Елена Копытова


Небо и земля

Метёт метла. – Ничто не на века.
Шуршат обрывки небыли и были.
Сметает дворник в лужи облака,
бурча под нос: «Как молоды мы были...»
И важно ли, чего не наверстать?..

На стройке мальчик в стоптанных кроссовках
паркурит или... пробует летать,
сигая с трёхэтажки без страховки.
Ушибся, лёг на мокрый камуфляж
листвы. Но крылья целы и упруги.

Старик и мальчик. Небо и земля
привычно отражаются друг в друге.

2018


Обыкновенное чудо

Белый снег - белый лист, он ещë не запятнан.
Но замëрзла душа и надсадно свербит,
будто нудное время назойливым дятлом
норовит достучаться до самых глубин.

А над городом - сумерки. Выцветшим шëлком
серый вечер упал на Покровский собор.
В доме тихо. И снятся искусственной ëлке
дровни, лес и ломающий ветви топор.

И пластмассовый ствол тишина ножевая
обжигает. Тягучей вскипая смолой,
ëлка думает: "Больно? Так, значит - живая?!" -
В доме снежно и хвойно, свежо и светло.
Просто - чудо? Ведь правда - немыслимо просто.
Не сейчас? - Пусть всë сбудется в жизни другой...

С неба сыплет январь. И нескладный подросток
с водостоков сосульки сбивает ногой.

03.01.2019


Северное

Пролетает ветер, как поезд встречный.
Над полярным кругом дрожит звезда.
Привыкаешь к северной меткой речи:
«Человек ты правильный. Дело! Да».

Спит луна расслабленно, по-тюленьи.
Таюне́ прячет косы под мех олений,
говорит по-хозяйски: «Седлай «Буран»!
Или, – шутит, – помчим на собачьих нартах
вдоль Оби – к Надыму от Салехарда!»

...В небе вьюжный тянется караван.
Тьма съедает маковки колоколен,
и, как пёс в упряжке, рычит мороз.
Только здесь понимаешь, что всякий волен
выбирать, чем жив и к чему прирос.

Таюне говорит: «Потерпи немножко!
В тундре скоро будет цвести морошка...» –
ломкий смех ледышкой зажат в горсти.
Вся звенит: «Будет солнце. Конечно, будет!
Новый день ударит в шаманский бубен...» –
В горле – ком. Пора говорить: «Прости!»

Здесь огнями под палех раскрашен город,
но пора лететь, как поморский голубь,
от полярной стыни – к Большой Земле,
чтоб к горбатым елям да снежным вёрстам
прикипеть (пожалуй, верней –примёрзнуть),
осознав: чем северней, тем теплей.

Помнишь, как отчаянно на «Буране»
мы с тобой летели по самой грани?
Тает льдинка памяти, жжёт ладонь.
Свет на кухне. Лампочка у герани.
Ночь светла. – «В яранге горит огонь».*

-----------------------------------
* «В яранге горит огонь» - название советского мультипликационного фильма, 
созданного по мотивам сказок народов севера.


Ноябрьское

Твой город  ни о чём тебя не просит.

Молчит, как понимающий отец.

Он ждёт, когда зарёванная осень

его уже оставит наконец.

 

И ты идёшь по улице, как странник –

бесцельно – хвост кобыле не пришей.

С утра ноябрь упёртый, как охранник,

тебя из дома вытолкал взашей.

 

Идёшь, как будто ты кому-то нужен,

назойливому ветру вопреки.

И шапки желудей в подмёрзших лужах

подрагивают, точно поплавки.

 

Вон свет в окне. Там чайно и корично.

Часы идут, кудрявится герань.

И кажется: там точно – всё отлично,

а у тебя привычно – дело дрянь.

 

Такая вот затёртая программа –

где хорошо, там нас в помине нет.

А в небе, как зигзаг кардиограммы –

далёкой телебашни силуэт...

 

02.11.2018


Лëтное настроение

1. Осенний этюд

Мне весело по улице идти.
В разгаре осень. Ясная погода.
Стоит у магазина возле входа
девчушка лет пяти или шести.

И радость на лице еë чиста –
ещë душа не выпита до донца.
И в кулаке – взъерошенное солнце
горящего кленового листа.

2. На полустанке

Всë вокруг изведано и знакомо.
Хлипкой дверью хлопают сквозняки.
Октябрит, и с грохотом мимо дома,
как всегда, проходят товарняки.

В синеве, за тающим полустанком
рыжий бор становится на крыло.
И бунтует красками Левитана
всë, что пылью времени заросло.

А душа себе не находит места.
Не молись о ней: «Сохрани, спаси!» –
Пусть ныряет в зыбкую неизвестность
и плывëт, покуда хватает сил.

Стук колëс становится белым шумом.
Белый лист... И высшая благодать –
уходя в себя, ни о чëм не думать,
ничего не знать, ничего не ждать.

3. Лëтное настроение

Рано темнеет в городе, и фонареют улицы. 
Перегоревшей лампочкой гаснет осенний день. 
Как листопадно-ветрено! Мёрзнут дома, сутулятся. 
Мы говорим без продыху всякую дребедень. 

Если себя ты выстрадал, можно не быть художником, 
чтоб оживить нечаянным импульсом изнутри 
детские провокации. – Помнишь? – В мороз – с мороженым. 
Помнишь? – В час пик в автобусе – мыльные пузыри... 
На сквозняке студенчества – первое-откровенное... –
Вдруг зазвенели в воздухе нити живых лучей. 

Даже когда ты думаешь, будто душа – Вселенная, 
ты состоишь из множества веточек-мелочей. 

Знаешь, сейчас, наверное, ветер с бездушным рвением 
хрупкие эти мелочи сдуру унёс с земли.
Странное – чемоданное, лётное настроение. 
Тени парят над городом, кажется – журавли.


Сто тысяч мелочей

1. Сто тысяч мелочей

Сначала – ничего, сначала – только Слово...
Вплываем в Новый Год, бросаем якоря.
А первого числа так муторно-хреново! –
Хоть чудо совершись, и то – до фонаря.

И всё же мы с тобой друг в друга прорастаем,
и пахнет тёплый свет корицей и айвой,
и наш домашний Бог – болванчик из Китая –
задумчиво молчит, качая головой.

И кажется: хоть что случись – не будет страшно.
Пусть падает опять вниз маслом бутерброд,
и пусть себе душа звенит разбитой чашкой.
Пусть всё – наперекор, не так, наоборот...

А, если ни во что не веришь, верь хотя бы –
есть Время (говорят, вполне умелый врач).
Ты сам – себе кузнец. – «Fit fabricando faber»*.
Но... кто – себе Творец, тот сам – себе палач.

Не бойся ничего, почувствовав живое
дыхание судьбы. Всё так же, как всегда.
И тикают часы, и ранит пальцы хвоя,
и под ноги летит стеклянная звезда.

...А снимем ель с креста, зажмурится в блаженстве
фарфоровый божок, уставший от свечей.
Он верит – мир хорош в своём несовершенстве,
и всё в нём – пустяки, сто тысяч мелочей.

-----------------------------------------------
* Fit fabricando faber – Кузнец становится кузнецом куя (латинская пословица).

2. Несовершенство

На лету привыкаешь всё начинать с конца.
И сентябрь на дворе, и сердце саднит от сини.
Ничего не хочется, разве что – пить с лица,
пробегая губами по несовершенству линий.

Попадаешь туда, куда сроду себя не звал,
но легко до смешного – какие уж тут препоны?
Промелькнёшь по касательной – вроде, и не бывал...
(так сквозняк проходит тамбуры и вагоны).

И опять – всё на те же грабли, и – не беда! –
Всё равно забудется то, чему – быть забытым!
Пустяки запомнятся, сущая ерунда –
на двоих – сигарета, яблоко... общий свитер.

И неважно, продлится ли это. Придёт весна,
истекая соками, вспенится полной чашей.
И пульсирует время, и Некто глядит на нас,
освещая фонариком несовершенство наше.

3. Обманка

Мир застывшим кажется, скроенным на века –
будто кто-то рукой махнул и провёл черту.
Млечный Путь закручен нитями ДНК.
«Скорый» каждый день уходит на Воркуту.

Всё незыблемо? Жизнь прикуришь, летишь на свет
мотыльком. Обожжёшься – найдёшь, на кого пенять.
И подчас человек не думает: «Бога нет»,
только думает Бог: «В нём, кажется, нет меня».

Быль и небыль пляшут гирьками на весах.
Всё – обманка, насмешка Вечности – баловство...
Горький дым уходит кольцами в небеса.
Жизнь почти докурена. В зеркале – никого.

2018


Вопреки...

1. Весеннее сумасбродство

...и пока не нащупав для песни слово,
и ещё не успев перейти черту,
входишь в город, выросший из хрущёвок;
он примерил майскую суету.

Помнишь, был ты здесь «мудрецом за 20»? –
Пил вино на улице в Первомай
и не знал, что аисты тут гнездятся,
что весна способна свести с ума.

Ветер «крышу» снёс, не моргнув и глазом,
хоть бы кто-то крикнул: «Угомонись!»
...Всё пройдёт (накроется медным тазом,
утечёт, как сточные воды, вниз)...

А весна под кожу впускает токи,
обнажает точки над «i» и «ё».

– Что там слышно о Вечности, Стивен Хокинг? –
Глядя в небо, думаешь о своём.
И почти дочитана та страница,
что не стоит ломаного рубля.
Врёшь себе, мол, классно поймать синицу,
и всё больше хочется – журавля.

2. Аист

Бывает – то ли слышится: «Пора!»,
а то ли – просто хочется чуть выше.
Так аист улетает умирать
на ветхую обветренную крышу,

где беспросветно дымно (как в аду),
где трубочист с порывистой сноровкой
подхватывает падшую звезду
и походя цепляет на спецовку.

Трепещут крылья – бьются и шуршат.
Да мог бы жить, его не торопили!
Он мечется, как беглая душа
в палате интенсивной терапии,

и смотрит в небо, как Экзюпери
в нелётный вечер. Облако невнятно –
припухшее, с прожилками зари...
И он летит.
И жизнь – невероятна.

3. Дежавю

У каждого – своя заветная обитель.
Здесь – даже не черта, скорее – окоём.
На солнечном крыльце – твой старенький учитель,
забытый, как пророк в Отечестве своём.

Он выгорел насквозь – за право быть неправым,
за мужество (подчас бесцельно) быть собой.
Теперь он лишь ворчит: «Обидно за державу!»
да пьёт зелёный чай из чашки голубой.

Зайти поговорить? – Потом... Проходишь мимо,
ныряя, как в туман, в историю свою.
И солнца абрикос привычно пахнет Крымом.
Куда ни посмотри – сплошное дежавю!

Тут всё предрешено – и праздники, и будни,
как будто всё, что здесь могло произойти,
случилось. Помолчать о том, чего не будет...
Купить зелёный чай... К учителю зайти...

Здесь можно быть собой и быть одним из многих.
Подышишь на золу, и вспыхнут угольки...
Сжигают трын-траву мальчишки у дороги.
И происходит всё чему-то вопреки.

2018

© Все права защищены


Пан Митя

Закат душист и спел. Степное лето вянет.
И август, отзвучав, дрожит на волоске.
И обрусевший «пан» играет на баяне
в пропахшем чабрецом приволжском городке.

Суббота. Банный дух, настоянный на травах.
И музыкой живой душа облучена.
По клавишам бежит далёкая Варшава.
Выходит на крыльцо любимая жена.

– МатЕуш... Митя! – ей
так проще и привычней.
И карий мёд – в глазах. И вишнями – уста...
Она ведь для него – всё та же Беатриче.
(Неважно, сколько лет!)
И дай ей, Бог – до ста.

...По-русски тосковать – безудержно и долго.
Тоска на польский лад – забытое вчера.
Разлился Полонез Огинского над Волгой.
(Пан снова не уснёт до самого утра).

Стрекочет саранча. Алеет солнце маком.
И музыка, как свет, идущий изнутри.
А пана не жалей, ведь здесь – его Итака.
Суббота. Слобода. Вот-вот засентябрит.


© Все права защищены


Мой город жив

Мой город жив. – До дна ещё не выпит,
не продан иноземцу «с молотка».
Он сиротлив (хотя, пока – не Припять).
Здесь время крутит пальцем у виска.

Здесь – родины, которые свернулись
в тугой клубок и намертво вросли
в евклидово пространство тесных улиц,
в неровное дыхание земли.

Здесь «наше всё» – прокуренная «двушка»,
где спорят обо всём, что на слуху.
Тут даже осень курицей-пеструшкой
опять несёт сплошную чепуху,
твердит, что время лучшее настанет.
Ей невдомёк, что вовсе не смешно,
когда в «тик-таке» слышится: «Ти-та-ник»,
и, кажется – душа идёт на дно.

Уходит вглубь, и свет её неяркий
чудесные рождает миражи,
как будто солнце, в космосе заварки
кружком лимона плавая, дрожит.

И мы стоим, подставив свету лица,
и каждый ждёт чего-то своего.
Глядишь (как князь Андрей – под Аустерлицем)
на небо... И не видишь ничего.

Всё так же, как всегда. Ничто не вечно.
Мой город жив. Пока – всё на местах.
Всё так же Бог случайных человечков
стирает школьным ластиком с листа.



О золотой рыбке

Сверкнула осень рыжим плавником,

нырнула в голубое молоко

и сгинула в небесной «шайке-лейке».

Чуть ниже – блиндажами – гаражи,

на стенке накарябано "Цой жив!"

И  у "хрущёвок" – бабки на скамейках.

И голуби заводят чехарду,

как будто по весне не наигрались...

Но гонит ветер эту лабуду,

плевать ему на наши пасторали!

Он раздражённо каркает: "пор-ра!"

и катится в свое позавчера.

 

А мир прозрачен – весь, как "дважды два".

И небо – хоть цеди его из блюдца!

И, Боже мой, такая синева,

что впору очуметь и не очнуться!

 

Скорей домой! – Туда, где шелест книг,

коньяк и кофе – большего не надо.

Эйнштейн с десктопа высунет язык.

Я разделю с ним плитку шоколада.

Он не захочет главного сказать...

(А если бы сказал, то что ответить?)

И будем мы сидеть – глаза в глаза,

играя в переглядки, точно дети.

 

И не о чем как будто говорить.

Пойти во двор, где вечность прорастает

в земное? - Просто молча покурить...

Была ли осень – рыбка золотая?


Часы идут вперёд...

Часы идут вперёд - неправдами кривыми.

Горчит полынный дух. Горланит вороньё.

Здесь беглая душа твоё забыла имя.

Здесь - родина твоя. 

Тут каждому - своё.


Не надо вспоминать как, глядя исподлобья,

лупил наотмашь бес - упавших, сбитых с ног...

А тот, кто всех создал по образу-подобью,

был мудро-безъязык и гордо-одинок.

Не надо вспоминать!


Теперь почти не страшно...

Пусть мёртвые живым читают "Отче наш".

(Им имя - легион. Они идут в тельняшках

и дизель в никуда берут на абордаж).


Часы спешат вперёд... 

Постой у перекрёстка,

где радуга взошла - подковой - на пути...

Ведь выросла трава на пепле девяностых! 

А, значит, потеряв, ты можешь обрести...


А, значит - от винта!

Пусть солнечные блики

играют на щеках, гнездятся в волосах...

Смотри, вон - прадед твой лукошко земляники

рассыпал на лету в синичных небесах...


2017


Состав из Ромашково

1. "Истопник"


Райбольница. Вечер изъеден молью.

Печь хрустит дровами. – Иных забот

истопник, «юродивый» дядя Коля,

не имеет вот уж который год.


«Был ракетчиком...»,

«Рано не стало дочки...» –

говорят... «Как за́пил, жена ушла...»

Он живёт – почти Диогеном в «бочке» –

без обид, что фишка не так легла.


Как всегда, одетый не по погоде,

он идёт за дровами в продрогший двор

и поёт – во всю ширину мелодий –

просто рад, что жив и в работе спор.

Сам, как облако – смято-одутловатый...


В небе – след самолёта, как чистый бинт.

На крыльце контингент из 6-ой палаты

разбавляет матом больничный спирт. –

Не по-чеховски.


Всем им – какое дело

до горящих дров у него внутри?

Говорят, стучалась к нему – ...вся в белом,

только он ей двери не отворил.


2. "Сосед"


Мой угрюмый сосед недоверчив и сед.

У порога – запоя пустые «вещдоки».

Взял ружьё и – в тайгу. Он похож на Шойгу.

А служил он танкистом на Дальнем Востоке.


Он не верит в Творца. (Он – вчерашний пацан,

начинявший пистонами бабкины свечи).

Он по-прежнему ждёт, что отпустит- пройдёт,

но жену не вернёшь, и недели не лечат.


На вопрос: «Как дела?», он: «Как сажа бела!».

Не синица – в руках, так в кармане – чекушка.

Над погостом – грачи. И хоть вой, хоть кричи!

...он о чём-то спросил, и умолкла кукушка.


И тогда сгоряча... он лучинку луча,

сам не зная зачем, отломил от Светила...

и ушёл в облака, а по следу – тоска

всё бежала за ним и светила, светила...


3. "Состав из Ромашково"


Желторотое время – серёжкино, сашкино...

Баба Маша на Пасху печёт куличи.

В Простоквашино вышел состав из Ромашково.

Старый Печкин с артритом лежит на печи

и ворчит на Серёжку: «Эх, зелено-молодо!»


...вкус ворованной страсти (полвека назад).

– Вам письмо! – Заблудившийся в небе над городом,

адресат не вернётся.

– Ты слышишь? – Гроза.


То ли вечер потрёпанным флагом полощется,

то ли вечность раскинула крылья не в срок

над понурым горнистом, застывшим над площадью

под прицельным «обстрелом» настырных сорок.


Ну, какой в том резон, да и радости ради ли

всю как есть подноготную (небыль и быль)

разнесло по углам «сарафанное радио»? –

Не пора ли выбрасывать сор из избы? –


Пожелтевшие мысли (пустое-порожнее).

Спит кукушка. Настенное время молчит.

Баба Маша золу выгребает из прошлого.

Старый Печкин привычно ворчит на печи:

«Эх, Серёжка! Как смотрит на девочку сашкину!..»

Всё – сначала. В ложбинке подушки – слеза.


В полусне он увидел состав из Ромашково

и вскочил на подножку...

– Ты слышишь? – Гроза.



Говорила бабушка...

Помнишь, как говорила бабушка: «Не спеши...»?

Второпях случиться главному – не судьба.

Заросли лопухами тропы твоей души.

Паутинку света ладонью смахни со лба.


Отражайся во всём, покуда не прогоришь.

Вот весна, раскидав по веткам грачиный грай,

разрастается, как Вселенная – изнутри,

из себя выкипает, плещется через край.


Вот Творца поминают (на кухнях, с набитым ртом).

Он с лица стирает капли чужой слюны,

как всегда, оставляя главное на потом.

(Всё равно виноватым сделают – без вины).


Так пророк в чужом отечестве – не Пророк,

а пророк в своём отечестве – ни к чему.

Потому Он не скажет о том, что узнать не впрок,

что едва ли придётся по́ сердцу и уму.


На рассвете дрожат отражения на воде.

Подхватило душу выдохом сквозняка.

Говорила бабушка: «Главное есть везде».

И никто не в ответе за то, что – не на века.


2017


Кукушка

...а кукушка молчит и не будит Лихо,

ведь куда спокойней в сухом гнезде,

если осень пишет неразбериху

проливными вилами на воде.


Тракт распух. До города не доехать.

Кровоточит небо семь дней подряд.

– Не хандри! У нас новый доктор – Чехов.

Может, слышал? Правильный, говорят.

Небеса зашить журавлиной нитью

для него – привычные пустяки.


Нас несёт нелёгкая с ярой прытью

по раскисшим хлябям глухой тоски... –

это осень. И хорошо, что грустно.

Пусть болит похмельная голова!

Дом пропах антоновкой и капустой.

Гусь пока жирует (до Рождества).


Разговоры долгие всё насущней. –

«Новый барин – старому не чета»...

(Старый барин всегда почему-то лучше).


До зимы осталась одна верста,

да и та утоплена в тучах хмурых...

Перетерпим. Будет опять весна.

А кукушка молчит, потому что – дура,

раз не верит в лучшие времена.


Цыганенок

Город N-ск. Предположим – конец 90-тых.

Колкий ветер безжалостно лупит под дых.

Цыганёнок в трамвае. Баян – не по росту.

Руки в цыпках. Подвижный «цыплячий» кадык.


За душой у него – ни отечеств, ни отчеств.

Тает снег на бейсболке (вокзал? нищета?),

но вот так дотянуться до всех одиночеств

может именно музыка.

Именно так!

---------------------------------

Не сказать – виртуоз, но... с предельным накалом –

на изломе, на нерве, на зыбкой черте –

обнажённая музыка в нём клокотала.

Он играл, как умел,

как хотел...

он летел...–


так, что сам исчезал – становился подобьем

воплощённого замысла, эхом небес.


Остро вспыхнули два уголька исподлобья.

Он сошёл у вокзала –

мелькнул и исчез.


Как у людей...

Там, где тянутся к свету лучи частокола,

где закат домотканый, пропахший дымком,

в городке – с серебристым горнистом у школы,

с каланчой-старожилкой, с застывшей рекой –


обретаешься – сам себе фельдшер и знахарь.

Мало неба с овчинку! Но вот же... прирос!

Ломкий лёд под ногами, как колотый сахар.

Чёрно-белая графика голых берёз.


У лотка – мужики.

– Подходи! Будешь третьим? –

Отмахнёшься, исчезнешь, как блик на воде,

отзеркалив атаку лихих «междометий»...

но вернёшься,

и будь оно, «как у людей».


– За живых!

...а потом – за Серёгу и Саню...

(за других, кто успел не случиться седым).

-----------------------------------

Поднимается в небо над рубленой баней

«дым отечества» – горький берёзовый дым.


...смыть три шкуры, содрать доморощенный «глянец»!

Выбив веником душу, пустить её вскачь!

На широком столе – самовар-самозванец

с генеральской осанкой

и мутный первач.


За окошком с «распятьем» – метельная песня,

храм пшеничноголовый да снег – полотном.

Здесь, однажды сгорев, непременно воскреснешь

в оживающей почве проросшим зерном.


Замысел (подборка стихотворений)

По земле...


Над рекой, что течёт по вчерашней золе, 

колокольные звоны сливаются в гул. 

И нельзя – по воде! И бредёшь по земле. 

Мнёшь траву, оставляешь следы на снегу. 


На разбитый просёлок ложится верста, 

и почти невозможно не сбиться с пути. 

Ты другому – никто, и себе – не чета, 

хоть к чему прикипи, хоть к кому прирасти. 


– Ты опять: «Чья вина?». – 

Да ведь столько вины! 

(И вино на губах – тоже чья-то вина?) 

Вот, допустим, не ты убежал из страны, 

но зато от тебя убежала страна... 

или взялся за гуж, но не тянешь ярмо, 

или словом играешь, а сам – не поэт... 

Даже, если душой налетел на клеймо, 

всё равно не отмечен, а только задет. 


И себя, как ребёнка упавшего, жаль? – 

Да плевать, чья вина, чьё вино на столе! 

В небе – искры... 

Бикфордовы струны дрожат... 


И идёшь по воде. 

И нельзя – по земле. 


Кукольник


1. 


Он – обычный кукольник. Вот задача. – Весь задел: полено, топор, верстак. И очаг нарисованный, как иначе? Там, где делают кукол, всегда – очаг. Ты попробуй, вложи в эту куклу душу под её привычное: «Давит-жмёт-не-подходит-больно!». – Устанешь слушать! Он всего лишь кукольник... (кукловод?). Он рисует им лица – всю ночь. А толку? – Всё равно не увидишь лица в толпе. Куклы падают, падают... – вниз и только. Говорят: «Гравитация...» – и т.п. И его чихвостят: «Не достучаться! Весь – в себе. Законченный интроверт!». – Чтоб самим им вовремя догадаться, что возможно падать не вниз, а вверх! 


2. 


Ты – просто кукла. Что там уготовано? – Не стОит знать. (Всё будет хорошо). Живёшь с улыбкой, наспех нарисованной, с неловко зашнурованной душой. А Кукольник молчит. – На что надеется? Пусть хоть какая злобствует пурга, он только отмахнётся: «Перемелется...», согреется, присев у очага, заварит чай, польёт свои растения... А ты уснёшь под сенью потолка, чтоб стать икринкой в солнечном сплетении. И пусть в тебя впадают облака! С гвоздя сорвёшься, будто прыгнешь с пагоды, пронзая огорошенную тишь. Бывает так – летишь, как будто падаешь... А падаешь, и кажется – летишь... 


Замысел


Стрекочут стрелки, и шаги пылят. 

Задуматься: «А что же там – в основе?», 

пересчитать по осени цыплят, 

осокой слов пораниться до крови, 

сказать: «Люблю!», дрожа на простыне, 

поймать – не журавля, хотя б – синицу... 


Ты – замысел, который просто НЕ... 

пока ещё, который может сбыться. 


И дождь тебя смывает со стекла. 

И музыку из треснувшего блюдца 

под утро цедит сонная пчела. 

И мир хорош – настолько, чтоб вернуться. 


2016



Муравейник

Муравейник

 

1.

Всё случилось спонтанно. Кто главный затейник –

и не скажешь. Жестокость? – Мы были детьми.

На опушке лесной мы нашли муравейник –

непонятный, живой, переменчивый мир.

 

Кто-то крикнул запальчиво: «Будет вам жарко,

красномордые твари! Кусачее зло!» –

и, «геройски» облив муравейник соляркой,

чиркнул спичкой… Что дальше – понятно без слов.

 

Мы смеялись: «Смотрите! Ведь сразу не дохнут!»…

и топтали спасавшихся: «Стой! Не живи!».

Билось пламя, душа обожженная глохла...

Каждый должен – «как все», потому что в крови –

 

беспощадный дворовый закон: «Брат за брата!»,

всех деливший на «наших» и «всех остальных».

Огорошил он нас, «без вины» виноватых,

неожиданной ношей бездонной вины.

 

…После? – Взгляды, безвольно скользящие мимо…

Мы скрипели зубами, когда на земле

рядом с чёрным стволом, точно тень Хиросимы,

проступил сероватый дымящийся след…

 

2.

Брат, такая Эпоха – сплошные дилеммы.

Знаешь, чем не дыши – виноват без вины.

В разговорах, как порох – «запретные» темы –

те, что делят на «наших» и «всех остальных».

 

Всё, что нами потеряно – непоправимо,

что навылет прошило тебя и меня –

это тени твоей и моей Хиросимы –

на земле, на воде, на снегу, на корнях…

 

Слов не надо! Меня ты читаешь по вдоху,

по тому, как молчу... Ты поймёшь, что почём.

Мы молчать научились. – Такая Эпоха. –

Ей случалось живых добивать кирзачом.

-----------------------------------------------------

Нараспашку окно. В дом сочится Сочельник.

Курим в небо, и нимбом становится дым.

Ниже – город, беспомощный, как муравейник.

И мальчишка со спичками замер над ним…

 

31.03.2016


Возвращение

 В плацкарте – разговоры «просто так»:

– В Европе, говорят, священник – падре? –

Здесь тёплая людская теснота –

впритирку, как в фойе кинотеатра.

 

Стучат колёса, как …-цать лет назад.

«Москва-Чита»? – Неважно! Здесь – всё то же.

Есть главное. О нём не говорят.

Его впускают иглами под кожу.

 

Всё было просто. Снял с гвоздя пальто…

Вдогонку: «Ищешь родину на вырост?» –

успел подумать: «Пусть! А судьи – кто?».

Ушёл ни с чем, и там ничуть не вырос.

 

Как рассказать о том, чем не́ жил там?

Здесь за окном – дымком зелёным озимь.

В полях на краски дышит Левитан,

губами выколдовывая осень…

и нерестится омут голубой,

где облака ныряют окунями...

 

так родина становится тобой,

врастая в душу небом и корнями.

 

…дышать горчащей лиственной пургой

и окающим гулом колокольным!..

В печи – зола…

обжечься кочергой…

отдёрнуть руку…–

радостно, что больно!

 

Так надо. Возвращаешься седым.

В судьбе не остаётся «белых пятен».

В гортани закипает едкий дым…

а Чацкий прав – он «сладок и приятен».

 

2015


Папе

Расплескалось детство рекой молочной. Понедельник – манный, четверг – творожный. Не разбить бы то, что и так непрочно, не спугнуть движеньем неосторожным.

– Было, папа! – Санки. – Нале-направо! И об лёд – на выдохе! Больно-больно! Всё проходит, но остаётся право мерить время с собственной колокольни.

 

Ты в меня не верил. Горел, как факел.  И тогда… меня «пробирало» тоже. Мы взрывные оба (порой – до «драки»). И вздыхала мама: «Как вы похожи!»…

Помнишь, папа? – Мир в одночасье рухнул. Мы на людях оба держались прямо. А потом ревели с тобой на кухне до утра, вдвоём, поминая маму…

-------------------------------------------------------

«Отказало сердце…», «сгорел от нервов…» –

что слова? – Сквозняк из открытой двери.

Первый день – без тебя, первый август, первый…

До сих пор никак не могу поверить!

Так бывает – корни срослись друг с другом.

Оторвёт и… – в бездну! – Слепым маршрутом!

 

…мир лупил мне в спину волной упругой, трепетал под куполом парашюта. Шёл АН-2 на взлёт. Остро пахло ветром. – Этот чёртов ветер всю душу выжег! И синели тысяча триста  метров от броска «Пошёл!» до команды «Выжить!», – стиснув зубы, молча – без лишних стонов.

 

– Упаси ты, Господи, от бессилья!

Если горе – море, то в нём не тонут,

сквозь него проходят, ломая крылья.

-------------------------------------------------------

Отпустило, будто во тьме кромешной

прочиталось кожей: «Вставай… и – дальше!».

– Ты мне снишься, папка, родной и здешний,

но… в меня не верящий, как и раньше.

 

У меня всё та же – своя – дорога,

даже если камнем лежу на дне я.

Верю, папа, верю – тебе и Богу.

И опять встаю, становясь сильнее.

 

09.10.2015


Играй, Янис!

Было… то ли – четырнадцать, то ли… – не верю! Зеленело по-майски. Кипели сады. Мы открыли бутылку отцовского «Шерри», а в «остаток» долили из крана воды. Если «предки» придут – никаких покаяний! Будет «дело – труба», всё равно не робей!

…а за стенкой сосед мой – рассеянный Янис – заунывно и нудно играл на трубе.

 

Что там дальше не сбудется? – Рано итожить. Сколько жить, сколько плыть до последней черты! Майский город исхожен и так же надёжен, как, казавшийся вечным, родительский тыл. Всё пока нипочём – не по-взрослому просто. Помнишь песню «про зайцев»? – Кругом трын-трава!

 

…а вдали – нарастающий гул девяностых, горечь гари уже различима (едва).

Дальше? – Новые улицы, новые страны. Янис (с новой трубой) в ножевой тишине – на другом берегу обнажившейся раны.

– Хоть о чём говори, но молчи о Стране!

 

Время выло по-волчьи, скулило по-лисьи, продиралось сквозь дебри, сбивалось с пути. Уходили родные, и падали листья. Только Янис играл – хоть трава не расти! – Ничего, кроме звуков трубы «судьбоносной»…

Расстреляв все снаряды, как гордый «Варяг», выцветаешь лубочным рисунком с берёзкой пожелтевших времён своего букваря…

 

Выйдешь в Город – чужой, но… любимый  до дрожи! Ощущаешь всей кожей, дожив до седин, что и «малая родина» – Родина тоже (пусть – не солнце – карманный фонарик в груди). Просто все мы – и Ли́га, и Янис и Саня – смотрим (так оно кажется) в «самую суть», в нашу общую почву врастая корнями, как берёзы и сосны – в латгальском лесу.

Пусть шершавый акцент застревает в гортани… Лучше б – росчерком, школьным пером – на судьбе:

– Све́йки, ка́йминьш!* Мой добрый стареющий Янис!

Ты себя береги и… играй на трубе!

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* В переводе с латышского – Здравствуйте, сосед!


Солнцем – на синем…

…впереди – колокольно-ржаная Россия.
Купола – по глазам! – Так пронзительно-ясно.
/Всё казалось мне писаным солнцем – на синем…
оказалось: всё писано гарью – на красном/…
----------------------------------------------------------------------------------------------------
если плачешь, к стволу припадая – берёза; чтоб повеситься – больше подходит осина. На заблёванной скатерти – пьяные слёзы. «Да какого ты ляда рыдаешь по сыну? – Ведь вернулся. Уже – восемь месяцев дома. Цел–здоров. Нет работы? – Найдётся халтура!» /Объяснять им, что значит – с «чеченским синдромом» – всё равно, что доказывать: пуля – не дура/. Нет, не дура. У пули – другая натура…

делу – время. Страна продаётся «по таксе». На элитной Рублёвке – своя «субкультура». На странице истории – жирная клякса. На воде, значит – вилами: «равному – равный»? – Прокричать бы навзрыд: «За Державу обидно!» – Всё казалось мне писаным ложью на правде, а подложная правда казалась постыдной…

/От себя убегая, дрожишь на перроне.
И душа умирает, себе же – чужая.
Тут не то, что слезы – и плевка не обронишь!..
«Посошок». Без закуски.
– Меня уважаешь?!/
----------------------------------------------------------------------------------------------------
…бездорожье, бурьяны, кресты на погостах –
всё быстрее мелькая, проносятся мимо.
Время смыло оттенки лихих девяностых…
и российское знамя взлетело над Крымом.
…но хлыстом по спине – ветер смерти с Донбасса.
– Сохрани пацанов! Не пускай их из дома! –
Чтоб дожди не стонали над «пушечным мясом»!

…и повсюду – раскаты весеннего грома.
Пусть мужик перекрестится (…грянет – не грянет?)
От разбитого тракта до неба – Россия…

я стою на коленях, а в горьком тумане –
купола, купола… –
золотые. На синем.


Алёше не снятся...


/из дорожных зарисовок/

Всё – сам! – Он никак не согласен на меньшее.
Мальчишка – в тельняшке, но… спит, как сурок.
Алёше не снятся дороги Смоленщины…
(не видел он толком российских дорог).
Над верхней губой – чуть заметная родинка.
Он – сам по себе, не задолблена роль.
Он знает, «с чего начинается Родина» –
с таможни, со слов: «Пограничный контроль!»

…а плюшевый мишка две бусины вылупил
и смотрит насквозь, от бессонниц устав…
пока по «нейтралке» – из Себежа – в Зилупе
со свистом летит жёлто-синий состав…

За далями – дали вослед… и – так далее…
Смолистый рассвет заливает леса.
И вздрогнешь, увидев – колодцы Латгалии
сухими глазами глядят в небеса.
…и с полок слетают крылатые простыни.
…небритый сосед говорит: «Вуаля!»
…саднящий динамик фонит девяностыми –
«Зачем нам, поручик, чужая земля?»

Так странно – «просёлки, что дедами пройдены» –
другая судьба, незнакомая жизнь.
…и поезд опять прибывает на… Родину (?)
…а здесь, как везде… –
ни своих, ни чужих…

28.04.2015


"Висс бус лаби"

/В переводе с латышского – «всё будет хорошо»/

моему Другу Инге Д.


…а лучшего вовеки не найдёшь ты; пусть этим никого не удивишь. Гуляет кот (не тот, который – «ёшкин») по Городу (который – не Париж). Свобода? – Ну… какая, блин, Свобода! Здесь проросли друг в друга на века, хоть не сказать, что – братские – народы, но слышащие оба языка.

«Гудят» соседи. Ванька бросил Янке, все «точки» отпечатав кулаком: «На кой мне в Риге – НАТО-вские танки?! И Запад окаянный мне – на кой?!» – И не расслышать, что ответил Янка… – а надо ли? – Рассеялся туман… и, верь-не верь, они поют… «Смуглянку»… и тут же – «Кур ту тэци, гайлит манс»*…

Стучит в висках рассеянное время. Идут часы, отмеривая пульс. Пусть нет, войны не знавших, поколений, но… всё равно – на всех не хватит пуль.

…как страшно убегать от сновидений. Вот форточка открытая дрожит. Вот кот урчит. Вот грудь сосёт младенец. Здесь каждый вдох и выдох – это жизнь. Ты слышишь? – Море стонет в трубах ржавых… а Город бьётся рыбой на мели.
Молюсь, чтоб никакие «сверхдержавы» его не сдули – пёрышком – с земли…

Храни, судьба! Не будь со мной в разладе! …сегодня – без особенных причин – сказал мне старый дворник: «Висс бус лАби!» и залучился нитями морщин. Кипит весна живым подкожным соком, распахивает душу сквозняком.
…и я иду в «прекрасное далёко» – с китайским камуфляжным рюкзаком.

--------------------------------------------------------------------------------------------------

* слова из известной латышской песни

22.04.2015


Дымы отечеств


Всё мимолётно и непоправимо.
Лохмотьями – на шпилях – облака.
Отечество клокочет едким дымом
в прокуренной груди товарняка.
В ознобе Город; каждый перекрёсток
вздыхает: «Лишь бы не было войны!»…

– а, помнишь? –
мы в безумных девяностых
взрослели на развалинах Страны…

Наш мир, давно потерянный, не рухнет.
Нам – по большому счёту – всё равно,
когда и с кем на тех же самых кухнях
пить то же полугорькое вино. –
За то… чтобы у стен отсохли уши,
чтоб слово закипело, как слеза…

а Бог молчит, с прищуром глядя в души –
в который раз не знает, что сказать. –
Возьмёт – по паре – всех (как при Потопе),
чтоб каждый удивлялся, что – живой,
пока по угасающей Европе
гуляет призрак Третьей Мировой…
и мимо проплывают чьи-то лица –
глаза в глаза – сплошной «лицеворот».

…но будет перевёрнута страница.
…и Стрелочник часы переведёт.

…а время… –
ни черта оно не лечит! –
«Мгновения… как пули у виска»…

– давай покурим, все «дымы отечеств»
бесстыдно выдыхая в облака…

2015


Из юношеских стихов (1991-1992 гг.)


/Недавно, разбирая старые бумаги, нашла тетрадь со своими ранне-юношескими стихами... Захотелось поделиться. Всё оставлено в первоначальном виде, чтобы сохранить подлинность восприятия того смутного времени через призму возрастного максимализма.../

«Питер»

Огарок неба. Ниже – город Питер.
Был Ленинград, и снова – Петербург.
Всё просто здесь: семь дней – на семь событий,
семь егерей – на семь облезлых шкур.

Луна, как след подковы на асфальте.
И не поймёшь, где грязной страсти смоль,
где чистота, украшенная смальтой,
где Бог, где бес и где земная голь…

Душа России – славный город Питер…
Здесь сходятся эпохи и пути.
– Страна моя, ты – храм моих наитий!..

– Прости, Господь, прости её!
Прости…

1991


«Красная Площадь»

"Их" Белый Дом – совсем не белый.
"Наш" красный Кремль – совсем не красный.
Невыносимо и ужасно –
деля, кромсать Отчизны тело!

Здесь всё – на слом. Дрожат винтовки.
Всё, что схоронено – забыто.
– А звёзды?
– Звёзды, как кроссовки,
О Площадь Красную разбиты…

1991


* * *

Судьбой оправдано бессилье.
На всё найдётся аргумент.
Всевышним проклята Россия –
Седьмой кровавый континент.

1991

* * *

Над Россией сгущаются чёрные тучи,
предвещая последнюю лютую вьюгу.
– О, Господь наш, единый, великий, могучий!
Перед Страшным Судом дай нам всем по заслугам!

Дай святому Георгию три георгина,
депутату - мандат и значок на пиджак,
бОмжу – угол в подвале и шприц с героином,
демократу дай трон и железный кулак…

Заглушая молитву, гудят микрофоны.
Важно ходит по городу джинсовый сброд.
И врубает японские магнитофоны
в мерседесах холёных наш «гордый» народ.

У иконы теперь вместо свечек – окурки…
И всё меньше простых человеческих глаз…
Видит Бог, что тот юноша в кожаной куртке
мать родную за пачку жвачки продаст.

Всё Он видит, единый, великий, могучий.
Очень скоро воздастся нам всем по заслугам.
Над Россией сгущаются чёрные тучи,
предвещая последнюю лютую вьюгу.

1991


«Причастие»

В покой, окуренный кадилом,
до дна испивший чашу сна,
вбежало грешное Светило
и просит хлеба и вина.

Святое таинство... Молитвы…
Преображённая Звезда…
А где-то бродит призрак битвы,
И с ним – разруха и беда.

1992


«Меняю!»

В борьбе с уныньем и ненастьем,
в беспамятстве, растратив силы,
меняю на глоток России
ещё ненайденное счастье!

Живу дикаркой в мире диком.
Я всё отдам, о чём мечтала,
за молодую землянику
у подмосковного вокзала…

1992


* * *

Черны поля, беременные озимью.
Когда вконец дороги развезёт,
меня найдёшь ты в красках русской осени,
в глотке воды со льдом, обжегшим рот.

Когда ветра устелют крыши листьями,
и звонче затрещит в печах огонь,
меня узнаешь ты в осколке истины,
которой сыплет русская гармонь...

В час грустных дум я, сирая, продрогшая,
явлюсь тебе, тебя ввергая в дрожь;
и русской водкой, чистой, словно стёклышко,
ты образ мой в беспамятстве зальёшь...

1992


Родом из детства


1. "Начинается с детства…"

Шебутная весна беспричинна, синична.
Во дворе на заре проросла трын-трава.
Город Н-ск, привокзально-базарно-циничный.
Время спит. Полутени свились в кружева.

Утро капает мёдом. Успеть бы согреться,
окунувшись туда, где… тебя уже нет.
Где гуляет по крышам беспечное детство…
Небо. Ветер. Каникулы. Новый мопед.

Вислоуха надежда, а счастье усато-
полосато. И можно витать в облаках.
И синяк в пол-лица повышает твой статус,
как петарда в кармане да в гипсе рука.

И с раскрытым зонтом ты стоишь на балконе.
Гомонит под окном детвора со двора.
Можно просто сбежать, и тебя не догонят…
– Ну, давай, десантура! Рискни «на ура»! –

Во дворе пацаны. И куда тебе деться? –
Ты летишь в трын-траву, на которой роса…
Так любая судьба начинается с детства,
как родной алфавит начинается с «А».

Ты пока черновик. Ты ещё не дописан,
до конца не обжит, не зачитан до дыр…
Утро тлеет, алея, как ягода тиса.
Ты крупнеешь, но мельче становится мир.

Небо больше не пахнет грозой и рябиной,
подмороженным яблоком, ливнем грибным…
И теперь ты краснеешь за «подвиги» сына…
Время спит. Полутени свиваются в дым.


2. "Где-то бесконечно далеко…"

Где-то бесконечно далеко,
где светло и радостно до дрожи,
мы с тобой – чисты и тонкокожи –
шлёпаем по лужам босиком.

И плевать, что двойка в дневнике!
Облака, как сахарная вата.
На стакан воды из автомата
три копейки сжаты в кулаке.

Дома, всем смертям наперекор,
суетятся бабушка и мама.
Краденое счастье из кармана
падает стыдливо на ковёр…

а потом…
не то, чтобы черта,
и не то, чтоб даже и преграда…
просто миг – и ничего не надо,
просто вдруг не видно ни черта.

Топчешься, не помня о себе,
кулаком в чужие двери лупишь…
в темноте нечаянно наступишь
на ногу растерянной Судьбе…

– Это ты?
а, может... это я? –
Все мы так похожи-непохожи…

как тепло…
и радостно до дрожи,
будто видишь с берега маяк…

будто «бесконечно далеко»
очень даже близко…
дома – мама…
мятный леденец под языком…
много счастья –
полные карманы…


3. "Одноклассники"

Мы сидим на скамейке в обветренном скверике.
Вседозволенность детства. Парная земля.
Скоро первая смена начнётся в «Аэрике».
Послезавтра пора получать табеля…

Непутёвое школьное время упругое!
Наливаются соком зари облака.
Если кажется: завтра умрём друг за друга мы,
то сегодня тебе говорю я: «Пока!»

На асфальте белеют корявые «классики»…
И так жалко заканчивать эту игру!

...двадцать лет я не вижу своих одноклассников,
разве только – в сети «Одноклассники.ру».


Зацепившись за время...

…ты лишь семя, ещё не проросшее в Мире.
Зачинается жизнь. Неустроенный быт.
Молодые родители в съёмной квартире –
там, где время виниловым диском кружит.

Будешь жить, потому что… решили. И точка!
Простыня так по-чаячьи машет крылом.
Будет сын молодцом или – умницей – дочка.
Ну, а если не будет, тогда – поделом…

Ты растёшь, призирая свою «непохожесть».
(Вот и в зеркале снова лицо не твоё).
Пусть скорее становится панцирем кожа,
и душа обрастает стальной чешуёй.

Акварельные блики. Весна неизбывна.
Проливные лучи по обоям скользят.
Если будешь любить, всё равно – не взаимно.
Если будешь… хотеть, понимай, что – нельзя! –

Плод запретный души до конца необжитой.
Жёлтый луч, точно пуля, попавшая в цель.
Здесь весна, а родители спят под гранитом.
И по ватману неба течёт акварель…

Наконец-то неважно, зачем ты и кто ты.
Прикрываешь глаза, и не видно ни зги.
Лишь виниловый диск (в тридцать три оборота),
зацепившись за время, мотает круги…


Не парижское

Улицы не парижские… Ветер гуляет кочетом.
Голуби над задворками. Нудные холода.
У пацанов с окраины папы – сплошные «лётчики».
Рано стареют матери. Чадно горит звезда.

Хочется… прочь! – Из города, чтобы дорога – скатертью,
чтоб разговоры в тамбуре, а за окном – поля,
чтобы вдыхать заутренний свет над церковной папертью…
чтобы отцу и матери пухом была земля…

или… на тесной кухоньке пить до утра шампанское,
чтоб на одном дыхании – залпом объять сполна –
русское и еврейское, польское и цыганское…
чтобы в душе – бубенчики, а на дворе – весна...

был бы, слегка присоленный, хлеб – на ладони времени…
чтобы в гостях – желанные (и никогда – врасплох),
чтоб прорастало лучшее не из чужого семени…

но... на ветру качается пыльный чертополох...
не золотятся колосом Псковщина и Смоленщина,
наглухо занавешены долгие вечера…
а в безымянном городе плачет хмельная женщина,
будто опять поверила, что из его ребра…
будто припала Родина к тёплой груди Всевышнего –
плачет – не успокоится, не оторвёт лица.

Улицы не парижские – с кошками и мальчишками,
папы – сплошные «лётчики», нет холодам конца.


Шурави

/Моим друзьям, прошедшим Афганскую войну, посвящается/


На посту – караульный. В горах – засада. И трассируют пули. И ночь светла.
Спит вповалку взвод (наконец – прохлада), но не спит в Кабуле Наджибулла.
В офицерском блоке бренчит гитара…
– Ты, браток, до дембеля продержись! –
А потом – в Ташкент, и домой – в Самару.
Под горой – арык. За арыком – жизнь.

…в кишлаках меняют гашиш на мясо, ткут ковры, рожают, растят бачат…
но кровавым заревом опоясан – за хребтом разбитым – Джелалабад.
А с утра – жара. На зубах горячей сладковатой пылью скрипит Афган.
– Здесь война, солдат. На войне не плачут.
Отгорюешь после. Терпи, братан!

…стал осколком памяти для кого-то, упорхнувший облаком с этих гор,
рядовой 4-ой сапёрной роты. (Потому что первым идёт сапёр).
Здесь одна война, и одна дорога – вдоль ущелья. «Духи» смелей и злей
от того, что профиль чужого Бога
отпечатан пламенем на скале.

…а в «зелёнке», в утренней дымной сини – бородатый снайпер. В прицеле – жизнь.
Но парнишке кажется: там – Россия разметала косы шуршащей ржи…
и уже как будто дрожит над пашней – соловьиной зыбью – афганский жар.
Шурави светло… и почти не страшно…
но вздыхает эхо: «Аллах акбар!».

– Спи, Бача! – в неполные девятнадцать. Пусть стакан наполненный будет пуст. –
Третий тост. Измученный Ан-12 принимает свой неподъёмный груз
и летит домой, где опять о чести говорят с трибун, где гремит оркестр…
– Как живёшь ты, Родина, с грузом 200?
Как ты тащишь цинковый этот крест?

................................................................................................

Четверть века кто-то, хрипя от боли, видит сны, проросшие на крови.
И, пронзая душу, над голым полем острым клином тянутся… шурави.
И колотят годы в плечо, с отдачей.
На плите гранитной горит свеча.
– Третий тост, братан... Шурави не плачут?..
Отгорюешь после. Терпи, Бача.


"Зайцы"

Бродит вечер по городу праздным скитальцем.
Спеет май. Во дворах зацветает сирень.
Мы садимся в трамвай – безбилетные “зайцы”.
За душой – ни шиша, в головах – дребедень.

От того ли, что в воздухе терпко и звонко,
потому ли, что кровь будоражит весна,
так охота в подъезде поджечь фотоплёнку
и соседку-гюрзу оплевать из окна…

– Извините, пожалуйста, не обижайтесь!
Будет время покаяться в этих грехах.
Мы для мам и для пап – ненаглядные “зайцы”.
Всё ещё впереди. Всё пока впопыхах.

Мы еще на себя до конца не похожи.
Но всё тише и вкрадчивей шёпот листвы…
– Извините, пожалуйста, те, кто дороже
всех и вся…
но не все уже слышат, увы…
.............................................................

память тёплой ладонью к щеке прикоснётся,
пощекочет виски – по-цыплячьи желта,
как пушок над губой возмужавшего солнца,
как смолистая плоть молодого листа,
из которого вызреет спелое лето…

– Оглянитесь, пожалуйста, снова весна…
но неловко в трамвай заходить без билета…
и в подъезде дымить…
и плевать из окна…


Сонька

Старый трамвайчик (тринадцатый номер). Рельсы – грохочет горячий металл.
Площадь. Базар. Довоенный Житомир. Парк. Синагога. Еврейский квартал.
Девочка Сонька. Голодное детство. Голуби. Стирка дешевых рубах.
«Вэмэн цу нэмэн…», – звучит по соседству, - «Тумбалалайка…», «а ганце нахт…».

Сонькина юность. Дымятся в руинах пёстрые платьица – девичьи сны.
На загорелых плечах Украины вспухли ожоги пожарищ войны.
С августа, выстрелом сбитого с толку, падают искры контуженых звезд.
Время в шинели с винтовкой-двустволкой. Просто судьба. Навсегда и всерьез.

.............................................................................................................
…просто судьба. Да, однако, не просто. Время ощерилось, как западня.
Сгинуло в мутной воде девяностых «светлое завтра» вчерашнего дня.
Мир пошатнулся. Нахлынуло горе мертвой волной. Перерезана нить.

…на берегу Средиземного моря Сонька встречает последние дни.

Хайфа огнями волшебно искрится. Тянется марево с горных вершин.
– Трудно дышать? Да ведь только +30! Это ж обычный февральский хамсин…
(Может, кому-то оно и «по кайфу», лишь бы на этой священной земле!)

…кладбище. Пригород солнечной Хайфы.
Черный гранит на горячей скале.
Южного полдня чадящее пламя.
Вечность цепляет крылом за прибой.
Небо трепещет, как белое знамя…
(с шестиконечной звездой голубой).


В плацкартном вагоне


/Из дорожных зарисовок/

«Скорый» ход набирает, время его пришло –
Измерять колёсами Среднюю полосу.
А моя попутчица – как же не повезло –
Говорливая тётка, жующая колбасу.

И она всё болтает, битком набивая рот…
Вот ведь, думаю, надо же – выдался мне «досуг»!
А она – про соседку, Путина, огород…
Начала о себе. Побежали мурашки вдруг.

И в глазах ее шевельнулось на самом дне
То, что с детства задолблено: взялся – тяни свой гуж…
Её сын в девяносто пятом погиб в Чечне.
В девяносто девятом повесился спьяну муж.

Она, пот отирая со лба, говорит: «Жара».
Отхлебнув воды, улыбается: «Хорошо».
У нее умирает от рака в Москве сестра,
Она едет прощаться с последней родной душой.

Паренька жалеет: «Совсем еще не окреп.
Видно мать измаялась, бедная, ждать сынка!» –
Спит в наушниках тощий дембель, сопя под рэп,
С верхней полки свисает жилистая рука.

Все затихло, уснуло, съёжилось, улеглось.
И вагон стучит колёсами и храпит.
Но метёт мозги бессонницы помело.
Сколько сорных мыслей…
какая из них пронзит,
прошибёт, проймёт до ядрышка, до нутра? –
«Я лишь пепел Европы, и здесь – не моя страна»…

Как же сладко курится в тамбуре в пять утра!
За окном рябинно, розово. Тишина.


Памяти мамы

…и когда онколог развёл руками... и хлестнула чёрная полоса
по судьбе… и дымными облаками занесло больничные корпуса –
в жуткий миг, когда умерла надежда, и пахнуло ужасом и концом,
этот мир остался таким, как прежде! – Так хотелось плюнуть ему в лицо!

…и меня шатало – от слёз и водки. Сигаретный пепел летел в глаза.
Пьяный двор качался разбитой лодкой.
– Мама, сколько нужно тебе сказать!
Сохранить тебя – до последней пяди!
…а потом… моя неживая тень наступала на ноги тем, кто сзади –
в похоронный хмурый осенний день.

Только боль – по горло, тоска – по пояс,
да в пустынном небе – никчёмный свет.
Так чего-то ждёшь, опоздав на поезд,
и ненужный держишь в руке билет…
……………………………………………………………
…и опять рождается по привычке
новый март, готовый пуститься вскачь.
Акварельно, ветрено и синично!
Несомненно, время – хороший врач.

Но со мной – мои «болевые точки». И как нерв искрящий – моя звезда,
невзначай застрявшая в междустрочье. И «кривая» вывезла не туда.
И до боли ясно – не быть Поэтом (что ни слово – рублено топором)…
– Только, мама… где же твои заветы?
Где-то там – у вечности под ребром?

Ты прости, во мне тебя слишком мало, я хочу не сбыться, а просто – быть.
Не смогу я жить по твоим лекалам, не сверну с дороги своей судьбы.
Я – чужой Вселенной слепой осколок, потерявший веру в благую весть.
Если Бог безмолвствует, как онколог, как-то глупо спрашивать: «Шансы есть?»…


Постновогоднее

Зимний город – осколок чужого наследства –
прижигает лицо, как пчелиный укус,
и хрустит на зубах карамелькой из детства. –
Хорошо… – на не слишком взыскательный вкус.

Хорошо... – потому что рукой – до Парижа.
(Над Монмартром – луна. И вино – дотемна).
Кто сказал, что далёкая Родина – ближе? –
«…был ли мальчик?» (ну, в смысле – была ли Страна?)

…отболеть-отгореть-улететь в «несознанку» –
всё нормально, все средства давно хороши.
Ты, как Маугли, прячущий волчью изнанку –
в камуфляже глухой человечьей души.

Да куда ж – от себя? Доживай иноверцем,
догорая костром на чужом берегу.
Продолжайся – ожогом на чьём-нибудь сердце,
беглой строчкой, пунктиром лыжни на снегу...

Белый город мятежные мысли хоронит.
И уже однозначно – тебе не родня –
пассажиры на гулком метельном перроне.
...............................................................

И… да здравствует Родина!..
Пусть… – без меня.


Город ты мой единственный

Чётное и нечётное – улицы арифметика.
– Не говори мне лишнего, ведь всё равно – не то! –
В красном трамвае с рожками – шумные безбилетники.
В зыбком морозном мареве – клетчатые пальто…

– Как не поверить в лучшее, если в кармане – семечки,
Город мой, отпечатанный в памяти навсегда –
старой ушанкой кроличьей, булочкой трёхкопеечной,
струнными переборами, искрами в проводах…

«Винный», «Пивной», «Закусочный», в меру обезображенный
пряным закатным соусом; кухонный шут и враль…
– Город ты мой единственный, памятью приукрашенный,
был ты таким «безбашенным» –
выл в голове февраль…

Хватит. Откуролесили. Впору бы образумиться…
Время упругим яблоком катится в никуда.
…но, за подкладкой Города, в тесном кармане улицы
прячется сумасбродная – только моя – звезда…

..........................................................................

Капли летят за шиворот. Ветром лицо исколото.
Жёлтый фонарь качается. Мокрая тень дрожит…
– Город ты мой единственный,
ну, извини – какого ты
лешего бестолкового – стал мне таким чужим?

Что остаётся? – Вымокшей тенью бродить по улицам,
жадно курить и сплёвывать в чёрные пасти луж.
Город ты мой простуженный, что же ты так нахмурился?
Сколько в тебе утоплено эдаких «мёртвых» душ?


"Незачёт"

…в этот двор вернуться – в свое начало. Во дворе – пернатая чехарда.
Мой бумажный кораблик приплыл к причалу; на борту написано «НЕ БЕДА».
Ерунда написана – не «ПОБЕДА». Поделом мне, в общем-то, поделом!
…а кому-то мама кричит: «Обедать!» – Всё такой же двор. И такой же дом –

неизменно-жёлтый, пятиэтажный. Из окна открытого – чей-то взгляд…
это мой ровесник – такой вчерашний и бесстрашный как… тридцать лет назад.
У моих ровесников всё достойно. Наступает срок собирать плоды…
От чего ж не завидно и не больно? – Совершенно искренне – «до звезды»!

И в пустых карманах ветрам не тесно, но судьба-зануда опять ворчит –
говорит, такие, как я – не к месту. Посылает к чёрту на куличи.
Говорит, что каши со мной не сваришь, что и бесу не надо такой родни! –
Я, как волк тамбовский – плохой товарищ. Тут и спорить не о чем. Извини. –

И слова в висках – как удары гонга. И опять за пазухой – ни шиша.
И помятым шариком для пинг-понга под подошвой жизни хрустит душа.
И опять до ужаса неохота колошматить рифмами наугад
ветряные мельницы Дон Кихота – те, что машут крыльями и… летят…

И от этого вряд ли найдётся средство. Не по всякой шкуре судьбы клеймо.
…хорошо сидеть на скамейке детства, где такое вкусное «Эскимо»,
всё, что всуе сказано, забывая. Да и то, что было, теперь не в счёт.
Вот и всё. Бывает же так… бывает.
«Незачёт» по жизни мне… Не-за-чёт.


"Это русская сторонка"

«Это русская сторонка». Летний зной в затоне тонет.
Спит соломенное солнце, зарываясь в облака.
Голосит петух поддатый: «Распрягхайте, хлопцы, кОней!» –
Метит в «яблочко» – навылет (чтоб уже наверняка)!

Хоть полшара – десантируй, здесь любому хватит места.
За бескрайним Енисеем всякий – Будда (в меру сил). –
Медитируют в Сибири дети светлой Поднебесной…
«Рэнь-шэн бу-кэ хвань-дэ-хвань-ши» – как Конфуций говорил. –

Прав он был. Да кто бы спорил? – Всё бесценно. Время тленно.
Над чубатыми борами – желторотая заря.
Машут лапами берёзы. Вечер будет офигенным…
– Разбавляй речной прохладой жгучий спирт из «пузыря»!..

Ветеран двадцатилетний. Он послал меня в… европу!
Он сказал, что я с акцентом говорю!.. Достал баян… –
понеслись гнедые звуки по околице галопом. –
Это русское… застолье… –

«Это Родина моя.
Это русская сторонка». –

Здесь тебя не ранят в спину.
Ночи лунные полынны. Тонкокожи тополя.
И… почти невыносимо… бьётся жаром за грудиной:
«Это русские картины…
это русская земля…»


--------------------------------------

1 "Нужно прожить жизнь так, чтобы ни о чем не сожалеть".
Конфуций.


Дорожное

…а за окном – берёзово. Шпалы – чересполосицей.
Небо играет красками щедро и нараспев.
Сумерки гонят с пастбища рыжее стадо осени.
Даль убегает в прошлое, выдохнуть не успев.

Только прикосновение, только намек – не более…
Тянется-канителится времени волокно,
зыбится послесловием чеховской меланхолии…
Желтый зрачок прожектора высветил полотно.

Беглый этюд – плацкартное: рыжий трехлетка с яблоком.
Ложка по подстаканнику бряцает бубенцом.
На незнакомой станции суетно, как на ярмарке.
Пахнет капустой квашеной, бочечным огурцом.

Можно дышать, как дышится… или парить, как движется.
Можно сказать, как выдохнуть – шелестом-ветерком.
Только вот слово «Родина», в общем-то, слишком книжное…
лучше бы – полушепотом, тающим сквозняком.

Бродят слова ненужные (вроде письма с оказией) –
то ли уже на подступе, то ли еще в пути …

– Вяленым рыбным Севером, спелой арбузной Азией,
мокрым хохлатым Питером
встреть меня, приюти...
и посмотри доверчиво… и обними по-дружески…
пусть себе паутинится медленной речи вязь.
Будь ты слегка подвыпившей, луковой и простуженной…
Знаешь, и пуповинная недолговечна связь.

Вижу – на шею времени кольца легли годичные.
Вижу как из дорожного старого рюкзака
волком глядит предательство паспорта заграничного
с ужасом обреченности вечного чужака.


Без слов

Говорят, в Отечестве нет пророка,
да и кто б узнал его, если – есть?
Но зато опять на хвосте сорока
притащила сдуру худую весть.

…а в чужое сердце влетишь с разгона,
так тебя проводят – «на посошок»
полной чаркой спелого самогона.
Сумасбродно, ветрено… – хорошо!

…а потом – привычный рассол на завтрак.
Хоть полвека пей, всё равно – тоска.
Ты чужой здесь и… не сегодня-завтра
упорхнёшь, как ласточка с облучка.

… но пока… молчи! На душе бездонно.
Всё, что важно, сказано и без слов.
Просто Бог, шутя, раскидал по склонам
золотые луковки куполов.

Просто остро пахнут лещом и тиной
на равнинах волжские рукава.
И тебя пронзает гусиным клином
ножевая русская синева.


Провинциальное

…и неважно, где он и как зовётся –
городок с часовенкой под ребром.
Ночью время черпаешь из колодца,
до утра гремишь жестяным ведром.

И душа наполняется зыбкой грустью.
Всё застыло будто бы на века
в закоулках этого захолустья.
На цепи по-волчьи скулит тоска.

…колосится утро над бездорожьем.
На лугах – ершистая трын-трава.
Вот бы враз оторваться, сдирая кожу! –
Отболев, отникнуть, но – черта с два! –
Как ни бейся – хлёсткая пуповина
неизменно тянет тебя назад.

…у хозяйки – брага (к сороковинам).
На столе – портрет (утонувший брат).
На цветастом блюдце – свечной огарок.
Кислый квас – во фляге. В печи – блины.
На плакате выцветшем – Че Гевара,
и ковёр с оленями – в полстены.

Даже то, к чему ты едва причастен,
прикипает к памяти навсегда.
В сенокос – царапины на запястьях,
да жара без продыху – ерунда.
От того, что было сплошной рутиной –
горячо и больно, по телу – дрожь…

тишина колышется паутиной –
даже выдохнуть страшно,
а вдруг порвёшь?


Незнакомая Родина

Два вопроса: «Что делать?» и «Кто виноват?»,
как седые просёлки , навеки схлестнулись.
В Ярославле над Волгой ярится закат.
Тлеет Тула витринами пряничных улиц.

А в вагоне – туман опрометчивых слов.
Да и сам ты доверчив, наивен и жалок,
обнаживший всю душу до самых основ,
точно Питер – изнанку своих коммуналок.

…за спиною – перрон. Переступишь порог –
и на пир с «корабля», но расходятся гости.
…а рассвет с огоньком, и с горчинкой дымок,
и дрова – на дворе, и трава – на погосте.

Оживает душа, обращённая в слух.
Акварельные зори свежи и прозрачны,
но умолк предпоследний нетрезвый петух,
оцарапав околицу хрипом наждачным.

Вот бы взять да попробовать жить-не тужить,
чтоб душа – нараспашку!.. Похмельно-непьющий,
понимаешь, что… – к лешему вся эта жизнь! –
Что за чушь, что дорогу осилит идущий?

Кто соврал, что идущему ноша легка? –
Добрести бы до дома неровной походкой…
(Как известно, Россия – в глазах чужака –
пресловутый медведь, балалайка и водка).

Незнакомая Родина… Всё занесло –
заметелило пеплом неверного слова.
…а в плацкартном вагоне тепло и светло.
И подросток-«ботаник» читает Толстого…


Крепкий орех

…только мама и ты. И весна на дворе.
Воздух детства, звенящий, как спелый арбуз.
Слово «Родина» – крепкое, точно орех –
не распробуешь с первого раза на вкус.

…середина пути. И дождём осаждён
серый город, дрейфующий в талой воде.
Так бывает: годишься не там, где рождён…
а бывает… и вовсе не годен нигде.

…и трясёшься в вагоне – судьбе ли назло? –
Вот и дерево кроной глядит на восток. –
Так подбитая птица встаёт на крыло,
безнадёжно ловя восходящий поток.

…а тебе говорят: «Так ведь это – твой дом!» –
ножевые слова – как удары серпа.
Слово – крепкий орех, да вот только потом…
от него остаётся одна скорлупа.

…и царапаешь душу в густой трын-траве.
Но с тобой пуповиной земли сплетены –
вместо матери – крест, вместо Родины – две
совершенно чужих бесприютных страны…