    they  were almost in tears!

The rascals stopped giggling

      When Mum said : ‘Okay,

‘I think we’ve got everything,

    let’s  go and pay.’


The till lady shrieked!

      ‘Oh my GOODNESS!’ she said.

‘What’s wrong?’ Mummy asked,

      as her heart filled with dread.

Mum turned round slowly,

      and went very white

when she clapped eyes on Ava…

      Oh cramps, what a sight! 

All wrapped in loo roll,

    she looked rather weird

With her crazy square feet

    and her bubbly beard. 

Mum looked in the trolley

    And noticed, at last

(With her hands on her hips

    and completely aghast),

That rather than vegetables,

    bread rolls and meats,

It was stuffed full of all sorts

    of sweet, sickly treats. 

‘Where is the broccoli? 

      Where are the PEARS?

‘We CAN’T spend a week

        eating CAKES and ECLAIRS!

‘Dad CAN’T make his omelettes

    with these CHOCOLATE eggs…!’

Squish slunk off and hid,

    right behind Ava’s legs.

‘THAT CAT!’ Mum said crossly,

    crinkling her brow.

‘Tell him to get in my pocket

      RIGHT NOW!’

‘Ex-CUSE me please, madam!

    said the snooty cashier.

‘I’m not one to butt in,

      yet I MUST interfere.

‘We CAN make exceptions,

  and guide dogs are fine

‘But I’m sorry, at cats,

      well, we DO draw the line.’

Mum turned to the lady

    and started explaining

But McFluff had seen something!

    It looked entertaining.

Two looooong, dangly earrings!

    He leapt up with a bounce

Then wiggled his bottom,

    preparing … to …POUNCE!

‘Madam! NO CATS. Now,

    I’d be most obliged

‘If you’d just find your kitten


Mum sighed and said: ‘Ava,

    before we get banned

‘Please point to McFluff

    So she might understand?’ 

But, oh dear! Poor Mummy!

    To her dismay,

Ava DID point,

      then she started to say …

‘Behind you, behind you!

      Mind where you stand! 

‘He’s right by your shoe!

      Now he’s sniffing our hand!

‘He’s climbed on your shoulder!

      His tail’s in your EAR!

‘Look harder, turn quicker!

      No, not THERE …. he’s here!

The cashier went loopy!

    ‘Your cat’s a DISGRACE!

‘Get him off, get him off!

      He’s invading my space!’ 

Swiping and shuddering

      and staring to shake,

The manager sent her

        for an early tea break.

Mum opened her pocket

    and stretched it out wide.

Then, frowning at Ava, said:

    ‘Put him INSIDE!’

McFluff clambered in,

      his ears sadly flopping,

As Ava agreed she would do 

      proper shopping.

Fruit, fish and greens,

      ingredients for cooking,

Were solemnly gathered

      while Mum was looking. 

The groceries paid for,

    it seemed that was that -

But Mum didn’t see

    Ava wink at her cat …

In the car, Ava whispered:

    ‘Squish! Come to me!

‘I’ve got something spеcial,

    just WAIT ’til you see!

‘I’ll have to et stinky, real salmon

      with Mummy

‘But your tea will be perfect!

      Scrumptiously YUMMY!

‘Mum didn’t see me,

      it’s a real whopper, Squish …

‘I snuck in a great, big,

      Invisible fish!’

Пип Джонс. Пушистик Макплюш - невидимый кот. Чистка супермаркета! (глава 2)

Они оба в машине

  как паиньки были
(благо дорога
    была лишь две мили)

А мама в дороге
    трещала привычно
от том, что вести себя
  надо прилично. 

Но как же занудно!
          Какая скучища!
С Пушистиком Эва
      бродила бы лучше
по лесу, по зарослям.

        на четвереньках.

Чтоб глина на лапках.
      и грязь на коленках!

Искали б сокровища,
          эльфов в иголках!
А не консервы

        и булки на полках…

Макплюш строил планы
        во время пути..
 (ему развлеченья
          нетрудно найти)…

Приехали - рядом
      с машиной, в сторонке -
тележка большая.
      Мы начали гонки!

Неслись мимо фруктов,
          и мимо салатов,
А мама в догонку
          с каким-то там в шляпе.

Их ноги мелькая,
        за угол стремились,
Но слишком уж резко,

        И, конечно, …..


О чёрт….! ПОМОГИТЕ!

          Картошки и тыквы
 вокруг них крутились
            со стуком и скрипом.

А покупатели,

            в сторону прыгали,
чтоб соки фруктовые

          их не забрызгали.

Мама, догнав их,
          на Эву взглянула,
взглядом суровым,
          и тяжко вздохнула.
“Мне надоели
          такие дела!”
Ты, полагаю,
          Макплюша взяла.

Эва с усмешкой,
        и даже с бравадой,
сказала кому-то
        в пюре авокадо:

“Ну, да, да, конечно!

      И что интересно,
он ожил, как только
          узнал про поездку.
В кошачьей природе 

         ведь  - рыскать кругом….”

Но мама стояла

         с нахмуренным лбом.

“Мы могли б помогать? -
        Эва скромно сказала.
Не кивнула бы мама,
        наперед если б знала. 
Ведь как только она
        приступила к покупкам,
Эву с другом Макплюшем
          понесло не на шутку!

Разве нормальный
        купил бы конфет,

Если столько же стоит
        с бобами пакет?
Когда мама сказала:
        “Макарон надо пачку!”,
Пушистик и Эва
        предпочли им жевачку.

Мама свежую рыбу
        предложила на ужин.
Рыбу, ту что ты ВИДИШЬ?
        Нет, Макплюшу не нужен.

Такой ужин, и Эве..
        И она потихоньку
рыбку эту обратно
      положила на полку.

Без креветок наш папа
  не станет ведь плакать,
если мы принесем ему
    сахарной ваты.

Чеддер сыр? Ветчина?
    Корни репы и хрена? 

разве так же вкусны,
    как пирожные с джемом?

Нам на завтрак овсянка
      надоела ужасно,
мы на торты намажем
      шоколадное масло.

“Ой, Пушистик, ты видишь
      то большое печенье?! 

Я не думала, что
      шоппинг -это веселье!”

Все вокруг с удивлением
  на их выбор глядели,
но Эва с Макплюшем
    были заняты делом.     

Они очень трудились,
    чтоб в корзинке все было,
то, что в список свой мама
    включить позабыла. 

Шипучие бомбочки,
    винные жвачки,

Совсем незаметно

    В тележке припрячем.  

Следить некогда маме,
    даже краешком глаза,
и она без понятия
      об их новых проказах,

улыбнулась дочурке,
      и сказала ей: “Вроде, 

то, что в списке последнее -
    вот в этом проходе…”

- - - - -

Ava and Squish were both

      good in the car. 

(Well, the big supermarket

      was not very far.)

And Mum, as she drove there, 

      happily chattered. 

About ‘best behaviour’

      and how much it mattered.

But oh, what a drag!

      What a terrible bore,

When Ava and Squish

      would MUCH rather explore

Outside in a forest,

      among all the trees,

Getting mud on his paws,

      and mud on her knees! 

They’d be digging for treasures!

      And searching for ELVES!

Not looking for pickles

      and pastries on shelves…

By the time they arrived,

      McFluff had a plot

(He could always make fun

        where others might not).

The answer was staring them

        right in the face…

They grabbed a big trolley

        and started a race!

They hurried past veggies

      and hurtled past fruit,

With Mum (and a man with a hat)

      In pursuit.

Feet like a blur,

        round a corner they dashed,

But they took it too quickly

        and, naturally…


Oh bother…! OH HELP!

        All the parsnips and spuds

Tumbled around them

        with crashes and thuds.

And the nimblest shoppers

        Leapt out of the way,

To avoid being splattered

        by gooey fruit spray!

Mum caught them up,

      and gave Ava her ‘look’,

Which meant, ‘There’s ANOTHER

      black mark in your book!’

She wagged a long finger

      and said: ‘That’s enough!

‘I assume you HAVE brought along

    Squishy McFluff?’

Ava grinned then replied,

    with quite some bravado

For somebody covered in

    squashed avocado:

‘Well, actually YES!

    And the funny thing was

‘He perked up when I mentioned

      an outing, because

‘It’s in a cat nature,

    exploring and prowling…’

Mum tapped her foot on the floor,

    she was scowling.

‘What if we help?’ Ava smiled.

    ‘We’ll be good!’

Mum might not have nodded

    if she’d understood…

Because just as soon as

    she started the shopping,

McFluff and young Ava

    both set about swapping! 

Well, who in their right mind

      would buy chewy greens

When the same price will buy

      you a big bag of beans? 

When Mum said: ‘Ooh, pasta!

      Yes that would be nice.’

McFluff knew that Ava

      preferred chocolate mice. 

And when Mum suggested

      fresh fish for their tea,

McFluff pulled a face -

      yuk! A fish he could SEE! 

So Ava, not partial

      to real fish herself,

Silently placed it

      right back on a shelf.

‘Dad won’t miss prawns

      Or those smelly smoked kippers,

‘Not when we show him

      these huge sherbet dippers!

‘Salad leaves? Cucumber?

      Cheddar cheese? Ham?

‘They can’t be as scrumptious

      as biscuits and jam!

‘And at breakfast, instead of

      Those boring bran flakes,

‘We’ll put peanut butter

      On top of these cakes.

‘Ooh, good idea, Squishy!

      A giant iced bun!

‘I didn’t know shopping

      Could be this much fun!’

And they went on,

    unaware of the shoppers

Who stared at their jellies

    and giant gobstoppers. 

Working so hard

      To find things Mum had missed,

And the stuff she’d forgotten

      to put on her list, 

Fizz bombs and wine gums

      And one chewy lolly

Were all very quietly 

      plopped in the trolley. 

Too busy to notice

      the things they were doing,

Mum hadn’t a clue

    of the naughtiness brewing

When she glanced at her daughter

      and said with a smile:

‘The last things on the list 

      should be in this aisle…’ 

Огден Нэш. Соседи сверху

Соседи сверху занимаются балетом,

Их зала - зал для боулинга при этом,
Их спальня - для экскурсий групповых.
Их радио - гораздо громче всех твоих.

Их выходные - всю неделю напролет.
Душ принимают - с потолка течет.

Чтоб было веселей по вечерам,

Там пого-стики раздаются всем гостям.

Едва веселье их сойдет на нет,
на роликах бегут все в туалет;

Я мог бы даже их и полюбить,
Вот если б только их переселить.

The People Upstairs

By Ogden Nash

The people upstairs all practise ballet

Their living room is a bowling alley

Their bedroom is full of conducted tours.

Their radio is louder than yours,

They celebrate week-ends all the week.

When they take a shower, your ceilings leak.

They try to get their parties to mix

By supplying their guests with Pogo sticks,

And when their fun at last abates,

They go to the bathroom on roller skates.

I might love the people upstairs more

If only they lived on another floor.

Пип Джонс. Спасение на воде! Пушистик Макплюш - невидимый кот. (глава 3, заключительная)

                - 3 -

Всеми лапками сразу
    трепыхался Пушистик.
Эва громко визжала
    и дрожала как листик, 

Когда киску, о боже,
    вдруг накрыл большой вал, 

И от пляжа все дальше

    Удаляться он стал.

Но какое везенье -
     рядом с ним, на волнах
 бутылка качалась.
     Эва вскрикнула “Ах!”

Залезай на бутылку!
    Держись крепче, дружок!
Я бегу за подмогой.
     Ты не бойся, Пушок!"

И так быстро бежала,
   как только могла. 

А Макплюша волна
    все дальше несла.

Эва к родителям мчалась,
   чтоб рассказать, что стряслось,
Что Макплюш потерялся,

    И промок весь насквозь.

“Ты представь, - вздохнул папа

       Ну, что здесь он опять”.
“Нет, пропал он,”-  и Эва
       продолжала рыдать.

О, мой бедный котенок!
     Ох, какая беда,
Как мне быть, если он
      Пропадет навсегда?

“Тише, - сказала мама.
    кто это там ревет?
Я ЗНАЮ, мы точно сможем
    найти его. Вперед!

Пушистик тебе так дорог,
    поэтому он никак
пропасть совсем не может,
   раз ты его любишь так.

Мама сразу за дело - 

    напрокат лодку взяла,
и толкала она эту лодку,

    пока лодка не поплыла.

Полная решимости
    Пушистика найти
мама сильно веслами 

   начала грести.

Вспенивались гребни
    по крутым волнам.

Пот тек с морской водой
    по маминым щекам. 

Грести совсем непросто!
    Море сурово ревело.
Его еще не видно? - мама
    с одышкой хрипела. 

Эва  в даль морскую
     прищурившись глядит.
И вдруг кричит: "Смотри-ка!
       что-то  ТАМ  блестит."  

От радости, что поиски
    закончились почти,
Еще сильнее мама
     старалася грести.

Когда достигли острова,
    она одним веслом
приткнула лодку к берегу
    покрытому песком. 

На пляже этом, распластав

    промокший свой живот,
был Эвочкин замызганный
    невидимый кот!

Эва бросилась с радостным
     криком “Пушистик, я здесь!”
Встала пред ним на коленки
      И нежно взъерошила шерсть. 

Пощекотала ушко,
    Хвост потянула слегка.
Его задние лапки дернулись,
    и шевелиться он стал.

Пушистик открыл глазки,
     и, какой восторг!
Он подпрыгнул к Эве,
     она крепко прижала его.

Потом мама, стоявшая в тени
сказала (зевая во весь рот):
     “Ну, домой не пора ли нам?”  

В целости и сохранности
    вернулись в лучах заката.
Мама сказала дочке:
    “Постарайтесь оба, ребята,
хорошими быть? И послушными?
    Всю неделю? Пожалуйста?”
Эва кивнула и сильно
     к мамулечке прижалась.

"А если невидимой рыбки
    Пушистик захочет опять,
Не ловите сами, мы сможем
     в ресторане ее заказать".

Макплюш мяукнул (молча)
    согласный, а меж тем…

На острове удаленном,
      Один, и темноте,
Худой,  бородатый мужчина
    не смог подавить вздох,

увидев что-то знакомое,
    на земле, возле ног.

Видавшая виды бутылка
    волною на берег брошена,
    внутри ничего не вложено.

Уже следующим утром
       (когда вырыли НОВУЮ яму),
Эва с Пушком увидели

      Патруль, настоящий самый,
спасения на водах,

    С мужчиной, очень усталым,
худым и с бородою,

      что на грудь свисала.

Эва сказала: “Пушистик,

      его, как и тебя, спасали!’

“О, черт! Интересно,

      как про него узнали.”

“Он потерялся и просто ждал,

        один, чтоб спасли скорей.’

Улыбнулась мужчине Эва,

      тот в ответ улыбнулся ей…

Но он никогда не узнает,
       что написанная им записка,
помогла  спасению 

одной невидимой киски.

              - 3 - 

Squishy scrambled and splashed

      to climb on to a rock,

While Ava shrieked: ‘SQUIIIIISH!’

      - and, oh dear, what a shock 

When a wave swept him off,

    Too far out to reach,

And he started…. drifting ….

    away … from the beach. 

As luck would have it,

    A bottle was bobbing

Right there in the ocean,

    So Ava yelled (sobbing):

‘Climb on the bottle!

    Hold on very tight!

‘I’ll go and get help, Squishy.

    You’ll be alright!’

She watched as she sprinted

      The length of the bay

But McFluff floated further

      And further away…

Ava ran to her parents.

    She was oh, SO upset

At the thought of McFluff

    So lost and so wet. 

‘Just try to imagine him back!’

      Daddy groaned.

‘I can’t! He has GONE!’

        Ava wailed and she moaned. 

‘My poor little kitten!

      He’s so funny and clever,

‘Oh, what will I DO

      If I’ve lost him forever?’

‘Hush now,’ said Mummy, 

      ‘stop crying, don’t worry.

‘I KNOW we can find him.

    Let’s look, come on, hurry!

Squishy’s so special to you -

    and, as such,

‘He just can’t stay lost,

    ‘cos you love him too much.’

With that, they set off,

      And Mum rented a boat

Which she dragged down the beach

      ’til it started to float.

Determined to track down

      McFluff for her daughter,

Mum began rowing out

      Over the water.

The waves crashed and rolled,

    in huge frothy peaks.

Sea water and sweat trickled 

    over Mum’s cheeks.

The rowing was hard work!

    The sea was so rough.

‘Can you see him?’ Mum asked

    (with a grunt and a puff).

Scanning the sparkling waters,

      and squinting,

Ava said: ‘Look, THERE!

    I see something glinting!’

And so, pleased that the journey

    was almost complete,

Mum heaved even harder

    in the blistering heat. 

Approaching the island, 

    Mum pushed on an oar

To steer the boat in

    to the sandy white shore. 

And just down the beach,

      very soggy and flat,

Was Ava’s bedraggled 

    invisible cat!

Ava ran to him shouting:

    ‘Oh, Squishy! I’m here!’

She knelt down beside him

    And tickled his ear,

Then pulled on his tail,

    And ruffled his fur. 

McFluff’s back paws twitched….

    and he started to stir.

Squishy’s eyes slowly opened…

  and what a delight!

He leapt up to Ava,

    and she hugged him so tight. 

Then Mum, from the shade of

  A tumble-down shack,

Said (with a big yawn):

    ‘Right, shall we go back?’

Back safe and sound,

    the sun low in the sky,

Mum said to her daughter:

    ‘Could you both try

To be good? And stay safe?

    All this week? Please?

Ava nodded and then gave her

    Mummy a squeeze.

‘And if Squish craves

    invisible fish again later,

Don’t try to catch one,

    We’ll just ask the waiter.’

McFluff (silently) miaowed

  To agree, but meanwhile…

…Alone in the twilight,

    on a far away isle,

A thin, bearded man

    Softly signed as he found

Something familiar,

    by his feet, on the ground. 

A battered old bottle,

    Washed up with the tide,

And UTTERLY empty.

    There was nothing inside. 

The very next morning

      (having dug a NEW hole),

Ava and Squish saw

    Sea Rescue Patrol

Arrive with a man,

    who looked weary and thin,

With a scruffy and scraggly

beard on his chin.

‘Look Squish!’ said Ava.

    ‘He was rescued, like you!’

‘Oh crumpets! I wonder

    how anyone knew

‘He was lost and just waiting,

    alone, to be saved.’

Ava grinned at the man,

    who smiled back and waved…

But he never would know

    how the note he had written

  Had managed to save

      one invisible kitten.

Пип Джонс. Спасение на воде! Пушистик Макплюш - невидимый кот. (глава 2)

      - 2 -

Эва с Макплюшем

 По пляжу вприпрыжку
к папе бежали
(он дремал с книжкой).

“Ммм… папочка, сладко
     так Эва сказала:
“Бедный Пушистик
  страдает немало.
Пот льется ручьем,
  и слабость ужасная,
но не может он плавать,
    ему в море опасно

зайти охладиться…” 

    Эва заныла. Папа вздохнул.
“Папочка, милый,-
      поможем ему. 

Как же в жару тяжело
ходить в меховой жакетке.”
Папа закатил глаза
и Эвочке дал монетку.

“Ням-ням” - в восторге Эва.
      Скорей туда, где он -
большой, красивый, белый
    с мороженым фургон.

Пока мальчишка сдачу
ждал скромно у окошка,
Макплюш в фургон забрался
все разглядеть немножко.


 Внутрь голову просунув,

Спросила Эва: “Есть
соусы малиновый
и шоколадный здесь?”

Мороженщик задумчиво
затылок почесал:
"Ты говоришь там с кем-то?
Эй, кто-то тут застрял?”
“Э-э-э это мой котенок, -
    вдруг смутилась Эва, -
с усами”. Мороженщик
    зашипел от гнева.

“Там КОТ? В моем фургоне?
      скорей его сюда!
Все правила нарушены

    Здоровья и труда!  

Меня теперь уволят!

    Где твой проклятый кот?
Мороженщик звереет.
    “Так вот же, вот он, вот! -

показывает Эва
    “Он за спиной у Вас,
Смотрите, осторожней.
  За ним же глаз и глаз!
Уже на плечи прыгнул
  и хвост к Вам в ухо влез!
Теперь Вам лижет руку!
Нет, он не там… он здесь!”

И вот, ища котенка
  (невидимый он был),
мороженщик на аппарат
    случайно наскочил.

Жужжа тот заработал,
  мешалка закрутилась,

И мягкое мороженое

    Из носика полилось.

И не было стаканчиков,
чтобы его ловить,
Оно стекало на пол
 и выше стало плыть.

Мороженщик был в панике,
стучал по выключателю,
но кнопка не работала,
замерзла окончательно!  

Мороженое делать,
  машина продолжала,
оно уже из окон
    фургона вылезало.

Прохожие глазели, как
потоки сладкой массы

преодолел и …спасся.

Не зная что ей делать,
и даже, что сказать,
Эва подошла к нему,
чтоб денежку отдать.
И, когда позади остались

вафли раскрошенные,
она лизнула наконец
аппетитное мороженое.

Докучливая парочка

Направилась рысцой

к бассейну.  Может краб здесь

поймается живой.

Эва ногами плескалась,
брызгая в киску с улыбкой.
Но вдруг Макплюш увидел

С таким прекрасным, тонким
  невидимым хвостом
с чешуйками, что светятся
  в мерцании золотом.
Пушистик от соблазна
  как уж вертеться стал…
Потом этот котик неловкий
 невидимый в воду УПАЛ!

  Squishy McFluff The Invisible Cat - Seaside Rescue!  

                    Chapter 2

Across the hot beach,

    both laughing and leaping,

Ava and Squish ran to Dad

    (who was sleeping).

‘Um, Dadd-ddy,’ said Ava,

    Ever so sweetly,

‘It’s AWFULLY hot,

    and poor Squishy’s completely

‘Sweaty and faint! He can’t swim,

    he might drown!

‘So he can’t just go into

    the sea to cool down.’

‘He needs something else…’

  Ava whined. Daddy sighed.

‘He’ll get ILL if we don’t

    try to help!’ Ava cried.

‘It’s TERRIBLY hard

      having fur when it’s sunny…’

Dad rolled his eyes -

    then gave Ava some money.

‘Yum!’ Ava squealed,

    And they turned tail and ran

As fast as they could

    To the big ice-cream van.

While a boy stood there waiting

    For change from a pound,

McFluff clambered into

    The van to look round.

Leaning in, Ava said:

      ‘Has he got raspberry sauce?

‘Some chocolate flakes too?

    And some sprinkles, of course!’

The ice-cream man saw her and,

    Scratching his chin,

Said: ‘Who are you talking to?

        Hey, who stuck in?’

‘Erm… it’s my cat,’

      Ava sheepishly muttered.

‘Quivering whiskers!’

      The ice-cream man spluttered.

‘A CAT? In my VAN?

        quick, call him back!

‘It’s against health and safety!

    They’ll give me the sack!

  ‘Where is he?’

      The angry man’s face had gone red.

So, pointing her finger,

    Ava helpfully said:

‘Behind you, behind you!

      Mind where you stand!

‘He’s right by your shoe!

    Now he’s sniffing your hand!

‘He’s jumped on your shoulder!

      His tail’s in your EAR!

‘Look harder! Turn quicker!

    No, not THERE……he’s here!’

Well, seeking the kitten

    (who could never be seen),

The man accidentally

    Bumped the machine.

It buzzed into life,

    The big nozzle whirling,

And out of the spout

    Lots of ice-cream came swirling.

With no cones to catch it,

    It dropped to the floor.

It had almost reached up

    To the ceiling before

The ice-cream man noticed

    And (panicking) slammed

His hand on the switch -

    But it was frozen and jammed!

The ice-cream kept coming.

  The big machine chugged.

Out of the window

    The sweet mixture glugged.

The ice-cream man shrieked,

    And passers-by gaped

As the poor chap leapt clear

    Of the tide…..and escaped.

Not sure what to do,

    Or quite what she could say,

Ava just passed him

      Her money to pay.

And, as sprinkles and cones

    Footed silently past,

She got her mouth-watering

  Ice-cream at last!

Off to the rock pools

  The pesky pair trotted,

To see if some crabs

    And shrimps might be spotted.

Ava paddled and kicked,

  Flicking water at Squish,

But then McFluff saw…..


With a beautiful, wispy,

    Invisible tail,

It twinkled from every

    Invisible scale.

Squish just couldn’t help it,

    He swiped at its fin…

Then that clumsy invisible

    Kitten FELL IN!

Саймон Армитидж. Замершая жизнь

Дорожка через кладбище

вход огорожен

спирально-леденцовой лентой.

Знак - осторожно.

Замок висячий на воротах,
пройти нельзя.

Мы проберемся мимо
по тропке вдоль 

зеленого забора,
и взглядом обменяемся

с тем астронавтом
в скафандре 

с забралом, в маске,
и в бахилах,
и в белых кожаных перчатках,
стоящим,  опираясь на лопату
у вырытой могилы. 

Сегодня вечером

тяжело дышать,
и хладнокровная луна,
и у холма заброшенные

в одиночестве деревни,
и сумерки стоячие,
что расступились, чтоб смогла

машина скорой помощи проехать.  

Still Life

By Simon Armitage

The local cemetery’s

out of bounds,

entrance draped

with a candystripe helix

of incident tape,

chain and padlock

wreathing the gate.

We’ll edge past

on a path that slaloms

the hawthorn hedge,

exchange stares

with the astronaut

in a hazmat suit

and visor and mask

and over-shoes

and white leather gloves,

propped on his spade

at an open grave.

The universe

breathless and

muggy tonight,

a cold-blooded moon,

marooned villages

under the hill,

a stagnant dusk

that parts to allow

an ambulance through.

Что сделали они с отцом?

В 37-м расстрелян дед мой.
Не дожил до фашистов он.
А сын его, врага народа,
попал в пехоту пацаном.

Когда в атаку все бежали,
он тоже бравым был бойцом.
Он думал, родину спасая,
что сделали они с отцом?

Что сделал с ним товарищ Сталин,
за что расправился с ним так?

После войны за эти мысли
его отправили в гулаг.

Сначала,  прошагав на запад,
освободив мир от чумы,
потом пошел он по этапу

в леса суровой Колымы.

Однажды я спросила папу,
не страшно было под свинцом?
А он молчал, и пил, и плакал…
Что сделали они с отцом?

Пип Джонс. Чай с королевой. (Пушистик Макплюш - невидимый кот)

Это Пушистик МакПлюш. Это кот.

Пушистик МакПлюш - это Эвочкин кот.
Совсем настоящий невидимый кот.

Пушистик Макплюш
Самый лучший котенок.
Смекалистый очень
и умный с пеленок.

Пушистый комочек

и быстрые лапки.

Для всех четырех
развлечений в достатке!

Мы скачем

Мы мячик

Мы падаем вниз!
И вверх мы взлетаем!

И что-то хватаем!
Укрыться спешим!
Все быстррррее!

“Живее, Пушистик!”

Он рад наряжаться!
Нас мама в дорогу
зовет собираться.

Хочу я быть умной, а он - симпатичным.
Ведь в Лондон мы едем, наш город столичный.

Вокруг поглядите!
Здесь башни до неба!

И рынки, где только
чего только нету!

И площадь с фонтаном,

и кошек скульптуры!

в шапках из меха гвардейцев фигуры!

Пошли туда! Ох, нет..
Из-за сестры все ждем.
Ей нужен перекус.
А папа - с волдырём!

Ох, это так ДОЛГО. И скучно здесь ждать!

Пушстик и я так хотим все узнать.

“Пушок, есть идея!
Пойдем поскорей-ка!
Пока все другие
сидят на скамейке.”

Ура! Как же здорово! С важным лицом
охрана вышагивает перед дворцом.

Там кто-то приехал
на бентли машине!

“Пушистик, скорее! В ворота за ними.”

Он хочет войти, ведь он слышал не раз
про жизнь королевской собаки рассказ.

У этой собаки
по имени Корги
Есть собственный повар!
Увидеть бы Корги.

Не это ли Корги?

Зевает так сладко.
На мягких подушках
уютно и мягко.  

Пушистик мяукнул
и сон растревожил.

Но кто эта леди?
На бабулю похожа!

Читает с бумажки

чернильные строчки,
меню для собачки, узнать, что та хочет.

Говядину? Печень?
Цыпленка? Форель?
Водичку без газов?
Гав-смузи коктейль?

Пушистик заметил
вдруг шляпку старушки
Там бархат и золото
и финтифлюшки…
О, боже! КОРОНА! Под ней - королева!
Удрать побыстрее, хоть вправо, хоть влево!

Ох-ох. Слишком поздно!
“Ммм! Что вы притихли?
Кто вы и как вы
сквозь стражу проникли?”

“Госпожа Королева! Это просто я, Эва.
Надеюсь не вызову вашего гнева.
Не могу наглядеться на Ваши я тапки,

Но зачем наступать ими киске на лапки?

“Где киска, малышка?
Не вижу я. Где?”
“Да вот же он, Миссис -
сидит прямо ЗДЕСЬ!”

“Вы просто смотрите
усерднее уж.

Он ЗДЕСЬ, Королева!

Пушистик Макплюш.

“Ну, Боже мой, Эва!”
“За годы на царстве,
с монархами ела я

разные яства.

Я видела все

чудеса всего мира

(и клевер счастливый
и камень сапфира.)

Я видела ВСЁ..
Что-ж, забудь эту фразу!

не встречался ни разу!

“Как же вам повезло! Я прошу вас двоих
отобедать со мной и отведать моих
самых лакомых блюд. Сыр горячий на тосте
или ростбиф желаете, милые гости? “

С Пушком мы объелись
Ням-ням невидимок!
Я съела шарлотку,
а он- двадцать рыбок.

“Домой нам пора,
уже солнце садится.

Позвольте откланяться
и удалиться.”

“Теперь ты графиня, выдумщица Эва!
А он -граф Макплюш”,- вот указ Королевы.

На память вот это принять вы ДОЛЖНЫ  -
Простой сувенир из дворцовой казны."

Теперь мы в коронах
шагаем с Пушком!
Вот только свою
он надел кверху дном.


Домой пришли! Устали, и Эва хочет спать.
          С Пушистиком вы никогда
                    не будете


Tea with the Queen (Squishy McFluff The Invisible Cat)

by Pip Jones

This is Squishy McFluff. He’s a cat.

Squishy McFluff is Ava’s cat.


Squishy McFluff is

the best kitten EVER.

He’s full of ideas and

    ever so clever.

He’s fluffy and tiny,

With pattering paws.

He knows lots of ways

to have fun on all fours!

We do bouncing!
 And bowling!

And yelling!

And hopping!

And swinging! And skating !

And falling! And flopping!

And jumping! And scrumping!

And climbing! And hiding!

And running!
And rrrripping!
And slipping!
And sliding!

“Now hurry up Squishy!”

He’s off to get changed!
We’re off on a trip,
that my mum has arranged.

I want to be smart and he want to be pretty,

‘cos we’re going to London, our capital city!

Look all around!
The big churches! And towers!

A market where people sell

Nothing but flowers!

A square with fountain

and statues of cats!


a palace with guards wearing tall, furry hats!

Let’s go IN! Oh, we can’t …

because of my sister.

She needs a quick snack.

And my dad’s got a blister!

Oh, this will take AGES. And waiting’s a BORE!

Squishy and I really want to explore.

“Squish, that a super,


We should go in

while the others stay here.”

Hooray! How exciting! Just look at that guard,

Strutting around in the palace front yard.

And what’s this arriving?

  A big, fancy car!

“Wait… what’s that, Squishy? There’s a door that’s ajar.”

He wants to go in ‘cos he says he has heard

Tales of a royal dog whose life is absurd!

The dog is called Corgi…

she has her own cook!

Let’s try and find her,

we’ll sneak in and look.

That must be Corgi!

She looks very cosy

there on her velvety cushion, all dozy.

Squish wants to wake her.

He has a great plan…..

      But who is this lady?

      She looks like my nan!

She’s reading aloud

from a handwritten sheet,

And asking the dog what she fancies to eat.

Beef wellington? Ham hock?

Roast chicken? A steak?

Mineral water or

doggie-choc shake?

“Squish, why are you pointing?”

Ooh, her hat! It’s quite bold,

with the sparkly bits, and the fabric and gold…

Oh, crumpets! A CROWN! That must be the QUEEN!

We’d better go quickly, before we are seen!

Uh-oh. Too late!

“Er, I say! Who are YOU?
and how DID you get in?

Did the guards let you through?”

“Hello, Mrs Queen! It’s only me, Ava.

I’m ever so sorry, could you do me a favour?

Your shoes are the best ones that I ever saw,

but please take your foot off my cat’s little paw.”

“What cat, young lady?

I can’t see him. Where?”

“Behind your, my Majesty -

sitting right THERE!”

“You’re really just not

looking quite HARD enough.

He’s THERE, Mrs Queen!

SEE?! It’s Squishy McFluff!”

“Well, good gracious, Ava!”

“All through my reign,

I’ve dined out with kings,

drunk the finest champagne.

I’ve seen many wonders,

all the world over

(the world’s biggest sapphire,

a HUGE four-leaf clover).

“How lucky you are! Ava, do stay for tea!

I’d be HONOURED if you both dine here with me.

I could ask my best chefs if they whip us a roast?

Or perhaps my own favourite? Hot cheese on toast! “

“What a scrumm-YUMtious feast!”

    I’m so full. So is Squish!

      He’s eaten nineteen

    huge invisible fish!

It’s time to go home now,

it’s getting quite late.

“Thanks, Mrs Queen! Oh,

the meal was just great!”

“What fun to meet such an imaginative girl!

You are now a Duchess, and McFluff is an Earl,

and both of you MUST take home one of these, dear!

It’s just a small present, a royal souvenir.”

Wow, look how it sparkles!

My very own crown.

And one for Squish too…

though it’s on upside-down!

Back home again - phew! Ava’s already snoring.

    Well, a day out with Squishy could…

            never be


Саймон Армитидж. Бедный старик

“Тебе понравится” - я говорю когда является сиделка,
и предлагает покатать его в коляске в парке. Я наблюдаю, 
как в пуговицах кожаных его любимого пальто 
запутался он пальцами, похожими на белые брусочки мела.

После недели за границей, домой вернувшись,
я нахожу его мешком костей, согбенным под горой одежды,

Саксонским королем, укрывшимся в канаве.
“Закончилось печенье”,- он говорит,

“и телевизор вечно включен - я выключить не смог”.

Когда откидываю занавески я, то сразу утро
лопается, словно шар с водой, не дожидаясь, пока он соберет
свой ветхий зонтик из костей и кожи. 

Poor Old Soul

'You’ll enjoy it,’ I say when the carer arrives

and wants to wheel him to the park. I watch him

puzzling with the leather buttons

on his favourite coat, fingers like sticks of chalk.

Coming home from a week abroad I find him

hunched and skeletal under a pile of clothes,

a Saxon king unearthed in a ditch.

‘I ran out of biscuits,’ he says,

‘and the telly’s on - I couldn’t make it stop.’

When I throw back the curtains, morning

bursts like a water balloon before he can rig up

his tatty umbrella of epidermis and bone.

Саймон Армитидж. Благодарим вас за ожидание

Сейчас на борт воздушного корабля мы приглашаем
только пассажиров Первого класса.

Благодарим вас за ожидание. Сейчас мы также приглашаем

Исключительных, Превосходных, Привилегированных и Высокопоставленных,
за которыми могут проследовать обладатели Платиновых карт всех степеней,

за которыми могут проследовать обладатели Золотых и Серебряных карт,

за которыми следуют члены клубов Коралл и Жемчуг.
А также на борт могут подняться военнослужащие в форменной одежде.

Благодарим вас за ожидание. Сейчас мы приглашаем
пройти на борт членов Бронзового Альянса, а также пассажиров,
оформивших подписку на получение бонусов в нашей программе
Редких металлов. И благодарим вас за ожидание.

Благодарим вас за ожидание. Подтвержденные Красивые Люди
теперь могут подняться на борт. А также господа со свежим номером
Cigar Aficionado, а также подписчики на нашу рекламную акцию
Красного бриллианта, Черного опала и Синего граната. 

Также мы приглашаем пройти Сапфировых, Рубиновых и Изумрудных,
а следом за ними Аметистовых, Ониксовых, Обсидиановых, Гагатовых,
Топазовых и Кварцевых членов. Пассажиры с приоритетной посадкой,
обладатели услуги фаст-трек,  избранные Элитные клиенты,
Привилегированные клиенты и Первые Среди Равных клиенты
сейчас тоже могут пройти на посадку. 

Предъявившие квитанции элегантных и стильных путешественников,  

одетые в дизайнерские и/или авторские наряды

стоимостью не менее десять тысяч долларов США, могут пройти на посадку; 

пассажиры, имеющие при себе ювелирные изделия

(включая наручные часы), розничная стоимость которых

больше, чем средняя годовая зарплата

среднего учителя средней школы также могут пройти на борт.

А также, добро пожаловать пассажиры, громко говорящие

по мобильным телефонам о недавно завершенных сделках с акциями,

приобретении недвижимости и агрессивных поглощениях,

плюс менеджеры хедж фондов с проверенным послужным списком

в подрыве мелких и средних амбиций.

Пассажиры  классов Суглинки, Мел, Мергель и Глина

также могут пройти на борт. Клиенты, которые приобрели

наши пакеты Достоинство или Утренние орхидеи

сейчас, перед посадкой, получите свои санированные защитные костюмы.

Благодарим вас за ожидание.

Теперь на борт приглашаются посредственные пассажиры,

за ними следуют пассажиры, лишенные деловой хватки

или подлинного лидерского потенциала, за которыми следуют люди,

мало или вообще ничего не значащие, за которым следуют люди,

работающие в сети финансовых убытков в качестве народа.

Обладатели билетов в зоны Ржавчина, Мульча, Картон,

Лужа и Песок, могут сейчас начать собирать

свои салфетки и крошки перед посадкой на борт самолета.

Пассажиры частично или полностью зависящие от пособий

или дотаций, пожалуйста, подтвердите свои тур-купоны

на Карантинной стойке.

Пот, Пыль, Дрянь, Перхоть, Кал, Отбросы, Остатки,

Зола, Гной, Отстой, Шлак, Осколки и Сажа;

сейчас вы все можете подняться на борт.

Thank You for Waiting

At this moment in time we’d like to invite

First Class passengers only to board the aircraft.

Thank you for waiting. We now extend our invitation

to Exclusive, Superior, Privilege and Excelsior members,

followed by triple, double and single Platinum members,

followed by Gold and Silver Card members,

followed by Pearl and Coral Club members.

Military personnel in uniform may also board at this time.

Thank you for waiting. We now invite

Bronze Alliance Members and passengers enrolled

in our Rare Earth Metals Points and Reward Scheme

to come forward, and thank you for waiting.

Thank you for waiting. Accredited Beautiful People

may now board, plus any gentleman carrying a copy

of this month’s Cigar Aficionado magazine, plus subscribers

to our Red Diamond, Black Opal or Blue Garnet promotion.

We also welcome Sapphire, Ruby and Emerald members

at this time, followed by Amethyst, Onyx, Obsidian, Jet,

Topaz and Quartz members. Priority Lane customers,

Fast Track customers, Chosen Elite customers,

Preferred Access customers and First Among Equals customers

may also now board.

On production of a valid receipt travellers of elegance and style

wearing designer and/or hand-tailored clothing

to a minimum value of ten thousand US dollars may now board;

passengers in possession of items of jewellery

(including wristwatches) with a retail purchase price

greater than the average annual salary

of a mid-career high school teacher are also welcome to board.

Also welcome at this time are passengers talking loudly

into cellphone headsets about recently completed share deals

property acquisitions and aggressive takeovers,

plus hedge fund managers with proven track records

in the undermining of small-to-medium-sized ambitions.

Passengers in classes Loam, Chalk, Marl and Clay

may also board. Customers who have purchased

our Dignity or Morning Orchid packages

may now collect their sanitised shell suits prior to boarding.

Thank you for waiting.

Mediocre passengers are now invited to board,

followed by passengers lacking business acumen

or genuine leadership potential, followed by people

of little or no consequence, followed by people

operating at a net fiscal loss as people.

Those holding tickets for zones Rust, Mulch, Cardboard,

Puddle and Sand might now want to begin gathering

their tissues and crumbs prior to embarkation.

Passengers either partially or wholly dependent on welfare

or kindness, please have your travel coupons validated

at the Quarantine Desk.

Sweat, Dust, Shoddy, Scurf, Faeces, Chaff, Remnant,

Ash, Pus, Sludge, Clinker, Splinter and Soot;

all you people are now free to board.

Саймон Армитидж. Позволь сказать такую вещь...

Позволь сказать такую вещь:
если захочешь ты прилечь
сонной головой своею

мне на плечо или рукав,
и если рука моя онемеет,

или если вдруг мне надо встать
посреди ночи, то я скорее
отсеку ее напрочь совсем,
а не буду устраивать сцен
или давать тебе советы.

что ты думаешь об этом?

Let me put it this way:

if you came to lay

your sleeping head

against my arm or sleeve,

and if my arm went dead,

or if I had to take my leave

at midnight, I should rather

cleave it from the joint or seam

than make a scene

or bring you round.


how does that sound?

Саймон Армитидж. Вечер

Тебе двенадцать. Максимум - тринадцать.

Из дома ты выходишь через черный ход.

Еще не поздно. Ты пообещал:

не долго и не далеко.

Когда-нибудь ты выучишь названья тех деревьев.

Сворачиваешь влево под грядой. И меж

речушек двух по конной тропке ты бежишь быстрее.

Вот здесь - Вул Клаф. А здесь - Ройд Эдж.

Холма верхушка светится на солнце, но

уже вечер. Вечер на полпути к вершине застигает.

И пальцы сумерек перебирают позвонки.

Обратно поворачиваешь ты. Там, дома, спит

твоя дочурка в своей кровати, уже не детской.

Твоя жена под лампой что-то штопает устало.

Ты извиняешься. Ты был уверен,

что было рано. Как сталось, что так поздно стало?


You’re twelve. Thirteen at most.

You’re leaving the house by the back door.

There is still time. You’ve promised

not to be long, not to go far.

One day you’ll learn the names of the trees.

You fork left under the ridge,

pick up the bridleway between two streams.

Here is Wool Clough. Here is Royd Edge.

The peak still lit by sun. but

evening. Evening overtakes you up the slope.

Dusk walks its fingers up the knuckles of your spine.

Turn on your heel. Back home

your child sleeps in her bed, too big for a cot.

Your wife makes and mends under the light.

You’re sorry. You thought

It was early. How did it get so late?

Саймон Армитидж. Эти ублюдки в своих хоромах

Эти ублюдки в своих хоромах:

услышав их вопли, ты бы решил,

что я отравил их собак, перемахнул через воду во рвах,

по газонам промчался в одних носках и в протертых штанах,

выбил одну из входных дверей и выкрал

огонь божественный из фитилей горящих,

потом раздал тепло и свет в дома и улицы,

и людям рассказал, как сбросить кандалы,

вооружил орудием железным их с ног до головы.

Те леди с лордами, с их замками и дворцами,

они бы вынюхали меня своими борзыми псами,

склевали своими орлами, к земле придавили, зажарили

под солнечным пеклом,

А я? Я хоронюсь в тени, поигрывая пистолетом.

Those Bastards in their Mansions

Those bastards in their mansions:

to hear them shriek, you'd think

I'd poisoned the dogs and vaulted the ditches,

crossed the lawns in stocking feet and threadbare britches,

forced the door of one of the porches, and lifted

the gift of fire from the burning torches,

then given heat and light to streets and houses,

told the people how to ditch their cuffs and shackles,

armed them with the iron from their wrists and ankles.

Those lords and ladies in their palaces and castles,

they'd have me sniffed out by their beagles,

picked at by their eagles, pinned down, grilled

beneath the sun,

Me, I stick to the shadows, carry a gun.

Эмили Дикинсон. Надежда

(перевод давнишний, но хочется немного позитива сейчас )

Надежда – птичка малая
На жердочке души,
Ее простые песенки 
Без слов, но хороши.

Сладчайшие из песенок 
В шторма поет она,
И с ними мрачной осенью
В душе цветет весна.

Меня ее мелодии
В воде, в огне хранят.
Поет она мне песенки,
Не требуя наград.


Hope is the thing with feathers 
That perches in the soul, 
And sings the tune--without the words, 
And never stops at all,
And sweetest in the gale is heard; 
And sore must be the storm 
That could abash the little bird 
That kept so many warm.
I've heard it in the chillest land, 
And on the strangest sea; 
Yet, never, in extremity, 
It asked a crumb of me.

Коронавирусные частушки


Мне в гробу лежать не стыдно,

Пахну так душисто я.

Жаль что жопы вам не видно -



Пошатнуть Британский трон-
Трудная задача.
Воевать против корон
С Чарльза вирус начал.

Коронавирусные страдания

Еще вчера с друзьями ел

И пиво пил в соседнем пабе. 

Сегодня там закрыта дверь, 

И суп варить придется бабе.

Еще вчера  в спортзал ходил, 

Крутил педали тренажера.

Сегодня зол я и уныл -

Закрыли даже спевки хора.

Закрыты станции метро, 

Закрыты выставки-музеи.

Закрыто все, закрыто все!
Совсем вы, власти, охренели!

Ссылается на вирус свет.
А вы его видали что-ли?
Бумаги туалетной нет.
Пойду я с горя в чисто поле.  

Саймон Армитидж. Изоляция

Я не cмог отогнать этот сон наяву
про блох зараженных,

что в утке и основе материи влажной
у портновского очага

в старом Име.
И потом я развидеть не смог

этот Камень Рубежный,
дайс нелепый, в нем шесть черных дыр,

что наполнены были уксусом винным,
чтоб чумные монеты обеззаразить.

И напомнило это о печальной истории
про Эммотт Сиддалл и Роланда Торри,

тех несчастных влюбленных,
карантином навек разделенных.

Их свиданья без слов, через реку,
но однажды она не явилась.
А уснувши опять,
я увидел другой уже сон,

об изгнаннике- якше, он жене своей весть
с белым облаком шлет, проплывающим мимо,

курс сверяющим с картой земель,
и верблюжьих шагов,

ожерельев речушек,
важных павлинов, слонов расписных,

пледов расшитых
низин луговых и плетней,

бамбуковых лесов и снежных пиков горных,
заливов тихих и каскадов водных,

блестящих лотоса цветков после дождей
иероглифов из крыльев журавлей,

по воздуху,
что гипнотически прозрачен, к отдыху

стремясь, и часто путь был мучительным и длинным,
но был он так необходимым.


And I couldn’t escape the waking dream

of infected fleas

in the warp and weft of soggy cloth

by the tailor’s hearth

in ye olde Eyam.

Then couldn’t un-see

the Boundary Stone,

that cock-eyed dice with its six dark holes,

thimbles brimming with vinegar wine

purging the plagued coins.

Which brought to mind the sorry story

of Emmott Syddall and Rowland Torre,

star-crossed lovers on either side

of the quarantine line

whose wordless courtship spanned the river

till she came no longer.

But slept again,

and dreamt this time

of the exiled yaksha sending word

to his lost wife on a passing cloud,

a cloud that followed an earthly map

of camel trails and cattle tracks,

streams like necklaces,

fan-tailed peacocks, painted elephants,

embroidered bedspreads

of meadows and hedges,

bamboo forests and snow-hatted peaks,

waterfalls, creeks,

the hieroglyphs of wide-winged cranes

and the glistening lotus flower after rain,

the air

hypnotically see-through, rare,

the journey a ponderous one at times, long and slow

but necessary so.

Стихотворение было напечатано во вчерашнем номере газеты Гардиан. Вот что сам автор говорит об этом стихотворении:

Starts in Eyam in 1666 with the plague, ends more hopefully with a Cloud Messenger drifting towards the Himalayas , courtesy of the old Sansrkit poem The Meghaduta.

I was trying to say something about contact and connection with loved ones when we’re separated and confined. I’m donating any fee to Ripples of Hope, a festival of human rights planned for Manchester next Feb, of which poetry will pay a big part. Something to aim for, on the distant horizon.

А здесь про печальную историю Роланда и Эммотт:  


Кэрол Энн Даффи. На трагедию в Орландо: Гей-любовь

Этот писатель - гей,

и этот священник, в старой любви к церкви своей,
бьющий поклоны ей.

И этот фермер - гей,  ставящий на земле своей

золотого сена тюки, 
и этот учитель, что в школу на велике каждый день.
Этот политик - гей,
но это секрет для людей.
язык его на замке, он при галстуке;
и этот доктор - гей,

твой измеряет пульс в спокойной манере своей.

Этот ученый - гей,
плетущий оригами из ДНК- цепей,
и этот судья, в своем седом парике - гей.
Эта актриса - гей,
блистает в рампе огней;
этот мясник, этот пекарь, этот свечник,
наши дети, - гей, гей, гей.

И Бог - тоже гей.

Carol Ann Duffy

After Orlando: Gay Love (A poem by the poet laureate, written in the aftermath of the Orlando shootings. 2016 )

This writer is gay,

and the priest, in the old love of his church,

kneeling to pray.

The farmer is gay, baling the gold hay

out in the fields,

and the teacher, cycling to school each day.

The politician is gay,

though he fears to say,

knotting his tongue, his tie;

and the doctor is gay,

taking your human pulse in her calm way.

The scientist is gay,

folding the origami of DNA,

and the judge, in his grey wig, is gay.

The actress is gay,

spotlit in the smash-hit play;

the butcher, the baker, the candlestick-maker,

our children, are gay.

And God is gay.

Саймон Армитидж. Дело не в том, что ты делаешь, а в том, что это делает с тобой

Я не бродяжил по Америке

с одним лишь долларом, в одних лишь
рваных Левис, с охотничьим ножом.
С ворюгами в Манчестере я жил.

Я не шагал бесшумно босиком
по Тадж-Махалу, прислушиваясь
к промежуткам между каждым следом,
оставленным на мраморному полу. Но я

бросал однажды камни в резервуар Блэк Мосс
и было тихо так, что слышал я, как рябь
расходится кругами. Я чувствовал, как камни
рикошетят от воды; и после тонут.

Не теребил я парашютных строп
у кромки люка в легком  самолете;

но я в приюте голову дрожащую
держал у парня, и гладил его руку.

И я подозреваю, что в горле ком

и ощущение замиранья сердца -

и то, и это - проявление чего-то 

совсем другого. Это я о чувстве.  

It Ain'T What You Do, It's What It Does To You

I have not bummed across America

with only a dollar to spare, one pair

of busted Levi's and a bowie knife.

I have lived with thieves in Manchester.

I have not padded through the Taj Mahal,

barefoot, listening to the space between

each footfall picking up and putting down

its print against the marble floor. But I

skimmed flat stones across Black Moss on a day

so still I could hear each set of ripples

as they crossed. I felt each stone's inertia

spend itself against the water; then sink.

I have not toyed with a parachute cord

while perched on the lip of a light-aircraft;

but I held the wobbly head of a boy

at the day centre, and stroked his fat hands.

And I guess that the tightness in the throat

and the tiny cascading sensation

somewhere inside us are both part of that

sense of something else. That feeling, I mean.

Фрэнсис Харпер. Схороните меня в свободной земле

Неважно, где будет могила моя -
В горах, иль в низинах лежать буду я.
И будут кругом пусть простые гробы.
Но только не там, где еще есть рабы.

Никак не смогу я найти там покой,
Когда вдруг услышу шаги надо мной,

И тень от раба, что в укрытьи дрожит,
То место в пугающий мрак превратит.

Покоя совсем мне не будет когда,
Рабов, словно стадо пригонят сюда,
И матери чей-то отчаянный стон
Проклятьем своим разорвет небосклон.  

И мне не уснуть, если вижу, как плеть
Терзает сердца матерей, и смотреть:

Детей вырывают от мам навсегда,

Как будто птенцов из родного гнезда.

И я б содрогнулась, услышав лай псов,
Что жаждут настигнуть добычу - рабов,

И рвать их зубами. Напрасны мольбы,
И снова в железных оковах рабы.  

Увидела б я как из рук матерей
Как будто товар продают дочерей,
Глаза б мои вспыхнули в горе слепом,
И мертвые щеки зарделись стыдом.

Друзья, там спокойно я спать бы могла,

Где равные каждый имеет права.

Навеки уснула б спокойным я сном,
Где брата никто не считает рабом.

Ни памятника я не хочу, ни креста,

Пусть взгляд не зацепит холма простота.

Покоя прошу для души я своей
В земле, что свободна от рабских цепей.


Bury Me in a Free Land

Frances Ellen Watkins Harper - 1825-1911

Make me a grave where'er you will,

In a lowly plain, or a lofty hill;

Make it among earth's humblest graves,

But not in a land where men are slaves.

I could not rest if around my grave

I heard the steps of a trembling slave;

His shadow above my silent tomb

Would make it a place of fearful gloom.


I could not rest if I heard the tread

Of a coffle gang to the shambles led,

And the mother's shriek of wild despair

Rise like a curse on the trembling air.

I could not sleep if I saw the lash

Drinking her blood at each fearful gash,

And I saw her babes torn from her breast,

Like trembling doves from their parent nest.

I'd shudder and start if I heard the bay

Of bloodhounds seizing their human prey,

And I heard the captive plead in vain

As they bound afresh his galling chain.

If I saw young girls from their mother's arms

Bartered and sold for their youthful charms,

My eye would flash with a mournful flame,

My death-paled cheek grow red with shame.

I would sleep, dear friends, where bloated might

Can rob no man of his dearest right;

My rest shall be calm in any grave

Where none can call his brother a slave.

I ask no monument, proud and high,

To arrest the gaze of the passers-by;

All that my yearning spirit craves,

Is bury me not in a land of slaves.

Саймон Армитидж. Клоун панк

Ведешь машину через район, что дерьма полон,

И каждый третий прохожий - городской клоун,

как корзина с бельем, что встала кверху дном

и пошла, таща на веревке псину. Но

не смейтесь:  каждый пиксель кожи того человека

тушью пронизан насквозь и навеки;
когда он под светофором, вглядитесь
и представьте, что  будет с ним лет через тридцать -

сдутое лицо и сморщенный черепок,

все еще покрытые печальными тату панк-рок.

Вы, детки на заднем сиденье, что подняли визг, 

когда он глупой рожей к ветровому стеклу прилип,

запомните клоуна панка с мозгами разного цвета,

представьте дворники на стекле, и смойте все это.

The Clown Punk

Driving home through the shonky side of town,

three times out of ten you'll see the town clown,

like a basket of washing that got up

and walked, towing a dog on a rope. But

don't laugh: every pixel of that man's skin

is shot through with indelible ink;

as he steps out at the traffic lights,

think what he'll look like in thirty years time -

the deflated face and shrunken scalp

still daubed with the sad tattoos of high punk.

You kids in the back seat who wince and scream

when he slathers his daft mush on the windscreen,

remember the clown punk with his dyed brain,

then picture windscreen wipers, and let it rain. 

Средство от деменции

Вчера была у мамы. По телевизору смотрели церемонию вручения верительных грамот Путину послами 23 государств.  Маму вдруг пробрал смех. Смотрю на нее удивленно. 

- Ой, вспомнила Иван Васильевич меняет профессию. 

"Хорошее средство от деменции," - подумала я. 

Кэрри Морган Фиггс. Мы шагаем


Мы шагаем, мы шагаем.

    Слышишь, как чеканим шаг?

Мы не знали поражений.

  Нам препон не ведом страх.


Как Иов, мы полны терпенья,
    Как Навин, прошли мы сто дорог,
Как Соломон, мы выстроили храмы,
    Как Авраам, чтим свято тебя, Бог.


По дорогам процветанья

  друг за другом мы идем,

Маршем мы творим историю

  Для шагающих потом.


Школ настроили и храмов,
  Долг святой всегда нас звал.  

И от рабских хижин наших

  мы пришли в Конгресса зал.

Carrie Law Morgan Figgs. We are marching

We are marching, truly marching
   Can’t you hear the sound of feet?
We are fearing no impediment
   We have never known defeat.

Like Job of old we have had patience,
  Like Joshua, dangerous roads we’ve trod
Like Solomon we have built out temples.
   Like Abraham we’ve had faith in God.

Up the streets of wealth and commerce,
   We are marching one by one
We are marching, making history,
  For ourselves and those to come.

We have planted schools and churches,
   We have answered duty’s call.
We have marched from slavery’s cabin
   To the legislative hall.

Carrie Law Morgan Figgs was born in 1878. A teacher, community leader, playwright, and poet, Figgs was the author of Poetic Pearls (Edward Waters College Press, 1920) and Nuggets of Gold (Jaxon Printing Company, 1921), as well as several plays. She died in 1968.

Саймон Армитидж. Ода бельевой прищепке

Она в  своем развитии прошла совсем немного от рогатки

или куска сосновой деревяшки, заточенной как шплинт,

который зажимает брюки и трусы меж чреслами своими,

до пары пластиковых легких больших пальцев,

скрепленных проволкой пружинной, иль до беззубых

деток крокодильих, кусающих веревку бельевую.

Я возле роторной сушилки представляю это,

пытаюсь вызвать Китса дух, гадая, протягивал ли  

он свои маленькие руки к веревкам просоленным,

или откашливал кровавые штрихи на белый парус,

в то время как бриг бушпритом прошивал дорогу к Риму.

Эти прищепки в маленьком мешке (что формой схож

с буфетчицей фривольной) передавались из рода в род,

как святых женщин мощи, и я подозреваю,

что ни один мужчина их не касался до сих пор;

крикливые гудки машин призвали жен-соседок

к входным дверям, и они вышли, в волнении и досаде,

раздвигая стойки, вздымая в апрельский воздух

настиранные простыни, чтоб их мужья и сыновья-балбесы

вдоль улицы свои кортины-форды выгулять смогли.

И облака в широком предвечернем небе плыли,

они как посмертные маски и белёсые саваны были.

Simon Armitage. Ode to a Clothes Peg

It hasn’t evolved much from the humble forked twig

or a single finger of pine whittled into a split pin

that gripped britches and bloomers between its loins

to the pair of lightweight plastic opposable thumbs

hinged by a fusewire spring, or the toothless baby croc

that bites down on a nylon washing line.

I’m staging this thought at the rotary dryer

trying to conjure Keats, wondering whether

he offered his small hands to the salty ropes

or coughed stipples of blood on the white sail

while the brig’s bowsprit needled for Rome.

The pegs in this peg-bag (stitched in the shape

of a saucy scullery maid) were handed down

like the bony relics of women saints and I’ll guess

have never been touched by a man until now;

mouthy car-horns summoned a terrace of wives

to their doors and out they came, flustered and vexed,

extending the wooden props, masting clean sheets

Into the April air so husbands and feckless sons

could nose their Ford Cortinas along the street.

The wide afternoon skies were pinned with clouds

the colour and shape of death masks and shrouds.

"Ode to a Clothes Peg" celebrates the bicentenary of

 John Keats' six 1819 odes of which Armitage says "Among

his greatest works, the poems are also some of the most famous

in the English Language." (from Wikiwand )

Разговор с барменом в городке Илли, штат Невада

День за рулем из Калифорнии в Неваду.

За это пива нам налей, бармен, в награду.
“Конечно, горло промочи и закури.
Land of the free здесь, брат, land of the free.”

Так, в темном баре городишка Илли

Мы для себя Америку открыли.
“Здесь все, что хочется душе, разрешено -
оружье, проститутки, казино.” 

Под музыкальный автомат танцуют пары
Все жирные как над подбор, во рту сигары.
“Когда-то Илли был шахтерским городком,
Закрыты шахты, но открыт публичный дом.

Здесь можно запросто купить ружьишко
За полцены или с огромной скидкой.
В Америке живут не дикари. 

Земля свободных здесь, Land of the free.”

Роберт Хейден. Ледяная вьюга

Не в силах ни молиться, ни уснуть,

я у окна стою, гляжу,

как бесноватые деревья корежит подо льдом

декабрьской вьюги.

Рябина с кленом гнутся

под тяжестью стеклянной,

их сломанные ветки трещат и падают

на снежный наст.

Деревья сами, как и в зимы прежде,

все тяготы переживут,

разбитые, восстанут. И разве для тебя,

мой Бог, я значу меньше?


Unable to sleep, or pray, I stand

by the window looking out

at moonstruck trees a December storm

has bowed with ice.  

Maple and mountain ash bend

under the glassy weight,

their cracked branches  falling upon

the frozen snow.

The trees themselves, as in winters past,

will survive their burdening,

broken thrive. And am I less to You,

my God, than they?

Роберт Хейден. Те зимние воскресенья

Отец вставал и в воскресенья рано.

И в сизой тьме холодной одевался,

потом руками, в трещинах, саднящих

от ежедневного труда в любой мороз,

он в печке разжигал огонь. И никогда никто спасибо не сказал.

Проснувшись, я слышал холода дробление и ломание.

Когда теплее становилось в доме, он звал,

и медленно вставал я, натягивал одежду,

боясь хронического гнева того дома,

Я равнодушно говорил с ним,

с тем, кто выпроводил холод

и начистил выходные ботинки мне.

Что знал тогда я, что я знал

о долге одиноком и тяжести любви?

Robert Hayden

Those Winter Sundays

Sundays too my father got up early

and put his clothes on in the blueblack cold,

then with cracked hands that ached

from labor in the weekday weather made

banked fires blaze. No one ever thanked him.

I’d wake and hear the cold splintering, breaking.

When the rooms were warm, he’d call,

and slowly I would rise and dress,

fearing the chronic angers of that house,

Speaking indifferently to him,

who had driven out the cold

and polished my good shoes as well.

What did I know, what did I know

of love’s austere and lonely offices?

Надежда руки опустила...

Надежда руки опустила,
Вздохнула Вера с сожаленьем,
Любовь ушла одна уныло...
Все вечное вдруг стало тленным.

Размышления о классовости после полета

Посадка в самолёт - здесь классовая сущность налицо:

Для первого - свой коридор, кровать, шампанского бокал;

Для эконом - там неудобно всё, коли господь удачи не додал.

Но после взлета в небо все равны, и шторка даже важное лицо

Не сможет уберечь, когда исход ужасен. В бесполезном гневе,

Беспомощно, оторванные от земных условностей никчёмных,  

Все мечутся, моля о жизни новой, приземлённой, 

Как неродившиеся ещё дети в одном стальном огромном чреве.

Они как будто живы

А как же раньше люди узнавали
Без разных соцсетей и интернетов
О смерти близких? Лишь предполагали, 
Когда на письма не было ответов? 

Догадка горькая жила в шкафу скелетом,
И вроде жив был человек, совсем как раньше. 
Пусть без ответов от него и без приветов, 
И каждый год он становился старше. 

«Ой, сколько Гале- то уже? - вдруг спросит мама,- 
Она меня ведь  года на два старше.»
И письма мама продолжает ждать упрямо. 
А память в глубину уходит дальше. 

В те дни, когда  они повсюду вместе, 
И в ясный день, и в холод, и в ненастье.
Их сблизила судьба,  отцов аресты, 
Соседей ненависть, мечты о счастье. 

Ждёт писем, а сама давно не пишет, 
Рука дрожит, да и о чем - не знает.  
«А Галя - то давно уж плохо слышит, 
И на звонки, видать, не отвечает.»

И не зайти, и не проведать им друг дружку. 
Жизнь разбросала их по разным континентам.
Узнала я, давно уж нет старушки.  
Но говорить ли маме мне об этом? 

Подлунные страдания

Опять я одна
Сижу у окна.
На небе Луна.
Печальна она.

Ах были бы мы
Тобой спасены
Из сумерек тьмы, 
Из вечной зимы.

Сидеть бы в саду.
Играть бы в дуду.
С тобою в ладу, 
С собою в ладу.

Цветочки бы рвать,
Веночек сплетать,
Тебя обнимать,
Тебя целовать.

Но где же ты мой,
Любимый, родной?
Ушёл ты к другой,
И быть мне одной.

И вот я одна
Сижу у окна.
На небе Луна.
Печальна она.

Во всем виноват Хайям

Нет ни души родной со мною рядом. 
И пусть - мне одиночество награда. 
Ведь горы к магометам не идут, 
они стоят и терпеливо ждут, 

Быть гордою меня учила мама, 
читала наизусть стихи Хайяма. 
«Быть лучше одному, чем с кем попало»,-
как мантру я шепчу себе устало. 

Сейчас бы я Хайяма поменяла
хоть на минуточку хоть на кого попало. 

Саймон Армитидж. Подайте

Из площадей всех, ты родная
для сцены, предпочел тебя я.

На свете из парадных всех

Я для ночлега выбрал твой.

Бездомен, звезды надо мной.

За медяки - сплясать иль спеть.

За серебро - глотать мечи.

За золотой - распутать цепь.

Не ладан с миррой я прошу -

за мелочью ладонь тяну.

Поклоны бью. Даешь мне чаю.

Щедра.. Тебя я величаю.


Simon Armitage

Of all the public places, dear

to make a scene, I’ve chosen here.

Of all the doorways in the world

to choose to sleep, I’ve chosen yours.

I’m on the street, under the stars.

For coppers I can dance or sing.

For silver-swallow swords, eat fire.

For gold-escape from locks and chains.

It’s not as if I’m holding out

for frankincense or myrrh, just change.

You give me tea. That’s big of you.

I’m on my knees. I beg of you.

После ссоры

Ведь вроде ничего не изменилось
И я такая же, и ты все тот же,

Но поцелуи впитывает кожа,

И я шепчу: любимый, милый, милость…

И мы вдруг на десятки лет моложе,

Как мало надо, чтобы быть счастливой.
И дождь и темень за окном - отрада.

Теперь и в мыслях убегать не надо.
Прижались - и я снова говорлива.
Молчания растоплена преграда. 

Болтаю я,  а ты, меня обнявши,
Лишь улыбаешься мальчишеской улыбкой.

Непостоянно счастье, хлипко, зыбко.

Но мы  не вспоминаем о вчерашнем.
Вчерашняя беда была ошибкой.

Мэри Маккей. Хлам

Иногда груз жизни
припечатывает тебя
к земле

непрочитанные книги
и неоплаченные счета
пыль и
емэйлы, сгнившие
стебли плюща

акции которые упали
бизнесы которые рухнули
языки которые ты забыл
ночи которые ты провел
уставившись в потолок
возле шкафов набитых
одеждой которую ты не можешь больше

все эти песни про любовь которые
ты написал но ни одна из них
не удалась
10 - где в первых строках
обещание совратить
а 3 - сплошные штампы


из глаголов без

в раковине в твоей ванной
концы их растрепались как
у канатов

Mary Mackey. Clutter

Sometimes the weight of living
stamps you flat as
a dime

the unread books
& unpaid bills
the dust &
dead people
email, ivy
rotten pipes

stocks that fell
businesses that went bust
languages you forgot
nights spent
staring at the ceiling
beside closets stuffed with
clothes you can no longer

all those love songs you
wrote that never quite
came together
10 with first lines that showed
a promise of seduction
3 with fair middles


verbs with no

in your bathroom sink
the ends splayed like

Новогодний Рок-н- ролл


На новогодней елке звезда.
Все хотят потанцевать.
И под висящей омелой всегда
Мы с тобой хотим стоять.

На Новогодней елке звезда,

Дух веселия кругом.
После из тыквы будет пирог
И мы песенки споем.

Станешь ты сентиментальным 

как услышишь,

Кто-то напевает: “Быстро

Все украсим остролистом".

На Новогодней елке звезда.

Этот день счастливым стал.
Каждый танцует как никогда
Он еще не танцевал.


Rocking around the Christmas tree

At the Christmas party hop

Mistletoe hung where you can see

Every couple tries to stop.

Rocking around the Christmas tree,

Let the Christmas spirit ring

Later we’ll have some pumpkin pie

And we’ll do some caroling.

You will get a sentimental

Feeling when you hear 

Voices singing “Let’s be jolly,
Deck the halls with boughs of holly”.

Rocking around the Christmas tree,

Have a happy holiday.
Everyone dancing merrily

In the new old-fashioned way.

White Christmas. Снежный Новый Год

Попробовала переделать песню White Christmas (Белое Рождество) в Снежный Новый год.


Снежный Новый Год

Я мечтаю о снежном Новом Годе

Таком, как помню я давно.
Где искрятся ветви,
И притихли дети
В ожидании чуда за окном.

Я мечтаю о снежном Новом Годе,
Когда пишу открытки я,

Дней счастливых желаю друзьям,
И чтоб снег в Новый год выпадал.

White Christmas

I’m dreaming of a white Christmas

Just like the one I used to know

Where the tree tops glisten

And children listen

To hear sleigh bells in the snow.

I’m dreaming of a white Christmas

With every Christmas card I write

May your days be merry and bright

And may all your Christmases be white.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Крещение в публичной библиотеке Лестера (из гл. 4. Эмма)


В 1841 году Дарвин опубликовал переработанное издание своей книги о путешествии и назвал ее “Дневник путешествия на Бигле". Альфред Рассел Уоллес читал ее в Публичной библиотеке Лестера.

Он из тех, о ком не слышали вы никогда. Да и другие - тоже.
Полноват, происхождения простого, копна волос курчавых,
стоит он возле башни с часами в Лестере.
Вот вкратце: валлиец, двадцать один год, уволен только что
(тяжки времена) своим же братом. Сейчас идет он вниз
по главной улице, библиотеку ищет, и Ратушу. 

Он получил работу в коллежской школе. Он любит
погулять, бывает грубоват, но наконец он получил возможность

самому учиться тоже. Арка из красных мелких кирпичей.
над ней - восточное крыло, под нею - камеры новехонького

отделения полиции. Внутри - блаженство книжных полок,
балконы и покрытый лаком пол. Его кабинка - махагони

тропический, мечты рубиновые об угле. 

Он Мальтуса читает, потом Записки путешествия
на Бигле. “Вдохновение! Мой решительный настрой

охотиться на бабочек с жуками в тропических лесах
берет начало с этой книги.”  Под его сердцем набухшие 
плоды желания взорвались. “Разнообразие понять! И если сможет,

разгадать загадку эволюции, и путешествовать

в тропических лесах, ну, и, конечно,  собирать”. 

Перед концом работы, в полумраке, он встретил
коллегу будущего, энтомолога, который
уже имел печатные труды. “Я не имел понятия, что тысячи
жуков различных обитают рядом, в радиусе мили.” 

В библиотеке Уоллес также познакомился с энтомологом, с которым четыре года спустя он совершит свою первую экспедицию,  на собственные средства,  в Бразилию.


In 1841 Darwin published a revised edition of his book about the voyage and called it Journal of the Voyage of the Beagle. Alfred Russel Wallace read it in the Leicester Public Library.

Someone you’ve never heard of. Nor has anyone else.

Plump, working-class, dark glossy curls

and standing by the clock tower in Leicester.

A land-surveyor: Welsh, twenty-one and just sacked

(times are hard) by his brother. Now he’s walking down

High Street, looking for the public library, Guild Hall.

He’s got a job at the Collegiate School. He loves

outdoors, he’s tough, but now he can afford

to study, too. An arch of small red bricks. Above,

the black and white East Wing; beneath, the Borough’s

cells for its new Police. Inside, the blissful bookshelves,

balconies and polished floor. His carrel is tropical

mahogany, a ruby dream of charcoal.

He reads Malthus. Then Journal of the Voyage

of the Beagle. ‘An inspiration! My determination

to hunt butterflies and beetles in the tropics

dated from that book.’ Hard bulbs of want explode

under his heart. To understand variety! Unravel,

if he can, the mystery of evolution; travel

to the tropics and simply - well - collect.

In the brown-black gloam of closing-time

he meets his future colleague, a published

entomologist. ‘I had no idea! So many thousand

different beetles within ten miles of home!’

In the Library Wallace also met the entomologist with whom, four years later, he made his first collecting expedition, self-financed, to Brazil.

Жизнь - это как прогноз погоды

Жизнь - это как прогноз погоды - 

всегда обман. Где обещали

прекрасный день - одни невзгоды,
а счастье светит, где не ждали. 

Быть начеку природа учит,
готов будь к разным поворотам.
Представится счастливый случай-
Не расслабляйся ни над йоту.

Держи соломку наготове,
Чтобы не больно падать было.
И быстро поднимайся снова,
И так - до края,  до могилы.

В ожидании снега

Впечатаны в зернистость тротуаров
кленовых листьев отпечатки пальцев.
Они играют свой беззвучный траур, 

прильнув к подошвам жалобных скитальцев.

Унылая пора, унылы лица, 

Унылы мысли, чувства и улыбки.
Счастливых снов до лета не приснится,
мечтанья зыбки и надежды хлипки.

В такую пору все мы пессимисты.
И ждем приход зимы из дальних далей,

когда покроет снегом трупы листьев,

и заметет все страхи и печали.  

Когда решаешься на какой-то серьезный шаг...

Когда решаешься на какой-то серьезный шаг,

Но не совсем уверен, или, верней, совсем не уверен,

Надо ли делать его, или оставить все так,
Не сжигая мостов и не закрывая за собой все двери,

То надо нарисовать черту посреди листа,

Слева поставить “плюс”, и там написать  достоинства,
А справа тоже пусть не останется пустота,
Там под “минусом” все недостатки построятся.

Из чего выбирать - это самый трудный вопрос.
Выбор - это такая странная и недобрая штука.

Когда нет его - жизнь ругаешь вразнос,
Когда много, сделать правильный - сущая мука. 

Мой приятель сегодня решил вдруг из жизни уйти,
Плюсы: там не будет бессонниц, кошмаров, страхов.
Ни проблем, ни расходов, ни безответной любви. 

Ну а минус всего один - там воняет истлевшим прахом. 

Что ж терять? Ничего. Напоследок решил закурить,
посмотреть, что в мобильнике, в мире, за окном происходит,
Взял листок и под минусом смерти написал - нет любви,
А под плюсом - она рано иль поздно сама приходит.

Я бы хотела быть деревом

Я бы хотела быть деревом.
Даже если дерево срубят,
Или спилят,
у него останутся корни.

Я не знаю, каким именно деревом.

Иногда я хочу быть дубом
который не гнется
в ураганы, грозы и штормы.

А сегодня хотела быть ивой,
Плакучей, тонкой, дрожащей,
которая плачет,
одиноко склонившись над кручей.

John Freeman Young. Silent Night. Ночь тиха...

Ночь тиха, ночь свята,
В небе ярко горит звезда.
Дева Мария с младенцем лежит,
Он к маме прижался и сладко сопит,
Спит безмятежным он сном,
Спит безмятежным он сном.

Ночь тиха, ночь свята,
Пастухов восторг неспроста;

Славу ему небеса воздают,
Ангелы Аллилуйю поют!

Родился Иисус Христос,
Родился Иисус Христос!

Ночь тиха, ночь свята,
Божий сын, любовь чиста;
Льется свет от святого лица,
И благодати твоей нет конца,

Господь, при рожденье твоем,
Господь, при рожденье твоем.

Silent night

Silent night, holy night,

All is calm, all is bright

Round yon virgin mother and child.

Holy infant, so tender and mild,

Sleep in heavenly peace,

Sleep in heavenly peace.

Silent night, holy night,

Shepherds quake at the sight;

Glories stream from heaven afar,

Heavenly hosts sing Alleluia!

Christ the Savior is born,

Christ the Savior is born!

Silent night, holy night,

Son of God, love's pure light;

Radiant beams from thy holy face

With the dawn of redeeming grace,

Jesus, Lord, at thy birth,

Jesus, Lord, at thy birth.

Эдвин Морган. После смерти

Писателю не нужно много, только стол.

Перо строчит, зависнет, ставит крест.

Пять лет назад он друга потерял, и без

него он сквозь другую жизнь прошел.

Один, который умер - лучший тот.
Другой -  тот эгоист, жестокий, он

людей использует, в пучину погружен

страстей,  когда беды круговорот,

хоть закричись - на помощь не придет.

Себя проверить! Страх ему преграда. 
Но не совсем,  я видел его взгляд
в то место страшное, пусть он живет

хотя бы с этим бесконечным надо
любить ушедших, что в земле лежат.

Edwin Morgan  (From New Selected Poems)


A writer needs nothing but a table.

His pencil races, pauses, crosses out.

Five years ago he lost his friend, without 

him he struggles through a different fable.

The one who died, he is the better one.

The other one is selfish, ruthless, he

uses people, floats in an obscure sea

of passions, half-drowns as the livid sun

goes down, calls out for help he will not give.

Examine yourself! He is afraid to.

But that is not quite true, I saw him look

into that terrible place, let him live

at least with what is eternally due

to love that lies in earth in cold Carluke.

Скажите, как его зовут?

Он с педофилом был друган, 
и сам хватал девиц за попы.
Он для семьи - и стыд и срам.
И от него воняет потом

Он в новостях и там, и тут.
Посмешище для всего света.
Скажите, как его зовут?
Подсказка: мама - Лизавета.  


Мне нравится минимализм.

Пусть кто-то вверх, мне лучше вниз.
Больших пространств я не могу
терпеть, в них как в степи в пургу.

Каморку предпочту дворцу.
Пальтишко больше мне к лицу,
чем шуба от Шанель. Пешком

полезнее, чем за рулем.

Краюха хлеба и вода -
моя любимая еда.
В законный отпуск - дома я
Зачем заморские края?

Минимализм- с ним жизнь беспечна.
Но жаль, увы,  не бесконечна.

Первоначальная концовка была такая:

Минимализм - с ним жить беспечней.
И с жизнью расставаться легче.

Роберт Фрост. Когда уже за пятьдесят (2 варианта)

Вариант 1 (ямбический):

Я молод был, а педагоги стары.

Я не горел, я остывал устало.

Страдал, как в форму залитый металл.

У прошлого учась, стареть я стал.

Сейчас я стар, у молодых учусь.
Не переплавиться - на части рвусь.
Учусь старательно, себя корежа.
Мир новый познаю, чтоб стать моложе.

Вариант 2 (амфибрахий)

Когда я был юн, но стары педагоги,
Огонь мой погас, стал я скучным и строгим.
Страдал я, как залитый в форму металл.
Учась у былого, я стариться стал.

Сейчас я старик, и учусь я у юных.
Старье переплавить на новое трудно.
Корежу себя, от усилий потея.
Грядущее видя, я сам молодею.


When I was young my teachers were the old.
I gave up fire for form till I was cold.
I suffered like a metal being cast.
I went to school to age to learn the past.

Now when I am old my teachers are the young.
What can't be molded must be cracked and sprung.
I strain at lessons fit to start a suture.
I go to school to youth to learn the future.

Марк Слотер. Зимнее послание

Снежинок быстрых заметался рой
И поцелуем сел ко мне на щеку,
Как будто прошептав секрет мне твой;
Не смеешь ты, пусть даже издалека,
Сказать открыто то, что в сердце есть,
Не выставляя чувства для других.
Ты тоже от меня получишь весть 
Снежинкой нежной на губах твоих.

A Winter Message
Mark R Slaughter (1957 / Norwich)
A flake of snow in flurry thro’ the air
Had landed as a kiss upon my cheek: 
A secret message, just for me to share; 
To take to heart but never dare to speak
About or presuppose to other eyes
Your open feelings – distant though they are.
And so, upon your lips, my OWN surprise: 
A flake of snow returned from me afar.

Одним и Другим

Одним - все время яркая звезда,
И нет проблем до гробовой доски.
А почему другим - всегда, всегда  
в конце туннеля не видать ни зги?

Одним дожди на радость - сад польют,
Другим - противная погода без конца.
Одни с любимыми всю жизнь живут,
Другие - на развод из-под венца.

Одним - работа - удовольствие одно,
Да и зарплата - тоже хороша.
Другим - работа- каторга давно:
Ни денег, ни карьеры, ни шиша.

И дети у одних - на зависть всем -

Талантливы , красивы и умны.

Другим от деток миллион проблем-

Гулены  дочки, дураки сыны.

Мир для везунчиков, другим не выпал шанс,
Жизнь - лотерея, как ты ни крути
Но может быть когда-то взять реванш
Другим получится - билетик в Рай найти.

Такая вот лирика

Всех друзей разбросали годы, 

Расстояния. Такая  вот лирика.

И когда вдруг беды-невзгоды,

То вблизи лишь экран мобильника.

Можно текст послать, можно видео,

Можно пост и картинку в трауре.

Нет ответов? Все бизи, видимо.

Иль хотят защитить свою ауру.

Глупо как пропадает время

На фейсбуки и инстаграмы

Вместо чашки чая с вареньем

За столом у старенькой мамы. 

Фридом пас

Не просто бродяга, бродяга с харизмой.

В вагоне пустом мы напротив сидим.
И внешность его преломляется в призме

Вагонного света и наших седин.

Мы вдруг вспоминаем, что были когда-то
Раскованы, без тормозов в головах,
безумных, влюбленных, кудряво-патлатых,
с Нирваной, немытые, в рваных штанах.

Он шутками сыплет, нам весело тоже.
Вот было бы здорово вместе с таким
Куда-нибудь в паб. Нет, негоже, негоже.

Конечно. Конечная. Богом храним

Пусть будет тот парень. Хоть в бога не верим,
Но хочется что-то ему пожелать.
Мы вместе выходим в вагонные двери.
Идем к турникетам. Мы рядом опять.

Билеты на выходе мы прижимаем.
А парень вплотную вжимается в нас.
"Постой-ка", - кричит контролер. “Исчезаю.
Свободный проезд. У меня фридом пас."

Саймон Армитидж. Отец, на любом расстоянии

                                НАШ ПАПА

                            написано детьми      

                      Отец, На Любом Расстоянии

        Отец, для любого расстояния, большего одного размаха рук,

                                вторая пара рук нужна.

Ты приходишь помочь мне измерить двери, окна, ламбрекен,

                          прерии полов, гектары стен.

                  Ты на нулевом конце, я с рулеткой, замеряю

длину, сообщаю метры, сантиметры, потом, в цифры вглядываясь,

 поднимаюсь по лестнице, а полотно рулетки тянется, разматываясь 

                в годы между нами. Якорь. Воздушный змей.

        Я в свободном плавании сквозь спальни пустые, взбираюсь
            по лестнице на чердак, к точке разрыва, где что-то 

                                      я должен отдать;

  двумя этажами ниже ты кончиками пальцев все еще сжимаешь

                последнюю сотую долю дюйма ... я приближаюсь

                    к люку, что открывается в небесную гладь,

                      чтобы расправить свои крылья и летать.

                            OUR DAD

                          by his children 

                    Father, Any Distance

        Father, any distance greater than a single span

                    requires a second pair of hands.

You come to help me measure windows, pelmets, doors,

            the acres of walls, the prairies of the floors. 

    You at the zero-end, me with the spool of tape, recording

length, reporting metres, centimetres back to base, then leaving

        up the stairs, the line still feeding out, unreeling

                  years between us. Anchor. Kite. 

      I space-walk through the empty bedrooms, climb

  the ladder to the loft, to breaking point, where something 

                          has to give;

          two floors below your fingertips still pinch

          the last one-hundredth of an inch… I reach

        towards a hatch that opens on an endless sky

                  to spread my wings and fly.


Молчание - не всегда покой,

Молчание часто - громкие рыдания

Лицом в подушку, в тишине ночной.
А утром - снова жизнь по расписанию. 

На все вопросы - толко найс и йес,
И айэмфайн  ты говоришь как робот.
Вокруг- толпа людей, высоток лес,
К которым не прижаться за подмогой.

А вечером - опять метро и шоп.

Батон на утро, кофе, сигареты.
А ты хорошая, совсем не мизантроп.
Но лишь подушке скажешь ты про это.

Эвелин Шоу. Октябрь

Октябрь - это месяц чудесный, который

Соткан из летних фантасмагорий;
Золотом каждый денек пронизан,
И воздух, наполненный дымкою сизой.

Приносит октябрь шепелявящий ветер

И сплетни разводит на ветках деревьев,

Что шепчутся возле пустого гнезда,

О том, кто покинул гнездо и куда.

Многие птицы забыли как петь,
Другие - готовы далёко лететь,
Пока не подернулся путь их длинный
Морозного инея паутиной.

Зигзагами по желтым небесам,

Порхают они здесь, трепещут там,

Пока не оголятся ветви злым ветрам.

Как радостно - каким же счастьем нас
взбодрит свет дня, утешит ночи час?

О, этот день последний октября,
Удержится он в памяти не зря,

Пригнуться должен каждый в Хэллуин,
Чтоб ухватить шафрановый Пепин.


Evalyn Callahan Show

Evalyn (sometimes listed as Eva, Evelyn, or Jane Evylin) Callahan Shaw was born around 1861 and lived in Wagoner, Indian Territory. She was the daughter of Samuel Benton Callahan of the Creek Nation.

October is the month that seems

All woven with midsummer dreams;

She brings for us the golden days

That fill the air with smoky haze,

She brings for us the lisping breeze

And wakes the gossips in the trees,

Who whisper near the vacant nest

Forsaken by its feathered guest.

Now half the birds forget to sing,

And half of them have taken wing,

Before their pathway shall be lost

Beneath the gossamer of frost.

Zigzag across the yellow sky,

They rustle here and flutter there,

Until the boughs hang chill and bare,

What joy for us—what happiness

Shall cheer the day the night shall bless?

‘Tis hallowe’en, the very last

Shall keep for us remembrance fast,

When every child shall duck the head

To find the precious pippin red.

Уильям Батлер Йейтс. А что ж потом?

В далекой молодости лучшие друзья

ему нимб славы рисовали надо лбом;

и на гулянки он не тратил время зря,
пахать вставал ни свет и ни заря;

Но напевал Платона призрак «Что ж потом?»

Трудам написанным уже потерян счет.
И все читается, и нет забот о том,
на что прожить - достаточный доход,

И из друзей никто не подведет.
Но напевал Платона призрак “Что ж потом?”

Мечты все стали былью, а не сном.

Жена, дочурка, сын, уютный дом.

И слива, и капуста под окном.

Поэты-умники вокруг него гуртом.

Но напевал Платона призрак “Что ж потом?”

“Закончены дела, - сказал старик, -

 И самый дерзкий план уже свершен;
 Назло глупцам я не свернул в тупик,
 И в чем-то совершенства я достиг."
 Но еще громче призрак пел: “А что ж потом?”

William Butler Yeats. What Then?

His chosen comrades thought at school

He must grow a famous man;

He thought the same and lived by rule,

All his twenties crammed with toil;

'What then?' sang Plato's ghost.  'What then?'

Everything he wrote was read,

After certain years he won

Sufficient money for his need,

Friends that have been friends indeed;

'What then?' sang Plato's ghost.  ' What then?'

All his happier dreams came true -

A small old house, wife, daughter, son,

Grounds where plum and cabbage grew,

poets and Wits about him drew;

'What then.?' sang Plato's ghost.  'What then?'

The work is done,' grown old he thought,

'According to my boyish plan;

Let the fools rage, I swerved in naught,

Something to perfection brought';

But louder sang that ghost, 'What then?'

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Даун (5 частей) (из гл. 4. Эмма )



                                          - 1 -

                        КРАЙНЯЯ ГРАНЬ МИРА

В июле 1842 года они отправились смотреть дом, который стал их новым домом. Даун-Хаус недалеко от деревни Даун, в графстве Кент.

Мэри Дарвин родилась 23 сентября 1842 года, умерла 16 октября и была похоронена на церковном кладбище Даун.

Они мечтают, чтоб сад такой же был, как тот, что они знали

в детстве. И дом подыскивают недалеко от станции,

чтоб поездом ему удобно было ездить в Лондон для доклада, и возвращаться

к ужину домой. В Уокинге они дом упустили -

сейчас вот Кент. День серый, на окнах шторки защищают

от ветра с северо-востока. Шестнадцать миль -

на поезде за два часа. Живые изгороди, испещренные цветами

дикого клематиса, и древние лесистые холмы.

Приехали. Здесь чувствуется удаленность. Из кремня церковь старая:

Святой Марии, в Дауне. Тис, ореховое дерево с корой,

как будто волосы седые. Сельчане улыбаются в дверях открытых.

мясная лавка, пекарня, почта. Вот дом, ради которого приехали они.

“Уродство”, - сказала Эмма. "Пустынное пространство". Но сад, однако,

компенсирует все это. Деревья старые - пурпурная магнолия - айва,

мушмула, каштан испанский. Хороший сенокосный луг.

И в сентябре они сюда переезжают. Ребенок вскоре родится,

и похоронен будет здесь, в семейном склепе, у западного входа

этой церкви. Из вереска взлетают ястребы, клематисов
извилистые черешки исчиркают забор, как карандаш

свирепого ребенка, с графитом цвета охры.



                                      - 1 -


In July 1842 they went to view the house that became their new home. Down House outside the village of Downe, in Kent.

Mary Darwin was born 23 September 1842, died 16 October and was buried in Downe churchyard.

They’re dreaming of garden like the ones they knew

as children. They’ve searched the railway routes

so he can talk science in London and come back home

for dinner. They’ve lost a house in Woking -

now it’s Kent. A gloomy day. Bolts of blue

from a chilly north-east wind. Sixteen miles -

two hours by train. Fat hedgerows, skeined with paper trails

of wild white clematis, and ancient wooded hills.

Step out. It feels remote. An old flint church:

St Mary’s, Downe. A yew, a walnut tree with bark

like silver hair. Villagers smile from open doors.

The butcher, baker, post office. The villa they’ve come to see.

‘Ugly’, she says. ‘A desolate air’. The garden, though,

makes up for it. Old trees - purple magnolia a quince,

a medlar, Spanish chestnut. A goodish hay-meadow.

In September they’ll move in. A child will be born,

and buried in the family plot he’ll pick at the west door

of this flint church. Through briar rose haws, twisting petioles

of clematis will scribble these hedges like the pencil

of a ferocious toddler with glowing, ochre-coloured wire.

                        - 2 -


Все цветы, которые росли в Даун, были прекрасны; и отличные

от всех остальных цветов.

                                              Гвен Раверэт, Часть Периода, 1952


Даун-Хаус, 1842-70

Несколько детей Дарвина оставили о нем письменные воспоминания.

Дети бодаются, словно бычки молодые, в его кабинете. Он про Огайо
      читает им - жизнь там была бы намного дешевле! - и они
чтоб играть в “эмиграцию в прериях”, переворачивают диван. Он,  

      не похожий на других, проходит через дверь зеленого сукна,

чтобы скелетонизировать редких голубей на кухне. По очереди дети,

      даже Эмма - Мамуля, так он зовет ее сейчас - съезжают по перилам.

Он в висте делает ходы за повариху, чтобы она могла заняться
    приготовлением обеда, и на рассвете один в лесу гуляет:

идет он медленно, беззвучно, ступая осторожно

    каждый шаг, как будто по лесам Бразилии.

Однажды повезло хорька увидеть. Он наблюдает за лисицей,

    играющей с лисятами, всего в десятке футов от него.

Он иногда берет с собой ребенка. У них у всех останутся воспоминания.

    “Рассвет в тумане красном.” “Восторг от ощущения быть с ним
в лесу.” “Мне кажется, он раньше не показывал мне

      всех редких птиц, которых наблюдал он, щегла, чижа,

потому что он видел, как я страдаю от того, что их не вижу.”

      “Он говорил, что у него какое-то священное чувство к орхидеям

и нас учил иметь такое чувство. Во время пикника на берегу,

      средь можжевельника, мы нашли муху, тайник яйцевидный и

разновидности мускуса.” “С зимы приходом, лужи замерзали

      до белизны сияющей. Как восхитителен потрескивающий звук

когда шагаешь. Таинственный, наверное, оттого, что осушил
    мороз до дна их, покрыв ледовой крышей.”

‘Весной, полу-созревшие ягнята бредущие шатаясь
    по холодным реповым полям.’ На Первомайский День

деревенские дети ходили от дома к дому, с вишневыми
      цветами и пели, собирая копейки для шеста.’

‘Лужайка летом выгорает до коричневого цвета. Грохот

      колодезного колеса. Душистые липы, гудящие пчелами -

и мой отец лежал под ними на траве. Дети играют

    с котенком. Моя мама в сиреневом муслиновом платье

удивляется, почему эти черноголовки не пели здесь

    ту песню, что они пели, когда она была девочкой, в Мэйре.’

‘В середине лета мы просыпались, чтобы услышать, как косари точат косы.

    Поле было великим и священным морем,

куда мы не можем заходить. Высокая трава, белая от ромашек,

    розовая от щавеля. Теперь мы могли следовать за ними,

смотреть, как падают травы и дорога растет под их ногами.

    За прокосами вырос стог цвета морской волны, как свеча

в углу поля. Повозка, чарующе отполированная

    внутри, и наполненная семенами.’


All the flowers that grew at Down were beautiful; and different

From all other flowers. 

                                              Gwen Raverat, Period Piece, 1952


Down House, 1842-70

Several of Darwin’s children left written memories of him.

Children butt like young bulls in his study. He reads to them

      about Ohio - life would be cheaper there! - and they upturn

his sofa, play ‘emigrating to the prairies’. He walks through

    the green baize door like no other gentleman, to skeletonize

fancy pigeons in the kitchen. Children take turns, even Emma -

      Mammy, he calls her now - on the Staircase Slide.

He takes the cook’s hand at whist, so she can get on

      with dinner and walks alone in woods at sunrise:

slow, each step without a sound, a foot-in-air wait

    before the next, as in the forests of Brazil.

One day he sees a polecat. He watches a vixen

    play with her cubs, only a few feet distant.

Sometimes he takes a child along. They’ll all have memories.

    ‘Misty red sunrise.’ ‘The glory of being with him

in the woods.’ ‘I fancy he used to conceal from me

      the rare birds he observed, goldfinch, siskin,

because he saw my agony at not seeing them.’

    ‘He said he had a kind of sacred feeling about orchids

and taught us to have it too. On our picnic bank, among

      the juniper, we found the fly, twayblade and musk

varieties.’ ‘When winter came, puddles froze

      to a shining white. A delightful crackling sound

when trodden. Mysterious, because the frost

      had drunk them dry in roofing them with ice.’

‘In spring, lambs staggering half-fledged in the cold

    fields among the turnips.’ On May Day

village children came from house to house, singing

    with cherry boughs, collecting pennies for the pole.’

‘In summer the lawn burnet brown. Rattle of the fly-wheel

      of the well. The scented lime trees, humming with bees -

and my father lying under them on grass. Children playing

    with a kitten. My mother in lilac muslin

wondering why the blackcaps did not sing here

    the song they sang when she was a girl, at Maer.’

‘At midsummer, we’d wake to hear the mowers whetting scythes.

    The field had been a great and sacred sea

we might not enter. Tall grass, white with daisies,

    pink with sorrel. Now we could follow them in,

watch grasses fall and a track grow beneath their feet.

    Beyond the swathes a sea-green stack rose like a candle

in a corner of the field. The cart enchantingly polished

    inside, and filled with seed.’

                                - 3 -



Письмо ботанику Д.Д. Гукеру, 11 января 1844 года

Наконец-то появились проблески света.

    Вопреки моему первоначальному мнению,
    я почти убежден

что виды не являются (это как признание

в убийстве) неизменными. Я думаю, что нашел

  (вот это самонадеянность!) простой способ,

  которым виды приспосабливаются

  к новым завершениям.’

                THE CONFESSION

Letter to the botanist J.D. Hooker, 11 January 1844

‘At last gleams of light have come.

    Contrary to the opinion I started with

    I am almost convinced

that species are not (it is like confessing

to a murder) immutable. I think I have found

  (here’s presumption!) the simple way

  by which species become

adapted to new ends.’

                      - 4 -

        ДУХ ПРУДА

"Зимой невидимые совы зазывали

    от одного светящегося лунным светом дерева к другому.

Когда мы на коньках катались, то стонущий и злобный визг

метался кругами по одинокому пруду,

    смирившемуся, хоть и неохотно,

с тем, чтобы удерживать нас на себе.

Угроза в нем была, напоминающая нам,

  что мы беспомощны. Дух этого пруда

хозяином был нашим и наши жизни держал в своих тисках.”


‘In winter, invisible owls called

    from one moonlit tree to another.

When we skated, a wicked groaning squeak

ran round the solitary pond

    when it settled down, unwillingly,

to bear us on its surface.

It had a threat in it, reminding us

  we were helpless. The pond spirit

was our master and held our lives in its grip.’

                       - 5 -


Даун Хаус, 1844

“Эмме, в случае моей внезапной смерти.

    Я только что закончил этот набросок

моей теории видов. Если это правда, как я полагаю,

    это будет значительный шаг

в науке. Моя самая важная последняя просьба -

      чтобы ты передала 400 фунтов

на его публикацию.”

’Вот здесь величие , если посмотреть

      на каждое органическое существо

как на прямого наследника какой-то другого вида,

    теперь захороненного под тысячами футов скалы.

Или еще как на одного из потомков  того захороненного вида

      какого-то другого жителя этого мира,

еще более древнего, теперь исчезнувшего.

Из голода, смерти и борьбы за существование,

    наступает самый возвышенный финал

мы способны воспроизвести: сотворение

      высших животных!

Наш первый импульс -не верить  - 

      как может быть, чтобы любой вторичный закон

производил органические существа, бесконечно многочисленные,

характеризуемые самым изысканным

      мастерством и адаптацией?

Проще сказать, Создатель придумал каждого.

      Но в этом взгляде есть простое величие -

что жизнь вдохнули, с ее властью расти, достигать, чувствовать,

      размножаться, разнообразиться,  

сначала в материю немногих видов,

или единственного только. То есть, пока эта планета

      продолжает свое вращение 

по определенным законам гравитации,

    от самого простейшего начала, через отбор

мельчайших разновидностей, бесконечные виды

    наиболее прекрасные и замечательные

развились и продолжают развиваться.’


Down House, 1844

‘To Emma, in case of my sudden death.

    I have just finished this sketch

of my species theory. If true, as I believe,

    it will be a considerable step

in science. My most solemn last request

    is that you devote 400 pounds

to its publication.’

‘There is grandeur, if you look

      At every organic being

As the lineal successor of some other form,

    Now buried under thousands of feet of rock.

Or else as a co-descendant, with that buried form,

    from some other inhabitant of this world

more ancient still, now lost.

Out of famine, death and struggle for existence,

    comes the most exalted end

we’re capable of conceiving: creation

      of the higher animals!

our first impulse is to disbelieve  - 

      how could  any secondary law

produce organic beings, infinitely numerous, 

characterized by most exquisite

      workmanship and adaptation?

Easier to say, a Creator designed each.

      But there is a simple grandeur in this view -

that life, with its power to grow, to reach, feel,

      reproduce, diverge, was breathed

Into matter in a few forms first

and maybe only one. To say that while this planet

    has gone cycling on

according to fixed laws of gravity,

    from so simple an origin, through selection

of infinitesimal varieties, endless forms

    most beautiful and wonderful

have been, and are being, evolved.’


Воспоминания о космонавте Леонове

(вместо эпиграфа)

Умер космонавт Алексей Леонов. Я видела Леонова лично дважды. Первый раз, когда он приезжал в Архангельск и был в гостях в школе номер 5, где я тогда училась.

Второй раз я его видела совсем недавно, в 2017, он был в Лондоне и выступал перед русской аудиторией. Часа два, стоя, без бумажки, интересно, энергично, потом отвечал на вопросы. Я все эти даа часа смотрела на него так же завороженно, как и в тот, первый раз, почти полвека назад.  И вот - такая печальная новость сегодня.... 

Я сочинила маленькое стихотворение ( о первой встрече с Леоновым)

Архангельск. много лет назад

С уклоном лётным наша школа

Директор вдруг кричит : «Ура!

К нам едет космонавт Леонов».

Линейка в школе, мы стоим

заворожённые героем.

А он прошёл таким простым

пред нашим пионерским строем.

Полсотни лет тому назад.

Пусть космонавтами не стали.

Но для вихрастых тех ребят

он стал звездой, зовущей в дали.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Свиное сало. Сырой лимон. (из гл. 4. Эмма)


Их первый ребенок, Уильям, родился 27 декабря 1839 года.

Она идет  по темной кромке моря, доверяя

страданиям и утешениям Спасителя:

Но это тяжко. Здесь гинеколог, рядом - акушерка,
в руках - кувшин с водою, полотенца, свиное сало.

В беременности первой женщина страшится медосмотра.
Поэтому присядьте рядом и говорите о других вещах.
Ворота плоти - как неподатливые боги. 

Окрашен путь в цвета дымящегося кала. 

Пусть медсестра проверит положение плода.

Она еще от этого переживает. 

Она горит. Слова беззвучно показываются

на ее губах, как у волшебной  рыбки
золотой, и исчезают снова. 

При наступлении схваток,  на поясницу

положите руку, чтобы облегчить боль.

В этом мистерия любви. Над миром

мрак расправляет свои крылья.
В момент, когда опять начнутся схватки,
введите во влагалище два пальца.

Она старается боль воспринять, как милость,
но это как таран, как гильотина внутри себя.
Удостоверьтесь, что проходы открыты, лобковая дуга
В ее глазницах пламя; Южной Америки
малиновая  карта.  За нас и за все человечество…

Топор и нож - нащупайте зев матки -
и что-то лезет из нее. Глядит, как акушерка
закутывает в тряпку малюсенькое что-то. 

Ночь за окном - как темно-синие меха аккордеона.

Она пройдет через такое десять раз:

ходить беременной, рожать, и приходить в себя, так
все шестнадцать следующих лет. Она напишет
после пятых родов “ Быть может, мне повезет,
и следующий раз не скоро будет”. Но нет.

Из книги современного акушера Джеймса Бланделла, 1840 год. (курсивом)

                  HOG’S LARD

Their first child, William, was born 27 December 1839.

She’s walking a dark shoreline, trusting

the Saviour’s suffering and comfort:

but it’s hard. Behind the accoucheur,

a midwife with towels, hot water, lard. 

A newly-married woman dreads examination.

Therefore sit by the bed and talk of other things.

Gateways of the flesh like stubborn gods.

Colours of a journey: smoking dung. 

Get the nurse to ask how baby lies. 

This makes her anxious about it.

She’s burning. Words form

On her lips like miraculous fish

bearing a gold ring, and rush away again. 

When a pang comes, put your hand

on the sacrum to relieve pain. 

This mystery of love. Darkness

across the world on stretchy wings.

Next time there is a wave of anguish 

slip two fingers into the vagina.

She tries to feel the pain as kinder

but it’s a battering-ram, a guillotine inside.

Ascertain the passages are open, the pubis arch

natural. Flame in her eye-sockets; a maroon map

Of South America. For us and all mankind….

An axe, a knife - feel for the os uteri -

and something pulling away. She sees the midwife

bind cloth round something tiny. Behind the glass

night pleats an indigo-and-black accordion.

She’s going to go through this ten times:

pregnant, in labour or recovering, in whole 

next sixteen years. After the fifth she’ll write,

‘I wonder if I might have the luck

to escape another soon.’ But no. 

From a book by a contemporary obstetrician, James Blundell, 1840. (in Italic) 



Жду, как отшельник на столбе

сорок ночей в пустыне

голой. Крики. Чок-чок,

так бьют собаку.

Сценарий черный боли.

Его язык испытывает вкус

лимона горького

из дьявольского кубка.


Какой же это ужас -
роды! Я тоже чувствую  

себя беременным,

как Эмма.


Waiting, like a hermit on a pole

forty nights in bare

desert. The cries. Thock thock

like beating a dog.

This black script of pain.

His own tongue

tasting a devil’s cup

of bitter lemon.

‘What an awful affaire

confinement is!

It knocked me up

nearly as much as Emma.’

Саймон Армитидж. Искусство и ремесло

Этот сарай и лодку в глухом лесу 

построил Бог. Когда был молодым,
он часто приходил сюда, с простой едой, завёрнутой в бумагу,
и с плотницкими инструментами своего деда, 

но позже он перешел на более серьезные работы –

вулканы, армадиллы, Большой Барьерный риф –

и никогда не возвращался, чтоб вырезать табличку с датой, 

иль даже, чтобы ручей водой наполнить.

Миллион миллионов лет спустя сидит он

в пурпурных одеяниях, за трапезой на одного, 

вдруг под куском последним говядины Кобе - 

вот здесь они  - та лодочка из кедра на речной мели, 

и тот сарайчик с  покрытой дранкой крышей –

в нехитрой росписи китайской   

на глазурованной фарфоровой тарелке. И плачет он 

об острых стальных резцах в их бархатных чехлах,

о немигающем прозрачном глазе ватерпаса,  

о коловороте, и о труде благочестивом

работы с древесиной. 

А где-то в будущем и прошлом дождь начинается.

Art and Craft

This boathouse and boat deep in the forest
were built by God. As a young man
he’d come here most days with a packed lunch
and his grandfather’s carpentry tools

but moved on to increasingly complex jobs–

volcanoes, armadillos, the Great Barrier Reef–

and never came back to carve the date-plaque 

or even put water in the creek.

A million million years later he’s sitting 

in purple robes eating his banquet-for-one 

when under the last slice of Kobe beef 

there they are–the stranded cedar dinghy

and open-sided shed with its shingle roof–

painted in simple Willow Pattern 

on the pearlware plate. And he weeps 

for the sharp steel chisels in their velvet socks,

for the spirit level’s clear unblinking eye 

and the hand-cranked drill, for the devout labour 

of working with timber and grain. 

Somewhere past and future it begins to rain

Законы природы блюдут лишь деревья

Обрывками летних цветных сарафанов

Листва в диком танце осеннем кружится.

Прекрасен природы порыв, только странно- 

Деревья хотят пред зимой обнажиться. 

Мечтают они, что зима от мороза

Укроет их снегом, пушистым и мягким, 

Но вместо морозов - дожди, словно слезы. 

И ветер смахнёт их с деревьев украдкой. 

Теперь не узнаешь сезон по приметам.

Морозы в июне, жара на Крещенье. 

Зима- не зима, да и лето- не лето. 

Законы природы блюдут лишь деревья. 

Вязание (в стиле пантум)

Я жизнь вяжу лицом и наизнанку.
Жгуты, накиды, вместе две и сбросить.
Ажур, резинка, с планкой и без планки,

С карманом, или без, узоры, косы.

Жгуты, накиды, вместе две и сбросить.

Мелькают спицы, словно дни бегут.

С карманом или без, узоры, косы.
Красиво-некрасиво, пряник - кнут.

Мелькают спицы, словно дни бегут.
Вязать и распускать - уже привычно,

Красиво-некрасиво, пряник - кнут.

Аутентична, педантична, эксцентрична.

Вязать и распускать - уже привычно.

Ажур, резинка, с планкой и без планки.
Аутентична, педантична, эксцентрична.

Я жизнь вяжу лицом и наизнанку.

Саймон Армитидж. Ковчег


           Они послали голубя: он прилетел домой,

             в разводах масел слипшиеся крылья,

               обрывок мишуры торчал из клюва,

          и намоталась леска рыболовная на лапки.

                       Вернись, вернись с листом.

                              Они песца послали:

                              он брел по кромкам

                                северных заливов

                              в носках промокших

                            и в нейлоновой накидке.

                            Вернись, вернись с листом.

                      Верни обратно тростник и риф,

    установи обратно ледяной настил на свой промерзший грунт
      неугомонный водяной поток направь обратно в свое русло,

            надень обратно шапку снежную на горную вершину,

             ледник обратно посади на свой высокогорный трон.

               Полярное сияние полярным будет пусть сиянием,
               а не свечением чужеродным над Глазго или Лидсом.

                       Верблюд был смыт тропическим дождем.

                        В арктических озерах спали крокодилы.

                         Желудок осетра наполнил  микропластик.

                              Гиппопотамы по дворам бродили.  


                                 Вернись, вернись с листом.

                                Верни обратно рога и бивни
                                            не спиленными.

             Верни обратно папоротник, ветку, птицу, краба,
                        ушастую сову, оранжевую жабу,

                                       вернись туда,

                                 где стаями стрижи

                        в бескрайнем небе чертят виражи.

                                  Они корабль послали.

                                    В дорогу, ледокол,

                 ломатель пакового льда и льдин плавучих,

                         продирайся через матрасы и плоты

             из упаковок, и бутылок, и полимеров, и жестянок,

                  сквозь айсберги, атоллы, и острова, и страны

                          из пластиковых гранул и пакетов,

                                      и сквозь леса в дыму.

                                Вернись, вернись с листом,

                               верни обратно реки и моря.


They sent out a dove: it wobbled home,

    wings slicked in a rainbow of oil,

  a sprig of tinsel snagged in its beak,

a yard of fishing-line binding its feet.

    Bring back, bring back the leaf.

      They sent out an arctic fox:

          it plodded the bays

      of the northern fringe

          in muddy socks

          and a nylon cape.

      Bring back, bring back the leaf.

    Bring back the reed and the reef,

  set the ice sheet back on its frozen plinth,

 tuck the restless watercourse into its bed,

 sit the glacier down on its highland throne,

put the snow cap back on the mountain peak.

Let the northern lights be the northern lights

 not the alien glow over Glasgow or Leeds.

    A camel capsized in a tropical flood.

      Caimans dozed in Antarctic lakes.

  Polymers rolled in the sturgeon’s blood.

    Hippos wandered the housing estates.

          Bring back, bring back leaf.

      Bring back the tusk and the horn


Bring back the fern, the fish, the frond and the fowl,

        the golden toad and the pygmy owl,

                revisit the scene

            where swallowtails fly

      through acres of unexhausted sky.

                They sent out a boat.

                  Go little breaker,

      splinter the pack-ice and floes, nose

              through the rafts and pads

of wrappers and bottles and nurdles and cans,

  the bergs and atolls and islands and states

            of plastic bags and micro-beads

              and the forests of smoke.

        Bring back, bring back the leaf,

            bring back the river and sea.

"Старики - это бросовый материал..."

"Старики - это бросовый материал,”-

Так сказал мне приятель  когда-то.
Время тратить и силы на них, он считал-
То пустая и глупая трата. 

Дом, работа, жена, увлеченья, друзья,
дети, отдых, рыбалка, поездки  -

Жизнь и так коротка, зря транжирить нельзя,
в нашей жизни балласту нет места.  

Годы быстро прошли. Вот и сам он старик.
Ум усох, кости ломит в ненастье.
Дети выросли, и теперь он для них
Стал ненужным и глупым балластом.

Архангельск - ностальгия в стиле пантум

Ну здравствуй, мой родной любимый город.

Хочу пройтись по деревянным мостовым,
Хочу ладонью ощутить на окнах холод,
Хочу на санках, да по горкам ледяным.

Хочу пройтись по деревянным мостовым,

Хочу проехаться на стареньком трамвае,

Хочу на санках, да по горкам ледяным.

Но здесь дожди,  и снег зимою тает.

Хочу проехаться на стареньком трамвае,
Ни рельсов, ни мостков - асфальт везде,

Но здесь дожди,  и снег зимою тает.
Я не могу найти тебя нигде.

Ни рельсов, ни мостков - асфальт везде.

Хочу ладонью ощутить на окнах холод.

Я не могу найти тебя нигде.

Ну здравствуй, мой родной любимый город.

Саймон Армитидж. Гармониум

Гармониум Farrand Chapelette покрылся пылью

в темном притворе церкви Марсден.

И ждал, когда его свезут на свалку.
Но мог бы стать моим, почти бесплатно.

Свет солнечный, сквозь витражи, что день за днем

мог возносить святых и воскрешать из мертвых,

состарил деревянный органный корпус,

и выжелтил все ногти клавиш.

И одна нота потеряла голос,

и вмятины протерлись на педалях,

где ноги органиста, в носках из серой шерсти,

и в туфлях, подшитых кожей, на них давили и давили год за годом.

Но его напевное гудение все так же задевает за живое:

в течение сотни лет этот орган стоял

возле хоров, где у отца, и сына,

у каждого в свою эпоху, прорезался голос,

и зяблики позолоченные – как нотки - выпархивали ввысь.

Окутанный клубами сизых облаков,
в табачном смоге, с прокуренными пальцами,  
идет он, чтобы помочь мне увезти орган.

И тащим мы гармониум плашмя, на спину положив.

И он собой бы не был, если б не сказал,

что следующий ящик, который потащу я
через неф, тот будет с его мертвым телом. 
А я бы был не я, если б  не выдавил в ответ

какую-нибудь фразу жалкую, или словцо,

с одышкой,  слишком тихо, чтоб быть услышанным отцом.



Collected by The Unaccompanied

The Farrand Chapelette was gathering dust

in the shadowy porch of Marsden Church.

And was due to be bundled off to the skip.
Or was mine, for a song, if I wanted it.

Sunlight, through stained glass, which day to day

could beatify saints and raise the dead,

had aged the harmonium’s softwood case

and yellowed the fingernails of its keys.

And one of its notes had lost its tongue,

and holes were worn in both the treadles

where the organist’s feet, in grey, woollen socks

and leather-soled shoes, had pedalled and pedalled.

But its hummed harmonics still struck a chord:

for a hundred years that organ had stood

by the choristers’ stalls, where father and son,

each in their time, had opened their throats

and gilded finches – like high notes – had streamed out.

Through his own blue cloud of tobacco smog,

with smoker’s fingers and dottled thumbs,

he comes to help me cart it away.

And we carry it flat, laid on its back.

And he, being him, can’t help but say

that the next box I’ll shoulder through this nave

will bear the freight of his own dead weight.

And I, being me, then mouth in reply

some shallow or sorry phrase or word

too starved of breath to make itself heard.

Роберт Фрост. Девочкин огород

Соседка моя по деревне любит

Рассказывать всем, что как-то весной,
Девчонкой еще, на отцовской ферме,
Себя повела, как ребенок малой.

Однажды отца она попросила
Дать огорода ей соток сто,
Сажать, собирать урожай в корзины,
И он ей сказал: “А что?”

Он вспомнил про маленький кус землицы

Что был за углом, там, где раньше ларёк,

Стеной обнесенный, заброшенный всеми.

И он ей сказал: "Вот тот.”

И он ей сказал: “Все это поможет

Тебе идеальной фермершей стать,

И даст твоим тонким ручонкам возможность

Силы побольше набрать”

Отец ей сказал, слишком мелкий участок
Для плуга, чтобы пахать на нем,
Пришлось все вскопать ей своими руками,
Сейчас она не жалеет о том.

Толкала она вдоль дороги тачку,

В которой на грядки возила навоз,

Но всегда убегала, один оставив

Свой не-приятный обоз,

И прячась от всех проходящих мимо.

А после ходила клянчить семян.
В землю воткнула всего понемногу,

Кроме травы бурьян.

Каждое семечко село в грядку:  

Картошка, редиска, салат, спаржа,

Томат, свекла, фасоль, хрен, тыква, 

И фруктовое деревце даже.

И да, она до сих пор не верит,
Что яблонька эта для сидра,

Которая и сейчас плодоносит,

Это та, что она посадила.  

Тот урожай в корзине
Был помесью всего.

По чуточке от каждого,

И куча - ничего.

Теперь, когда она по деревне проходит,  

И смотрит как сеют и жнут,

И если все там идет, как надо,

“Я знаю!” - и рот не заткнуть.

Я делала так же когда-то на ферме…”
Совет такой ни к чему!
Она не считает грехом все это
Дважды сказать одному.

A Girl's Garden

By Robert Frost

A neighbor of mine in the village

Likes to tell how one spring

When she was a girl on the farm, she did

A childlike thing.

One day she asked her father

To give her a garden plot

To plant and tend and reap herself,

And he said, "Why not?”

In casting about for a corner

He thought of an idle bit

Of walled-off ground where a shop had stood,

And he said, "Just it.”

And he said, "That ought to make you

An ideal one-girl farm,

And give you a chance to put some strength

On your slim-jim arm.”

It was not enough of a garden

Her father said, to plow;

So she had to work it all by hand,

But she don't mind now.

She wheeled the dung in a wheelbarrow

Along a stretch of road;

But she always ran away and left

Her not-nice load,

And hid from anyone passing.

And then she begged the seed.

She says she thinks she planted one

Of all things but weed.

A hill each of potatoes,

Radishes, lettuce, peas,

Tomatoes, beets, beans, pumpkins, corn,

And even fruit trees.

And yes, she has long mistrusted

That a cider apple tree

In bearing there today is hers,

Or at least may be.

Her crop was a miscellany

When all was said and done,

A little bit of everything,

A great deal of none.

Now when she sees in the village

How village things go,

Just when it seems to come in right,

She says, "I know!

"It's as when I was a farmer..."

Oh never by way of advice!

And she never sins by telling the tale

To the same person twice.

Поезд дальнего следования Евпатория - Москва

Январь 2002 года. Поезд Евпатория-Москва отправляется. На перроне толпа провожающих. Половина толпы, по крайней мере дюжина, провожают нас. Ведь мы уезжаем навсегда. Мы-это я, два сына и девять мест багажа. Последний раз мальчишки ехали в поезде дальнего следования восемь лет назад, из  Москва в Евпаторию. Тогда они были маленькими, и совсем не помнили про ту поездку.  Вова тогда еще грудным был, а сейчас уже второклассник. Ему все интересно. Коля - старший, ужасно не хочет уезжать, ведь в 14 лет ты оставляешь здесь всю свою жизнь - друзья, футбол, музыка, море, первая любовь. Восемь лет - только Евпатория. Безвылазно, безвыездно. 

Все, Евпатория осталась позади. Мы перестали смотреть в окно, да и темно там уже, кроме своего отражения ничего и не видно.
- Смотри, мама, розетки над кроватью. Магнитофон можно слушать. 
- Это для бритья,- соседка по плацкарте проводит ликбез.
- О, тут полки, лестницы, - мальчишки стали карабкаться на верхнюю полку. 
Я попыталась расслабиться и закрыла глаза. 

По проходу прошла проводница- молоденькая блондинка с громким голосом. 
- Готовим билеты! Берем белье!
- Нам повезло с проводницей! – громко сказал Вовчик. 
- Почему?- вырвалось одновременно у меня и у Коли.
- У нее попа красивая,- еще громче ответил он.
- Молодец, пацан! Дай пять, - мужик с обритой наголо головой вытянулся через проход и пожал Вове руку.
- Ну и воспитание,- соседка напротив поджала губы и демонстративно отвернулась к окну.

Я была готова провалиться сквозь землю. 

- Ну что, познакомимся?- бритоголовый подсел на мою полку и поставил на стол бутылку водки и стаканы. 

«Не получится расслабиться»,- вздохнула я. Впереди было тридцать часов пути.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Письмо Эммы Чарльзу и его запись на ее письме (из гл. 4. Эмма )


Будучи беременной, Эмма написала письмо Чарльзу (хотя они жили вместе), беспокоясь, что если он не поверит, то не будет спасен; поэтому, если она умрет, она никогда не увидит его снова.

'Когда я говорю с тобой лицом к лицу, я не умею точно
    выразить того, что я хочу сказать.' Ее спина болит все время;

она из дому не выходит. Его приятеля жена скончалась

    в родах. 'Ты говоришь, что в христианском откровении

ты сомневаешься, но мнение свое пока что

    сформировать не можешь.'  Он рассказал ей о своих открытиях:

она б хотела, чтобы был он прав во всем. Но очень опасается,
  что он неправ. 'Ведь вера наша вне пределов понимания,

ее не доказать научным способом, как ты предпочитаешь.

      Я знаю, что ты искренне желаешь постичь истину.
Но в этом есть опасность отказа от Откровения

    и от Христова предложения вечной жизни. И есть опасность греха-

я знаю, как терпелив ты со своей любимой
  женушкой - неблагодарности за все его страдания,

забвения всего, что сделал Он. Для нас,
    для каждого. Я не желаю получить ответ.

Мне просто необходимо это написать. Мой страх -
    о жизни после смерти. Не выразить словами, какой счастливой

ты сделал меня в этой жизни, и как сильно я люблю тебя.
    Я благодарю тебя за твою нежность, что делает

меня счастливей с каждым днем.

      Но все, что касается тебя, касается и меня тоже.

Я чувствую себя несчастней всех, как только представляю,

    что мы не будем принадлежать друг другу вечно.'


While pregnant, Emma wrote a letter to Charles (though they were living together), worried that if he did not believe, he would not be saved; so if she died she would never see him again.

‘When I talk to you face to face I cannot say

      exactly what I wish.’ Her back aches all the time;

she never goes out. His friend’s wife has died

      in childbirth. ‘You say you are uncertain

about Christian Revelation but your opinion

    is still not formed.’ He’s told her his discoveries:

she’d love him to be right in everything. She’s very afraid

    he’s not. ‘Faith is beyond our comprehension,

not provable in the scientific way you like.

    I believe you sincerely wish to learn the truth.

But there are danger in giving up Revelation

    and Christ’s offer of eternal life. And in the sin -

I know you have patience with your own

    dear wife - of ingratitude for His suffering,

casting off what has been done. For you,

    for everyone. I do not wish an answer.

It is satisfaction for me just to write. My fear

    is for afterlife. I cannot say how happy

you make me in this one, nor how dearly I love you.

    I thank you for all the affection, which makes

my happiness more and more each day.

    But everything that concerns you concerns me.

I should be most unhappy if I thought

we would not belong to each other for eternity.’

             * * *


Дарвин оставил письмо Эммы, со своей запиской на нем, чтобы она нашла это после его смерти в 1882 году. 

Ее записку он хранил всю жизнь. Скорей всего, он говорил

    ей что-нибудь тогда, но также он оставил запись для нее

            на оборотной стороне ее записки. (Когда - никто не знает.

    Быть может, когда он был уже довольно старым. Слепым он не был, 

            чтобы не видеть, куда вело его учение, и что она считала это,
      своей потерей.).  ‘Когда умру я, знай,

я целовал твое письмо и плакал над ним много раз.’


Darwin left Emma’s letter, with his message on it, for her to find after his death in 1882. 

He kept her note all his life. He must have said

    something then, but he wrote to her too

          on the outer fold. (No one knows when.

    He was maybe quite old. He wasn’t blind

            to where his thought led, what she thought

    she’d lose.) ‘When I am dead, know

I have kissed and cried over this many times.’

Роберт Фрост. Божий сад

Бог создал сад прекрасный,
Цветник в саду разбил.
Но лишь на узкой тропке
Цветов не посадил.

И в этот сад прекрасный
Людей он жить привел,
И дал наказ им: "Дети
Чтоб вечно сад ваш цвел,
Следите за цветами,
Кустами, но притом
Держите тропку чистой,
В конце ее - ваш дом."

Другой явился  мастер,
Людей он не любил.
На тропке золотые
Цветы он посадил.
Прекрасным ярким блеском
К себе влекли они,
Но яд, в шипах сокрытый,
Их жертвам в кровь проник.
С тех пор до самой смерти
Их жизнь посвящена
Лишь поискам богатства,
Но их душа бедна.

Не поддавайся чарам,
Что глупый взор слепят,
Смотри, как ярко звезды
На Небесах горят.
Их свет покажет правду
И не собьет с пути,
Ровняй свой путь по звездам,
Чтоб праведно идти.
В день солнечный и жаркий
Сад Божий поливай.
Держи тропинку чистой,
Она - дорога в Рай.

God's Garden
by Robert Frost

 God made a beatous garden
With lovely flowers strown,
But one straight, narrow pathway
That was not overgrown.
And to this beauteous garden
He brought mankind to live,
And said: "To you, my children,
These lovely flowers I give.
Prune ye my vines and fig trees,
With care my flowerets tend,
But keep the pathway open
Your home is at the end."

Then came another master,
Who did not love mankind,
And planted on the pathway
Gold flowers for them to find.
And mankind saw the bright flowers,
That, glitt'ring in the sun,
Quite hid the thorns of av'rice
That poison blood and bone;
And far off many wandered,
And when life's night came on,
They still were seeking gold flowers,
Lost, helpless and alone.

O, cease to heed the glamour
That blinds your foolish eyes,
Look upward to the glitter
Of stars in God's clear skies.
Their ways are pure and harmless
And will not lead astray,
Bid aid your erring footsteps
To keep the narrow way.
And when the sun shines brightly
Tend flowers that God has given
And keep the pathway open
That leads you on to heaven.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. На голову ушат воды холодной (из гл. 4. Эмма)

Весь день провел он в поисках жилья для них двоих.

Перед праздником Пасхи Иисус знал, что наступил Его час
 уйти из этого мира.
‘Является ли разум лишь духовным,

как в это верят христиане ? Иль материальную основу имеет он?

Наша мораль основана на наших предпочтениях! Любовь

к Богам - эффект организации. Общественное поведение

необходимо некоторым видам для выживания. Любовь, должно быть,

органической природы, а не духовная особенность людей.’

Он ноги стер. Под половицей кухни в его квартире
на Грейт-Мальборо -Стрит - пять таракашек слились,

словно кусок янтарной сажи, в щель половой доски,

готовые забиться внутрь, когда он делает движения.

Скоро уже не увидите вы Меня, но немного спустя увидите
  ‘Я должен доказать, что основа всех вещей прекрасных

в переживаниях существ одушевлённых - их социальные

инстинкты.’ Я не оставлю вас без утешения.  ‘Но люди

настолько олицетворили Бога! Вот доказательство

материализма: на голову ушат воды холодной
в нас вызовет эмоции и чувства, похожие на те, что мы
духовными считаем. И если восприятие с мышлением

возникают от физического воздействия на мозг, тогда
инстинкты у животных не видятся таким уж чудом:
и удивляют меньше.’ Он знает (как мог он не знать,
кропя над Богословием) все это атаковалось бы как ересь.

Иисус вышел с учениками Своими за поток Kедрон,
где был сад. Знал же это место и Иуда.

Не демонстрируя, насколько в материальное я верю,

скажу лишь, что наследственный талант есть потому,

что мозг ребенка уподобляется родительскому фонду. Я должен

работать в одиночку, копить свидетельства в молчании. Пока не станут

обоснования неоспоримы. Он чувствует в себе сомнения. Они текут, как лава,
медленно и мощно. Он времени не тратит на поиски души

и на молитвы. Творение, падение человека, жизнь вечная:
все они бьются о его чувствительность, как волны о кораллов риф.

Целенаправленное, мудрое, благое божество? Первопричина,

которая дала начало сияющей картине пространства космоса,

телам небесным, которые танцуют вокруг солнца газели танец, началам

разумной жизни? Он хочет, очень сильно, верить, как она желает.

(Ночь сдавливает его, как магма.) Но он не может верить
в исполненное мести божество из Старого Завета;

и Весть Христа, в Завете Новом, пророчества те выполняет.

Я пошлю вам Утешителя, Дух Истины -

но где же доказательства? Разве не мог Бог, желая, чтобы верили мы
этому всему, дать более надежные обоснования?


December 1838.

He’s looked for lodgings for them both all day.

Before the feast of Passover, Jesus knew his hour was come

to leave this world. ‘Is mind purely spiritual

as Christians believe? Or has it a material basis in the brain?

Our moral sense is based on our affection! Love

of divinity - effect of organisation. Social behaviour

needed in some species to survive. Love must come

from the organic, not any spiritual feature of our being.’

His feet hurt. Five baby cockroaches, hatched below

the boards of Great Marlborough Street kitchen,

gather like amber soot in a crack of skirting

ready to whisk inside the cistern when he moves.

In a while you shall not see me. A little while more and you shall

again. ‘Must demonstrate the basis of all things beautiful,

in sentiment of animated creatures, is the social

Instinct.’ I shall not leave you comfortless. ‘But men

have personified deity so completely! Argument

for materialism: that cold water, thrown on the head,

produces a frame of mind very similar to feelings

considered spiritual. If, as I told, thought and perception rise

from physical action on the brain, that renders

instincts of the animals much less wonderful:

less of a surprise.’ He knows (how could he not,

having read Divinity?) all this will be attacked as heresy.

They went out over the brook called Cedron

Where the garden was. And Judas knew the spot.

‘To avoid showing how far I believe in the material,

say only hereditary talent comes about because

child’s brain resembles parent stock. Must work

in solitude, build evidence in silence. Cannot risk argument

till certain of the ground.’ He can feel his doubt. It flows

at the rate of lava, ten hours for every inch. He lays no store

by soul-searching or prayer. Creation, Fall of Man, Eternal Life:

they’re beating on his tenderness like waves on a coral reef.

A purposeful, wise, beneficent divinity? That First Cause

which gave rise to the radiant stage of outer space,

gazelle dance of heavenly bodied round the sun, beginnings

of sentient life? He wants, so much, to believe as she desires.

(The night is squashing him like magma.) But he can’t buy

the Old Testament’s revenge-filled deity;

and Christ’s message, in the New, fulfils its prophecies.

I’ll send my Comforter, the Spirit of the Truth -

but where’s the proof? Couldn’t God, if He meant us to believe

all this, have given a more credible foundation?    

Анонимный автор. Кокаинщица Лил и Морфинистка Сью

Ты никогда не слышал про кокаинщицу Лил

С поселка Кокаиновый, на Кокаин - Хилл?

С ней жили кокаиновый пес и кокаиновый кот,

Что кокаиновую крысу гоняли ночь напролет.    

Волосы были кокаиновые на ее кокаиновой голове.

Ее кокаиновое платье было цвета мака в траве:

Одежка в дорожках инея и шапочка со снежком,

Пальтишко украшено было кокаиновым алым цветком.

Кареты золотые по Млечному Пути

Слоны и скорпионы в серебряной сети.

Ах, блюзы кокаина - от них тоска- печаль,
Ах, блюзы кокаина - от них себя мне жаль.

На вечеринку снежную пришла однажды Лил.
Нюхнула так, что страх напал на тех, кто рядом был.

А были там Гашишист Мэт и Осовелый Слим,
Была Канкаки Лиз и Дай-Окурок Джим,

И Морфинистка Сью была, и Героинщик Том.
Карабкались на горку, катились вниз потом.

Там были Кит-Стремянка, почти под потолок,
Сестру Катаюсь-с-Горок никто догнать не мог.

Всю ночь так зажигали, и к трем часам они
В угаре все светились как елочки огни.
Домой Лил притащилась, нюхнула перед сном.
Последняя понюшка была ее концом.

В одежде кокаиновой она в гробу была:
на голове - шапчонка, и роза в ней цвела.

Ты на ее надгробии прочтешь рефрен один:
Она скончалась, как жила, вдыхая кокаин.

Cocaine Lil and Morphine Sue. From book "W.H. Auden's Oxford book of light verse." (Oxford University press)

Did you ever hear about Cocaine Lil?

She lived in Cocaine town on Cocaine hill,

She had a cocaine dog and a cocaine cat,

They fought all night with a cocaine rat.

She had cocaine hair on her cocaine head.

She had a cocaine dress that was poppy red:

She wore a snowbird hat and sleigh-riding clothes,

On her coat she wore a crimson, cocaine rose.

Big gold chariots on the Milky Way,

Snakes and elephants silver and gray.

Oh the cocaine blues they make me sad,

Oh the cocaine blues make me feel bad.

Lil went to a snow party one cold night,

And the way she sniffed was sure a fright.

There was Hophead Mag with Dopey Slim,

Kankakee Liz and Yen Shee Jim.

There was Morphine Sue and the Poppy Face Kid,

Climbed up snow ladders and down they skid;

There was the Stepladder Kit, a good six feet,

And the Sleigh-riding Sister who were hard to beat.

Along in the morning about half past three

They were all lit up like a Christmas tree;

Lil got home and started for bed,

Took another sniff and it knocked her dead.

They laid her out in her cocaine clothes:

She wore a snowbird hat with a crimson rose;

On her headstone you’ll find this refrain:

She died as she lived, sniffing cocaine

Элейн Фейнстайн. Вещи


Мы прибыли сюда, в июле жарком, с сокровищами

жизни всей, в коробки сложенными вместе,

распаковали их и разложили все на новые места:

вот Ситы статуэтка, жены Рамы, из дерева породы ценной.

В ней проработан каждый волосок, и куклы,

привезенные из Праги, и кубки в стиле ар-деко,

Фан Сун, которого нашли в Юго-Восточной Азии,

из дерева вишневого флейтист. Ты постоянно

был готов исследовать, и с равным интересом  

ходил ты на аукционы и в магазины сэконд-хэнд.

В отделе хозтоваров ты видел элегантность

в обычной сырорезке.

И даже степлеры и скрепки для бумаги

могли твое привлечь внимание; а гвозди и шурупы,

и Аралдит клей, под лестницей в кладовке,

ты часто пользовался ими, чтоб починить у стульев спинки.

Не говоря уж об iMac, в котором до сих пор твоя душа

хранится: там сети мыслей напряженно жили.

Но больше - в ящиках из дерева ореха

под тумбочкой возле кровати, где ты держал когда-то

снотворное и от несварения таблетки:

твой слуховой аппарат, твои очки, и твои зубы.


Here we came in hot July, with the treasures

of whole life together shambled in boxes

to unwrapped and set out in new places:

the ebon carving of Rama’s wife, Sita,

each hair precisely cut, the puppets

from Prague, heavy art deco goblets,

a Sung fan discovered in South East Asia,

a cherry-wood flute player. You were

always eager to explore, and equally pleased

to investigate auction room or an Oxfam shop.

In a hardware store, you discovered elegance in

a simple tool for shaving slivers of cheese.

Even caches of paper clips and staplers

hold your presence, and the screws,

the Araldite stored under the stairs

you often used to mend the backs of chairs.

Not to speak of the iMac, in which your spirit

still continues: nets of thought intensely lived.

And most of all, in walnut drawers beneath

the table by our bed where once you kept

sleeping pills and indigestion tablets:

your hearing aid, your spectacles, your teeth.

Саймон Армитидж. Во славу воздуха пишу

Во славу воздуха пишу. Мне было шесть лет или пять, когда волшебник
открыл мой кулачок, а в нем - все небо.
С тех пор оно всегда со мной.

Да будет воздух главным богом, его касание и суть, его молозиво
всегда пусть увлажняют наши губы. Болтаются и стрекоза и Боинг
в его прозрачной пустоте…

Среди безделиц и сокровищ разных я под замком храню сундук
с пустым пространством, в те дни, когда от смога

все мысли путаются, или когда цивилизация дорогу переходит,

скрывая рот под белой маской, и в наши губы машины посылают  

поцелуи, я поворачиваю ключ, откидываю крышку,
глубоко вдыхаю.  Первым Словом моим, как у всех, было Воздух.

Simon Armitage

In Praise of Air

I write in praise of air. I was six or five when a conjurer opened
my knotted fist and I held in my palm the whole of the sky.
I’ve carried it with me ever since.

Let air be a major god, its being and touch, its breast-milk

always tilted to the lips. Both dragonfly and Boeing dangle in

its see-through nothingness…

Among the jumbled bric-a-brac I keep a padlocked treasure-

chest of empty space, on days when thoughts are fuddled

with smog or civilization crosses the street

with a white handkerchief over its mouth and cars blow

kisses to our lips from theirs I turn the key, throw back the lid,

breathe deep. My first word, everyone’s first word, was air.

Турбаза (из воспоминаний, 2003 год)

Деревянные ступеньки скрипят, перила качаются. Бр-р-р ...В темноте особенно страшно.. Узкая лестница ведет в темный коридор, в конце которого дверь в туалет с надписью «унисекс». Хорошо, что дверь в унисекс не закрывается, хоть оттуда немного светит. Очень правильное место эта турбаза, чтобы к экстримальным ситуациям готовиться.
 Когда эта деревяшка была построена, в ней разместили училище советской торговли. Юные советские торгаши ходили по новеньким, пахнущим лесом, половицам, и учились обдуривать своих сограждан. К моменту окончания социализма здание отслужило аж два гарантийных срока и умудрилось не развалиться. Тогда городские власти любезно передали его детям. Юные туристы со своими тренерами останавливаются здесь на два-три дня, чтобы подготовиться к маршруту. Живут в больших комнатах по шесть-восемь человек, спят на старых солдатских кроватях с провисшими до пола сетками. Экстрим, одним словом, покруче, чем в самом походе.
 Нам выделили комнату с четырьмя кроватями. 
- Полотенец не дам, свои найдешь. И пол сама будешь мыть в комнате. И чтоб через три дня, как обещала, ваших ног здесь не было,- мстительно ворчала вахтерша, выдавая мне белье и ключи. Она чувствовала себя проигравшей и оскорбленной.
Мы были ее головной болью с самого утра. До нашего появления вахтерша сидела смотрела телевизор и вязала что-то розовое крючком. И вдруг мы – как снег на голову в летний день. Я не тренер, дети без рюкзаков – не их контингент одним словом. Она мне упорно доказывала, что нет у них мест для нетуристки, да еще и с тремя детьми.
 Я чуть не плакала. Везде-нет, нет, нет. А с квартиры, в которой мы жили, надо было съехать еще вчера. После безуспешных трехдневных попыток найти жилье, это ветхое деревянное здание было нашей последней надеждой. Мы не могли уйти отсюда ни с чем и стояли как вкопанные. 
- Я позову директора, пусть он вас отсюда выгоняет,- уставшая бороться с нами вахтерша позвонила и вскоре появился директор. Неожиданно для нее, он оказался человечным. Правда, мы ему про кошку не сказали. 
Вещи перетаскивали до самой темноты.С последним заходом тайком пронесли Дункан, нашу любимую кошку. 
Утром мы разбежались кто куда. Вечером нас встретило истошное мяукание. «Выгонят теперь, как пить дать»- я мчалась по темной лестнице, мечтая скорее дать нашей балерине кусок замороженной путассу. Обычно мы варили рыбку для своей любимицы, но теперь было не до этого, да и походная кухня была только на первом этаже. Прямо напротив вахтерши. 
Первый вечер закончился благополучно. Дункан поела и свернулась клубочком на одной из четырех кроватей. Я освоила походную кухню и мы сварганили приличный ужин. Туристская ребятня поделилась с нами фонариком и показала дорогу в еще один туалет, с надписью «тренерская». В тренерской была даже раковина и мы приспособились мыть там кошачий туалет. 
Прошло три дня, потом неделя, две. Мы уже прижились на нашем новом месте и вахтерша тетя Дуся выдавала нам регулярно чистое белье и даже иногда мыла в нашей комнате. Она ведь там еще и уборщицей по совместительству была. 

Через месяц мы сняли квартиру и покидали ставшую нам родной турбазу.
- Оставьте мне кошечку-то, - тетя Дуся гладила Дункан и украдкой вытирала слезы.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Тропинка вокруг озера (из гл. 4. Эмма )


Майр Холл, 1838 год

Ей тридцать и один, она неприбранна, вольна, счастлива. Серо-зеленые глаза;

    А цвет волос - как высушенные листья табака. Шести достойным

претендентам отказала.  За фортепьяно прикосновенья к клавишам свежи
      (она брала уроки у самого Шопена как-то), но  даже медленные части 

в ее руках - allegro. Помимо Фанни ( две неразлучные
сестры, в двух -головах-одни-и те же - мысли), она  была драконихой
      в стрельбе из лука. Они кружились в котильоне в Риме, и оперу
      в Венеции смотрели. Мгновенно различает языки - и ложь. 

Свободный итальянский. Нежна, естественна и молода,
    но старомодна в глубине души. Она в сиделках с мамой,
(очаровательной когда-то). Припадки эпилепсии, - сказали. Туман в мозгу.

Сейчас она одна, за танцем серебристых птичек
    наблюдает, возле Петровской церкви, где скоро 

она женою станет. Зимою облако, как сальная свеча. Теперь мы видим

   как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, 

а тогда познаю, подобно как я познан.

Это окно, в которое на парк она смотрела, сквозь освинцованный

      брильянт, и с Фанни вместе. Она не говорит о вере,

      но сейчас ей нужно закладками отметить в Библии 

страницы будущей молитвы. Надежда на воссоединение  после смерти -

      основа будущего счастья. Блестит оранжевый лишайник

на сером камне балюстрады и на крыльца ступенях, 

что возвышаются над маленьким цветочным садом, где они

    давным-давно сидели вечерами. Овечки белые вдали, на склоне

холма, под иероглифом темнеющего леса, как на сукне кристаллы соли. 

    Когда-то в детстве, они устраивали пикники на Римском форте,

на пони галопом легким пересекали пустошь, потом гребли на лодке

по озеру на дальний берег: то было путешествием на край земли

      по океану.  Дабы верующий в Него не погиб, 

      но имел жизнь вечную. Семь лет назад,

когда скончалась Фанни, она о том лишь думала,

      чтоб встретиться с ней вновь, в Раю. 

Разлука вроде этой - писала она тогда в своем журнале,

должна приблизить следующий мир. Ей видно рыбу,
    которая выпрыгивает из озерной глади. Рифление на гончарном

круге. Круги на окнах становятся все шире. Душевный человек
     не принимает того, что от Духа.
Он считает это глупостью 

и не может понять, потому что об этом можно судить только духовно.

Возможно, это глупо. Но сейчас принадлежим друг другу мы,

      мой милый Чарли. И не могу я не открытой быть 

      с тобою. Вообще, не склонна я к меланхолическим раздумьям,

Но с той поры, как ты уехал, мне мысли грустные покоя не дают.

    Я знаю, что мы чувствуем похоже о плохом и о хорошем.

Но наши мнения о самом главном

совсем различны. Вера ваша должна утверждаться не на мудрости человеческой, 

    но на силе Божией.  Мне мой рассудок говорит, что честное

и убежденное сомнение не может быть грехом,

      но это было бы болезненною пустотою. Религия принадлежит сердцам,
не интеллекту. Вот моя прихоть: чтоб ты  прочёл

прощание нашего Спасителя с Его учениками. Мою любимую

        часть Нового Завета. Она глядит на ту песчаную тропинку
        вокруг озера, где они бегали детьми. 

Он прочитает это, я не сомневаюсь. Что потом?

        Подумалось, сказать мне трудно, почему,

я не желаю, чтобы ты высказывал мне мнение свое об этом.


Maer Hall, Receber 1838

She’s merry, liberal, untidy, thirty-one. Grey-green eyes;

    and hair the colour of dry tobacco. She’s turned six

good men down. On the piano her touch is crisp

    (she had lessons from Chopin once) but her slow

movements too allegro. Beside Fanny (two

sisters never apart, a two-who-thought-as-one) she was a dragoness

    at archery. They danced the cotillion in Rome, saw La Cenerentola

    at the opera in Venice. A quick ear for language - and humbug.

Fluent Italian. ‘Affectionate, unaffected and, young as she is,

    full of the old times at heart.’   She nurses her mother (once so

charming) in dementia. ‘Epileptic fits,’ they say. ‘A clouded brain.’

Now she’s alone, watching silver birches dance

    in the wind beside St Peter’s Church where she’ll become

a wife. Winter cloud like dimpled tallow. Now we see

    in a glass, darkly. Then, face to face. Now I know is part

but then I’ll know, even as I am known.

This is the window where she watched the park, through leaded

    diamonds, with Fanny. She does not go on about faith

    but she is liable, now, to interleave pages of her Bible

with notes for future prayer. ‘Hope for reunion after death -

    mainstay of future happiness.’ Sequins of orange lichen

on greystone balustrade, and on portico steps


above the flower garden, where they sat on summer

    evenings long ago. White sheep on the faraway hill, below

the woods’s dark hieroglyph, are salt upturned on baize.

    When small, they picnicked at the Roman fort,

cantered ponies across heath and rowed across the lake

to the farther shore: a journey to world’s end on water wide

    as ocean. Who believeth in him will not perish

      but have everlasting life. Seven yers ago,

when Fanny died, she tried to concentrate

    on meeting her again, in Paradise.

‘Separation such as this’, she wrote then, in her journal,

‘must bring the next world nearer.’ She sees a fish rise,

    breaking the skin of the lake. Scorings on the rim

of a potter’s wheel. Circles widening on glass. The natural man

    receiveth not things of the Spirit. They are foolishness

to him. Neither can he know them, for they are spiritually discerned.

‘It is foolish perhaps. But now we belong, my own

      dear Charlie, to each other, I cannot help being open

      with you. Melancholy thoughts keep generally out of my head

but since you are gone, some sad once have forced themselves in.

      I know we feel the same about right and wrong.

But our opinions on the most important thing


are very different.’ Your faith should stand in the power

      of God, not the wisdom of man.  ‘My reason says honest

conscientious doubt cannot be a sin

      but it would be painful void. Religion is an affair of the heart

not the intellect. This is a whim of mine: if you would read

Our Saviour’s farewell to His disciples. The part

      of the New Testament I love best.’ She looks at the sandy path

      where they used to run as children round the lake.

He’ll read the thing, never doubt it. Then?

    ‘Thought, I can hardly tell why,

I don’t wish you to give me your opinion about it.’  

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Тропический лес (из гл. 4. Эмма )

Возможно, все-таки, тот ангел не был ранен.

Все королевства его жизни перестроились, как после
бури облака. Он чувствовал себя отмытым, как устрица,

очищенная от песка. Метафоры морские окатывали

его, как в те часы, когда ночами он выхаживал по палубе

на "Бигле". Он чувствовал себя освобожденным, как колесо телеги,

катящееся с высоты холма в долину фиолетовых дубов. Они стояли

в молчании в гостиной, в удивлении.

Она была бы инженером его счастья. Заботливой пчелой,

нектаром заполняющей все позвонки его. Он розами

пылающими был, она была туманом легким

над лесом тропиков с богатствами непознанными

в нем. Как будто бы слепому подарили зрение.


Perhaps, after all, the angel was not wounded.

Kingdoms of his life rearranged themselves like cloud

after a storm. He felt washed open - an oyster

cleansed of grit. Marine metaphors flowed over him

as when he paced the deck of the little lone Beagle

at night. He felt loose, like a runaway cartwheel

bouncing from the heights into a valley

of violet oak trees. They stood

silent in the drawing-room, surprised.

She’d be engineer of all his happiness. Bees

shifting honey-bags up his spine. He was roses

burning alive, and she was the haze

above tropical forest plus the unfathomed riches

within. Like giving to a blind man eyes.

Как бы все повернулось?

Я иногда думаю, кем бы я была, и была бы я вообще, если бы мой дед не вернулся в Россию из Англии в 1938 году?
Скорей всего, меня бы не было, а был бы какой-то другой человек вместо меня. Ведь, если бы он не вернулся туда с женой (моей бабушкой) и пятью детьми, двое из которых, включая мою маму, родились в Британии, то не случилось бы много чего.
Его бы не посадили по 58–й статье и не расстреляли; моя мама и ее братья не были бы долгие годы детьми врага народа; моя мама не встретила бы моего папу, когда он, тоже сын врага народа, расстрелянного без суда и следствия в 37-м, и сам, прошедший всю войну, а потом отсидевший восемь лет по той же 58–й за шутку про товарища Сталина, в 53-м вернулся домой; и они не полюбили бы друг друга, и мой брат и я не появились бы на свет.
Вот и думай, хорошо или плохо сделал мой дедушка, не оставшись в спокойной Британии. Ведь меня бы тогда не существовало на этом замечательном белом свете.

Старость в свете культурных различий

(невыдуманная история, написанная в 2010, но и сейчас было бы то же самое)

Очень плохо быть старым, больным и одиноким. Ложку держит нянечка и уговаривает тебя открыть рот, а ты вроде и хочешь поесть, но желудок уже ничего не может принимать, даже глоток воды вызывает приступ невыносимой боли. Хочется умереть, покончить со страданиями, болями, со своей беспомощностью и никчемностью. Только о смерти молишь, просишь Бога, хотя и не верил в него никогда и молитв никаких не знаешь. А в таком состоянии только и умоляешь его: забери поскорее. Но не здесь, не в больничных стенах, не на этой кровати с кучей рычагов и с занавесками с обеих сторон, за которыми лежат другие больные. Дома хочется умереть.

Я смотрела на пергамент рук, лежащих поверх одеяла, на маленькую голову, вернее, просто череп, обтянутый желтоватой кожей с выступающими буграми вен и торчащим кадыком, который по размерам был чуть меньше головы, на трясущиеся синеватые губы и чувствовала, что Петр Криницкий думал именно так. Мне дали перевод в отделении терапии для пациента Питера Криницкого. Но ему не нужен был переводчик. Петр мог говорить свободно на четырех языках - на польском, так как его мама была полячка, на украинском, так как его отец был родом с Черниговщины, где Петя родился и рос до семнадцати лет, на русском, так как по русски в Советском Союзе говорили все, и на английском, так как после освобождения из фашистского концентрационного лагеря англичанами он был вывезен в Великобританию. 
Вернее еще пару недель назад он мог говорить, но теперь он мог издавать только чуть слышный звук, похожий на мычание немого. Петру, или Питеру, как его звали последние шестьдесят три года, с каждым днем становилось все хуже и хуже.

Вокруг кровати стояли несколько человек. Два доктора, медсестра, племянник Петра Михаил Криницкий, приехавший с Украины ухаживать за дядей, и я. Вот для Михаила мне и надо было переводить. Сегодня собрался консилиум, чтобы решить, что делать с Питером.
- Они что же в таком состоянии отправят его домой? Как я буду справляться? Я ведь и скорую не смогу вызвать, если что случиться, по английски-то я совсем не говорю. Мне хоть человека найти надо, кто по русски или украински говорит, чтобы могли мне помочь в случае чего. Спросите их,- Михаил, высокий плотный мужик лет пятидесяти в который раз уже бубнил мне в левое ухо одно и тоже.

Ждали доктора, который занимается восстановительным лечением или трудотерапией. Я с трудом представляла, каким местом это может быть сейчас полезно для Петра. Он просто хотел домой, на свою кровать, чтобы умереть там, а не здесь, безо всякой трудотерапии. Но все должно было соблюдено и сделано по правилам. Наконец, появился трудотерапевт. Им оказалась стройная, с высокой грудью дама, красиво затянутая в форменный голубой халатик, с высокой прической и в очках с толстыми линзами. Два доктора и медсестра поприветствовали ее, представили Михаила и меня, потом все четверо весело и ободряюще заулыбались Питеру. 
- Ну, что Питер, вы хотите домой, не так ли? - хором спросили они старика.
Губы Петра сложились в подобие улыбки и он попытался кивнуть головой,слезящиеся глаза стали еще более влажными.
- Ну как же домой, как я с ним там буду? - Михаил сказал это чуть громче, чем прежде.
Я перевела его вопрс и внимание всех переключилось на Михаила. 
- Вы ухаживали за Питером до того как он поступил к нам, не так ли? - спросила одна из докторов.
- Дак ему ж лучше гораздо было, я приехал сюда, когда ему операцию готовились делать, чтоб помочь после операции. А тут вон как вышло. Он и говорит то уже еле-еле. А я по- английски не понимаю. Вот по польски еще говорю, а по- английски совсем никак. 
- Так вам нужна помощь только с языком, не так ли? Есть ли у вас знакомые, чтобы помочь вам. 
- Чем помочь-то? Я и сам могу, и сготовить, и убраться. Да вот он не ест совсем. Что мне делать, если он не ест? Почему он все время на боль жалуется? Ведь опухоль-то в голове? 

Петр впервые почувствовал себя неважно примерно полгода назад, частые головные боли замучили так, что он впервые за многие годы не съездил к родным на Украину. Оказалось, что у него опухоль на мозге.
- Он приехал к нам первый раз лет двадцать назад, а до этого я его и не видел никогда, только по рассказам отца знал. Он все боялся до этого-то приезжать, боялся, что обратно не пустят, а посадят. Странный он, непривычный для нас. Дак ведь все равно принимали, как гостя дорогого, терпели, угождали, ведь старший брат он моему отцу , - жаловался мне Михаил, пока доктора обсуждали что-то между собой, - Очень тяжелый он человек. А когда не приехал в прошлый год, все расстроились, родной все-таки. 

Одеяло почти плоско лежало на кровати, которая была слишком велика для Петра." Да, а теперь -то он уж точно не тяжелый, как пушинка легкий и делай с ним, что хочешь",- подумала я.
- Он один здесь? Есть кроме вас кто-то? – перевела я вопрос докторши. 

- Дак в том-то и дело, что никого. Вот моя дочка приедет скоро, так тогда никаких проблем. Она английский учила в школе. 
- В общем вы не хотите забирать его домой сегодня, не так ли?
Это вежливые хвостики в английских вопросительных предложениях видимо раздражали Михаила. 
- Конечно не так! - от возмущения его красное полное лицо сделалось еще краснее.- Да меня специально сюда семья отправила, чтобы он не один был, ухаживать за ним. Я ведь даже с работы уволился. У него больше нет родственников. Ни жены никогда не было, ни детей. 
- Вы успокойтесь, - мы здесь специально собрались, в интересах Питера, чтобы все сделать лучше. Сейчас мы должны обсудить, какая вам требуется помощь. 

- Ну, дайте вы мне еще пару дней, я найду человека, кто бы смог переводить мне в случае необходимости. Что же я буду делать с ним , если ему хуже вдруг станет? 

Время у всех было ограничено. Доктора спешили к другим больным, время выписки так или иначе было упущено. Машина, предназначавшаяся для перевозки Петра уехала на ланч. Я тоже посматривала на часы, пусть думают, что я тоже спешу, хотя у меня не было больше переводов на сегодня. Просто душно тут было и пахло лекарствами и мочой, хотелось на улицу. Договорились, что Питера выпишут через два дня, а до этого к нему домой приедет специалист, чтобы установить приспособления в ванной, в спальне и специальную сигнализацию, с помощью которой Петр или Михаил смогут вызвать неотложную помощь в случае необходимости.
Михаил был доволен. Мы попрощались до послезавтра, следующий перевод тоже записали на мое имя. 

Два дня прошло. Михаил стоял в коридоре возле регистратуры, когда я пришла. Вместе с ним стоял низенький коренастый мужичок и они разговаривали по-украински. 
Это был представитель украинской диаспоры, эмигрант в третьем поколении. Михаил нашел его через украинскую церковь и тот пришел помочь Михаилу. "Кто же теперь переводчиком-то будет?"- подумала я. 
- Как Петр? - спросила я Михаила.
- Да не говорят ничего. У него инфекция какая-то, простыл вроде, перевели в другую палату. 

На это раз нас всех пригласили в маленькую комнатку, чтобы решить, что делать. Этот мужичок все время встревал:
- Ну как вы представляете его дома в таком состоянии? Как вы можете человека с температурой выписать домой? - ораторствовал он по английский, размахивая руками.

Михаил не понимал, о чем речь идет. До него дошло когда вопрос был почти решен о переводе Питера в хоспис. Мужичок торжествующе смотрел на Михаила, вот, мол, смотри, как надо договариваться.
- Да какой хоспис? Вы что с ума сошли? Да слышал я про эти самые хосписы. Да меня ж домой не пустят, когда узнают, что родной брат и дядя умер в богадельне. Я для чего был послан-то сюда? Вы что, это у вас тут старики в одиночестве живут и умирают, а у нас это позор, когда родственники есть. Я его забираю, сам буду ухаживать за ним. Я ведь не для этого сюда приехал.

Мужик из диаспоры был ошарашен такой черной неблагодарностью: 
- Да тебя, друг, не поймешь, ты ж просил. чтобы еще его здесь подержали. Пока дочка не приедет. Я так им и сказал. А здесь они не могут его держать с инфекцией, опасно для других пациентов.
- А вы чего не переводили мне, что он там с ними говорил?- накинулся Михаил на меня.
Доктора- англичане с недоумением смотрели на двух пожилых мужчин, говорящих на повышенных тонах на непонятном им языке. 

Теперь я уже пыталась объяснить им, кто что говорит, о беспокойстве Михаила и о культурных различиях.

- Да я его прямо сейчас заберу, давайте мне дядю,- Михаил уже не мог сдержать эмоций.- Да дома и стены лечат. Да вы что, я только скажу слово хоспис своим, они же меня проклинать начнут.

Сошлись на том, что Питера подержат здесь до завтра и выпишут домой. Я посмотрела в свой ежедневник – да, я могла приехать в 11 утра завтра. 

На следующий день утром мне позвонили из агенства и сказали, что перевод отменяется.

Саймон Армитидж. Конкистадоры

 (на годовщину высадки на Луну)

В тот важный день  

    Когда ему исполнилось шесть лет,

                        в нем астронавт

отчаянный, чтоб совместить

              посадку на Луну

                      и поцелуя первого оставить след,

надеясь губы посадить свои
                на …..   ………

                               удаленное лицо,

как Саймон Армстронг

                выходит он из  модуля  "Аполлона"

                        на Моря Спокойствия крыльцо.

Но пока Хитрый Дикки прочищает горло,
            чтоб объявить владения Божьи

                        задворками людей,

в своем Овальном кабинете,

                и расстояние сужается

                      до километров, потом - до метров,
отскакивают звезды вдруг

              до следующих измерений,

                      и Рай уносит дальше ветром.

Conquistadors by Simon Armitage

In this afterthought

            he’s just turned six,

                        the astronaut in him

doing his damnedest to coincide

            the moon landing

                        with his first kiss,

hoping to plant his lips

            on ------ ---------’s

                        distant face

as Simon Armstrong

            steps from the module

                        onto Tranquillity Base.

But as Tricky Dicky clears his throat

            to claim God’s estate

                        as man’s backyard

from the Oval Office,

            and the gap narrows

                        to feet then inches,

suddenly stars recoil

            to the next dimension

                        and heaven flinches.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. За час до воскресной школы (из гл.3 Город)


В Мэйр-Холл, 11 ноября 1838 года, он сделал предложение Эмме Веджвуд, своей двоюродной сестре. 

Он беспокоен, как в ожидании удара латунной плети 

молнии на море. Что значит “личность"?
Стакан, не вылезти откуда. Дно кратера.

Через минуту она уйдет учить детишек сельских.
Она везде нужна. Её он недостоин.
Уродлив он, к тому же болен. 

Ковер в гостиной, где он чувствовал себя всегда как дома,

заполнил все его внимание. Стоящая возле окна,
освещена она пастельно- желтым светом утра.

Он ищет, за что бы зацепиться взглядом,
как ангел раненый, в удивлении, что теории обломки

вываливаются из коробки на него. И он трясет коробку снова.

Все чувствуется в нем трепещущим, испуганным.

Он встал на кончик своей тени, задумался, что дальше говорить,
глядя на ту природу, что образуется меж ними

в пруду его вопроса. Все эти жидкие метафоры
для чувств и для ума! И этот давно известный вязкий ад -
не быть, ни разу за всю  жизнь, достаточно красивым.


At Maer Hall, on 11 November 1838, he proposed to Emma Wedgwood, his first cousin. 

He feels precarious, like facing a brass whip

of lightning over the sea. What is a self? 

A glass you can’t climb out of. The bottom of a crater.

In a moment she’ll be off to teach the village children.

Everyone wants her. She’s beyond his reach.

He’s ugly as well as ill. 

The carpet in the drawing-room, where he’s always felt at home,

pours up into his soul. She stands by the window

in a paste of yellow light from the morning’s tongue.

He studies the surface of what he can cling to

like a wounded angel, wondering how pieces of theory 

fall at him out of a box. He keeps shaking the box.

Everything about him feels alive and terrified.

He stands at the end of his shadow, thinking what to say next,

looking at nature foaming between them

in the pool of his question. All these liquid metaphors

for feeling and for mind! And this long-known floaty abyss

of not being,  ever being, all his life, handsome enough.

Саймон Армитидж. Список дел

  • Поточить все карандаши.
  • Проверить давление в правой задней шине.
  • Дефрагментировать жесткий диск.
  • Подумать о жизни и временах Дональда Кэмпбелла, кавалера Ордена Британской империи.
  • Помыть с шампунем ковер в бильярдной.
  • Учить одно новое слово в день.
  • Обойти вокруг озера Конистон-Уотер пешком, посетить кладбище Конистон, чтобы почтить его память.
  • Достигнуть к Пасхе уровень 5 по фортепьяно.
  • Пойти на костюмированную вечеринку, одетому как Дональд Кэмпбелл, в защитном шлеме и спасательном жилете.
  • Во время медитации написать стандартное письмо-извинение.  
  • Проверить мировой рейтинг.
  • Очистить декоративный пруд от ряски.
  • Меньше сравнивать “яблоки с яблоками”.
  • Рассматривать достижения отца, как барьеры, которые нужно преодолеть.
  • Протралить озеро Конистон-Уотер, чтобы найти обломки катера - ужасные сувениры.
  • Лоббировать провайдера в разукрупнении местной целевой сети.
  • Избавить британские природные ландшафты от агрессивных видов.
  • Построить Bluebird K7 в масштабе 1:25 из зубочисток и спичек.
  • Сравнивать себя с менее успешными, но более популярными.
  • Есть (по возможности).
  • Дышать (по возможности).
  • Подписать петицию о проведении высокоскоростного волоконно-оптического интернета в наш район.
  • Оплатить срочную доставку DVD “Пересекая озеро” с Энтони Хопкинсом в роли “короля скорости Дональда Кэмпбелла”.
  • Получить выгодный бонус.
  • Начать кропотливую реконструкцию последних секунд Дональда Кэмпбелла, используя архивные кадры фильма и судебно-медицинские материалы, которые ранее не были в общем доступе.
  • Заполнить полифиллом все трещины на поверхности высохшего озера Бонневилль в штате Юта.
  • Подняться в воздух.
  • Развить до четырех тысяч пятисот фунтов/силу тяги.
  • Не останавливаться, несмотря на подозрение на перелом черепа.
  • Попытаться сделать обратный заезд до того, как рябь на воде полностью утихнет.
  • Открыть ее.
  • Следовать полезному рецепту сбалансированного и здорового питания - одна капсула рыбьего жира омега в день.
  • Зарезервировать полный газ для прохождения “проверочной мили”.
  • Переехать в динамичный городской центр.
  • Есть стоя, чтобы не тратить времени на манеры за столом и другие несущественные ритуалы приема пищи.
  • Помнить, что двигатель останавливается от нехватки топлива.
  • Побить рекорд скорости.
  • Успеть  внимательно всё обозреть в доли секунды от взлета да удара. 
  • Дезинтегрироваться.

To-Do List

•     Sharpen all pencils.

•     Check off-side rear tire pressure.

•     Defrag hard drive.

•     Consider life and times of Donald Campbell, CBE.

•     Shampoo billiard-room carpet.

•     Learn one new word per day.

•     Make circumnavigation of Coniston Water by foot, visit Coniston Cemetery to pay respects.

•     Achieve Grade 5 Piano by Easter.

•     Go to fancy-dress party as Donald Campbell complete with crash helmet and life jacket.

•     Draft pro-forma apology letter during meditation session.

•     Check world ranking.

•     Skim duckweed from ornamental pond.

•     Make fewer “apples to apples” comparisons.

•     Consider father’s achievements only as barriers to be broken.

•     Dredge Coniston Water for sections of wreckage/macabre souvenirs.

•     Lobby service provider to unbundle local loop network.

•     Remove all invasive species from British countryside.

•     Build 1/25 scale model of Bluebird K7 from toothpicks and spent matches.

•     Compare own personality with traits of those less successful but more popular.

•     Eat (optional).

•     Breathe (optional).

•     Petition for high-speed fibre-optic broadband to this postcode.

•     Order by express delivery DVD copy of “Across the Lake” starring Anthony Hopkins as “speed king Donald Campbell.”

•     Gain a pecuniary advantage.

•     Initiate painstaking reconstruction of Donald Campbell’s final seconds using archive film footage and forensic material not previously released into public domain.

•     Polyfilla all surface cracking to Bonneville Salt Flats, Utah.

•     Levitate.

•     Develop up to four thousand five hundred pounds/force of thrust.

•     Carry on regardless despite suspected skull fracture.

•     Attempt return run before allowing backwash ripples to completely subside.

•     Open her up.

•     Subscribe to convenient one-a-day formulation of omega-oil capsules for a balanced and healthy diet.

•     Reserve full throttle for performance over “measured mile.”

•     Relocate to dynamic urban hub.

•     Eat standing up to avoid time-consuming table manners and other nonessential mealtime rituals.

•     Remain mindful of engine cutout caused by fuel starvation.

•     Exceed upper limits.

•     Make extensive observations during timeless moments of somersaulting prior to impact.

•     Disintegrate.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Гл.2 Путешествие (отрывки)


Плимут и Девонпорт, октябрь-декабрь 1831 год. Они отплыли 27 декабря 1831 года. Дарвин страдал морской болезнью в течение всех пяти лет морского путешествия.

Стирать на корабле? Его сестрицы пометили его рубашки "Darwin".

C собой Потерянный Рай он взял, он с этой книгою не расставался,

куда б ни шел; плюс его Библия, на греческом,

и пара пистолетов, и маленький препаровальный микроскоп.

Капитан Фицрой дал ему Геологию Лайелла. Он тоже интересовался

естествознанием; всем это было интересно, всей команде.

Но все еще в порту, на месяц-два задержка. Каюты надо переделать,

и маленькую палубу поднять. Пополнить продовольствия запасы.

Чарльз начал делать записи в журнал. Кошмары Плимута - и Девонпорта!

Его гамак перекрутился, словно уж, и выплюнул его наружу. Они отчалили

в волнах, бегущих как фантазии Ионы, а после, втихаря, украдкой

причалили обратно. Письмо в его каморке, от Фанни Оуэн.  

Была на свадьбе у его сестры! Как жаль, что ты там не был. Я умоляю,

мой милый Чарльз, черкни мне хоть одно последнее прощай. Желаю,

чтоб у тебя исчез весь интерес к этим жукам ужасным. Не представляешь

как я скучаю по тебе - как я желаю тебя видеть снова!

На Рождество команда напилась на берегу. Опять задержка?

Как инфузории реснички, предчувствие зашевелилось в нем.

Отчаливают снова, его тошнит, укачивает, он разбит. Он - как  протяжный

и качающийся стон! Фицрой укладывает его в своей каюте на диване.


Laundering on a ship? His sisters mark his shirts 'Darwin'.

He packs Paradise Lost, the only book he'll slip

in his pocket wherever he goes. Plus his New Testament, in Greek,

a brace of pistols and a portable dissecting microscope.

Captain Fitzroy gives him Lyell's Geology. The Captain's keen

on Natural History too; they all are, even the crew.

But now there's two, three months delay. The cabins need

refitting, the little desk is raised. In the long provisioning

he starts a journal. The awfulness of Plymouth - and Devonport!

His hummock twists like an eel and spits him out. They set sail

in waves like fantasies of Jonah and then slink hugger-mugger

back to land. A letter, in his lodgings, from Fanny Owen.

Her sister's married! 'How I wish you had been there. Pray,

my dear Charles, do write me one last adieu. How I wish

you had not this horrible Beetle taste. You cannot imagine

how I have missed you - how I long to see you again!'

Christmas - crew get drunk ashore. So more delay?

Black cilia sway inside him like a prophecy. They're off again

and he's sick, awash, in bits. He's one long see-saw

groan! The Captain beds him down on his own sofa.



Вопли сверху, с палубы. Там моряка наказывают

плетью, за пьянство двадцать пять ударов.

Канат трёхпрядный разделывается на три пряди

(в честь Триединой Троицы, что к праведности
грешников ведет) и после переплетается для более

результативных ран. Вращают барабан - все здесь,

свидетельствовать наказание. Молчание, канат размотан.

Пролив Бискайский, натуралист на палубе лежит,

позывы рвоты, старается не видеть он зазубренных узлов,

которые кресты врезают в каждый позвонок, в лопатки,

рисуют алую мазню на взрытой плоти. Еще, еще,

еще. Тридцать один удар - за нерадивость;

тридцать четыре - неповиновение. Сорок четыре -

за пьянство с дерзостью. Он должен, - капитан сказал, -

установить порядок с самого начала.

Еще для пятерых - ножные кандалы. Его рвало
до Тенерифа, согласно записи в журнале капитана.

‘Страдания, - запишет Чарльз в своем журнале, - непосильны.’  

Фицрой говорил Дарвину, что он не такой строгий ревнитель дисциплины, как другие капитаны.


Shrieks above, on desk. That's one sailor lashed

by the cat, twenty-five times for Drunkenness.

Three strands of rope, unravelled into three

(a 'Trinity of Trinities' sets sinners on the path

to righteousness) and then replaited for a more

effective wound. Drum rolls - all hands to witness

punishment. Silence as the tails are disentangled.

In the Bay of Biscay, the naturalist lies retching

on the floor, trying not to picture barbed knots

biting a cross on every spine and shoulderblade,

a glary scarlet scribble on open flesh. Again, again,

again. Thirty-one lashes for Neglect of Duty;

Disobeying Orders, thirty-four. Forty-four -

that's Drunkenness with Insolence. The Captain

says he must establish order from start.

Leg irons on five more. Till we passed Teneriffe,

says the Captain's log, he was sick.

'The misery', Charles tells his journal, 'is excessive.'

Fitzroy told Darwin he was not as much of a martinet as some captains.


Он в Элизиуме. Пальм оперенье, зеленая

    мечта - фонтана струи в неба синеву. Банановые листья,

застывшие резиновые струйки, навес из падающих слез

   над головой. Стручки и гроздья тамаринда.

Коконы и верхушки; завитушки, ствол, колючки.

'Огромны ожидания мои. Я прочитал Хамболдта

   и я боялся разочарования.'

Что, если б он остался дома? ‘Но как же этот страх напрасен

   был, никто так не поймет меня, как те, кто видел 

то, что вижу я сегодня.' Малюсенький осколок Африки,

 с очарованием своим наедине. Огромным и непознанным. 

   Как будто говорить с новорожденным, качая на руках его. Не только

величье форм, богатство красок: это бесчисленно - 

    и ошарашивает - ассоциации спешат на ум!

Он пробирается через горячий влажный воздух

и в нем он чувствует дыхание и кровь земли. 

   Он утопает в хлорофилле. В звучании неизвестных птиц.

Он сделал в море шаг и осьминога напугал. Тот ощетинился  своими 

    волосками, стал красным - как гиацинт - и спрятался.

Он видит, что осьминог следит за ним. Он сделал 

необыкновенное открытие! Он проверяет его на цветных картонках,

   и моряки над ним смеются. Знаком им этот девичий румянец!

Себя он ощущает идиотом - но смотрите, он впервые прикоснулся  к тропической 

    вулканической породе. И к кораллу на природном камне.

Часто в Эдинбурге я пристально разглядывал маленькие лужи,

оставленные от колес. Кораллы маленькие  с наших берегов

    росли в моем воображении. И как же то мое воображение было бедно 

в сравнении с реальностью, хотя я не надеялся увидеть их вживую. 

   Я никогда, и даже в самых фантастических мечтах, не представлял такого. 

Должно быть, лава когда-то разлилась здесь на дне моря,

ракушечник нагретый стал породой белой твердой, затем подземной силой  

   поднялось все вверх и получился остров. 

Растительность - доселе он не видел, и с каждым шагом - новые сюрпризы.

   ‘Над незнакомыми цветками кружатся новые букашки. Тот день был

для меня волшебный день, как если бы слепому подарили зрение. 

Январь 1832 года. Сант Яго, Острова Зеленого Мыса: первое знакомство Дарвина с тропической растительностью. 

Одним из самых больших источников вдохновения для Дарвина были работы Александра фон Гумбольдта по научному исследованию Южной Америки.


He's standing in Elysium. Palm feathers, a green

    dream of fountain against blue sky. Banana fronds,

slack rubber rivulets, a canopy of waterproof tearstain

    over his head. Pods and racemes of tamarind.

Follicle, pinnacle; whorl, bole and thorn.

'I expect a good deal. I had read Humboldt

   and was afraid of disappointment.'

What if he'd stayed at home? 'How utterly vain

   such fear is, none can tell but those who have seen

what I have today.' A small rock off Africa -

alone with his enchantment. So much and so unknown.

   Like talking a newborn baby in your arms. 'Not only the grace

of forms and rich new colours: it's the numberless - 

   & confusing - associations rushing on the mind!'

He walks through hot damp air

and tastes it like breath of earth, like blood. 

   He is possessed by chrolophyll. By the calls of unknown birds.

He wades into sea and scares an octopus. It puffs black hair

   at him, turns red - as hyacinth - and darts for cover.

He sees it watching him. He's discovered

something wonderful! He tests it against coloured card

   and the sailors laugh. They know that girly blush!

He feels a fool - but look, he's touched tropical Volcanic rock

   for the first time. And Coral on its native stone.

'Often at Edinburgh have I gazed at little pools

of water left by ride. From tiny Corals of our shores

   I pictured larger ones. Little did I know how exquisite,

still less expect my hope of seeing them to come true.

   Never, in my wildest castes of the air, did I imagine this.'

Lava must once have streamed on the sea-floor here,

baking shells to white hard rock. Then a subterranean force

   pushed everything up to make island.

Vegetation he's never seen, and every step a new surprise.

   'New insects, fluttering about still newer flowers. It has been

for me a glorious day, like giving to a blind man eyes.'

 January 1832. St Jago, Cape Verde Islands: Darwin's first glimpse of tropical vegetation. 

One of Darwin's great inspirations was the work on South America by Alexander von Humboldt.

Новости (11-летней давности)

(написано в 2008 году по новостям одного дня)

Крупный метеорит сгорел в атмосфере над Канадой.
Читаю в новостях. А оно мне надо?
Вот если он сгорел хотя б над Лондоном иль Парижем...
Хотя бы чуточку ко мне поближе.
Или другая новость: Гус грозится сбежать,не получив зарплату.
Думает: пропадут без него ребята.
Я хоть и не в России, а русских ребят знаю.
И без Хиддинка за Родину проиграют.
Нино Бурджанадзе основала новую партию. Что есть мочи
Самой главной грузинкой быть хочет. 
Семь регионов России остались без света.
Все из-за снега. Идет, блин, зимой, а не летом.
В Нью-Джерси стреляли в церкви. Нехристи эти янки.
Нет бы по-русски- в подъезде или в драке по пьянке.
В нищем Йемене, где тысячи пухнут с голоду,
Возвели мечеть за 60 миллионов долларов.
Ну вот, а завтра в новостях почитаем,
Как разводятся Мадонна с Гаем.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Женитьба: за и против (из гл.3 Город)


'Свобода двигаться куда хочу. Беседы умных джентльменов
в клубах. Выбор компании: и также без нее… Никто не нарушает

уединение мое. Не заставляет навещать родню, по разным пустякам
не отвлекает.  И кто бы не была, она ведь может ненавидеть Лондон!

Дети - ответственность, расходы. беспокойство. 

Уже не столько денег мне на книги. Возможен беспорядок 

в доме. Даже ссоры. В деревню переезд, и не смогу 

читать по  вечерам,  а стану толстым и ленивым дураком.

Увы! Мне не придется выучить французский, Америку увидеть,
полетать на шаре! Но - без детей, без продолжения жизни, без 

того, кто будет ухаживать за мною -стариком. Зачем работать

без одобрения близких и родных?'  Но кто? Кто это будет?


' Мой постоянный спутник в старости и друг.

Объект, кого любить, с кем веселиться. Намного лучше,
чем собака. Дети, коль так угодно Богу. Дом -

и кто-то, чтоб заботиться о нем.  А женские беседы,

говорят, полезны для здоровья. И музыки очарование.
Ужасная потеря времени, конечно, - 

но, Бог мой, представь, всю жизнь пчелой бесполой

 трудиться здесь, в прокуренном и мрачном

доме, в Лондоне, в полнейшем одиночестве!

Потом подумай - милая жена, глядит влюбленно на  меня,
диван уютный, камин и книги. Взгляни на грязную
Сент-Мальбро Стрит! Женюсь, женюсь, женюсь, Ч.Т.Д.’


July 1838.


‘Freedom to go where I please. Conversation of clever men

at clubs. Choice of society: and little of it… No one to interfere

with solitude I need. Not forced to visit relatives, or bend

in every trifle. Whoever she is might hate London! 

Children are anxiety, responsibility, expense.

Not so much money for books. There could be misrule

in the house. Quarrelling, even. Banished to country,

unable to read in the evening, becoming fat indolent fool. 

Eheu! I should never know French, see America, go up

in a balloon! But - no children, no second life, no one to care

about me in old age. Why continue working all day with no

Sympathy from near & dear?’ But who? Who would it be? 


‘A constant companion and friend in old age.

An object to be loved & played with. Better than dog. 

Children, if it please God. A home -

and someone to care for it. Female chat

good for one’s health. Charm of music, perhaps.

Terrible loss of my time -

but my God picture a whole life spent like a neuter bee

working in smoke and grim

of a London house all day alone!

Then think of a nice soft wife on a sofa, looking at me

with a good fire and books. Look at dingy

Gt. Marlbro’s St! Marry, marry, marry, Q.E.D.’

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Гл. 1 Мальчик. Проблема боли


В 1825 году отец Дарвина, Роберт, забрал Чарльза из школы, где тот не показывал больших успехов, и послал его вместе с Эразмусом изучать медицину в университет Эдинбурга, где Роберт сам изучал медицину, также как это делал до него его отец, поэт и доктор, Эразмус Дарвин.

Крутые скалы с медными тенями. Трон Артура.

      Два брата вместе. Ему шестнадцать,

не усидеть на месте

от возбуждения. ‘Бридж - Стрит -

    страннее я не видел

ничего. В окно смотрели мы

и видели внизу поток

людской вместо речного!

Большие комнаты - проблема

в Эдинбурге. Там норы, в основном,

    без воздуха и света.

У нас жилье

на Лотиан - Стрит,  

   недорогое. Фунт и шесть шиллингов

 за обе спальни с залой.'

Карьера медика! Он учит анатомию,

и физику, и хирургию.

Materia Medica.


High cliffs with copper shadows. Arthur's Seat.

    Two brothers in the world. He's sixteen

and bouncing on hop springs

of excitement. 'Bridge Street

   is the most extraordinary thing

I ever saw. We looked over the side


and saw beneath a stream

   of people instead of a river!

Light bedrooms are scarce articles

in Edinburgh. Most are little holes

    with neither light nor air.

Our lodgings,

Eleven Lothian Street,

    are very moderate. One pound six

shillings for two bedrooms and a sitting-room.'

A medical career! He enrols in physics,

surgery, anatomy.

Materia Medica.

- - - - -


Он онеметь старался. Один раз, вроде, получилось. Но то насилие
   операционной превысило все градусы самообмана
 по Рихтеру. На хирургическом столе: протяжные рыдания.
И запах - вскрыт живот, распиленная кость.
'Задолго до дней благословенных хлороформа.'
  На следующий раз был мальчик, орущий. Кровь текла
из вскрытой черепной коробки. 'Я выбежал тогда,
и больше я не был никогда в операционной.'
Жалость - все эти греческого скучные уроки - и Страх,
   как выжимка из сущности трагической земной,
от них не защититься кожей. На улице, под проливным дождем
   и с запахом собачьего дерьма, он прислонился к кирпичам
стены больничной и вперился на мир разодранный.
   На фантасмагорию непереносимого.
'Эти две сцены преследовали меня еще много лет.'


He tried numb. He was good at that once. But the assault
   of the operating theatre was off the Richter scale
of self-deception. The amputation table: a drawn-out sobbing
   yell. The smells - bowels opening, sawn bone.
'Long before the blessed days of chloroform.'
   Next time it was a boy, screaming. Blood fell
from an opened brain. 'I rushed away before the operation
   was completed, nor did I ever attend again.'
Pity - all those boring Greek lessons - and Fear
   pounding up from earth's tragic core
with no skin in between. Outside, in iron rain
   and the scent of dogshit, he leaned against bricks
of the hospital and stared at a torn-up world.
   At the phantasmagoria of unbearable.
'The cases fairly haunted me for many a long year.'

- - - - - -


Эдмонстоун был рабом на плантациях Гвинеи. Управляющим там был путешественник-орнитолог Чарльз Вотернтон (1782 - 1865), который брал Эдмонстоуна с собой в экспедиции. Он научил его набивке чучел, привез его в Глазго и дал ему свободу. В Эдинбурге Эдмонстоун набивал чучела птиц для музея профессора Джеймсона. Дарвин платил ему одну гинею в час за уроки таксидермии. Скорей всего, именно от него он впервые слышал рассказы про тропические леса.

Джон Эдмонстоун, первый черный джентльмен

в его жизни; и живет на одной с ним улице,

в доме номер тридцать семь. 'Я часто у него  

бывал, он был приятным и интеллигентным.'

Продукт возгонки ртути, засушенные перья,

скелеты птиц. А скальпелем причесывают крылья.

Когда он возвращается домой, луна  

над ним, как дыня, испещренная тенями,

похожа на луну над Амазонкой.


John Edmonstone, the first black gentleman
he's ever seen; and in the same street,
number thirty-seven. 'I used to sit with him

often, for he was a very pleasant intelligent man.'
Sublimate of mercury, brittle feathers, avian
anatomy. The scalpel tease-and-setting of wings.

As he leaves for number eleven
he sees a harvest moon. A shadow-bruised melon
as over the Amazon.

- - - - - -


В Эдинбурге Дарвин вступил в Плинианское естественно-научное общество и посещал его заседания. Вначале он прилежно изучал медицину, но вскоре нашел это занятие скучным.

Отлив на Ферт-оф-Форт. Серебряный,

  и нет общения с болью. Темнеют сосны

на мысу; разводы ила

  на скалах из угля - прожилки кремового цвета;

Мост, будто бровь над белым небом.

  Он теперь друг с ловцами устриц,

они берут его с собой. Вот образцы

  из водоема в час прилива: ванильно-серо-голубые.

'Добытая близ черных скал у Лита,

   большая рыба-воробей, лежит на берегу. Ее яичники -

огромное скопление розовых икринок.

   Когда я вскрыл, насколько хорошо я смог,-

нет никаких глистов. Болезней нет. Глаза невелики -

   поэтому скорей всего не водится в глубоком море?

И это странно для хрящевой рыбы, что почки

    от хребтовой кости далеко.'

Вскрывать пока он не умеет толком. От микроскопа

   тоже пользы мало! Он слушает доклад Джона Одубона

про Североамериканских птиц. В аудитории все окна

   распахнуты как угольные крылья. Если он бросит

медицину, то будет ли его отец давать на содержание?

   В восемнадцать он влюбился - в морских беспозвоночных.

Он читает доклад в естественнонаучном обществе

   по своему первому открытию: икринки флустры,

 изумрудные пятна спутанных водорослей, вычески

   зеленых волосков на линии отлива, они не растения -

они- животные, они - личинки! Касательно же медицины -

   ее он ненавидит. Как может он сказать об этом дома?


Low tide on the Firth of Forth. Silvery
   and nothing to do with pain. Dark pines
on a headland; streaks of slime
   over charcoal rock with a vein of cream;

a bridge, an eyebrow against white sky.
  He's made friends with oyster fishermen
who take him out collecting. Specimens
  from tidal pools: grey, vanilla, smoky green. 

'Procured from black rocks at Leith,
  a large Common Lumpfish, stranded. The ovaria
a large mass of rose-colour spawn.
  When dissected, as well as I could,

no intestinal worms. Free from disease. Eyes small -
  so probably does not inhabit deep seas?
Unusually for cartilaginous fish, the kidneys
   quite a way from the vertebrae.'

He gets no practice in dissection. His microscope
   is hopeless! He listens to a visitor, John Audubon,
on North American birds. Black windows gape
   in lecture halls like carbon wings. If he can't get on

with Medicine, will Father provide an allowance?
   At eighteen he falls in love - with marine invertebrates.
He reads a paper to a natural history society
   on his first discovery: the eggs of flustra,

splodges of emerald tangle, combings
   of green hair at the tidal edge, are not a plant - 
they're animal, they're larvae! As for Medicine -
   he hates it. How can he tell them at home?

Эдвин Морган. Семь Десятилетий

В десять я прочитал, что Маяковский умер,

я выучил первое русское слово: люблю;
смотрел как учитель английского ковыряет в ухе

 изжеванным концом карандаша и говорит, класс может

с ним заодно незлобно посмеяться над моей работой,

где изумрудные поля вместо травы зеленой. И что же,

был он прав? Как я его ненавидел!
И он ведь не был прав, тупая рожа.
Писатель знает, что ему надо,

как оказалось позже.

В двадцать - военный билет, вещмешок,
прощание с любовью, без рук (но наших душ руки
друг к другу тянулись ), зима, промозглый Глентресс,
где в шесть утра я строгал лучины ловко, 

плиту поварам разжигал, и был назначен тут
замом интенданта -“ а этот малый не туп,
не как остальные придурки” - и я маршировал

в вонючей палатке, познал сноровку
Тама Макшерри, который пердел на заказ,
как музыкальная установка.

В тридцать я думал, что жизнь прошла мимо,
перевел Беовульф, просто так, из любви.

И в одну из ночей, в центре Лондона, мы стояли

на темной улице, в очень шумном, но мрачном районе, 

Сидней Грэм мне сказал, “знаешь, я всегда 

это чувствовал”, и слова поцелуем отметил. 

И я перевел Одиночество Рильке, которое 

как дождь, и неделю, вторую ,третью
я снимал свое напряжение, 

и говорил, потея.

В сорок проснулся, и увидел - день,

узнал любовь, услышал новый ритм, услышал Битлз,
послал письмо в поддержку поэтико-конкретной 

революции в Сант-Паулу,

узнал свой Глазго - что? - был Глазго новый - как-то так - 

со мною, с Джоном, с башенными кранами - диффузия

другой конкретной революции,  не плохой, не хороший -

 новый. И новизна та не была иллюзией:

источник слов, и осыпание,
и омовение.

В пятьдесят мне сниться начали дурные сны

о Палестине, и видел я приход плохих вещей,

писать я начал  ненаписанную долгую войну. 

Я был тогда Синдбад сторукий, 

я заворачивал и разворачивал ковер из крови и любви,
из боли возводил солдатские палатки, людей я собирал
из праха и в прах людей выкладывал обратно. Трудами

Даути, великого британца, зачитывался я. 
Он всю Аравию принес для нас

на кончике пера.

В шестьдесят стоял я на краю могилы.

Над Ланаркширом задували злые ветры.
Я знал, что растерял я то, что было.

И пусть с судьбою примерил меня Восток, 

то время было самым тяжким, и даже больше - 

ужасным было самобичевание, что все годы 

прошли напрасно, желания не сбылись, не сделаны дела.

Прощение должно быть как истоки, их воды
поят иссохшие бороздки, пока те в ожидании,

пока – пока…

В семьдесят мне казалось, что я пробрался,

сквозь бисерную штору в Порт-Саиде,

к чему-то, что раньше было призрачным:

к фигурам и голосам ушедших лет, что все еще

нас удивляют. За мною бусинки позванивают тихо,

когда я продвигаюсь дальше. Не надо мне свечи,
попридержите это для Европы. Включите все вокруг,
прямо сейчас. Когда войду туда, хочу 

увидеть я при свете ярком
все, что ищу.

Seven Decades - Poem by Edwin Morgan (1920 - 2010)

At ten I read Mayakovsky had died,

learned my first word of Russian, lyublyu;

watched my English teacher poke his earwax

with a well-chewed HB and get the class

to join his easy mocking of my essay

where I'd used verdant herbage for green grass.

So he was right? So I hated him!

And he was not really right, the ass.

A writer knows what he needs,

as came to pass.

At twenty I got marching orders, kitbag,

farewell to love, not arms, (though our sole arms

were stretchers), a freezing Glentress winter

where I was coaxing sticks at six to get

a stove hot for the cooks, found myself picked

quartermaster's clerk – 'this one seems a bit

less gormless than the bloody others' – did

gas drill in the stinking tent, met

Tam McSherry who farted at will

a musical set.

At thirty I thought life had passed me by,

translated Beowulf for want of love.

And one night stands in city centre lanes –

they were dark in those days – were wild but bleak.

Sydney Graham in London said, 'you know

I always thought so', kissed me on the cheek.

And I translated Rilke's Loneliness

is like a rain, and week after week after week

strained to unbind myself,

sweated to speak.

At forty I woke up, saw it was day,

found there was love, heard a new beat, heard Beats,

sent airmail solidarity to Saõ

Paulo's poetic-concrete revolution,

knew Glasgow – what? – knew Glasgow new – somehow –

new with me, with John, with cranes, diffusion

of another concrete revolution, not bad,

not good, but new. And new was no illusion:

a spring of words, a sloughing,

an ablution.

At fifty I began to have bad dreams

of Palestine, and saw bad things to come,

began to write my long unwritten war.

I was a hundred-handed Sindbad then,

rolled and unrolled carpets of blood and love,

raised tents of pain, made the dust into men

and laid the dust with men. I supervised

a thesis on Doughty, that great Englishman

who brought all Arabia back

in his hard pen.

At sixty I was standing by a grave.

The winds of Lanarkshire were loud and high.

I knew what I had lost, what I had had.

The East had schooled me about fate, but still

it was the hardest time, oh more, it was

the worst of times in self-reproach, the will

that failed to act, the mass of good not done.

Forgiveness must be like the springs that fill

deserted furrows till they wait

until – until –

At seventy I thought I had come through,

like parting a bead curtain in Port Said,

to something that was shadowy before,

figures and voices of late times that might

be surprising yet. The beads clash faintly

behind me as I go forward. No candle-light

please, keep that for Europe. Switch the whole thing

right on. When I go in I want it bright,

I want to catch whatever is there

in full sight.

Рут Падел. Дарвин. Жизнь в стихах. Гл. 1. Мальчик. Как распознать название цветка (начало)

1. Церковная школа

"Цветок принес он в школу. Сказал, что мама
бутон рассматривать его учила,
чтоб распознать название растения.
    Я спрашивал его, как это делать,
но эти знания не передавались."  

Дорожка к унитарной церкви на холме
  как лабиринт между домами. Полоски черные
на белых стенах что говорят? Боится он собак на Бейкер-стрит.
  А когда видит пацанов, то не играет с ними,
 а лишь кусает щеку изнутри. И драться он не любит.

The Chapel School

'He brought a flower to school. He said his mother
  taught him to look inside the blossom
and discover the name of the plant.
  I inquired how it could be done
but the lesson was not transmissible.'

A walk through the zebra maze, to the Unitarian
   chapel on Claremont Hill. What do they say,
the black stripes on white house-walls? He's afraid
  of the dogs on Baker Street. When boys play
he chews the inside of his mouth. He can never fight.

2. Год, когда умерла мама

"Я помню мамин стол для шитья, очень странный.
   Ее черный из плюша халат. И потом -
ее смертное ложе. И рыдания отца." Без объятий.
   "Мои старшие сестры, в своем горе большом,
вспоминали ее молчаливо." Ее имени не произносили,
  И лицо ее было забыто.  

Мать Дарвина Сюзанна умерла в июле 1817 года, когда Дарвину было восемь лет.

The year my mother died

'I remember her sewing-table, curiously constructed.
   Her black velvet gown. Nothing else
 except her death-bed. And my father, crying.' No embrace.
  'My older sisters, in their great grief,
did not speak her name.' Her memory was silence.
  No momento of her face.

3. Воруя собачью любовь

Похоже, он не знал и половины того, как сильно отец любил его
            Каролайн Веджвуд (в девичестве Дарвин)

Частички мира сдувало к нему и относило
 ветром. Он фантазирует. Он врет.
"Я страстно обожал собак. Казалось, они это знали.
И мастерски я крал любовь собачью у их хозяев. "
Воруя яблоки из сада, он отдавал их пацанам в деревне
  и говорил, чтобы смотрели, как быстро он бежит.  
Он залезал на бук, что рос возле ограды огорода
 и воображал себя внутри алеющих внизу 
кустов малины. В чащобах леса отблески заката.
Как изумруд угли в печи в сторожке.
Расставив ноги, он втыкает палку в отверстие 
  на дне цветочного горшка, и тянет его вверх. И сливы с персиками
падают в горшок. Достаточно, чтобы разбить свой сад.
    Отцовский. Ценные сорта. Слова висят на ветках
вместо пропавших фруктов.Он прячет свой улов
  в кустах, и мчится сообщить:
с украденными фруктами он отыскал тайник!

Stealing the affection of dogs

He does not seem to have known half how much our father loved him
            Caroline Wedgwood, nee Darwin

      - - - - - - - -

Bits of the world blow towards him and come apart
     on the wind. He invents. He lies.
'I had a passion for dogs. They seemed to know.
     I was adept in robbing their masters of their love.'
he steals apples from the orchard, gives them to boys
     in a cottage and tells them to watch how fast he runs.
He climbs a beech by the wall of the locked kitchen garden
     and dreams himself into the inner gloss
of raspberry canes. A forest, glowing in its net.
     Emerald coal in a watchman's brazier.
He straddles the coping, fits a stick in the hole at the foot
     of a flower-pot, and pulls. Peaches and plums
fall in. Enough to have begun an orchard of his own.
     My father's. Valuable. The words hang in the trees
when the soft blobs are gone. He hides his loot
     in shrubbery and runs to tell:
he has found a hoard of stolen fruit!

4. Собиратель сокровищ

Страсть к коллекционированию, которая делает человека собирателем сокровищ, ценителем искусства, методичным натуралистом, была очень сильна во мне. она была, очевидно, врожденной. Ни мои сестры ни брат не обладали этой страстью.

            Дарвин. Автобиография
 - - - - - - - - -

Минуй Уэльский мост и поднимись на холм
По Франквелл Стрит — и ты узришь над речкой Северн
Кирпичные колонны, с их песчанистым налётом,
а позади них - отца больницу и покой приёмный.

Конюшня рядом и свинарник, сеновал, кладовка;
Внизу - барак на берегу реки,
где глыбы льда, добытые зимою, друг на друге
лежат. Неподалёку - маслодельня: лёд там нужен,

чтоб остужать сметану с молоком.
И пруд, где он ловил тритонов.
Хотел установить контроль
над всем невыносимым - список свой создал.

"Монеты, камни, насекомые, ракушки"
Собраться, чувства причесать свои,
Призвать к порядку их, объединить;
создать защиту от лишений, как Орфей...


The passion of collecting, which leads a man to be a miser, a virtuoso, or a systematic naturalist, was very strong in me. It was clearly innate. None of my sisters and brother had this taste.
            Darwin, Autobiography

Cross the Welsh Bridge out of town, go up the hill
  on Frankwell Street and you'll see, above the Severn,
  brick pillars with the sandy bloom of an aging dog.
Around the back, Father's surgery and waiting-room.

Outside, the Stable Yard: hay chutes, a piggery and toolshed.
   Lower down, a bothy on the river bank
   where plates of jagged ice, harvested in winter from the river,
lean one against the other. A dairy, where these blocks are dragged

to cool the milk and cream. The Quarry Pool
   where he fishers for newts and tadpoles.
   Collecting: to assert control
over what's unbearable. To gather and to list.

'Stones, coins, franks, insects, minerals and shells'.
   Collect yourself: to smoother what you feel,
   recall to order, summon in one place;
making, like Orpheus, a system against loss.

Джой Харджо. Возможно, мир заканчивается здесь

Мир начинается за кухонным столом. Не важно что вокруг, должны мы есть, 

   чтоб жить.

Дары земли добыты и сготовлены, поставлены на стол. Так было

   с самого начала мироздания, и будет так и впредь.

Собак и кур мы прогоняем от стола. Младенцы плачут 

    по углам. Коленки протирают под столом.

Здесь именно даются детям наставления, что значит человеком

  быть. За тем столом растим мужчин. И женщин.

За тем столом ведем мы сплетни, врагов припоминаем и любимых.
Мечтания наши попивают вместе с нами кофе и обнимают 

      наших деток. Они смеются с нами вместе над нашими 

    провалами и тем, как мы в себя приходим после, и все за тем

Тот стол был домом в дождь, и был зонтом в палящую жару.  

За тем столом начало было войн и их конец. Он был тем местом,
      где от ужасов укрыться. И где отпраздновать ужасные победы.

Рожали мы на том столе, и обмывали здесь тела родителей


За тем столом мы пели радостно, и грустно. Молились о страданиях

    и о раскаянии. Читали здесь слова благодарения.

Возможно, мир закончится за кухонным столом, пока мы здесь
    смеемся или плачем, смакуя наш последний сладкий кус.

Joy Harjo. Perhaps the World Ends Here

The world begins at the kitchen table. No matter what, we must eat

    to live.

The gifts of earth are brought and prepared, set on the table. So it

  has been since creation, and it will go on.

We chase chickens or dogs away from it. Babies teethe at the 

  corners. They scrap their knees under it. 

It is here that children are given instructions on what it means to be human. We make men at it, we make women.

At this table we gossip, recall enemies and the ghosts of lovers.

Our dreams drink coffee with us as they put their arms around 

      our children. They laugh with us at our poor falling-down
      selves and as we put ourselves back together once again at the

This table has been a house in the rain, an umbrella in the sun.

Wars have begun and ended at this table. It is a place to hide in

    the shadow of terror. A place to celebrate the terrible victory.

We have given birth on this table, and have prepared our parents
    for burial here.

At this table we sing with joy, with sorrow. We pray of suffering 

    and remorse. We give thanks.

Perhaps the world will end at the kitchen table, while we are 

    laughing and crying, eating of the last sweet bite.

Саймон Армитидж. Сезон крыжовника

Что напомнило мне. Он появился

в полдень, спросил воды. Из города пешком он вышел

после того, как потерял работу, жене записку написав, и брату,

и заперев свою собаку в угольном сарае.

Мы приготовили ему постель.

до понедельника он спал.
Прошла неделя, и он пальто свое повесил.
Прошел и месяц, не ударил он о палец пальцем, спасибо не сказал,
ни дал ни пенни за постой, и ни намека, когда он нас покинет.
Однажды вечером он рассказал рецепт

нежнейшего, без косточек крыжовника, сорбета.

Но к тому времени я от него устал: выигрывает мелочь в карты
у мальчонки, подлизывается к моей жене и в свой последний вечер

приценивается к моей дочке. Он мой табак курил из моей трубки
в то время, как мы готовили ему последний ужин.

Где место, где ладонь становится запястьем?
Где место, где становится плечами шея? Та грань,
и после - этот груз, что подворачивается и перекидывает нас
чрез лезвие той бритвы
между ничем и чем-то, между
одним сначала и потом другим.

Я мог бы рассказать ему про это,
но утруждать себя не стал. Мы ванну приготовили ему,
и под водой его держали , потом его обтерли и одели,
и погрузили в кузовок пикапа.
Потом мы ехали без фар

к границе графства,

потом мы дверку заднюю открыли, и когда мой мальчик
проверил все его карманы, мы через луг его тащили
словно спальник, потом на счет четыре
мы перекинули его через границу.

И это не из широко известных фактов, я лишь
в сезон крыжовника его припоминаю, и за столом
все знают, когда я поднимаю бровь, или делю сорбет

на равные пять порций, я это делаю забавы ради.

И я не просто так рассказываю это.

 Gooseberry Season

Which reminds me. He appeared

at noon, asking for water. He’d walked from town

after losing his job, leaving me note for his wife and his brother

and locking his dog in the coal bunker.

We made him a bed.

and he slept till Monday.

A week went by and hung up his coat.

Then a month, and not a stroke of work, a word of thanks,

a farthing of rent or a sign of him leaving.

One evening he mentioned a recipe

for smooth, seedless gooseberry sorbet

but by then I was tired of him: taking pocket money

from my boy at cards, sucking up to my wife and on his last night

sizing up my daughter. He was smoking my pipe

as we stirred his supper.

Where does the hand become the wrist?

Where does the neck become the shoulder? The watershed

and then the weight, whatever turns up and tips us over that

 razor’s edge

between something and nothing, between

one and the other.

I could have told him this

but didn't bother. We ran him a bath

and held him under, dried him off and dressed him

and loaded him into the back of the pick-up.

Then we drove without headlights

to the county boundary,

dropped the tailgate, and after my boy

had been through his pockets we dragged him like a mattress

across the meadow and on the count of four

threw him over the border.

This is not general knowledge, except

in gooseberry season, which reminds me, and at the table

I have been known to raise an eyebrow, or scoop the sorbet

into five equal portions, for the hell of it.

I mention this for a good reason.

Элейн Фейнстайн. Визит

Я все еще помню любовь, как другую страну,

        с ландшафтом почти позабытым,

из просоленной кожи и спекшихся губ. Помню я,

        были там  и желание быть скрытым

от жестокости  солнца, и внезапная 

        блеклость амбиций, и ревность,

 что крадется, как ведьмина кошка. 

А вчера я во сне кораблем управляла 

    как старый моряк, пораженный цингой, 

что дурманит рассудок. Лунный свет над водой,

    лед в зеленых волнах.

Галлюцинации. Опасна ностальгия.

    И ранним утром ты мне прошептал

как если бы рядом ты лежал со мной:

Ты все еще сердита на меня? И мое имя 

      ты произнес так нежно, что я заплакала.

Я никогда тебя ни в чем не упрекала

      и даже, когда и следовало бы.

Ты для меня всегда был мальчик из садов Равеля,

      тот, кто всегда хорошим быть стремился,

и все лесные звери это знали, и также я. 

A visit


I still remember love like another country

          with an almost forgotten landscape

of salty skin and  a dry mouth.  I think

          there was always a temptation to escape

from the violence of that sun, the  sudden

          insignificance of ambition,

the prowl of jealousy like a witch's cat .


  Last night  I was sailing in my sleep

          like an old seafarer , with scurvy

  colouring my thoughts , there was moonlight

          and ice on green waters.

Hallucinations. Dangerous nostalgia.

          And early this morning you whispered

as  if you were  lying softly at my side:


Are you still angry with me ? And  spoke my

            name with so much tenderness,  I cried.

I never reproached you much

          that I remember, not even when I should;

to me,  you were the boy in Ravel's garden

            who always  longed to be good,

as  the  forest creatures knew, and so do I.

Саймон Армитидж. Его потерянной любви

Сейчас для этих двух уж нет

От одного другому бед.

Он может просмотреть теперь весь список дел
которых он не сделал, не успел

начать, боялся, не хотел…

Как например … как например,

как не отрезал он на память её прядь, и не держал расческу,
чтоб причесать ее или поправить ей прическу.

И не краснеть не мог, когда в компании о ней шли разговоры.
Как никогда они не спали, как погребенные столовые приборы -

две ложки или вилки, уложенные идеально рядом,

Иль непогоду не умел считать наградой -  

гулять в грозу под проливным дождем,

или машиной управлять вдвоем.

Как пальцем он не шевельнул ни разу,
чтобы не дать сорваться фразам


или словам обиды с нежных губ.

И не вкусил запретный фрукт.

Он не сорвал себе как грушу ее сердце,

и не прижал ее ладонь, где его сердце,

как маленькая темная испуганная птица
в ее объятьях. Туда, где боль гнездится.

Как не сумел сказать ей нужных слов,
иль просто написать их на листок.

И никогда с ней не был допоздна, чтоб засветло домой вернуться.

И пуговицу нежно не расстегивал на блузке,

потом еще одну,
и до сих пор неведомы ему

ее любимый цвет,
и вкус, и аромат.

И никогда не набирал ей ванну, и полотенце не держал,
и не намыливал ее, и волосы шампунем не взбивал

в рожок-мороженое, или в пенный замок,
и не дурачился, и не был странным,

когда бы мог, и не изображал сушилку-щетку,

когда ее сломался фен , иль под дождем промокший  

не брел в ночи, зажавши проткнутое сердце, там где боль,

где очень больно, и никогда не притянул ее ладонь

к себе на сердце,  

что бабочкой в груди трепещет. .  

И никогда слезинки не пролил,
и никогда при ней не говорил

про свой сердечный приступ,
и под ее рубашкой шелковистой

своей рукой не гладил нежно ее грудь,
ту, левую, что как слеза из плоти

ее рыдающего сердца,
там где боль.

И никогда не проводил ей пальцем по соскам,
не пил дурманящий нектар ее пупка.

Звезде Полярной ее имени не дал,
и как ее лица не прикрывал

от пламени сигнальных ламп,

и как не оставался на ночь там.

Не приглашал ее назад в свой дом,

Не говорил “Не спрашивай о том,

люблю тебя за что?
Люблю и все”

Как он не понял тот огнеупорный план,
и как не прочитал ее руки, как если бы ее рука

была как шар сплошной

серебряной фольги.

И как не обнаружил спрятанного в той руке спасательного круга,

И как не распознал себя, плывущего в том круге.

Но говорил какие-то слова, совсем неважные,

те нежности и пустяки, что мог сказать бы каждый.

И не сказал вещей, которые нельзя держать в себе,
О том, как сердце плачет, как оно болит и где.

To His Lost Lover

Now they are no longer

any trouble to each other

he can turn things over, get down to that list

of things that never happened, all of the lost

unfinishable business.

For instance… for instance,

how he never clipped and kept her hair, or drew a hairbrush

through that style of hers, and never knew how not to blush

at the fall of her name in close company.

How they never slept like buried cutlery –

two spoons or forks cupped perfectly together,

or made the most of some heavy weather –

walked out into hard rain under sheet lightning,

or did the gears while the other was driving.

How he never raised his fingertips

to stop the segments of her lips

from breaking the news,

or tasted the fruit

or picked for himself the pear of her heart,

or lifted her hand to where his own heart

was a small, dark, terrified bird

in her grip. Where it hurt.

Or said the right thing,

or put it in writing.

And never fled the black mile back to his house

before midnight, or coaxed another button of her blouse,

then another,

or knew her

favourite colour,

her taste, her flavour,

and never ran a bath or held a towel for her,

or soft-soaped her, or whipped her hair

into an ice-cream cornet or a beehive

of lather, or acted out of turn, or misbehaved

when he might have, or worked a comb

where no comb had been, or walked back home

through a black mile hugging a punctured heart,

where it hurt, where it hurt, or helped her hand

to his butterfly heart

in its two blue halves.

And never almost cried,

and never once described

an attack of the heart,

or under a silk shirt

nursed in his hand her breast,

her left, like a tear of flesh

wept by the heart,

where it hurts,

or brushed with his thumb the nut of her nipple,

or drank intoxicating liquors from her navel.

Or christened the Pole Star in her name,

or shielded the mask of her face like a flame,

a pilot light,

or stayed the night,

or steered her back to that house of his,

or said “Don’t ask me how it is

I like you.

I just might do.”

How he never figured out a fireproof plan,

or unravelled her hand, as if her hand

were a solid ball

of silver foil

and discovered a lifeline hiding inside it,

and measured the trace of his own alongside it.

But said some things and never meant them –

sweet nothings anybody could have mentioned.

And left unsaid some things he should have spoken,

about the heart, where it hurt exactly, and how often.

Саймон Армитидж. Последний Снеговик

Он дрейфовал на юг

    по Арктическому морскому пути

        на отколовшейся льдине, мишки гамми
плачущие зелеными лаймовыми слезами

    вокруг обоих глаз,

        морковь вместо носа
(по словам некоторых, пастернак),

    под носом - глиняная трубка,
        свисающая изо рта,
который был как у жертвы инсульта.

    Красный из шерсти шарф тащился
          в месиве талой воды

позади нижнего кома, и он

      накренился вправо, перегнулся,
            осел на свой зад.

Из барной палубы
      проходящего круизного лайнера
            мальчишники и девичники шиковали

Яйцами Скотч и Пинк леди,

    когда он огибал корму судна.

          Он плыл дальше меж берегами

из объективов камер

    и любопытных зевак,
        мимо островов, расцветавших

подсолнухами и болотным миртом,

      на багряно- кровавый запад,

              странный и отвратительный.

Last Snowman by Simon Armitage

He drifted south

   down an Arctic seaway

      on a plinth of ice, jelly tots

weeping lime green tears

   around both eyes,

      a carrot for a nose

(some reported parsnip),

   below which a clay pipe

      drooped from a mouth

that was pure stroke-victim.

   A red woollen scarf trailed

      in the meltwater drool

at his base, and he slumped

   to starboard, kinked,

      gone at the pelvis.  

From the buffet deck

   of a passing cruise liner

      stag and hen parties shied

Scotch eggs and Pink Ladies

   as he rounded the stern.

      He sailed on between banks

of camera lenses

   and rubberneckers,

      past islands vigorous

with sunflower and bog myrtle

   into a bloodshot west,

      singular and abominable.

Саймон Армитидж. Вы можете приступать к выполнению заданий…

В каком из этих фильмов Дирк Богард

не играл? Сколько новелл у Боккаччо

в Декамероне? из одной тонны бокситов

сколько произведут алюминия?

Общие предметы, легкотня, как нечего делать,

для любого с толикой здравого смысла, поверьте,

или с калькулятором

с функцией памяти.

Пробежав по всем вопросам, но не парясь о том,
чтобы проверить или перепроверить, я мечтал о другом:

о молочно-белых грудях и наготе, а для большей точности-
о девственности. 

Этот термин - каждого бросало в жар,
но девчонкам не дан такой дар:

Долгие и прохладные, как  джины -тоники, 

недосягаемы, их попки и хвостики 

выставлены только для старших парней в косухах с шипами,

и с мотоциклами и свободными шлемами.

Единственной каплей утешения
была худая дылда, на заднем сидении

новехонькой  Хонды своего парня,
которая, на светофоре янтарном

поставила на землю ноги,  встала, чтобы  размять холку,

поднять визор и откинуть со лба челку

и подтянуть свои тесные джинсы.

Когда он рванул с места и помчал с визгом,

она стояла там как вилочка-кость,

длинная и сухая, ноги расставив врозь,

и по слухам, он не заметил эту потерю
до того, как сам не попал в скорую,

потеряв равновесие на крутом вираже.
“Вкус мёда”. Я вспомнил уже.

You May Turn Over and Begin…

‘Which of these films was Dirk Bogarde

not in? One hundredweight of bauxite

makes how much aluminium?

how many tails in “The Decameron” ?’

General Studies, the upper six, a doddle, a cinch

for anyone with an ounce of common sense 

or a calculator 

with a memory feature. 

Having galloped through but not caring enough

to check or double-check, I was dreaming of

milk-white breasts and nakedness, or more specifically 


That term - everybody felt the heat

but girls were having none of it:

long and cool like cocktails,

out of reach, their buns and pigtails

only let out for older guys with studded jackets

and motor-bikes and spare helmets.

One jot of consolation

was the tall spindly girl riding pillion

on her man’s new Honda

who, with the lights at amber,

put down both feet and stood to stretch her limbs,

to lift the visor and push back her fringe

and to smooth her tight jeans.

As he pulled off down the street

she stood there like a wishbone,

high and dry, her legs wide open,

and rumour has it he didn’t notice

til he came round in the ambulance

having underbalanced on a tight left-hander.

‘A Taste of Honey’ . Now I remember.

Саймон Армитидж. И это все о нем ...

Пять фунтов и мелочи пятьдесят ровно,

читательский билет, не продленный.

Открытка, марка на месте,

но еще не написано текста.

Карманный дневник, карандашом зачиркана неделя

с двадцать четвертое марта по первое апреля.

От врезного замка ключи из стали,

аналоговые часы, с автоподзаводом, стали.

Требование об оплате

в его руке зажато,

С пояснениями свернутая записка,

как будто посаженная гвоздика,

но обезглавленная в его кулаке.

Список того, что купить и где.  

В бумажнике - фото на память вечную,

и сувенир - медальон сердечком.

Ни золота, ни серебра на нем,

но на пальце его одном

из непокрытой загаром кожи кольцо.

И все.

About His Person

Five pounds fifty in change, exactly,

a library card on its date of expiry.

A postcard stamped,

unwritten, but franked,

a pocket size diary slashed with a pencil

from March twenty-fourth to the first of April.

A brace of keys for a mortise lock,

an analogue watch, self winding, stopped.

A final demand

in his own hand,

a rolled up note of explanation

planted there like a spray carnation

but beheaded, in his fist.

A shopping list.

A givaway photgraph stashed in his wallet,

a kepsake banked in the heart of a locket.

no gold or silver,

but crowning one finger

a ring of white unweathered skin.

That was everything.

Саймон Армитидж. КРИК

Мы вместе вышли

На школьный двор, я и мальчишка,

Чье имя и лицо

не помню я. Определяли мы предел

человечьего голоса:
он должен был кричать изо всех сил,

А я, как можно дальше стоя.
поднявши руку, подавать сигнал,
когда услышу звук. 

Он крикнул через парк - я поднял руку.
Потом за парком,
он прокричал от конца дороги,

и от подножья холма,
из-за рекламного щита Fretwell Farm - 

я поднял руку.

Уехал он совсем, чтоб в двадцать умереть.

Он продырявил себе рот

винтовки пулей. На западе Австралии.

Мальчишка, чье имя и  лицо я позабыл,
ты можешь не кричать уже, тебя я слышу.


We went out

into the school yard together, me and the boy

whose name and face

I don’t remember. We were testing the range

of the human voice:

he had to shout for all he was worth,

I had to raise an arm

from across the divide to signal back

that the sound had carried.

He called from over the park—I lifted an arm.

Out of bounds,

he yelled from the end of the road,

from the foot of the hill,

from beyond the look-out post of Fretwell’s Farm—

I lifted an arm.

He left town, went on to be twenty years dead

with a gunshot hole

in the roof of his mouth, in Western Australia.

Boy with the name and face I don’t remember,

you can stop shouting now, I can still hear you.

Марк Р. Слотер. Вот смерть опять

Вот смерть  опять - нет для нее преград-

подглядывает, ждет - брр, этот взгляд! 

Всегда, когда я оборачиваюсь резко, 

Иль подхожу к окну задернуть занавеску,

Я замечаю ее грязный капюшон -

Как маленький намек - она проникла в дом.

Я вижу отблеск света на косе и  рукоятку.

Быть может, стоит предложить ей взятку…

Ох! Все бессмысленно, ее мне не прогнать.

Сей призрак непоколебим; и вам ли не понять -

она уйдет не раньше, чем мой срок

придет, и прозвенит мне роковой звонок?

Тот звон, что возвестит мою судьбу, 

Провозгласив: “Твой наступил черед, так быть тому…”

It's Death again

Mark R Slaughter

It's Death again - He's always there -

Watching, waiting - e'er the stare! 

Every time I look behind

Or reach to pull the window blind, 

I catch a glimpse of grubby hood -

A little clue to where he stood; 

The glint of light that caught the scythe.

Perhaps if I could pay a tithe…

But O! no use, he'll never go.

The adamant phantom; don't you know 

He will but wait until it's time 

For me to hear His fateful chime? -

The toll that claims my destiny, 

To Hail: 'You're next, it has to be…'

Саймон Армитидж. Видение

Будущее однажды было прекрасным местом.

Помню крупно-масштабный, картонно -пробковый город,

выставленный на обозрение в здании муниципалитета.

Эскизы замкнуты в кольца, художников впечатления,

штриховкой намечены окна и линиями трубопроводы,

дома городских окраин как-будто в игре настольной,

макеты аттракционов и транспортных средств модели.

Те города - мечтания, подвешенные в пространстве.

И люди, на нас похожи: кто-то сдает стеклотару

рядом с велодорожкой, кто-то по войлочной травке

выгуливает собачек, за рулем моделька- водитель

в маленьком электромобиле едет домой с работы,

другие - после вечернего шоу или просмотра фильма

прогуливаются по бульвару. Те города были планами,

аккуратно подписанными левыми руками  

архитекторов  - было в них все правдиво и ясно.

Я откопал это будущее на холодном ветру,

на свалке, и пометил его сегодняшней датой,

там над хламом кружились другие такие-же фьючерсы,

Невоплощенные в жизнь, и полностью вымершие.

A Vision

The future was a beautiful place, once.

Remember the full-blown balsa-wood town

on public display in the Civic Hall.

The ring-bound sketches, artists’ impressions,

blueprints of smoked glass and tubular steel,

board-game suburbs, modes of transportation

like fairground rides or executive toys.

Cities like dreams, cantilevered by light.

And people like us at the bottle-bank

next to the cycle-path, or dog-walking

over tender strips of fuzzy-felt grass,

or model drivers, motoring home in

electric cars, or after the late show -

strolling the boulevard. They were the plans,

all underwritten in the neat left-hand

of architects - a true, legible script.

I pulled that future out of the north wind

at the landfill site, stamped with today’s date,

riding the air with other such futures,

all unlived in and now fully extinct.

Элейн Фейнстайн. Бессмертие

Когда-б я верила, что существует старый добрый Рай,

то ты, любимый мой, и там бы продолжал дискуссии и споры.

Там было б небо ясно-голубое, с вкраплением легких облаков,

плывущих мимо каменных колонн и арок, точно

как в рафаэлевой Афинской школе, где на ступенях

растянулся Диоген, и где Платон, похожий на да Винчи.

Ты мог бы их вопросами своими пытать неутомимо -

как ты когда-то озадачивал профессоров из ЛШЭ.

Совсем не значит, что я надеюсь оказаться там

сама, скорей всего я не могу смириться с тем,

что правда в тех словах, ты произнес однажды:

Мы размышляем. И учимся, чтобы понять хоть что-то.

И после - мы мертвы…


If I believed in an old-fashioned Paradise,

then you, my love, would still be talking in it.

These would be blue sky and a few clouds

seen through stone arches, as in

Raphael’s School of Athens, with Diogenes

sprawled on the steps, and Plato in the likeness of da Vinci.

You could pursue them with your eager questions -

as yo once challenge speakers at LSE.

It’s not that I hope to find you there

myself, more that I cannot bear

it should be true as once you said:

We think. And learn to understand a bit.

And then we’re dead…

Саймон Армитидж. Несопровождаемый

Однажды в темноте он медленно бредет назад

По берегу высокому реки, к висячему мосту,

Звук заставляет беспокоится его, что там, мелодия

какая или нет: шум приближается и замирает.

Звук раздается вновь, да, это точно песня, 

пульсирующая с берега другого, пел хор

мужской, певцы все седовласы или лысы,

в банкетном зальчике потертого отеля.

Поверх голов их дирижер своей рукою

рисует ноты и белой палочкой команды раздает.

О шахтах и заводах, о войне поются песни,

О девушках, молочных реках, золотых горах,

Из старых песенников и дешевых фильмов.

Потом его отца знакомый голос слышит он  

в том хоре, и голос своего отца отца, и голоса

отцов, кто были до того, к нему несутся

дугой чрез напряженный воздух и ущелье.

Он делает с обрыва шаг и переходит.

The Unaccompanied

Wandering slowly back after dark one night

above a river, toward a suspension bridge,

a sound concerns him that might be a tune

or might not: noise drifting in, trailing off.


Then concerns him again, now clearly a song

pulsing out from the opposite bank, being sung

by chorusing men, all pewter-haired or bald,

in the function suite of a shabby hotel.

Above their heads a conductor’s hand

draws and casts the notes with a white wand.

Songs about mills and mines and a great war,

about mermaid brides and solid gold hills,

songs from broken hymnbooks and cheesy films.


Then his father’s voice rising out of that choir,

and his father’s father’s voice, and voices

of fathers before, concerning him only,

arcing through charged air and spanning the gorge.

He steps over the cliff edge and walks across.

Элейн Фейнстайн. Отец и Сын. Сон

Однажды вечером в многоярусном гараже, в районе

Jesus Green, в самой темной и безмолвной зоне,

Где лампочки перегорели, и выщербленный бетон,

И вокруг ни души. Шаги, и звуки эха, похожие на стон,

Приближались к моему сыну двенадцати лет,

Который воображал, что он держит в руках пистолет;

Он выстрелил несколько раз в сторону гулких шагов,

Которые были все ближе и ближе. И до него дошло

Только потом, что тот, кто шагал, был тобою.

Был ты смертельно ранен. И все ж, истекая кровью,  

Ты руки простер вперед, словно ты его обнимал,  

И с улыбкой, полной любви, ты бездыханный упал.

Father and Son

        A dream

One night in the multi-store car park

Near Jesus Green, it was silent and dark,

The lights were blown, the concrete

Shoddy, no one about. Echoing feet

Were walking towards my twelve-year-old son

Who was dreaming that he held a soldier’s gun;

This he fired many times at the sound

While the steps kept coming closer. Only then

Did he make out the walking man was you,

Now wounded to death. And still you threw

Your arms out, as if to put them round

Him, with a loving smile, before you fell to the ground.

Саймон Армитидж. Стихотворение

И если шел снег, и снегом проезд покрывало,

он брал лопату и раскидывал снег налево или направо.

И всегда укладывал дочку спать и поправлял ее одеяло.

И один раз отшлепал ее, когда она неправду сказала.

И каждую неделю он приносил домой половину зарплаты.

И то, что не тратилось за неделю, он откладывал.

И за вкусный обед он жену каждый раз нахваливал.

И однажды, для смеха, он ее по лицу кулаком ударил.

И для мамы он нанял сиделку ухаживать и обслуживать.

И каждое воскресение на такси возил маму в церковь на службу.

И рыдал он, когда маме становилась все хуже и хуже.

И дважды из ее кошелька по десятке выуживал.

Вот так говорили в поминальных речах за его упокой:

был он разный: иногда был такой, иногда был сякой.

Poem - Poem by Simon Armitage

And if it snowed and snow covered the drive

he took a spade and tossed it to one side.

And always tucked his daughter up at night

And slippered her the one time that she lied.

And every week he tipped up half his wage.

And what he didn't spend each week he saved.

And praised his wife for every meal she made.

And once, for laughing, punched her in the face.

And for his mum he hired a private nurse.

And every Sunday taxied her to church.

And he blubbed when she went from bad to worse.

And twice he lifted ten quid from her purse.

Here's how they rated him when they looked back:

sometimes he did this, sometimes he did that.

Элейн Фейнстайн. Перезапуск

Вы хотите перезагрузить компьютер сейчас?

Пожалуйста, если можно, то без стирания памяти,

без отключения программ, или потери файлов.

Начинать в мои годы - тоже, что заводить машину

дав прикурить ей,  иль  подтолкнув друзьями:

сначала робкий чих, потом ты слышишь мерное урчание -

мотор заводится. И это каждый раз - как чудо!


Would you like to restart your computer now?

Please, if you can, without erasing memory,

disabling software, or losing any files.

At my age, to began again is more like starting a car

with leads for jumpstart, or friends pushing:

the first cough falters, then you hear a rattle

as the engine fires. It is always a miracle.

Элейн Фейнстайн. Переезд

Когда-то переезды были налегке. Умели старики

упаковаться за ночь - и в дорогу,

и домовых пристроив в башмаки.

Но поколение спустя мы потеряли

дедову сноровку.

Лежу в кровати, вижу - полная луна, она застряла 

в сетях листвы на дереве знакомом. 

Я размышляла:

пока мы здесь, сей планетарный фрукт принадлежит

мне вместе с домом.

Как смею я оставить позади такую яркость?

Проснувшись утром, я смеялась над своей гордыней;

то, что мы свили на земле - лишь это  нашим будет. 

Что же касается луны - 

ее найдем  мы всюду.  

 Moving House

We used to travel light. Grandparents knew

how to pack up and go in a single night,

with house spirits in a shoe.

There generation on, we’ve lost

the knack.

Watching, from bed, a full moon caught

by nets of leaves in a familiar tree

I thought

while we live here, a planetary fruit

Belongs to me.

How can I bare to leave that glow behind? 

Waking today, I laugh at the conceit;

the niche we make on earth is all we share.

As for the moon, we’ll find

her everywhere.

Элейн Фейнстайн. Зима

Время двинулось вспять. Свет  витрин

     Разливается в сырости улиц. Блики

знаков дорожных, мерцание фар 

     наполняют собой серый день. Мне тоскливо. 

Я машину веду, а ты рядом, как было давно. 

    Я с тобой поделиться  хочу о вчерашнем кино, 

- - -  о разлуке во время войны, но в конце
               этой паре снова вместе быть суждено.

 Когда научишься ты говорить и находить дорогу 

      Одновременно?- поддразниваешь ты. 

Да, ты, конечно, прав. Я пропустила свой поворот
       и улыбнулась краткому воспоминанию, 

всегда осознавая, что ты лежишь, свернувшись
      зародышем, под чавкающей почвой,

не ожидая нового рожденья, нырнувши
     навсегда в бездонность черной ночи.

 Elaine Feinstein. Winter 


The clock's gone back. The shop lights spill

        over the wet street, these broken  streaks

of  traffic signals and white head-lights fill

        the  afternoon.  My thoughts are  bleak .

 I drive imagining  you still at my side,

        wanting  to share  the film I saw last night,

----of wartime separations, and the end

          when an old married couple re-unite ---   

You never  did  learn to talk and find the way

            at the same time,  your voice teases me.

Well, you're right,  I've missed my turning,

          and smile a moment at the memory,

always knowing you lie peaceful and curled

          like an embryo  under the squelchy ground,

without a birth to wait for,  whirled

            into  that darkness  where nothing is found

Элейн Фейнстайн. Здравый смысл

В практических делах я не была сильна.

Разбитую тарелку склеить или пробку

Поменять - я не могла сама, звала на помощь.

В других вопросах я была неробкой.  

Ты уверял меня - настали светские века,

Забыты мы, и Бог покинул человечьи души.

Что Просвещение нас спасет и Хаскала.

Тебе не веря, я старалась молча слушать.

В чесночном масле ела в Базеле улиток 

И по утрам бекон давала детям.  

Мой с Богом разговор стыдлив был и секретен.

Но годы шли, и мы возобновили ряд традиций. 

Common Sense

Common sense was never my strong point.

I always needed help to fix a fuse

or superglue a broken bowl together.

In other matters I was mutinous.

You assured me secular age would forget us.

That God was dying out of the souls of men.

That the Enlightenment, the Haskalah, would save us.

I did not argue, but I didn’t believe you.

In Basel I ate snails in garlic butter

and let my children have bacon for breakfast.

My conversation with God was secret and shamefaced.

But over the years, we revived a few traditions.

Элейн Фейнстайн. Емэйл из Веллингтона (неотправленный)

Путешествуя без тебя, я – лишь шарик,

Разноцветный, на веревочке длинной.

Самолеты мои крепко связаны с креслом твоим

телефонною линией, где ты ждешь

 в одиночестве стойко.

Фестиваль.. что о нем? Здесь пингвинов не видно,

ковыляющих по дороге на Острове Норд,

нет китов, заходящих в Веллингтонскую бухту.

Самый близкий земельный массив – Антарктида

Шлет она на Зеландию ветров холодных поток.

Кэтрин Мэнсфилд жила здесь ребенком.

И себе я купила чулки на подвязках, очень яркого цвета,

в честь того, что она была Гудрун.

Для тебя я купила суконный домашний халат.

Ты всегда был мне домом. Я по дому тоскую.

Elaine Feinstein

Email from Wellington (unsent)

When I travel without you, I am no more

than a gaudy kite on a long umbilical.

My flights are tethered by this telephone line

to your Parker Knoll, where you wait

lonely and stoical.

About the Festival: there were no penguins

crossing the road on the North Island,

no whales in Wellington harbour .

The nearest land mass is Antarctica, and

the wind blows straight from there to New Zealand.

Katherine Mansfield lived here as a child.

and I've bought gartered stockings in bright colours

to honour her in the character of Gudrun.

For you, I've bought a woollen dressing gown.

You were always home to me. I long for home.

Ruth Padel. Обучение изготовлению уда в Назарете

В первый день он срубил для спинки орех,
согнул платан для боков, сделал живот 
из красного дерева. Пойдем на заре в виноградники,
 посмотреть, не завязались ли плоды.

Небо было синим над долиной Израэля
и голубь позолотою сиял
над крышей церкви Благословения.

День второй, он вырезал верблюжью кость,
чтоб сделать гриф.
Как приятно сидеть в тени виноградной лозы.

День третий, он смастерил головку из сандала,
а пикгард - из ствола черешни.
Розетку он украсил позолотой
 по красоте похожим на лепестки оливы, что растет у моря.
 Да, то был он, по ком моя душа страдала.

Он выложил розетку лебедями,
 две шеи, что сплелись так нежно;
колки приладил он из абрикоса,
потрешь их – источают аромат. 
Четвертый день – день нарезания
высоких струн, на них пошли кишки верблюда. Его левая рука 
возлежит под моей головою.

Для низких звуков он свил медные струны,
бледные как гудрон на морозе.
Тепло моей груди его согреет ночью.

На пятый день он покрывал все лаком. 

Наш караван зеленый, а балки нашего жилища
из кедра и сосны. Он прикрепил на грифе оберег,
чтоб отгонять злых духов.
Мой возлюбленный - сгусток жаркого костра
в виноградниках Энгеди 
я наблюдала, как он затачивал орлиное перо под медиатор,
чтобы воспеть ангела импровизации,
что обитает в расселине меж гребнями Назарета, 
в приюте любви. Где зреет она, покуда ты ждешь.
Оставь меня печатью на сердце твоем.

На шестой день пришло войско
За его генетическим кодом.
Что случилось потом – мы не знаем.

Я стояла в очередь на КПП в Галилею.
Я искала его, не нашла.
Он давал урок под открытым небом -
Я звала его, но ответа не получила - 
то же место, где стоял Иисус, изгнанный из Капернаума,
чтобы учить на горе в синагоге, но с горы той
он тоже был сброшен. Еще до заката солнца
я должна на горе быть с миррой. 
День седьмой – мы извлекли все занозы
из его израненных рук. Покинь со мной Ливан,
жена моя, взгляни на мир с вершины Хермона.
На день восьмой больше не было дней.
Я выучилась на плотника и убрала подальше попону.
Мы все начали с начала,
купив детский уд по e-bay.
Он виртуозно играл на уде
и был для меня любовью.


 Ruth Padel

published in The New Yorker, October 2008

The first day he cut rosewood for the back,
bent sycamore into ribs and made a belly 
    of mahogany. Let us go early to the vineyards
    and see if the vines have budded.

The sky was blue over the Jezreel valley 
    and the gilt dove shone 
above the Church of the Annunciation. 
The second day, he carved a camelbone base 
    for the fingerboard. 
I sat down under his shadow with delight. 
The third day, he made a nut of sandalwood, 
and a pickguard of black cherry.
    He damascened a rose of horn 
    with arabesques  
as lustrous as under-leaves of olive beside the sea.  
    I have found him whom my soul loves. 

He inlaid the soundhole with ivory swans,
each pair a Valentine of entangled necks,
    and fitted tuning pegs of apricot
to give a good smell when rubbed.
The fourth was a day for cutting 
the high strings, from camel-gut. His left hand 
    shall be under my head. 
    For the lower course, he twisted copper strings 
pale as tarmac under frost.  
    He shall lie all night between my breasts.
The fifth day he laid down varnish.
Our couch is green and the beams of our house
    are cedar and pine. Behind the neck 
he put a sign to keep off the Evil Eye. 
My beloved is a cluster of camphire 
in the vineyards of Engedi 
    and I watched him whittle an eagle-feather, a plectrum 
    to celebrate the angel of improvisation 
    who dwells in clefts on the Nazareth ridge 
where love waits. And grows, if you give it time.
Set me as a seal upon your heart. 
On the sixth day the soldiers came 
    for his genetic code. 
We have no record of what happened. 
I was queueing at the checkpoint to Galilee.
I sought him and found him not. 
    He’d have been in his open-air workshop -
        I called but he gave me no answer - 
the selfsame spot
    where Jesus stood when He came from Capernaum 
to teach in synagogue, and townsfolk tried 
to throw Him from the rocks. Until the day break 
    and shadows flee away 
I will get me to the mountain of myrrh.
The seventh day we set his wounded hands 
around the splinters. Come with me from Lebanon
    my spouse, look from the top 
    of Shenir and Hermon, from the lions' dens. 
On the eighth there were no more days. 
I took a class in carpentry and put away the bridal rug.
We started over 
with a child’s ‘oud bought on eBay.
    He was a virtuoso of the ‘oud
and his banner over me was love.

У. Уитмен. Грядущего поэты!

Грядущего поэты! Ораторы, певцы и музыканты!
Не нынешним оправдывать меня и обсуждать мое предназначенье.
Тебе, породе новой, мускулистой, коренной, гораздо величавее
всех прежних,
Взрастать и находить мне оправданье.

Что до меня, для будущего я напишу одно-два указания.
Я появлюсь лишь дать предупрежденье и снова в темноту умчусь обратно.

Фланирую я без конца меж вами, бросая взгляд мельком
на ваши лица и отворачиваясь вновь.
Вам оставляя право принять его или отвергнуть,
И ожидая главных дел от вас.

Poets to Come. Walt Whitman

Poets to come! orators, singers, musicians to come!
Not to-day is to justify me and answer what I am for,
But you, a new brood, native, athletic, continental, greater than
before known,
Arouse! for you must justify me.

I myself but write one or two indicative words for the future,
I but advance a moment only to wheel and hurry back in the darkness.

I am a man who, sauntering along without fully stopping, turns a
casual look upon you and then averts his face,
Leaving it to you to prove and define it,
Expecting the main things from you.

Элейн Файнстайн. Руки

Мы знали друг о друге все и сразу, как  брат с сестрой
когда мы за руки держались, одно твое прикосновенье
меня счастливой делало безмерно.

        Держи мою ладонь, сказал ты мне в больнице.
Твои ладони были сильные, большие, и нежные при этом
как у отцов из средиземноморья,
когда они детей своих ласкают.

      Держи мою ладонь, ты мне сказал. Я чувствую,
      я не умру, пока ты рядом.
Ты за руку меня держал, когда мы первый раз летели в самолете,
и в зале оперном, и сидя на диване, когда хотел ты
со мною вместе фильм смотреть .
     Держи мою ладонь, ты мне сказал. А я усну
     и даже не пойму, что мы не вместе.

HANDS. Elaine Feinstein  

We first recognised each other as if we were siblings,
and  when we held hands your touch
made me stupidly happy.

           Hold my hand,  you said in the hospital .

You had big hands, strong hands, gentle
as those of a Mediterranean father
caressing the head of a child.

           Hold my hand , you said.  I feel
           I won't die while you are here.

You took my hand on our first aeroplane
and in opera houses, or watching
a video you wanted me to share.

             Hold my hand, you said. I'll fall asleep
             and won't even know you're not there

Уистен Хью Оден. Подайте мне такого доктора...

Мне доктора-пампушку надо,
Коротконожку с пышным
Пухляшку с нежными руками,
Кто не замучает словами
О вредности моих пороков,
Не будет корчить мин суровых,
Но скажет радостно: “Ура,
Вам, милый, на погост пора.” 

Give Me A Doctor


Give me a doctor partridge-plump,
Short in the leg and broad 
    in the rump,
An endomorph with gentle hands
Who’ll never make absurd demands
That I abandon al my vices
Nor pull a long face in a crisis,
But with a twinkle in his eye
Will tell me that I have to die.

Дон Патерсон. Дождь

люблю кино, где вначале дождь;
дождь на стекле выбивает дрожь
иль делает платье темным насквозь  
иль омывает лицо вместо слез;

протяжные звуки - грома раскаты
до первого слова, до первого такта
до действий и до упреков в измене
и до того, как покажут сцену

где женщина тихо сидит одна
и рядом молчит  телефон у окна
иль мокрое платье лежит в траве
иль кто-то бежит через мост во мгле

всему, что последует дальше, исток,
той  роковой воды поток
каким бы затянутым не был фильм
он точно уже не будет плохим

и когда в его речи акцент мелькнет
иль в кадр оператор случайно нырнет
или в ее словесных потоках
узнаем мы пьесы известной строки

я весь в предчувствии сцены ночи
где холод и грязь в канаве сточной
аптека с горящим неоном огней
и я читаю слова на ней:

забудь чернила, молоко и кровь -
все смыто проливным дождем, чтоб вновь
мы стали чистыми, оттуда выходя,
мы все сыны и дочери дождя

И ничего, ничто не значит для меня.

Rain   by Don Paterson

I love all films that start with rain:
rain, braiding a windowpane
or darkening a hung-out dress
or streaming down her upturned face;

one long thundering downpour
right through the empty script and score
before the act, before the blame,
before the lens pulls through the frame

to where the woman sits alone
beside a silent telephone
or the dress lies ruined on the grass
or the girl walks off the overpass,

and all things flow out from that source
along their fatal watercourse.
However bad or overlong
such a film can do no wrong,

so when his native twang shows through
or when the boom dips into view
or when her speech starts to betray
its adaptation from the play,

I think to when we opened cold
on a rain-dark gutter, running gold
with the neon of a drugstore sign,
and I’d read into its blazing line:

forget the ink, the milk, the blood—
all was washed clean with the flood
we rose up from the falling waters
the fallen rain’s own sons and daughters

and none of this, none of this matters.

Боль (в жанре пантум)

Моя подруга умерла...
Я не успела с ней проститься
И не светла печаль, а мгла
И не слезинки на ресницах

Я не успела с ней проститься
Я побоялась к ней зайти
И не слезинки на ресницах
Давно у всех свои пути

Я побоялась к ней зайти
И стыд и боль во мне навеки
Давно у всех свои пути
Но как остаться человеком?

И стыд и боль во мне навеки
И не светла печаль, а мгла
Но как остаться человеком?
Моя подруга умерла...

Элейн Файнстайн. Вариация на стихотворение Ахматовой

Она пила за свой разбитый дом.
Мой дом пока что цел.
Тогда за одиночество мой тост,
которое  бывает в браке.
Я пью за твой враждебный взгляд,
за наши ссоры, за твою неверность,
за то, чему противился ты всех сильней:
что Бог тебя не выбрал, чтоб спасти,
а пожалел меня.

Variation on an Akhmatova Poem
by Elaine Feinstein

She drinks to her ruined home.
My own is not destroyed.
Still, the loneliness in marriage
is something I can toast.
I drink to your hostile stare,
our quarrels, your infidelity,
and what you resented most:
that God did not choose to save you,
and took some pity on me.

Elaine Feinstein. Мне нравится стареть

Открытие: мне нравится стареть.
Случиться может все, но тех вещей,
что я боялась так, я миновала:

Я молодой не умерла. Не потеряла
единственной любви. Моих детей
никто не угонял в чужие земли.

Не говори, что это благодушье.
Мы все окажемся у края черноты,
и для меня та чернота - молчанье.

Познание этого усиливает радость
от чашки согревающего кофе
от солнца яркого и фрезии январской.

Любая малость делает счастливой:
ведь каждый день, что отвоеван
у этой черноты - уже есть праздник.  


Getting Older

By Elaine Feinstein

The first surprise: I like it.
Whatever happens now, some things
that used to terrify have not:

I didn’t die young, for instance. Or lose
my only love. My three children
never had to run away from anyone.

Don’t tell me this gratitude is complacent.
We all approach the edge of the same blackness
which for  me is silent.

Knowing as much sharpens
my delight in January freesia,
hot coffee, winter sunlight. So we say

as we lie close to some gentle occasion:
every day won from such
darkness is celebration.