Нина Пьянкова


Шел Сильверстайн. Свободная женщина

Вольный перевод

Она другим свободным женщинам сродни.
В защите или помощи всё меньше нуждаются они.
Ища себе цветок нежнейший, её вы обходите стороной,
Она одна из тех свободных женщин.

Нашла себе работу на литейном, ей близок металлический мотив,
В автобусе не села на сиденье, парнишке место уступив.
На улице прохожего мужчину щипнула за упругий зад,
Была удивлена, что без причины он копов подозвал наряд;
Решив забыться от скандала, купила водку в баре за углом,
А после залепила в глаз амбалу, что дал ей закурить, и поделом.
Когда он ей в ответ пинка отвесил, да так, что искры хлынули из глаз,
Не плакала, хоть жалко было чресел, не выставлять же чувства напоказ.

Она одна из тех свободных женщин, её сигарный окружает дым,
И пива она выпила не меньше, чем сильный пол, что ею так любим.
Секунд за тридцать, или даже меньше заменит между делом колесо.
Она одна из тех свободных женщин.
 
А дома ждёт знакомая картина: у мужа, как обычно, депресняк,
Обед не приготовлен, в чём причина, и в доме непролазный кавардак.
Ответил он, что от детей свихнётся, и нужен новый фирменный прикид,
И, наконец, ему давно неймётся потанцевать. Его замучил быт.  

Она присела, закурила трубку, припомнив жизнь далёкую, как сон:
В шелках и ожерельях образ хрупкий, - девицам думать было моветон.
Сейчас же надо выкосить лужайки, счет оплатить в кратчайший срок
И Господа молить, как попрошайке, чтоб откосить от армии помог.

В постели лёжа, дилдо нацепила , потуже затянув ремни,
Но он промямлил, что иссякли силы, что голова … критические дни.
Вздохнула, затаив обиду, - а завтра новый день, как чистый лист;
А муж уснул, ублюдок, шовинист.



LIBERATED LADY 1999


She's a liberated lady and she's lookin' out for herself.
    And she don't need your protection, and she does not want your help.
    And if you're lookin' for some pretty flower, you better go look somewhere else,
    'Cause I warn you, she's a liberated lady.

      She got off work at the foundry... she was feelin' kind of beat.
      On the bus she had to stand and let some fellah have her seat.
      And she pinched the ass of a guy who passed her
      Walkin' down the street.
      When he called a cop, she didn't quite understand
      So she stopped off on the corner for her usual shot of rye
      When some guy lit her cigarette, she punched him in the eye.
      Then he kicked her in the balls, it was enough to make her cry,
      But she stood there and she took it like a man.

    She's a liberated lady, and she smokes them big cigars.
    You're gonna find her drinkin' boilermakers at the corner bar.
    And in thirty seconds flat, she'll change a flat tire on your car.
    Look out -- she's a liberated lady.

      She come home to find her darlin' husband cryin' in distress
      She said, "Why ain't supper ready and why is this house a mess".
      He said, "The kids have drove me crazy, and I need a brand new dress.
      And how come you don't take me dancin'?"

      She sat down to smoke her pipe, and she thought back to the time
      When she was satin, silk and lace with nothin' on her mind.
      But now she's gotta mow the lawn and pay the bills on time
      And pray to Ms. God, she don't get drafted.

      They got into bed that evening, and she strapped her dildo on
      She climbed on top of him and said, "Ok, let's get it on".
      He said, "You know I've got my period and my headache isn't gone ".
      And he fell asleep -- the chauvinistic bastard. .


Шел Сильверстайн. Туманный небосклон

Луна, красотка юная, сияет свысока,
А облак, древний великан, влюблён издалека,
Влюблён издалека.
Едва лишь улыбнётся ему Луна, он рад
И песней отзовётся, как грозовой раскат;
Малышка, слышишь в небе рокочущий раскат.
Да и любовь, по-моему, туманный небосклон,
Удача светит облаку, как мне, когда влюблён.

Луна однажды ночью не выйдет, зов услышав,
Горючими слезами прольётся дождь по крыше.
Малышка, слышишь, дождик слезами льёт по крыше.
Да и любовь, по-моему, туманный небосклон,
Удача светит облаку, как мне, когда влюблён.

Когда он разглядит её в предутреннем рассвете,
Пошлёт воздушный поцелуй, как шелестящий ветер,
Ты слышишь, мёда аромат навеял ветер.
Да и любовь, по-моему, туманный небосклон,
Удача светит облаку, как мне, когда влюблён,
Как мне, когда влюблён.


Cloudy Sky

The Moon she is a pretty girl who lives up in the stars
And that old cloud he's a great old man who loves her from afar
He loves her from afar
When Lady Moon smiles down on him ol' Cloud is all a-wonder
So he starts to sing to her and that's what makes the thunder
Can't ya listen baby that's what makes the thunder
Love is just a cloudy sky as far as I can see
And that ol' cloud up in the sky he got much chance in love as me

And some dry nights she won't come out when she hears him callin' 
The tears come streamin' on down his cheeks and that's the rain a fallin' 
Don't ya feel it baby hat's the rain a fallin'
Love is just a cloudy sky as far as I can see
And that ol' cloud up in the sky's got as much a chance in love as me

And when the night starts to gettin' light and he can see her goin'
He throws a kiss across the sky and that's the wind a blowin',
Can't ya feel it honey that's the wind a blowin'
Oh love is just a cloudy sky as far as I can see
And that ol' cloud up in the sky he's got as much a chance as me
He got as much a chance as me 

Shel Silverstein


Когда я стану престарелой дамой

Когда я стану престарелой дамой,
Я с каждым поживу из трёх детей.
Я сделаю их жизнь счастливой самой.
Верну им радость тех далёких дней,
Когда была молоденькой я мамой
Трёх симпатичных озорных детей.

Я стены разукрашу красным, белым,
А сверху синей краской - две руки.
И на диване буду прыгать смело,
Немытые напялив башмаки.
Весь сок я выпью, а потом коробку
Пустую зашвырну пинком под стол.
Косметику у дочери взяв робко,
Припудрю невзначай ковёр и пол.
(Когда я стану престарелой дамой,
Я с каждым буду жить из трёх детей).

Когда они звонить по телефону
Уйдут, забыв на время про меня,
Рассыплю сахара пакет огромный,
Чтоб липнуть в доме ко всему полдня.
Когда они, заламывая пальцы,
С укором покачают головой.
Я под кровать, укрывшись одеяльцем,
Залягу, как медведь в сугроб зимой.
(Когда я стану престарелой дамой,
Я с каждым буду жить из трёх детей).

Когда настанет время для обеда,
Меня к столу, конечно, пригласят.
Я рот зажму и одержу победу:
Не буду есть ни мясо, ни салат.
В борьбе неравной опрокину чашку,
Пролью на стол рекою молоко.
Рассердятся они, - а я, бедняжка,
Обидевшись, дам дёру далеко.
(Когда я стану престарелой дамой,
Я с каждым буду жить из трёх детей).

Я сяду с пультом прямо у экрана,
С канала буду щёлкать на канал.
Скошу глаза на кончик носа, - странно:
Всё видится как из кривых зеркал.
Сниму носки и в цель швырну их точно,
Куда? - Не знаю, мне искать их лень; 
Кораблики пускать в канаве сточной
Не надоест мне каждый божий день.
(Когда я стану престарелой дамой,
Я с каждым буду жить из трёх детей).

А поздно ночью, на кровати лёжа,
Вздыхая и тихонечко сопя,
Я прошепчу:"Спасибо тебе, Боже".
Усну, закрыв глаза и всех любя.
А у детей, склонённых надо мною,
На лицах тень улыбки пробежит,
Шепнут они стихающей волною:
"Она прелестна, если крепко спит".


У. Б. Йейтс. Вслед за молчаньем долгим

Вслед за молчаньем долгим речь верна.
Былых возлюбленных в живых уж нет,
Под абажуром скрыт враждебный свет,
Враждебна ночь за шторой у окна; 
Опять мы об Искусстве речь ведём;
Дряхленье тел есть мудрость, между тем,
Мы в юности любили и совсем
Не знали о невежеством своём.


William Butler Yeats After Long Silence

Speech after long silence; it is right,
All other lovers being estranged or dead,
Unfriendly lamplight hid under its shade,
The curtains drawn upon unfriendly night,
That we descant and yet again descant
Upon the supreme theme of Art and Song:
Bodily decrepitude is wisdom; young
We loved each other and were ignorant.


Шел Сильверстайн. Мечты пирата

Иглы, булавки, прочная нить,
Сшейте мне парус - ветер ловить.
Сшейте мне парус крепкий, как шторм,
Плотник, мне гвозди неси с молотком.
Гвозди стальные неси с молотком,
Сделай корабль, чтобы плыть за китом.
Плыть за китом, бороздя океан,
Мне экипаж подбери, капитан.
Бравых матросов найди, капитан,
Много откроем неведомых стран.


Pirate Dreams - Poem by Shel Silverstein

Needles and pins, Needles and pins,
Sew me a sail to catch me the wind.
Sew me a sail strong as the gale,
Carpenter, bring out your hammers and nails.
Hammers and nails, hammers and nails,
Build me a boat to go chasing the whales.
Chasing the whales, sailing the blue
Find me a captain and sign me a crew.
Captain and crew, captain and crew,
Take me, oh take me to anywhere new.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству

            Сонет 1

Планете далеко до плена льдов,
И долго не прольётся лиры пенье, 
Как дальний гул летящих бурунов
На риф невидимый, когда теченье
С ветрами гонит корабли на брег;
Задолго до зловещего жужжанья 
С машинами исчезнет человек,
И воцарится на Земле молчанье.
Лишь на утёсе голом толсторог
Замрёт на фоне неба одиноко,
Глотая ветра чуждого поток,
Вперив на Вегу пристальное око,
Пружиня ноги, сделает прыжок
И канет в Бездну Хаоса глубоко.     
   
          Сонет II

Костям отбеленным был скудный счёт
У юной смерти; - выходил с утра
В путь Динозавр, ходячая гора, 
В росу жемчужную ронял помёт.
По волглой глине меж лесных щедрот
Шагал голодный, зная, что пора
Стеречь добычу так же, как вчера;
Довольный, засыпал, набив живот.
И точно в срок, желая длить свой род,
Клонила самка хвост тяжёлый вбок,
Вбирала семя; и, услышав плод
Живой во чреве, мастерила дом,
Гнездо для победителя ... не впрок:
Убиты эмбрионы ледником.

          Сонет III

Археоптерикс, мощный коготь твой
Полсотни миллионов лет вплетён
В омелу, или падубом пленён, 
Идёт боренье с эры меловой.
Баюкал юный океан парной
Дремавшего агента эмбрион,
Ты, с ним в первичный угодив бульон,
В жестокий сдвиг втянулся мировой.
Какую вспышку зодиак предрек,
Какая брешь в земном ядре сметёт
Акул, питонов, голубей навек?
Кровь тёплую какой остудит лёд?
И что за участь, вползшего на брег
Вчера из ила, человека ждёт?

          Сонет IV

Земля, что на погибель рождена,
Будь летописцем я, духовником,
Какие тайны скрыла б ты о том,
Как Человек, в благие времена
В зените солнцем воссияв сполна
На краткий час на небе голубом,
Как солнце, в море догорел потом,
Где плещется забвения волна.
Ты в сонме лет не ведаешь того:
Что барс, тритон не входят в общий круг;
Смех уникальный, плача шутовство,
Искусство, совесть и моторов звук -
Ты слышала, как сердца одного
Животного неутомимый стук.

        сонет V

Исчезнет Человек, - лишь клан богов,
Воздев щиты над мощными телами,
Продолжит путь, - златистыми кудрями
Венчая безмятежность детских лбов.
Округлый череп Человека вновь
На пляж песчаный вынесет волнами;
Мозг Человека описать словами 
Какому языку достанет слов? 
Он слышал пенье раковин морских,
Он постигал небесные светила;
Жилец, в чертоге ставший на постой,
Он сам предрек в учениях своих:
Стать суждено, войн проходя горнила,
Зубастой тыквой голове пустой.

          Сонет VI 

Ты видишь, золотых козлят манит
Капелла за собой на небосклон?
Строители великих пирамид,
Лишь ночь обступит их со всех сторон, 
Забросив инструмент, стекались вниз,
Где были скудный ужин и ночлег;
За Козочкой, Звездой лиловой, ввысь
Три яркие звезды стремили бег.
Минул царей Египта тлен веков,
Всё те же звёзды стерегут их сон,
Глаза раскосые не зрят врагов,
Спит каждый царь, бальзамом умащён.
Смерть победить - был замысел таков:
Он ими в жизнь ... почти что воплощён.

         Сонет VII 

Он слышал кашель тигра в час ночной,
У двери хищник волю дал когтям,
А он внимал крадущимся шагам
В плетёной хижине, где за стеной
Вздох листьев пальмы слился с тишиной.
Предстали наконец его глазам
Кентавр и Южный Крест, - по их следам
Шло солнце, дальний свет неся дневной.
Когда ушли Кентавр и Южный Крест,
А ночь и зверь исчезли за холмом,
Несъеденный дремал, храня покой,
Раскинув руки, чуя жизнь окрест,
Блаженно он вдыхал всем существом
Тропического дня рассвет скупой.

             VIII

Мияносита, треснув пополам,
Сползла в долину; страхом пригвождён,
В бамбуковом лесу увидел он:
С холма низверглись недра в ритм толчкам,
Скользила кухня, превращаясь в хлам,
Был котелок с простой едой сметён
В мертвящий круг; - циничен, развращён
Разверзся хаос; - ярость, по пятам
За ним ступая, страх сжигала в нём.
Заходит солнце, снулый дождь кропит
Руины городка за пядью пядь;
Дни остужают пепел; он опять,
Презрев напасть, бумажный строит дом,
На крыше ирис пурпурный растит.


Этот сонет описывает Великое землетрясение 
Канто 1 сентября 1923 года, погибло 142000 человек.
Мияносита - небольшой курортный городок с горячими источниками.

          Сонет IX

Он был разбужен; - в небе яркий свет
И стон земли рождали ужас в нём;
Вулкан с едва курящимся жерлом
На огненной горе спал много лет;
Всё изменилось; - он бежал, а вслед
Смолистым озером в дыму сплошном
Горячий камнепад катил на дом,
Безногий дом не мог бежать от бед.
Рыдал ли он? Под бременем невзгод
Главой поник и скрючился в дугу?
Погиб ли Род Людской под толщей вод?
Голодным сгинул, околел в снегу?
Он к ночи город выстроил другой,
Котёл кипящий, на лесном лугу.


Извержение вулкана Токатидакэ в Японии в 1926 
году привело к резкому таянию снега на вулкане, 
что вызвало селевой поток. Погибло 144 человека.
          
          Сонет Х

Прорвав плотину, дамбу снёс поток:
Потоплен скот, с полей смыт чернозём,
Дома без крыш, бескрайний бурелом,
Земная твердь уходит из-под ног.
Упал ли Человек и тем обрёк
Себя на смерть, - не сломленный трудом,
Он бремени, сковавшего ярмом
Весомей плоти, вынести не смог?
Не тут-то было, лишь угас закат,
Он со своим единственным веслом
Был там, где над водой виднелся сад …
Торчала крыша, зыбился бурьян …
Он выплыл, с перекошенным лицом
И с полными карманами семян.

          Сонет XI

Милее был ущерб, чем счастье трат,
Милее голод, нежели еда;
Ценней, чем в венах, - кровь, что пролита;
Ценней пшеничных нив и тучных стад,
И крепкой кровли был пожара смрад
И гибель божьих тварей, и нужда
Его постигшей старости, - тогда
Сосед по-дружески помочь был рад.
В тот миг доселе отстранённый взор
С участьем на него был обращён,
Ослабевал презрения накал;
Приветливые лица видел он
В счастливых грёзах тьме наперекор;
Продрал он глотку, сел и зарыдал.

          Сонет XII 

На пажить фермер через луг идёт
Доить коров с блистающим ведром,
Навстречу муравей бежит бегом
Доить на розе тлей; - не сбавив ход,
Они под гнётом собственных забот
Проходят, не здороваясь, молчком,
Ни словом не обмолвившись о том:
Ждёт урожай их или недород.
Прутами гонят в хлев свои стада
Два пастуха в преддверье холодов;
Молчат опять при встрече; - никогда
Не перекинуться им парой слов.
Ночь ... снег летит как мелкая слюда,
На крыши их причудливых домов.

          Сонет XIII 

Он в стылом доме смотрит по ночам
На звёзды, постелив на шар матрас;
С колец Сатурна не спускает глаз, 
С полос Юпитера; и по следам
Лун марсианских путь проходит сам,
Пока звезды последней не погас 
Свет в окуляре, - приглушённый глас
Земли звучит, как хаотичный гам.
Ночь в сердце пустоты несёт покой,
Пасётся агнец средь высоких трав;
К Земле идущий свет чреват бедой,
И Человек, неизумлённым став,
С зарёй идёт пахать, - бранясь в ответ
На неотступный зов иных планет.

        Сонет XIV

Ни злого неба золотистый клык,
Ни круговерть Эоловых ветров, 
Ни марь тумана, пагуба судов,
Ни хляби, ни язык огня, ни сдвиг
Земной коры - не отняли на миг
Его сердцебиенье; - он готов
Идти навстречу буйству катастроф
И прахом становиться не привык.
Пусть в толще вод тонули города,
Он с гордым клювом восставал всегда,
Как феникс в оперенье из огня,
Парил, с небес стервятника гоня ....
Но Человек был уязвим, когда
Собрата взгляд мрачнел день ото дня.

        Сонет XV

Стремителен Альдебарана ход,
Востока страж, взойдя на высоту, 
Тропу торит сквозь неба тесноту,
Плеяды к западным холмам ведёт.
Всё глубже разверзая небосвод,
Ум человека входит в пустоту,
Пытливым оком зрит её черту,
Поняв, что ввергнут он в коловорот.
Адама раса, вспять не отступай, - 
В кипящем тигле солнца смерти нет,
Ни вихрь космический, ни бездны край
По имени Ничто – несть корень бед.
Ты, с места не сходя, найдёшь покой,
Убитый в ссоре братскою рукой.

         Сонет XVI

У Человека гибельный удел:
Он вредоносной клеткой наделён,
Здоровым сердцем вскармливает он
Бедлам, что им всецело завладел, 
Издревле наводнив его предел,
Чтоб истинному в нём чинить урон.
В телеге тряской Разум обречён
Терпеть проворной Мании обстрел. 
Сумей в шкафу упрятать он скелет,
Исконного злонравия печать,          
Плебейской Алчности - ответить "нет",
Отсечь измену в юные года,
Позволив телу кровью истекать,
Царём бы умер, или жил всегда.

         Сонет XVII

Алмазом только может быть граним
Алмаз, что в Человеке воплощён;
Но был расколот вероломством он -
И сердцем обнажившимся своим,
Доселе жёстким, стал вдруг уязвим: 
Тюрбанной брошью стал он с тех времён,
В ажурный веер - каплями вкраплён,
Без грубой корки рост утрачен им.
Колёс небесных обод остриём
Рассечь мятежного ума не смог,
Себя, текущей в венах кислотой,
Эгоистичный Человек не сжёг;
Скользит латунным по руке кольцом
На тёмный перст своей Судьбы пустой.

           Сонет XVIII

О нём, лежащем здесь, скорбит прибой,
На берег плещет, не смиряя бег;
Был срублен разновидный человек,
Ещё не цветший отпрыск молодой.
На смену ропоту пришёл покой,
Блеск непомерной гордости поблек,
Дожди колонну ржавую навек
Смели, как ствол осиновый гнилой.
Отважный Человек, ты чьим броском
Повержен был, - чьи заступ и рычаг
Без ведома небес свершили так,
Что ветер прах развеял твой кругом?
И чей корабль сразил тебя огнём?
Молчи, разъятый рот, - ответ знаком.


Роберт Сервис. Чудеса

Из сборника «Carols of an Old Codger» (1954

Включая свет, я каждый раз
Не устаю дивиться Чуду;
Прозрев мгновенно, я тотчас
Тьму прогоняю отовсюду.
Я слеп всего лишь миг; потом,
Ликуя, жизнь бурлит ключом.

Под чёрным пологом небес
Сгущают веки тьму двукратно.
Сон – восхитительный процесс,
Но пробуждение приятно!
Мерцающий рассветный блик -
Предвестник Чуда в этот миг.

В безумные моменты те
Я, как ребёнок, в изумленье
Всем сердцем предаюсь мечте,
Не подвергая мир сомненью.
Я радуюсь простым вещам,
Как небывалым чудесам.

Во всём умею замечать
Я магию миропорядка.
Зря тщимся Истину познать,
Она - Реальности загадка …
С лирическим восторгом буду
Я Жизнь провозглашать как Чудо!

Miracles

Each time that I switch on the light
A Miracle it seems to me
That I should rediscover sight
And banish dark so utterly.
One moment I am bleakly blind,
The next--exultant life I find.

Below the sable of the sky
My eyelids double darkness make.
Sleep is divine, yet oh how I
Am glad with wonder to awake!
To welcome, glimmery and wan
The mighty Miracle of Dawn.

For I've mad moments when I seem,
With all the marvel of a child,
To dwell within a world of dream,
To sober fact unreconciled.
Each simple act has struck me thus--
Incredibly miraculous.

When everything I see and do
So magical can seem to me,
How vain it is to seek the True,
The riddle of Reality . . .
So let me with joy lyrical
Proclaim all Life a Miracle!


Роберт Сервис. Испанские мужчины

Из сборника "Lyrics of a Low Brow" (1951)

В Испании ленивей всех
Мужчины из Севильи,
В искусстве ждал бы их успех,
Но им претят усилья.
Чтоб получить быстрей заказ,
Поторопить их нужно.
"Mañana", – скажут и на вас
Посмотрят равнодушно.

Закон сиесты свято чтят
Мужчины из Мадрида;
Из века в век блюдут обряд
Усердно, - не для вида.
Спросив их про заказ: "Когда?",
Дождётесь лишь ответа:
"Днём приходите, как всегда,
Не ранее обеда".

Пополнят коротышек рать
Мужчины-барселонцы,
На расстоянии принять
Легко их за японцев;
Всё схватывает на лету
Их искромётный разум.
Работу чуя за версту,
Кричат: "Исполним РАЗОМ».

mañana - (исп.) - завтра


Spanish Men

The Men of Seville are, they say,
The laziest of Spain.
Consummate artists in delay,
Allergical to strain;
For if you have a job for them,
And beg them to be spry,
They only look at you with phlegm:
" Mañana," they reply.

The Men of gay Madrid, I'm told,
Siesta's law revere;
The custom is so ages old,
And to tradition dear;
So if you want a job done soon,
And shyly ask them: "When?"
They say: "Come back this afternoon:
We'll hope to do it then."

The Men of Barcelona are
Such mostly little caps,
That when you see them from afar
They make you think of Japs;
Yet they can take life on the run,
Quite peppy, I'll allow,
For when there's something to be done,
They shout: "We'll do it NOW."

Robert William Service


Шел Сильверстайн. Точка зрения (вольный перевод)

В День благодарения обед
Вкус неблагодарности имеет,
У рождественского ланча цвет
Мертвенный, по мнению индеек.

И воскресный ланч ... не воскресит,
У пасхальной снеди привкус жуткий,
Если с точки зрения судить
Курицы, гусыни или утки.

Из тунца готовил я салат, 
Обожал омаров, ел котлеты
До тех пор, пока не бросил взгляд
На обед с позиции обеда.


Point Of View

Thanksgiving dinner's sad and thankless
Christmas dinner's dark and blue
When you stop and try to see it
From the turkey's point of view.

Sunday dinner isn't sunny
Easter feasts are just bad luck
When you see it from the viewpoint
Of a chicken or a duck.

Oh how I once loved tuna salad
Pork and lobsters, lamb chops too
'Til I stopped and looked at dinner
From the dinner's point of view.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет XVIII

               Сонет XVIII

О нём, лежащем здесь, скорбит прибой,
На берег плещет, не смиряя бег;
Был срублен разновидный человек,
Ещё не цветший отпрыск молодой.
На смену ропоту пришёл покой,
Блеск непомерной гордости поблек,
Дожди колонну ржавую навек
Смели, как ствол осиновый гнилой.
Отважный Человек, ты чьим броском
Повержен был, - чьи заступ и рычаг
Без ведома небес свершили так,
Что ветер прах развеял твой кругом?
И чей корабль сразил тебя огнём?
Молчи, разъятый рот, - ответ знаком.



            XVIII

Here lies, and none to mourn him but the sea,
That falls incessant on the empty shore,
Most various man, cut down to spring no more;
Before his prime, even in his infancy
Cut down, and all the clamor that was he,
Silenced; and all the riveted pride he wore,
A rusted iron column whose tall core
The rains have tunneled like an aspen tree.
Man, doughty Man, what power has brought you low,
That heaven itself in arms could not persuade
To lay aside the lever and the spade
And be as dust among the dusts that blow?
Whence, whence the broadside? Whose the heavy blow?
Strive not to speak, poor scattered mouth; I know.


Роберт Сервис. Воображение

Из сборника "Rhymes for My Rags" (1956)

Я древний мраморный брусок
Нашёл в пустынном месте,
Представил, почему он мог
Лежать в безлюдном месте:
Где ящерки снуют гурьбой,
Там был дворец когда-то,
Струился мускусный покой
В его палаты.

Где гриф, паря, крыло простёр,
Там рядом с минаретом
Роскошный высился шатёр,
Залитый ярким светом,
Среди фонтанов царский трон
Алел в тени алькова, -
Лишь помнит камень тех времён
Царя былого.

Обломок камня стал ключом,
Питающим виденье
В воображении хмельном:
Дворец как звёзд свеченье,
Вверху, этаж за этажом,
Садов висячих кроны ...
Мне грезилось: я был Царём
В дни Вавилона.



Imagination

A gaunt and hoary slab of stone
I found in desert place,
And wondered why it lay alone
In that abandoned place.
Said I: 'Maybe a Palace stood
Where now the lizards crawl,
With courts of musky quietude
And turrets tall.

Maybe where low the vultures wing
 'Mid mosque and minaret,
The proud pavilion of a King
Was luminously set.
'Mid fairy fountains, alcoves dim,
Upon a garnet throne
He ruled,--and now all trace of him
Is just this stone.

Ah well, I've done with wandering,
But from a blousy bar
I see with drunk imagining
A Palace like a star.
I build it up from one grey stone
With gardens hanging high,
And dream . . . Long, long ere Babylon
It's King was I.


Роберт Сервис. Испанки

Из сборника "Lyrics of a Low Brow" (1951)


Испанкам брюки не идут,
Всё из-за бёдер их огромных.
В нас пышной грудью не вдохнут
Они желаний исступлённых.
А их коленок толстых вид
Наш пыл в два счёта охладит.

Их чернь волос, лучистость глаз,
Улыбки блеск жемчужно-белой
Прекрасны, но смущают нас
Они красою пышнотелой.
Милей мне гибкие худышки,
Чем сдобные сеньоры-пышки.

Но привлекает полнота
К ним кабальеро сухопарых,
Закон природы неспроста
Контраст соединяет в парах.
Немного женщин есть на свете
Любимых, как сеньоры эти.

Разнятся вкусы: каждый дон
Об аппетитной грезит донье,
Я - тонкой талией пленён
И грудью, что вмещу в ладонь я.
Отдал бы всё я до гроша
За ту, что в брюках хороша.


Spanish Women

The Spanish women don't wear slacks
Because their hips are too enormous.
'Tis true each bulbous bosom lacks
No inspiration that should warm us;

But how our ardor seems to freeze
When we behold their bulgy knees!

Their starry eyes and dusky hair,
Their dazzling teeth in smile so gracious,
I love, but oh I wish they were
Not so confoundedly curvacious.
I'm sure I would prefer them willowy,
Instead of obviously pillowy.

It may be that they're plump because
The caballeros like them that way;
Since men are lean and Nature's laws
Of contrast sway them to the fat way:
For few their dames as much adore, as
The se;ors love their sleek se;oras.

Well, each according to his taste.
The dons prefer their women lardy,
But me, I likes a tiny waist,
And breast that fits a hand that's hardy:
In short, my bottom money backs
The baby who looks well in slacks.

Robert William Service


Роберт Сервис. Заблудившийся

Из сборника «Ballads of a Cheechako» (1909)

«Небо черно, а земля бела, -
(Ветер, снег, и метёт метель!)
Бога моли, отец, чтоб была
Ночью у сына тёплой постель».

«Мать, кручиниться нет причин;
Над Арктикой светит луна,
Жив и здоров, в хижине сын, -
Спи, скоро утро, а ты без сна».

«Мгла наползает внезапно; странно, ну и дела!
Куда меня чёрт занёс? Глухая могильная тьма.
Я думал, рядом наш лагерь, к нему тропинка вела, –
Нет ничего! Лишь долина - сумрачна и нема;
Сизый, густой, как перья, падает снег, - не пройти;
Злобная ночь глумится, - видно, я сбился с пути;
Мороз, похоже, за сорок, - пронзает острей ножа;
И стужа меня пробирает до самых костей.
Беснуется лютый ветер, вздымая снег и кружа;
Он, с вопля на стон срываясь, становится чуть слабей.
Его ледяные лапы хватают меня, слепят
И треплют, и бьют. О Боже! Не ночь, а кромешный ад.

Отдых закончится смертью у завирухи в плену, -
Смерть обмануть стараясь, себе говорю: иди.
Господи! если прорвусь я и до утра дотяну,
Вспомню молитвы, что слушал у матери на груди.
Как видно, хожу по кругу, а лагерь - рукой подать.
Чей же я слышал голос? И видел ли свет?
Неужто мне показалось? На помощь придётся звать;
Хрипя и глотая ветер, сдаваться резона нет!

Друзья, меня ожидая, все у костра собрались.
Ещё до рассвета каждый на выручку мне пойдёт.
Что же они увидят, найти им меня доведись, –
Белую руку в сугробе, твёрдую, будто лёд.
Знаю, что их повергнет эта картина в шок,
Застывшую маску трупа ..., - к чёрту, не будь дураком!
Ставь на последнюю карту, играй до конца, игрок;
Бейся без всяких яких. Не трусь, иди напролом.

Я с этой напастью справлюсь; я до утра простою;
Согнуть меня не удастся метели в бараний рог.
Я буду ползти на карачках, но останусь в строю.
Так сильно я жизнь люблю, что и представить не мог.
Лицо обморожено, знаю, - мёртвым рукам не помочь;
Едва волочу я ноги, силясь метель одолеть;
Меня убить захотели: чернее чёрного ночь,
Бритвой кромсающий ветер и снега тугая плеть.
Не спотыкайся, дурень, торить продолжая след!
Снег окаянный мешает, - он, словно золото, лёг
И чашу весов склонил; он похож на пушистый плед;
И мягкий он, как перина, он тёплый, как сена стог.
Мои проклятые ноги, устали они ступать;
Хирургу будет работа, поднять я их не могу;
Пускай отдохнут немного, - какая же благодать!
Зароюсь глубже от ветра и подремлю в снегу».

«Слышу, отец, кто-то кричит,
Он во мраке ночи один.
Но почему так сердце щемит?
Мне кажется, это наш сын".
"Мать, это раненой птицы стон,
В закрытой лагуне она; –
Нужен отдых и крепкий сон,
Спи, ты всю ночь без сна»

"Кто говорит про сон? Клянусь, что минуту назад
Кто-то меня за плечо тормошил ; бывает ли так?
Забавно, кажется, ноги кому-то принадлежат,
А вовсе не мне, с натугой даётся им каждый шаг.
Меня, как кеглю с помоста, ветер бросает вспять;
Шатаюсь, падаю и ползу, в сугробе тону по грудь.
Сумею ли, загнанный в угол, я его обыграть?
Нокаут готовит вьюга, стремясь оборвать мой путь.
Голод и боль ушли. Уютно в тепле дремать!
Прилягу лишь на минуту; какая нега в груди!
Ха! что со мной? - Клянусь, меня тормошили опять;
Кто-то шептал: «Мой мальчик, встань, до конца иди».
Надо бороться, - отдых смерть приближает мою;
Смерть, но что значит смерть? – спасенье от всех невзгод.
Жизнь меня не щадила, но стоя у тьмы на краю,
Я обязан бороться за всё, что жизнь воздаёт.

* * * * *

Кажется, вижу сон! Старая тропка к дому ведёт;
Свет мерцает в окошке; как узнаваем он!
Клевером пахнет воздух; за оградой пасётся скот.
С дойки идёт отец; на ужин зовёт колокольный звон.

* * * * *

Мама, твой мальчик плачет, - замёрз он в глухой ночи;
Впусти меня, умоляю, я буду хорошим теперь;
Мне плохо, прости, родная, - прошу тебя, не ворчи –
О как же нужна ты сыну .... Мама, открой мне дверь…»

«Было, отец, минуту назад
Лицо в окне! - Навсегда
Запомню я горестный взгляд;
Но исчезло оно без следа!»
«Мать, это ветер сметает снег
С веток клёна под нашим окном,
(Ветер рыдает, как человек!
Старые мы, долго живём), –
Утка ранена, стонет она, –
Спи, ты всю ночь без сна»



Lost - Poem by Robert William Service

"Black is the sky, but the land is white--
(O the wind, the snow and the storm!)--
Father, where is our boy to-night?
Pray to God he is safe and warm."

"Mother, mother, why should you fear?
Safe is he, and the Arctic moon
Over his cabin shines so clear--
Rest and sleep, 'twill be morning soon."

"It's getting dark awful sudden. Say, this is mighty queer!
Where in the world have I got to? It's still and black as a tomb.
I reckoned the camp was yonder, I figured the trail was here--
Nothing! Just draw and valley packed with quiet and gloom;
Snow that comes down like feathers, thick and gobby and gray;
Night that looks spiteful ugly--seems that I've lost my way.
"The cold's got an edge like a jackknife--it must be forty below;
Leastways that's what it seems like--it cuts so fierce to the bone.
The wind's getting real ferocious; it's heaving and whirling the snow;
It shrieks with a howl of fury, it dies away to a moan;
Its arms sweep round like a banshee's, swift and icily white,
And buffet and blind and beat me. Lord! it's a hell of a night.

"I'm all tangled up in a blizzard. There's only one thing to do--
Keep on moving and moving; it's death, it's death if I rest.
Oh, God! if I see the morning, if only I struggle through,
I'll say the prayers I've forgotten since I lay on my mother's breast.
I seem going round in a circle; maybe the camp is near.
Say! did somebody holler? Was it a light I saw?
Or was it only a notion? I'll shout, and maybe they'll hear--
No! the wind only drowns me--shout till my throat is raw.

"The boys are all round the camp-fire wondering when I'll be back.
They'll soon be starting to seek me; they'll scarcely wait for the light.
What will they find, I wonder, when they come to the end of my track--
A hand stuck out of a snowdrift, frozen and stiff and white.
That's what they'll strike, I reckon; that's how they'll find their pard,
A pie-faced corpse in a snowbank--curse you, don't be a fool!
Play the game to the finish; bet on your very last card;
Nerve yourself for the struggle. Oh, you coward, keep cool!

I'm going to lick this blizzard; I'm going to live the night.
It can't down me with its bluster--I'm not the kind to be beat.
On hands and knees will I buck it; with every breath will I fight;
It's life, it's life that I fight for--never it seemed so sweet.
I know that my face is frozen; my hands are numblike and dead;
But oh, my feet keep a-moving, heavy and hard and slow;
They're trying to kill me, kill me, the night that's black overhead,
The wind that cuts like a razor, the whipcord lash of the snow.
Keep a-moving, a-moving; don't, don't stumble, you fool!
Curse this snow that's a-piling a-purpose to block my way.
It's heavy as gold in the rocker, it's white and fleecy as wool;
It's soft as a bed of feathers, it's warm as a stack of hay.
Curse on my feet that slip so, my poor tired, stumbling feet;
I guess they're a job for the surgeon, they feel so queerlike to lift--
I'll rest them just for a moment--oh, but to rest is sweet!
The awful wind cannot get me, deep, deep down in the drift."

"Father, a bitter cry I heard,
Out of the night so dark and wild.
Why is my heart so strangely stirred?
'Twas like the voice of our erring child."
"Mother, mother, you only heard
A waterfowl in the locked lagoon--
Out of the night a wounded bird--
Rest and sleep, 'twill be morning soon."

Who is it talks of sleeping? I'll swear that somebody shook
Me hard by the arm for a moment, but how on earth could it be?
See how my feet are moving--awfully funny they look--
Moving as if they belonged to a someone that wasn't me.
The wind down the night's long alley bowls me down like a pin;
I stagger and fall and stagger, crawl arm-deep in the snow.
Beaten back to my corner, how can I hope to win?
And there is the blizzard waiting to give me the knockout blow.
Oh, I'm so warm and sleepy! No more hunger and pain.
Just to rest for a moment; was ever rest such a joy?
Ha! what was that? I'll swear it, somebody shook me again;
Somebody seemed to whisper: "Fight to the last, my boy."
Fight! That's right, I must struggle. I know that to rest means death;
Death, but then what does death mean? -- ease from a world of strife.
Life has been none too pleasant; yet with my failing breath
Still and still must I struggle, fight for the gift of life.

* * * * *

Seems that I must be dreaming! Here is the old home trail;
Yonder a light is gleaming; oh, I know it so well!
The air is scented with clover; the cattle wait by the rail;
Father is through with the milking; there goes the supper-bell.


* * * * *

Mother, your boy is crying, out in the night and cold;
Let me in and forgive me, I'll never be bad any more:
I'm, oh, so sick and so sorry: please, dear mother, don't scold--
It's just your boy, and he wants you. . . . Mother, open the door. . . .

"Father, father, I saw a face
Pressed just now to the window-pane!
Oh, it gazed for a moment's space,
Wild and wan, and was gone again!"
"Mother, mother, you saw the snow
Drifted down from the maple tree
(Oh, the wind that is sobbing so!
Weary and worn and old are we)--
Only the snow and a wounded loon--
Rest and sleep, 'twill be morning soon."


Чарльз Маккей. Сострадание

Когда ослаб я от невзгод,
Гордец, взглянув сурово,
Дал золото, но не сказал
В поддержку мне ни слова.
Преодолев напасти все,
Вернул ему я злато. 
И я его благословил
За щедрый дар богатый ….
Когда в нужде я прозябал,
Мне повстречался нищий,
Он день и ночь со мною был,
Делился скудной пищей.
За милосердие его
Чем отплатить сумею?
О! Сострадание для нас
Даров златых ценнее!


Sympathy :

I lay in sorrow, deep depressed…
My grief a proud man heard…
His looks were cold. He gave me gold.
But not a kindly word.
My sorrow passed – I paid him back.
The gold he gave me.
Then stood erect and spoke my thanks
And blesses his charity…
I lay in want, in grief and pain.
A poor man passed my way.
He bound my head. He gave me bread.
He watched me night and day.
How shall I pay him back again
For all he did to me?
Oh! Gold is great. But greater far
Is heavenly sympathy!

By Charles Mackay


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет XVII

            Сонет XVII

Алмазом только может быть граним
Алмаз, что в Человеке воплощён;
Но был расколот вероломством он -

И сердцем обнажившимся своим,
Доселе жёстким, стал вдруг уязвим:
Тюрбанной брошью стал он с тех времён,
В ажурный веер - каплями вкраплён,
Без грубой корки рост утрачен им.
Колёс небесных обод остриём
Рассечь мятежного ума не смог,
Себя, текущей в венах кислотой,
Эгоистичный Человек не сжёг;
Скользит латунным по руке кольцом
На тёмный перст своей Судьбы пустой.


              XVII
 
Only the diamond and the diamond's dust
Can render up the diamond unto Man;
One and invulnerable as it began
Had it endured, but for the treacherous thrust
That laid its hard heart open, as it must,
And ground it down and fitted it to span
A turbaned brow or fret an ivory fan,
Lopped of its stature, pared of its proper crust.
So Man, by all the wheels of heaven unscored,
Man, the stout ego, the exuberant mind
No edge could cleave, no acid could consume,
Being split along the vein by his own kind,
Gives over, rolls upon the palm abhorred,
Is set in brass on the swart thumb of Doom.


Шел Сильверстайн. Yuck

Во что-то мерзкое я влип,
Когда гулял с собакой.
Пошкрябал палкой, - в тот же миг
Покрылась палка бякой.
Я палку отчищал рукой,
Рука увязла сразу.
Пытался гадость смыть водой,
Она прилипла к тазу.
На помощь ринулся мой пёс,
Шерсть слиплась, как ириска.
Мой пёс о кошку вытер нос,
Фу! Мерзко пахнет киска.
Друзья явились помогать, 
Им всем хватило грязи.
Десятерым не расхлебать,
Хотя б один увязни.


Yuck By Shel Silverstein 

I stepped in something yucky        
As I walked by the crick.
I grabbed a stick to scrape it off,
The yuck stuck to my stick.
I tried to pull it off the stick,
The yuck stuck to my hand.
I tried to wash it off--but it
Stuck to the washin’ pan.
I called my dog to pull me loose,
The yuck stuck to his fur.
He rubbed himself against the cat,
The yuck got stuck to her.
My friends and neighbors came to help--
Now all of us are stuck,
Which goes to show what happens
When one person steps in yuck.


Джон Донн. Женская верность

Сегодня я весь день тобой любим,
Что завтра скажешь, изменив с другим?
Что сроки клятв любовных истекли?
Иль мы могли
Так измениться, - и уже не те?
И клятву, данную в пылу утех,
Любому отменить не грех?
Иль скажешь, что оковы брачных уз
Снимает смерть, – а символ смерти, сон,
Обеты снимет с тех, кто был влюблён?
Иль, сильный испытав искус
Узнать измены вкус, ты к ней пойдёшь,
В одежды правды облекая ложь?
Безумец, я развеял бы сей бред,
Поверь, мне в споре равных нет,
Но мой азарт иссяк,
Могу и сам я завтра думать так.





Woman's Constancy John Donne

NOW thou hast loved me one whole day,
To-morrow when thou leavest, what wilt thou say?
Wilt thou then antedate some new-made vow?
Or say that now
We are not just those persons which we were?
Or that oaths made in reverential fear
Of Love, and his wrath, any may forswear?
Or, as true deaths true marriages untie,
So lovers' contracts, images of those,
Bind but till sleep, death's image, them unloose?
Or, your own end to justify,
For having purposed change and falsehood, you
Can have no way but falsehood to be true?
Vain lunatic, against these 'scapes I could
Dispute, and conquer, if I would;
Which I abstain to do,
For by to-morrow I may think so too.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет XVI

            Сонет XVI

У Человека гибельный удел:
Он вредоносной клеткой наделён,
Здоровым сердцем вскармливает он
Бедлам, что им всецело завладел, 
Издревле наводнив его предел,
Чтоб истинному в нём чинить урон.
В телеге тряской Разум обречён
Терпеть проворной Мании обстрел. 
Сумей в шкафу упрятать он скелет,
Исконного злонравия печать,              
Плебейской Алчности - ответить "нет",
Отсечь измену в юные года,
Позволив телу кровью истекать,
Царём бы умер, или жил всегда.


           XVI
 
Alas for Man, so stealthily betrayed,
Bearing the bad cell in him from the start,
Pumping and feeding from his healthy heart
That wild disorder never to be stayed
When once established, destined to invade
With angry hordes the true and proper part,
Till Reason joggles in the headman's cart,
And Mania spits from every balustrade.
Would he had searched his closet for his bane,
Where lurked the trusted ancient of his soul,
Obsequious Greed, and seen that visage plain;
Would he had whittled treason from his side
In his stout youth and bled his body whole,
Then had he died a king, or never died


Шел Сильверстайн. Мои правила

"Если хочется тебе стать моей женой,
Должна: уметь готовить суп с клёцками мясной.
Чинить дырявые носки,
Лечить от стресса и тоски,
Депрессии и сплина, царапать нежно спину.
И туфли мне полировать.
Листву мести метлою, меня не беспокоя,
Зимой дорожки расчищать
Большущею лопатой ..., и возражать не надо,
Эй, погоди, куда ты?»

2013

 
My rules

“If you want to marry me, here's what you'll have to do:
You must learn how to make a perfect chicken-dumpling stew.
And you must sew my holey socks,
And soothe my troubled mind,
And develop the knack for scratching my back,
And keep my shoes spotlessly shined.
And while I rest you must rake up the leaves,
And when it is hailing and snowing
You must shovel the walk...and be still when I talk,
And-hey-where are you going?” 

Shel Silverstein


Шел Сильверстайн. Комната неряхи

Тому, кто в комнате живёт, - позор!
Свисает нижнее бельё с торшера,
На стуле плащ поверх тряпичных гор,
Лоснится стул - замшелый грязно-серый.
На форточку заброшена тетрадь,
Пуловер растянулся на полу,
Штаны с двери свисают - не достать,
Намотан шарф на лыжине в углу.
В шкафу нагроможденье книг,
В прихожей брошена жилетка.
Носок вонючий встал к стене впритык,
Спит ящерица Эд на пледе в клетку.
Тому, кто в комнате живёт, - позор!
Будь это Дональд, Роберт, или Вилли ...,
Живу здесь я? Полнейший вздор.
Хотя похоже, - убедили!

2011

Shel Silverstein - Messy Room

Whosever room this is should be ashamed!
His underwear is hanging on the lamp.
His raincoat is there in the overstuffed chair,
And the chair is becoming quite mucky and damp.
His workbook is wedged in the window,
His sweater's been thrown on the floor.
His scarf and one ski are beneath the TV,
And his pants have been carelessly hung on the door.
His books are all jammed in the closet,
His vest has been left in the hall.
A lizard named Ed is asleep in his bed,
And his smelly old sock has been stuck to the wall.
Whosever room this is should be ashamed!
Donald or Robert or Willie or--
Huh? You say it's mine? Oh, dear,
I knew it looked familiar!


Шел Сильверстайн. Дракон Гриндли Гран

Я свирепый дракон Гриндли Гран,
Огнедышащий змей-хулиган.
Ехал рыцарь с копьём,
Вмиг зажарил живьём,
Как индейку, ведь я пироман.

Я романтик, скажу без прикрас:
Шла девица по улице раз,
Как картошку, испёк
И унять я не мог
Слёз, ручьями бегущих из глаз.

Я свирепый дракон Гриндли Гран,
Мои ланчи, увы, не фонтан.
Мне бы средней прожарки девиц,
Я же их пропекаю, - гурман.


"The Dragon of Grindly Grun" 

I'm the Dragon of Grindly Grun,
I breathe fire as hot as the sun.
When a knight comes to fight
I just toast him on sight,
Like a hot crispy cinnamon bun.
 
When I see a fair damsel go by,
I just sigh a fiery sigh, damsel
And she'd baked like a 'tater-
I think of her later
With a romantic tear in my eye.

I'm the Dragon of Grindly Grun,
But my lunches aren't very much fun,
For I like my damsels medium rare,
Аnd they always come out well done.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет XV

          Сонет XV

Стремителен Альдебарана ход,
Востока страж, взойдя на высоту, 
Тропу торит сквозь неба тесноту,
Плеяды к западным холмам ведёт.
Всё глубже разверзая небосвод,
Ум человека входит в пустоту,
Пытливым оком зрит её черту,
Поняв, что ввергнут он в коловорот.
Адама раса, вспять не отступай, - 
В кипящем тигле солнца смерти нет,
Ни вихрь космический, ни бездны край
По имени Ничто – несть корень бед.
Ты, с места не сходя, найдёшь покой,
Убитый в ссоре братскою рукой.



            XV
 
Now sets his foot upon the eastern sill
Aldeberan, swiftly rising, mounting high,
And tracks the Pleiads down the crowded sky,
And drives his wedge into the western hill;
Now for the void sets forth, and further still,
The questioning mind of man . . . that by and by
From the void's rim returns with swooping eye,
Having seen himself into the maelstrom spill.
Blench not, O race of Adam, lest you find
In the sun's bubbling bowl anonymous death,
Or lost in whistling space without a mind
To monstrous Nothing yield your little breath:
You shall achieve destruction where you stand,
In instimate conflict, at your brother's hand.


Шел Сильверстайн. Двухвостая собака

Купил бы ты собаку с хвостами с двух сторон?
Другой такой собаки не сыщешь днём с огнём.
Когда она гуляет,
Дорог не выбирает,
Зато сидит красиво, поджав свои хвосты.
Нет шеи, и в ошейнике нет никакой нужды.
Ещё такой собаке дрессура не нужна,
Ведь не хвосты, а уши
Нужны - команды слушать.
Не тратишь ни копейки на корм, - не ест она.
Прохожих не кусает, не лает на котов,
Довольна, если чешешь ей шёрстку вдоль хвостов.
Но на прогулку надо
Вести раз десять кряду.
Держу пари, всё понял ты сам без лишних слов.

2013 год

Double-Tail Dog

Would you like to buy a dog with a tail at either end? 
He is quite the strangest dog there is in town. 
Though he's not too good at knowing 
just exactly where he's going, 
He is very very good at sitting down. 
He doesn't have a place to put a collar, 
And I'll admit it's rather hard to lead him, 
And he cannot hear you call 
For he has no ears at all, 
But it doesn't cost a single cent to feed him. 
He cannot bite, he'll never bark or growl, 
Just scratch him on his tails, he'll find it pleasing. 
But you'll have to take him out 
For twice as many walks, 
And I'll bet that you can quickly guess the reason. 

Sheldon Allan Silverstein


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет XIV

           Сонет XIV

Ни злого неба золотистый клык,
Ни круговерть Эоловых ветров,
Ни марь тумана, пагуба судов,
Ни хляби, ни язык огня, ни сдвиг
Земной коры - не отняли на миг
Его сердцебиенье; - он готов
Идти навстречу буйству катастроф
И прахом становиться не привык.
Пусть в толще вод тонули города,
Он с гордым клювом восставал всегда,
Как феникс в оперенье из огня,
Парил, с небес стервятника гоня ...
Но Человек был уязвим, когда
Собрата взгляд мрачнел день ото дня.



              XIV
 
Him not the golden fang of furious heaven,
Nor whirling Aeolus on his awful wheel,
Nor foggy specter ramming the swift keel,
Nor flood, nor earthquake, nor the red tongue even
Of fire, disaster's dog — him, him bereaven
Of all save the heart's knocking, and to feel
The air upon his face: not the great heel
Of headless Force into the dust was driven.
These sunken cities, tier on tier, bespeak
How ever from the ashes with proud beak
And shining feathers did the phoenix rise,
And sail, and send the vulture from the skies . . .
That in the end returned; for Man was weak
Before the unkindness in his brother's eyes.


Чарльз Маккей. Два друга

К вратам паломник подошёл,
Когда иссякли силы,
Старик на камень сел, вздохнув
Протяжно и уныло.
Свирепый ветер завывал,
Ночной взрывая холод,
Мы старца пригласили в дом,
Чтоб утолил он голод.

«Садись же, добрый человек, 
Пей эль, забудь о жажде,
Поведай, кто ты, и о чём
Вздыхаешь, горько страждя». 
Присел старик, но не испил
Он ни вина, ни пива,
Стряхнув росу с плаща, повёл
Рассказ неторопливый.

«О! Я, старик седой как лунь,
Был много лет в дороге,
Прошёл немало дальних стран,
Мои устали ноги.
Бросал я вызов холодам
И свыкся с летним жаром,
Бродил смиренно, хоть давно
Я бедным стал и старым».

«Шёл вместе с верным другом в путь,
Куда вела дорога,
Трусил он рядом в дни невзгод,
Которых было много.
Делили корку на двоих
Мы с ним в открытом поле,
А если не было еды,
Он радовался воле».

«Бывало, ночь застанет нас
Среди стерни раздольной,
Он, на жнивье у ног моих
Улёгшись, спал довольный.
Когда обрушивался мир,
Он был моей опорой,
Мне, старику, смотрел в глаза
С любовью, без укора».

«Мы странствовали вместе с ним 
В любую непогоду:
В мороз и снег, и гололёд –
Не разлучались сроду.
Сейчас лежит он неживой
На просеке широкой,
Мне ж остаётся по земле
Скитаться одиноко».

Со старческой щеки слезу
Смахнул он и продолжил:
«Благословляю вас, но я
Туда вернуться должен,
Где мёртвый он лежит сейчас
На мокрой почве луга,
В могиле я похороню
Мне преданного друга».

«Молиться должно о душе,
Как нам велят каноны;
Ведь ты, монах-христианин,
Блюдёшь Христа законы?»
Вздохнул старик и отвечал:
«Не ведал он о Боге;
Скажу я, зная христиан,
Что был он лучше многих».

Он был не кто иной, как пёс,
Отважный, благородный,
Но, к сожаленью для меня,
Он мёртвый и холодный.
И зашагал старик один
В очах с тоской бездонной
С холма туда, где дуб растёт
С ветвистой пышной кроной.

Пел жаворонок песнь свою
Взошедшей вновь деннице,
Селянки девушки пошли
За ключевой водицей.
Стоял пред ними дуб сухой
С опавшими листами,
Под ним писал паломник то,
Что мы узнали с вами.


The Two Friends

There came a pilgrim to the gate, 
An aged man was he, 
And he sat him down upon a stone, 
And sighed most bitterly: 
The night was cold,-the fierce winds howled 
With loud and blustering din, 
So, to restore his drooping strength, 
We asked the good man in.

'Now sit thee down, thou aged man, 
'Here's ale an thou art dry, 
'And tell us now what aileth thee, 
 'And wherefore thou dost sigh.' 
The aged man he sat him down, 
He drank no wine nor ale, 
But shook the damp dew from his cloak, 
And thus began his tale

'O! hoary is my head, and grey, 
'For many years I've seen, 
'And over many a distant land 
'My weary feet have been: 
'And I have braved the summer heat, 
'And borne the winter cold, 
'Without a murmur or complaint, 
'Though poor, and very old.

'But then I had a faithful friend, 
'Companion of my way, 
'Who jogged contented by my side 
'For many a weary day; 
'Who shared my crust, when crust I had, 
'At noon beneath a hill, 
'And who, when I had none to give, 
'Was grateful for the will:

'Who, when benighted on our road, 
'And far from barn or bield, 
'Lay down contented at my feet, 
'In many a stubble field; 
'Who, when the world looked harshly down, 
'Was never false or cold, 
'But looked up kindly in my face, 
'To cheer the pilgrim old.

'Long time had we companions been, 
'In every changeful weather, 
''Mid frost and snow, and driving sleet, 
'We'd trudged along together; 
'And now he lies upon the road
'Ah! cold and dead lies he, 
'And I am in the world alone, 
'Alone in my misery!'

A tear ran down the old man's cheek, 
But he wiped it quick away
'My blessing with you,' the pilgrim said, 
'Nay, hinder me not, I pray; 
'For I go to the spot where in death he lies, 
'To the sod all wet with dew, 
'With a bursting heart to make a grave, 
'And bury that friend so true!'

'Nay, hold, good man, art thou a monk 
'Of orders grey or white, 
'To breathe for the soul of thy parted friend 
'The prayers of the Christian rite?' 
The old man sighed, and shook his head 
'No Christian might he be, 
'Though many Christians that I wot of, 
'Are not so good as he!

'Nothing was he-but a poor man's dog, 
' A good one and a bold; 
' Alas for me, that worth so tried 
' Should ever be dead and cold!' 
That aged man went out alone, 
Alone and sad went he, 
And bent his course adown the hill 
Where grows you spreading tree.

The morning sun rose up again, 
The lark began to sing, 
And village girls went forth to draw 
Fresh water from the spring; 
And when they came beneath the tree, 
The tree all dead and sear, 
That pilgrim old was writing there 
The words ye now shall hear. 

Charles Mackay


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет XIII

Он в стылом доме смотрит по ночам
На звёзды, постелив на шар матрас;
С колец Сатурна не спускает глаз, 
С полос Юпитера; и по следам
Лун марсианских путь проходит сам,
Пока звезды последней не погас 
Свет в окуляре, - приглушённый глас
Земли звучит, как хаотичный гам.
Ночь в сердце пустоты несёт покой,
Пасётся агнец средь высоких трав;
К Земле идущий свет чреват бедой,
И Человек, неизумлённым став,
С зарёй идёт пахать, - бранясь в ответ
На неотступный зов иных планет.


              XIII
 
His heatless room the watcher of the stars
Nightly inhabits when the night is clear;
Propping his mattress on the turning sphere,
Saturn his rings or Jupiter his bars
He follows, or the fleeing moons of Mars,
Till from his ticking lens they disappear . . .
Whereat he sighs, and yawns, and on his ear
The busy chirp of Earth remotely jars.
Peace at the void's heart through the wordless night,
A lamb cropping the awful grasses, grazed;
Earthward the trouble lies, where strikes his light
At dawn industrious Man, and unamazed
Goes forth to plough, flinging a ribald stone
At all endeavour alien to his own.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет XII

              Сонет XII

На пажить фермер через луг идёт
Доить коров с блистающим ведром,
Навстречу муравей бежит бегом
Доить на розе тлей; - не сбавив ход,
Они под гнётом собственных забот
Проходят, не здороваясь, молчком,
Ни словом не обмолвившись о том:
Ждёт урожай их или недород.
Прутами гонят в хлев свои стада
Два пастуха в преддверье холодов;
Молчат опять при встрече; - никогда
Не перекинуться им парой слов.
Ночь ..., снег летит как мелкая слюда,
На крыши их причудливых домов.




             XII 
 
Now forth to meadows as the farmer goes
With shining buckets to the milking-ground,
He meets the black ant hurrying from his mound
To milk the aphis pastured on the rose;
But no good-morrow, as you might suppose,
No nod of greeting, no perfunctory sound
Passes between them; no occasion's found
For gossip as to how the fodder grows.
In chilly autumn on the hardening road
They meet again, driving their flocks to stall,
Two herdsmen, each with winter for a goad;
They meet and pass, and never a word at all
Gives one to t'other. On the quaint abode
Of each, the evening and the faint snow fall.


Чарльз Маккей. Происхождение вина

Ной Праотец сидел в шатре
С утра как перст один,
Чело померкло, и в душе
Гнездился горький сплин.
«Чем опечален, Ной?» – спросил
Напевный голосок;
Посланец Божий, Ангел, с ним 
Затеял диалог.
«Прости, Господь, - и Ной вздохнул, -
Могу неправым быть, 
Но, смертной жаждою томим,
Не знаю, что испить».

«Испить? – Ты видишь ручейки, -
Был Ангела ответ, -
Их воды радостно бурлят,
Вбирая солнца свет».
«Ты прав, Господь, но как забыть
Погибших в недрах вод:
Мужей отважных, милых дев,
Детей, домашний скот.
Всю воду ненавижу я,
В ней жизнь погребена.
В ней привкус крови, смерти смрад,
Как яд, во рту она».

Лик дивный Ангела сиял
Божественным огнём;
«Ной, не оставлен род людской
Его вторым отцом.
Дождись меня». Он в небо взмыл,
Как молния, стрелой.
Его в мгновенье ока вновь
В шатре увидел Ной.
«Вот виноградный черенок, 
Дар неба для людей, 
Возьми его, лелей и холь 
И впредь о нём радей».

"Его на солнечных холмах
Для здравия взрастишь,
Напиток выжмешь из плодов,
Молитву возгласишь.
Он побеждает боль и смерть
И веселит сердца,
Вливает в тело мощь,  - и ум 
Дарует мудреца.
Но воду проклинать не смей,
Бог освятил сполна
Праматерь жизни, красоты,
Людей да и вина".



THE ORIGIN OF WINE. 

A THOUGHT FROM THE GERMAN.
  
OLD Father Noah sat alone
Within his tent at morn,
With such a shadow on his face
As spoke a heart forlorn.
«What ails thee, Noah ? ” said a voice,
Like soft, sweet music poured
And Noah, looking up, beheld
The angel of the Lord.
Forgive me, Lord - he said, and sighed,
If wrongfully I think,
But I am thirsty, nigh to death,
And know not what to drink ”

«TO drink? the gracious angel said,
See, where the streamlets run,
And all the gladsome waters leap,
Rejoicing, to the sun.”
’Tis true, dear Lord but thought recalls
The mournful myriads drowned -
Brave men, fair women, lovely babes,
And cattle of the ground.
I loathe all water for their sakes
The beautiful, the young.
It tastes of blood, it smells of death
’Tis poison to my tongue.»

The radiant angel’s lovely face
Shone bright with heavenly fire;
«Noah, such pity for mankind
Beseems their second sire.
Wait till I come.» Like lightning flash
He vanished up the skies,
And like a lightning flash returned,
Ere Noah raised his eyes.
Take this,” he said, and held aloft
A vine-stock branching fair
Heaven’ s noblest gift to humankind,
Entrusted to thy care.»

GO, plant it on the sunny hills
For health and length of days,
And press its fruit for joyous drink,
And the Creator’s praise.
It bears no taint of pain or death,
And fails not to impart
Strength to the body and the mind,
And gladness to the heart.
But curse not water, e’en in thought,
God’ s blessing most benign,
Fountain of beauty and of life,
Mother of men and wine.”



Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет XI

              Сонет XI

Милее был ущерб, чем счастье трат,
Милее голод, нежели еда;
Ценней, чем в венах, - кровь, что пролита;
Ценней пшеничных нив и тучных стад,
И крепкой кровли был пожара смрад
И гибель божьих тварей, и нужда
Его постигшей старости, - тогда
Сосед помочь по-дружески  был рад.
В тот миг доселе отстранённый взор
С участьем на него был обращён,
Ослабевал презрения накал;
Приветливые лица видел он
В счастливых грёзах тьме наперекор;
Продрал он глотку, сел и зарыдал.



             XI
 
Sweeter was loss than silver coins to spend,
Sweeter was famine than the belly filled;
Better than blood in the vein was the blood spilled;
Better than corn and healthy flocks to tend
And a tight roof and acres without end
Was the barn burned and the mild creatures killed,
And the back aging fast, and all to build:
For then it was, his neighbor was his friend.
Then for a moment the averted eye
Was turned upon him with benignant beam,
Defiance faltered, and derision slept;
He saw in a not unhappy dream
Teh kindly heads against the horrid sky,
And scowled, and cleared his throat and sat, and wept.      


Шел Сильверстайн. Забытый язык

Я говорил на языке цветов,
Я гусеницы понимал язык.
Я улыбался, слушая скворцов,
Секреты птичьих сплетен и интриг.
Я вёл с домашней мухой разговор,
Она присела на кровать.
И слушал я сверчков глупейший вздор,
Они мешали спать.
И с каждой из снежинок был готов,
Кружась и плача, умирать светло;
Я говорил на языке цветов....
Как всё прошло?
Как всё прошло?

05.05.11


Forgotten Language by Shel Silverstein

Once I spoke the language of the flowers,
Once I understood each word the caterpillar said,
Once I smiled in secret at the gossip of the starlings,
And shared a conversation with the housefly
in my bed.
Once I heard and answered all the questions
of the crickets,
And joined the crying of each falling dying
flake of snow,
Once I spoke the language of the flowers. . . .
How did it go?
How did it go?


Роберт Сервис. Сеанс

Из сборника "Lyrics of a Low Brow" (1951)

«Тушу я свет, начнём сеанс, -
Рёк медиум. - И чтоб ни звука».
Девица справа впала в транс,
Вцепившись намертво мне в руку.
(Была красоткой эта сука).

С усами дама под хмельком
Дышала слева перегаром,
И, привалясь ко мне плечом,
Пылала похотливым жаром.
Давила тишина кошмаром.

«Здесь призрак, - гуру заорал. –
Лицо знакомо мне едва ли …».
«Я Роберт сервис, - дух вещал. -
Уж месяц я в Загробной Дали,
Хочу, чтоб вы о ней узнали».

«Вольготно, весело живём
Мы в царстве счастья и отрады,
Читаю "Дэн МакГрю", потом -
На память "Сэм МакГи" балладу ...,
Ну а сейчас лететь мне надо».

Я слышал дамы шепоток,
(Чья грудь, как пухово'е ложе). 
«Он автор мной любимых строк,
Не знала, что он умер; Боже».
Я пробурчал: «Не знал я тоже».

Изящной леди хват крепчал,
(Такой манящей, сексуальной).
Спросила: «Бард ваш идеал?»
Ответил: «Дал бы я прощальный
Пинок ему под зад астральный».

Отважно я покинул дом,
Который духи населяли.
При свете ущипнул дневном
Себя, чтоб не обуревали
Сомненья, есть ли я в реале.


The Seance
Robert William Service 

"The spirits do not like the light," 
The medium said, and turned the switch; 
The little lady on my right 
Clutched at my hand with nervous twitch. 
(She seemed to be a pretty bitch.) 

The moustached women on my left, 
With spirits on her heavy breath, 
Lasciviously leaned her heft 
On me as one who languisheth. 
The sordid room was still as death. 

"A shape I see," the medium cried, 
"Whose face and name I do not know . . ." 
"'Tis Robert service," soft replied 
A voice - "I passed a month ago, 
And I've come back to let you know. 

"The Other Side is gay and bright; 
We are so happy there and free, 
And Dan McGrew I oft recite, 
And follow up with Sam McGee . . . 
But now excuse me, I must flee." 

The fat dame leaned to get my ear, 
(Her breast was soft as feather bed.) 
"I love his verses; oh dear, dear, 
I didn't know that he was dead." 
"No more did I," I sourly said. 

The little lady grabbed me hard; 
(She looked to me a "yesful" dear.) 
Said she: "Don't you adore the Bard?" 
Said I: "Before he fades, I fear 
I'd like to kick his astral rear." 

So then I bravely broke away 
From spooks and ectoplasic gauze. 
Yet in the brazen light of day 
I had to pinch myself because 
Really! I wondered if I was.


Роберт Сервис. L'Envoi - 3

Из сборника «Rhymes of a Red Cross Man» (1916)

Мой труд окончен; рифм идут колонны,
Побатальонно шествуют слова;
И роты строф не слишком непреклонны;
Отряды оттисков видны едва.
Пока чеканят шаг, веду обзор
Бригад печатных, чей напор силён;
Сквозь их ряды выхватывает взор
Картины героических времён.

Как будто я в гигантском кегельбане;
Обстрел ведёт артиллерийский взвод;
Распластан шпиль трубою в котловане;
Кровавой сферой солнце вновь встаёт.
"Пехота" вдоль дороги бьёт, - как пламя,
Одни стрелки, другие, словно сталь.
Видна дорога, дым над ней клубами,
Ведёт она из Эбютерна вдаль.

К знакомой высоте взгляд устремлён,
У гансов тишь на линии огня;
Вдруг розоватый воздух рассечён, ---
И гадит пони справа от меня.
Крадусь к дрянному рому незаметно,
Чуть слышно окликает часовой;
Нигде нет даже искры сигаретной,
Мы в зоне смерти на передовой.

Ла-Буассель в чудовищных завалах
За лугом, что усеяла шрапнель;
Фрикур не выстоял в боях кровавых,
Типваль, как раковина, опустел.
Луна в Альбере озирает крыши,
Нависшей Деве шлёт свои лучи;
Я всю дорогу из Амеля слышу, 
Как ярость горнов серебром звучит.

Опять в сапфировой небесной чаше
Как в сказке, звёздный Голубь воспарил;
Снаряды рвутся, - пламя злобно машет
Клубами-перьями поникших крыл
И гаснет в ослепительной шрапнели;
Сияет вспышек золотистый свет;
Бьют батареи, сокрушая цели,
Вскипает жизнь, и ей предела нет.

Дни доблестных побед и поражений!
Часы фанфар помпезных и утрат!
Мы выжили и верим без сомнений,
Дав пушку, Бог Крестом снабдил солдат. 
Страстями наши души опалило,
Так пусть претит им кровожадность впредь; 
Из Хаоса творит Порядок Сила,
Что жар войны смогла преодолеть....
Верь! И сражайся! В пекле адской схватки
Люби триумф, Свободу, - всё в порядке.


        
                 L'ENVOI

My job is done; my rhymes are ranked and ready,
My word-battalions marching verse by verse;
Here stanza-companies are none too steady;
There print-platoons are weak, but might be worse.
And as in marshalled order I review them,
My type-brigades, unfearful of the fray,
My eyes that seek their faults are seeing through them
Immortal visions of an epic day.

It seems I'm in a giant bowling-alley;
The hidden heavies round me crash and thud;
A spire snaps like a pipe-stem in the valley;
The rising sun is like a ball of blood.
Along the road the "fantassins" are pouring,
And some are gay as fire, and some steel-stern. . . .
Then back again I see the red tide pouring,
Along the reeking road from Hebuterne.

And once again I seek Hill Sixty-Seven,
The Hun lines grey and peaceful in my sight;
When suddenly the rosy air is riven --
A "coal-box" blots the "boyou" on my right.
Or else to evil Carnoy I am stealing,
Past sentinels who hail with bated breath;
Where not a cigarette spark's dim revealing
May hint our mission in that zone of death.

I see across the shrapnel-seeded meadows
The jagged rubble-heap of La Boiselle;
Blood-guilty Fricourt brooding in the shadows,
And Thiepval's chateau empty as a shell.
Down Albert's riven streets the moon is leering;
The Hanging Virgin takes its bitter ray;
And all the road from Hamel I am hearing
The silver rage of bugles over Bray.

Once more within the sky's deep sapphire hollow
I sight a swimming Taube, a fairy thing;
I watch the angry shell flame flash and follow
In feather puffs that flick a tilted wing;
And then it fades, with shrapnel mirror's flashing;
The flashes bloom to blossoms lily gold;
The batteries are rancorously crashing,
And life is just as full as it can hold.

Oh spacious days of glory and of grieving!
Oh sounding hours of lustre and of loss!
Let us be glad we lived you, still believing
The God who gave the cannon gave the Cross.
Let us be sure amid these seething passions,
The lusts of blood and hate our souls abhor:
The Power that Order out of Chaos fashions
Smites fiercest in the wrath-red forge of War. . . .
Have faith! Fight on! Amid the battle-hell
Love triumphs, Freedom beacons, all is well.


Роберт Сервис. Эпикуреец

Из сборника "Lyrics of a Low Brow" (1951)

В меду нажористее мыши
Не те, что куплены в Китае,
Хоть у китайских цены ниже,
Но я японских обожаю.
А для китайских есть мышат
Набор из специй непременный,
Он даст пекинским аромат,
Ну а кантонским - вкус отменный.

И в заготовке орляка
Есть у японцев свой секрет,
Хотя, возможно, чужака
Восточный не прельстит обед.
Крапивный вызовет салат
На коже зуд, при всём при том
Похожа вкусом на шпинат
Крапива в кипятке крутом.

Читатель, если ты фанат
Восточных блюд, тебя в беседке
Жду солнечной, где буду рад
Попотчевать обедом редким.
Крапивный суп, орляк с яйцом
Столетним тухлым - гостя ради,
А под конец саке запьём
Мышей в медовом маринаде.


An Epicure

Should you preserve white mice in honey
Don't use imported ones from China,
For though they cost you less in money
You'll find the Japanese ones finer.
But if Chinese, stuff them with spice,
Which certainly improves their savour,
And though the Canton mice are nice,
The Pekinese have finer flavour.

If you should pickle bracken shoots
The way the wily Japanese do,
Be sure to pluck then young - what suits
Our Eastern taste may fail to please you.
And as for nettles, cook them well;
To eat them raw may give you skin-itch;
But if you boil them for a spell
They taste almost as good as spinach.

So Reader, if you chance to be
Of Oriental food a lover,
And care to share a meal with me,
I'll add the addled eggs of plover;
And gaily I will welcome you
To lunch within an arbour sunny,
On nettle broth and bracken stew.
And nice white mice, conserved in honey.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет X

              Сонет Х


Прорвав плотину, дамбу снёс поток:
Потоплен скот, с полей смыт чернозём,
Дома без крыш, бескрайний бурелом,
Земная твердь уходит из-под ног.
Упал ли Человек и тем обрёк
Себя на смерть, - не сломленный трудом,
Он бремени, сковавшего ярмом
Весомей плоти, вынести не смог?
Не тут-то было, лишь угас закат,
Он со своим единственным веслом
Был там, где над водой виднелся сад …
Торчала крыша, зыбился бурьян …
Он выплыл, с перекошенным лицом
И с полными карманами семян.
             
                           X
 
The broken dike, the levee washed away,
The good fields flooded and the cattle drowned,
Estranged and treacherous all the faithful ground,
And nothing left but floating disarray
Of tree and home uprooted, — was this the day
Man dropped upon his shadow without a sound
And died, having laboured well and having found
His burden heavier than a quilt of clay?
No, no. I saw him when the sun had set
In water, leaning on his single oar
Above his garden faintly glimmering yet . . .
There bulked the plough, here washed the updrifted weeds . . . .
And scull across his roof and make for shore,
With twisted face and pocket full of seeds.


Роберт Сервис. Энигма

Из сборника "Lyrics of a Low Brow" (1951)

Сержант Шотландского полка
Гвардейцев истязал муштрой;
Бранился смачно он, пока
В запале горцев ставил в строй.
Старушка с благостным лицом
Смотрела; - стыд преодолев,
Вдруг задала вопрос о том,
Что кельтов повергает в гнев.

«Сержант, остынь, ты слишком строг;
Уйми волнение моё:
Мальчишки мёрзнут без чулок,
У них под юбкой есть бельё?»
Как рак варёный покраснев,
И, чертыхаясь, как от пытки …,
«Кругом!», - взревел сержант сквозь гнев, -
"Всем рвать внаклонку маргаритки».

The enigma

The Sergeant of a Highland Reg-
-Iment was drilling of his men;
With temper notably on edge
He blest them every now and then.
A sweet old lady standing by,
Was looking on with fascination,
And then she dared this question shy,
That pertubates the Celtic nation.

"Oh gentle Sergeant do not scold;
Please tell me, though your tone so curt is:
These bare-legged boys look sadly cold -
Do they wear wool beneath their skirties?
The Sergeant's face grew lobster red,
As one who sends a bloke to blazes . . .
Then: "round about turn, squad," he said;
"Now blast you! bend and pick up daises.


Чарльз Маккей. Извечная справедливость

Глупцом, злодеем и плутом
  Объявлен человек,
Мудрее ставший, чем его
  Невежественный век.
Нальют цикуту для него;
  И расчехлят топор;
Сварганят виселицу, кол;
  Озвучат приговор;
Презрение и гнев людей
  Пребудут с ним всегда;
И посягнут на имя: ложь
  И зависть, и вражда.
Но Правда победит, ведь нас
  Несёт круговорот;
Извечна Справедливость, верь,
 И Правды час пробьёт.

Шагай, ликуя, взад-вперёд
  По камере, Сократ,
Не сдерживай порыв души,
  Пусть истекает яд.
Разбили глиняный сосуд
  С божественным огнём,
Но светоч мысли не залить
   Отравленным вином.
Не выжечь в памяти людской
  Произнесённых слов
Всем зельем, что течёт рекой
  Из глубины веков.
От ненависти до любви
Нас мчит круговорот;
Извечна Справедливость, верь,
  И Правды час пробьёт.

За мудростью в пещерный мрак
  Ступай, анахорет;
Сил набирайся, человек
  С теченьем долгих лет.
Ославят колдуном тебя,
  Испачкав клеветой.
Но пять веков не долгий срок,
Чтоб ты обрёл покой.
А человечеству наград
  Придётся долго ждать.
И предков демоны для нас
  Святыми могут стать.
Незрячий зрит: раб – господин,
  Нас мчит круговорот; 
Лишь Кривду кривдой назовут,
  И Правды час пробьёт.

Не отрекайся от идей,
  Будь стойким, Галилей;
Им льстит раскаяние жертв
  Под пыткой палачей;
Не скрыть им за прищуром глаз
  Свет солнца золотой:
Тебя тиран гнетёт, иль ты
  Под жреческой пятой,
Но правду растоптать нельзя,
  Грехом её назвав;
Они убьют учителей,
  Учение поправ,
Но не померкнет солнца свет.
  Нас мчит круговорот;
Извечна Справедливость, верь,
  И Правды час пробьёт.

Живут ли гении сейчас,
  Как на заре веков?
Иные умерли в нужде,
  Не изрекая слов.
Других, безумцами клеймя,
  Содержат взаперти;
Три сотни лет огонь их душ
  Маячит впереди.
Трудяги жизнь свою влачат
   В невзгодх день деньской; 
Изгоями считает их
  Ничтожный сброд людской!
Круговорот уносит нас,
  Вновь солнце топит лёд;
Извечна Справедливость, верь,
  И Правды час пробьёт.


Eternal Justice

The man is thought a knave, or fool. 
Or bigot, plotting crime, 
Who, for the advancement of his kind. 
Is wiser than his time.
For him the hemlock shall distil; 
For him the axe be bared; 
For him the gibbet shall be built; 
For him the stake prepared. 
Him shall the scorn and wrath of men 
Pursue with deadly aim; 
And malice, envy, spite, and lies, 
Shall desecrate his name. 
But Truth shall conquer at the last. 
For round and round we run; 
And ever the Right comes uppermost, 
And ever is Justice done.

Pace through thy cell, old Socrates, 
Cheerily to and fro;
Trust to the impulse of thy soul, 
And let the poison flow. 
They may shatter to earth the lamp of clay 
That holds a light divine, 
But they cannot quench the fire of thought 
By any such deadly wine. 
They cannot blot thy spoken words 
From the memory of man 
By all the poison ever was brew'd 
Since time its course began. 
To-day abhorred, to-morrow adored, 
So round and round we run; 
And ever the Truth comes uppermost. 
And ever is Justice done.

Plod in thy cave grey anchorite; 
Be wiser than thy peers; 
Augment the range of human power, 
And trust to coming years. 
They may call thee wizard, and monk accursed, 
And load thee with dispraise; 
Thou wert bom five hundred years too soon 
For the comfort of thy days; 
But not too soon for humankind. 
Time hath reward in store; 
And the demons of our sires become 
The saints that we adore. 
The blind can see, the slave is lord, 
So round and round we run; 
And ever the wrong is proved to be wrongs 
And ever is Justice done.

Keep, Galileo, to thy thought, 
And nerve thy soul to bear; 
They may gloat o'er the senseless words they wring 
From the pangs of thy despair; 
They may veil their eyes, but they cannot hide 
The sun's meridian glow; 
The heel of a priest may tread thee down. 
And a tyrant work thee woe; 
But never a truth has been destroy'd; 
They may curse it and call it crime; 
Pervert and betray, or slander and slay, 
Its teachers for a time; 
Bat the sunshine aye shall light the sky. 
As round and round we run; 
And the Truth shall ever come uppermost, 
And Justice shall be done.

And live there now such men as these- 
With thoughts like the great of old? 
Many have died in their misery, 
And left their thought untold; 
And many live, and are rank'd as mad, 
And placed in the cold world's ban. 
For sending their bright far-seeing souls 
Three centuries in the van. 
They toil in penury and grief, 
Unknown, if not malign'd; 
Forlorn, forlorn, hearing the scorn 
Of the meantest of mankind! 
But yet the world goes round and round, 
And the genial seasons run; 
And ever the Truth comes uppermost. 
And ever is Justice done. 

Charles Mackay


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет IX

           Сонет IX

Он был разбужен; - в небе яркий свет
И стон земли рождали ужас в нём;
Вулкан с едва курящимся жерлом
На огненной горе спал много лет;
Всё изменилось; - он бежал, а вслед
Смолистым озером в дыму сплошном
Горячий камнепад катил на дом,
Безногий дом не мог бежать от бед.
Рыдал ли он? Под бременем невзгод
Главой поник и скрючился в дугу?
Погиб ли Род Людской под толщей вод?
Голодным сгинул, околел в снегу?
Он к ночи город выстроил другой,
Котёл кипящий, на лесном лугу.


Извержение вулкана Токатидакэ в Японии в 1926
году привело к резкому таянию снега на вулкане,
что вызвало селевой поток. Погибло 144 человека.


                        IX

He woke in terror to a sky more bright
Than middle day; he heard the sick earth groan,
And ran to see the lazy-smoking cone
Of the fire-mountain, friendly to his sight
As his wife's hand, gone strange and full of fright;
Over his fleeing shoulder it was shown
Rolling its pitchy lake of scalding stone
Upon his house that had no feet for flight.
Where did he weep? Where did he sit him down
And sorrow, with his head between his knees?
Where said the Race of Man, "Here let me drown"?
"Here let me die of hunger" ? - "Let me freeze"?
By nightfall he has built another town:
This boiling pot, this clearing in the trees.










Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет VIII

                  VIII

Мияносита, треснув пополам,
Сползла в долину; страхом пригвождён,
В бамбуковом лесу увидел он:
С холма низверглись недра в ритм толчкам,
Скользила кухня, превращаясь в хлам,
Был котелок с простой едой сметён
В мертвящий круг; - циничен, развращён
Разверзся хаос; - ярость, по пятам
За ним ступая, страх сжигала в нём.
Заходит солнце, снулый дождь кропит
Руины городка за пядью пядь;
Дни остужают пепел; он опять,
Презрев напасть, бумажный строит дом,
На  крыше ирис пурпурный растит.


Этот сонет описывает Великое землетрясение 
Канто 1 сентября 1923 года, погибло 142000 человек.
Мияносита - небольшой курортный городок с горячими источниками.

     
              VIII

Observe how Miyanoshita cracked in two
And slid into the valley; he that stood
Grinning with terror in the bamboo wood
Saw the earth heave and thrust its bowels through
The hill, and his own kitchen slide from view,
Spilling the warm bowl of his humble food
Into the lap of horror; mark how lewd
This cluttered gulf, — 'twas here his paddy grew.
Dread and dismay have not encompassed him;
The calm sun sets; unhurried and aloof
Into the riven village falls the rain;
Days pass; the ashes cool; he builds again
His paper house upon oblivion's brim,
And plants the purple iris in its roof.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет VII

             Сонет VII

Он слышал кашель тигра в час ночной,
У двери хищник волю дал когтям,
А он внимал крадущимся шагам
В плетёной хижине, где за стеной
Вздох листьев пальмы слился с тишиной.
Предстали наконец его глазам
Кентавр и Южный Крест, - по их следам
Шло солнце, дальний свет неся дневной.
Когда ушли Кентавр и Южный Крест,
А ночь и зверь исчезли за холмом,
Несъеденный дремал, храня покой,
Раскинув руки, чуя жизнь окрест,
Блаженно он вдыхал всем существом
Тропического дня рассвет скупой.

 
              VII

He heard the coughing tiger in the night
Push at his door; close by his quiet head
About the wattled cabin the soft tread
Of heavy feet he followed, and the slight
Sigh of the long banana leaves; in sight
At last and leaning westward overhead
The Centaur and the Cross now heralded
The sun, far off but marching, bringing light.
What time the Centaur and the Cross were spent
Night and the beast retired into the hill,
Whereat serene and undevoured he lay,
And dozed and stretched and listened and lay still,
Breathing into his body with content
The temperate dawn before the tropic day



Шел Сильверстайн. Конкурс едоков

Два доллара за вход,
И я уже внутри;
За бургеры двадцатка
И за картошку фри,
Ещё сто десять Доку, -
Выхаживал два дня.
Но первый приз - пять баксов -
В кармане у меня!


Big Eating Contest By Shel Silverstein 

The entrance fee cost me
Two dollars, and then
It cost twenty more
For those burgers and fries.
My hospital bill
Was a hundred and ten.
But I won– –
The five-dollar first prize!


Шел Сильверстайн. Если б мир сошёл с ума

Если б мир сошёл с ума, чем бы я питался?
Съел бы супа два ломтя и пол-литра мяса,
Лимонадный бутерброд заедал бы следом
Жареным пломбиром, суфле велосипедным,
Из блокнота ел салат, из белья котлеты,
Из картона тосты, а из шляп - омлеты;
Пил бы карандашное молоко сухое,
Если б мир сошёл с ума, ел бы я такое.

Если б мир сошёл с ума, я бы сшил наряды:
Галстук из эклера, фрак из шоколада,
Из грибов наушники, из бобов штиблеты,
И читал бы свежие мятные газеты.
«Гарри» - звал бы девочек, а мальчишек – «Барби»
Я б ушами говорил, на прогулку брал бы
Зонтики бумажные в дождь и непогоду,
Если б мир сошёл с ума, я бы создал моду.

Если б мир сошёл с ума, что б тогда я делал?
Переплыл бы океан в башмаке я смело.
Землю облетел насквозь, в воздухе кружился,
Вниз по ванне бы сбегал, на ступеньках мылся.
А при встрече говорил: «Джонни, до свиданья»
И, конечно же, - «Привет» - но при расставанье.
Каждый бы из мудрецов стал глупцом и соней,
Если б спятил мир, царём был бы я на троне.






If The World Was Crazy

If the world was crazy, you know what I'd eat?
A big slice of soup and a whole quart of meat,
A lemonade sandwich, and then I might try
Some roasted ice cream or a bicycle pie,
A nice notebook salad, and underwear roast,
An omelet of hats and some crisp cardboard toast,
A thick malted milk made from pencils and daisies,
And that's what I'd eat if the world was crazy.

If the world was crazy, you know what I'd wear?
A chocolate suit and a tie of eclair,
Some marshmallow earmuffs, some licorice shoes,
And I'd read a paper of peppermint news.
I'd call the boys 'Suzy' and I'd call the girls 'Harry,'
I'd talk through my ears, and I always would carry
A paper umbrella for when it grew hazy
To keep in the rain, if the world was crazy.

If the world was crazy, you know what I'd do?
I'd walk on the ocean and swim in my shoe,
I'd fly through the ground and I'd skip through the air,
I'd run down the bathtub and bathe on the stair.
When I met somebody I'd say 'G'bye, Joe,'
And when I was leaving - then I'd say 'Hello.'
And the greatest of men would be silly and lazy
So I would be king... if the world was crazy.

Sheldon Allan Silverstein


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет VI

Ты видишь, золотых козлят манит
Капелла за собой на небосклон?
Строители великих пирамид,
Лишь ночь обступит их со всех сторон, 
Забросив инструмент, стекались вниз,
Где были скудный ужин и ночлег;
За Козочкой, Звездой лиловой, ввысь
Три яркие звезды стремили бег.
Минул царей Египта тлен веков,
Всё те же звёзды стерегут их сон,
Глаза раскосые не зрят врагов,
Спит каждый царь, бальзамом умащён.
Смерть победить - был замысел таков:
Он ими в жизнь ... почти что воплощён.


              VI

See where Capella with her golden kids
Grazes the slope between the east and north?
Thus when the builders of the pyramids
Flung down their tools at nightfall and poured forth
Homoeward to supper and a poor man's bed,
Shortening the road with friendly jest and slur,
The risen She-Goat showing blue and red
Climbed the clear dusk, and three stars followed her.
Safe in their linen and their spices lie
The kings of Egypt; even as long ago
Under these constellations, with long eye
And scented limbs they slept, and feared no foe.
Their will was law; their will was not to die:
And so they had their way; or nearly so.


Шел Сильверстайн. Должен кто-то ...

Должен кто-то отвечать за звёзды -
Пыль смахнуть, полировать лучи,
Должен кто-то отвечать за звёзды;
И орлы, и чайки, и грачи
Жалуются: звёзды потускнели,
Постарели, - только новых нет.
Тряпочки возьмём, - и полетели,
Их отмоем, ярче будет свет.
Должен кто-то отвечать за звёзды.


Somebody Has To
Shel Silverstein
   
Somebody has to go polish the stars,
They're looking a little bit dull.
Somebody has to go polish the stars,
For the eagles and starlings and gulls
Have all been complaining they're tarnished and worn,
They say they want new ones we cannot afford.
So please get your rags
And your polishing jars,
Somebody has to go polish the stars.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет V

        Сонет V

Исчезнет Человек, - лишь клан богов,
Воздев щиты над мощными телами,
Продолжит путь, - златистыми кудрями
Венчая безмятежность детских лбов.
Округлый череп Человека вновь
На пляж песчаный вынесет волнами;
Мозг Человека описать словами
Какому языку достанет слов?
Он слышал пенье раковин морских,
Он постигал небесные светила;
Жилец, в чертоге ставший на постой,
Он сам предрёк в учениях своих:
Стать суждено, войн проходя горнила,
Зубастой тыквой голове пустой.


                   
              V

When Man is gone and only gods remain
To stride the world, their mighty bodies hung
With golden shields, and golden curls outflung
Above their childish foreheads; when the plain
Round skull of Man is lifted and again
Abandoned by the ebbing wave, among      
The sand and pebbles of the beach, — what tongue
Will tell the marvel of the human brain?
Heavy with music once this windy shell,
Heavy with knowledge of the clustered stars;
The one-time tenant of this draughty hall
Himself, in learned pamphlet, did foretell,
After some aeons of study jarred by wars,
This toothy gourd, this head emptied of all.


Шел Сильверстайн. Под гипнозом

Проводим гипнотический сеанс?
Смотри в глаза и погружайся в транс.
Расслабься в полудрёме, а потом
Усни глубоким сном.
В моей ты власти на часок.
Газоны подравняй, дружок.
До блеска туфли мне надрай.
Бельё в машинке постирай.
Вот здесь мне спинку почеши.
Блины пеки, я от души
Полакомлюсь. Посуду мой.
Забей в калитку гвоздь большой.
Сеанс прошёл, глаза открой.


Hypnotized By Shel Silverstein

How would you like to get hypnotized?
Stare deep, deep into my eyes.
Now you’re getting drowsy, falling deep
Deep, deep, deep--asleep,
And I have you in my power.
Mow the lawn for half an hour.
Shine my shoes, trim my hair.
Wash out all my underwear.
Do my homework, scratch my back,
Cook me up a great big stack
Of pancakes, and go wash my plate.
Get some nails and fix the gate.
Now wake up and open your eyes.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству Сонет IV

              Сонет IV

Земля, что на погибель рождена,
Будь летописцем я, духовником,
Какие тайны скрыла б ты о том,
Как Человек, в благие времена
В зените солнцем воссияв сполна
На краткий час на небе голубом,
Как солнце, в море догорел потом,
Где плещется забвения волна.
Ты в сонме лет не ведаешь того:
Что барс, тритон не входят в общий круг;
Смех уникальный, плача шутовство,
Искусство, совесть и моторов звук -
Ты слышала, как сердца одного
Животного неутомимый стук.


                         IV

O EARTH, unhappy planet born to die,
Might I your scribe and your confessor be,
What wonders must you not relate to me
Of Man, who when his destiny was high
Strode like the sun into the middle sky
And shone an hour, and who so bright a he,
And like the sun went down into the sea,
Leaving no spark to be remembered by.
But no; you have not learned in all these years
To tell the leopard and the newt apart;
Man, with his singular laughter, his droll tears,
His engines and his conscience and his art,
Made but a simple sound upon your ears:
The patient beating of the animal heart.


Шел Сильверстайн. Сад

Дядюшка Саймон посеял алмазы?
Вырастил сад неземной красоты,
Переливаются листья, как стразы,
Из драгоценных каменьев плоды.
Радугой ветви расцвечены сада,
Греет их солнце, лелеют дожди.
Гроздья нефрита с лозы винограда
Клонятся в тень, - подожди:
Вызреют скоро, наполнят потом
Кубки зелёным и золотистым,
Или рубиновым пряным вином.
Вон золотая блестит кукуруза,
Ветром колышется тёплым она.
Крыльями машет ворона кургузая,
Из аметистов клюёт семена.
Дядюшка Саймон среди бриллиантов
Полет из платины сорный осот.
Ягод жемчужины, чуть розоватые
И перламутровые, берёт,
Ими наполнит четыре ведра
И увезёт их на рынок с утра.
Спелые груши висят в позолоте.
Твёрже орехов опаловых нет.
Если по дереву палкой побьёте,
Щедро одарит плодами в ответ.
Клубни картофеля чуть серебрятся,
И помидор изумрудный манит.
Спелая дыня коралловым глянцем
Дразнит, - ленивый не устоит.
Дядюшка Саймон копает алмазы,
Пот утирая рукой на ходу,
Тихо вздыхая, мечтает: хоть раз бы
Вырастить персик... обычный... в саду.


Роберт Сервис. Шизофреник

Из сборника «Songs Of A Sun-lover» (1949)

В автобус по утрам садясь,
Боюсь, что опоздаю;
Два разных человека в нас
Живут, я полагаю.
Я в офисе встречаю всех
С угрюмой, кислой миной;
Но слышится мой громкий смех
В кругу родных в гостиной.

Людей - полсотни, я их босс;
Когда берусь за дело,
Мне по плечу любой вопрос,
Играю роль умело.
Жесть в голосе, во взгляде лёд,
Рот стиснут напряжённо;
И слава обо мне идёт
"дурного солдафона".

Придя домой к исходу дня,
Я счастье излучаю,
Целует детвора меня,
Восторженно встречая.
Напялю я комбинезон,
Сняв полномочий бремя;
Полью и подстригу газон,
Мир обретя на время.

Так кто же я, поди узнай:
Сатрап с железной хваткой,
Или беспечный шалопай,
Склонившийся над грядкой?
Напыщенный в своих речах
Патрон, встаюший в позу,
Отец ли в латаных штанах,
Что любит нюхать розы?


Schizophrenic
by Robert W. Service

Each morning as I catch my bus,
A-fearing I'll be late,
I think: there are in all of us
Two folks quite separate;
As one I greet the office staff
With grim, official mien;
The other's when I belly-laugh,
And Home Sweet Home's the scene.

I've half a hundred men to boss,
And take my job to heart;
You'll never find me at a loss,
So well I play my part.
My voice is hard, my eye is cold,
My mouth is grimly set;
They all consider me, I'm told,
A "bloody martinet."

But when I reach my home at night
I'm happy as a boy;
My kiddies kiss me with delight,
And dance a jig of joy.
I slip into my oldest cloths,
My lines of care uncrease;
I mow the lawn, unhook the hose,
And glow with garden peace.

It's then I wonder which I am,
the boss with hard-boiled eye,
Or just the gay don't care-a-damn
Go-lucky garden guy?
Am I the starchy front who rants
As round his weight he throws,
or just old Pop with patchy pants,
Who sings and sniffs a rose?


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству. Сонет III

Эпитафия человечеству Сонет III

Археоптерикс, мощный коготь твой
Полсотни миллионов лет вплетён
В омелу, или падубом пленён, 
Идёт боренье с эры меловой.
Баюкал юный океан парной
Дремавшего агента эмбрион,
Ты, с ним в первичный угодив бульон,
В жестокий сдвиг втянулся мировой.
Какую вспышку зодиак предрек,
Какая брешь в земном ядре сметёт
Акул, питонов, голубей навек?
Кровь тёплую какой остудит лёд?
И что за участь, вползшего на брег
Вчера из ила, человека ждёт?


          III
 
Cretaceous bird, your giant claw no lime
From bark of holly bruised or mistletoe
Could have arrested, could have held you so
Through fifty million years of jostling time;
Yet cradled with you in the catholic slime
Of the young ocean's tepid lapse and flow
Slumbered an agent, weak in embryo,
Should grip you straitly, in its sinewy prime.
What bright collision in the zodiac brews,
What mischief dimples at the planet's core
For shark, for python, for the dove that coos
Under the leaves? — what frosty fate's in store
For warm blood of man, — man, out of the ooze
But lately crawled, and climbing up the shore?


Роберт Сервис. Птичий приют

Меж пляжем и скалой - земля,
Где изумрудный мой лоскут
Олив, смоковниц, миндаля,
Черешен, груш, растущих тут.
Родник питает их водой.
Звенящей ночью серебром;
А птицы слух ласкают мой,
Слагая мадригалы днём.

Мой сад хотят купить дельцы,
Чтоб возвести курорт потом.
Какие же они глупцы!
Бесценен для меня мой дом!
Сиянье крыльев здесь живых
И птичьей музыки восторг …,
Нет у фортуны благ таких,
Чтоб я экстаз разрушить мог.

Пернатый хор щебечет в лад
С рассвета до заката дня;
Для птиц мои деревья – клад,
Их счастье – радость для меня.
В сиянье солнечных лучей
О друге знают их сердца.
В молитве безмятежных дней
Наивным буду до конца.



Bird Sanctuary
by Robert William Service

Between the cliff-rise and the beach
A slip of emerald I own;
With fig and olive, almond, peach,
cherry and plum-tree overgrown;
Glad-watered by a crystal spring
That carols through the silver night,
And populous with birds who sing
Gay madrigals for my delight.

Some merchants fain would buy my land
To build a stately pleasure dome.
Poor fools! they cannot understand
how pricelessly it is my home!
So luminous with living wings,
So musical with feathered joy . . .
Not for all pleasure fortune brings,
Would I such ecstasy destroy.

A thousand birds are in my grove,
Melodious from morn to night;
My fruit trees are their treasure trove,
Their happiness is my delight.
And through the sweet and shining days
They know their lover and their friend;
So I will shield in peace and praise
My innocents unto the end.


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству. Сонет II

Эпитафия человечеству Сонет II


Костям отбеленным был скудный счёт
У юной смерти; - выходил с утра
В путь Динозавр, ходячая гора,
В росу жемчужную ронял помёт.
По волглой глине меж лесных щедрот
Шагал голодный, зная, что пора
Стеречь добычу так же, как вчера;
Довольный, засыпал, набив живот.
И точно в срок, желая длить свой род,
Клонила самка хвост тяжёлый вбок,
Вбирала семя; и, услышав плод
Живой во чреве, мастерила дом,
Гнездо для победителя ... не впрок:
Убиты эмбрионы ледником.



Epitaph for the Race of Man
By Edna St. Vincent Millay
           II

When Death was young and bleaching bones were few,
A moving hill against the risen day,
The dinosaur at morning made his way,
And dropped his dung along the blazing dew;
Trees with no name that now are agate grew
Lushly beside him in the steamy clay;
He woke and hungered, rose and stalked his prey,
And slept contented, in a world he knew.
In punctual season, with the race in mind,
His consort held aside her heavy tail,
And took the seed; and heard the seed confined
Roar in her womb; and made a nest to hold
A hatched-out conqueror...but to no avail:

  • The veined and fertile eggs are long since cold. 


Роберт Сервис. Катрены

Из сборника «The Spell of the Yukon» (1907)

Она сказала: жизнь в твоих руках,
Мелькнуть, - звездой ли реять в небесах;
Твой выбор, только твой - решаешь сам:
В хвосте плестись - иль мчать на всех парах.

Ответил Ей: Мой выбор - что за вздор!
Наш путь начертан с давних, давних пор.
Расписаны все роли; слышен крик:
"Вселенского ревю кто режиссёр?»


Судьба и Случай ждут незрячих нас,
А жизнь скрипачка всех вгоняет в пляс.
Из мрака, где свободной воли тень,
Я слышал голос: «Вымоли свой шанс».

Нет шанса! Занавес взметнулся ввысь!
Марионетка-человек всю жизнь
Играет роль, а нити у богов.
Держу пари! Их козни удались.

По воле их – землетрясений шквал;
Кружение созвездий, звёзд накал;
Распад империй, войн багровый вал;
Рагу, что на обед ты заказал.

Случайности на белом свете нет.
Причина, следствие – злых сил дуэт.
В их власти мир. (Вчера убит король;
Вчера мне выпал выигрышный сет).

Вверх тянем головы в петле судьбы,
Что должно, выполняем, как рабы.
Наследуем всегда, что суждено -
(Самообман уставших от борьбы).

В многоголосье сфер звучит завет:
"Начала и конца юдоли нет".
Астральный перезвон пугает нас!
Мой друг, садись за стол, готов обед.



QUATRAINS
by Robert William Service

One said: Thy life is thine to make or mar,
To flicker feebly, or to soar, a star;
It lies with thee -- the choice is thine, is thine,
To hit the ties or drive thy auto-car.

I answered Her: The choice is mine -- ah, no!
We all were made or marred long, long ago.
The parts are written; hear the super wail:
"Who is stage-managing this cosmic show?"

Blind fools of fate and slaves of circumstance,
Life is a fiddler, and we all must dance.
From gloom where mocks that will-o'-wisp, Free-will
I heard a voice cry: "Say, give us a chance."

Chance! Oh, there is no chance! The scene is set.
Up with the curtain! Man, the marionette,
Resumes his part. The gods will work the wires.
They've got it all down fine, you bet, you bet!

It's all decreed -- the mighty earthquake crash,
The countless constellations' wheel and flash;
The rise and fall of empires, war's red tide;
The composition of your dinner hash.

There's no haphazard in this world of ours.
Cause and effect are grim, relentless powers.
They rule the world. (A king was shot last night;
Last night I held the joker and both bowers.)

From out the mesh of fate our heads we thrust.
We can't do what we would, but what we must.
Heredity has got us in a cinch --
(Consoling thought when you've been on a "bust".)

Hark to the song where spheral voices blend:
"There's no beginning, never will be end."
It makes us nutty; hang the astral chimes!
The tables spread; come, let us dine, my friend.


Роберт Сервис. Чары Юкона

Из сборника «The Spell of the Yukon» (1907)

Искал златоносную жилу;
  Как раб, я в грязи утопал;
И голод с цингой пережил я;
  И юность в могилу загнал.
Металл вожделенный добыл я,
  Фартило мне осенью той,
Но взгляды на жизнь изменил я,
  Не главное – дождь золотой

Земля есть: людьми не обжита,
  И проклята Богом она;
Горами громадными скрыта
  Смертельных долин глубина.
Господь, красоту создавая,
  Устал, - удалился от дел.
Но стал я приверженцем края
  И сердцем к нему прикипел.

Преследуя цель стать богатым,
  Вначале томишься, изгой;
Сезон, обернувшийся адом,
 Гнетёт ненавистной тоской.
А после кружишь в наважденье
  То в стане друзей, то врагов;
И веришь, так было с рожденья,
  Так будет во веки веков.

Стоял я в глубокой долине
  В звенящей глухой тишине;
А солнце, купаясь в кармине
  И в золоте, меркло на дне.
Лёг жемчуг луны на вершины,
  Светясь, мельтешил звёздный рой.
Казалось, я сон видел дивный,
Струился в нём дольний покой.

Какое чудесное лето;
  Тайга, будто солнца чертог;
В реке плещет хариус где-то,
  И спит на холме толсторог.
Безудержно жизни биенье;
  Здесь нет у свободы препон;
Стада бродят в тундре оленьи, -
  О! как же я в это влюблён.

Блистает зима, ослепляя,
  Вьёт кокон тугой белизна,
И страх леденит, настигая,
  Ты нем, как сама тишина.
Снегов первозданность от века;
  Химеры таёжных теней,
Здесь тайны пленят человека,
Уйти мне от них всё трудней.

Земля, где у гор нет названий,
  И реки текут в никуда;
Где  жизнь в круговерти метаний
  У смерти на мушке всегда.
Где сильных невзгоды ломают;
  Где тишь и безлюдье снегов;
Земля, как магнитом, нас манит,
  Я к ней возвращаться готов.

На ветер я деньги швыряю;
  Претит мне шампанского вкус.
Когда-нибудь, стоя у края,
  На Юкон опять соберусь.
До гроба намерен сражаться,
  Ведь был я однажды в аду!
И мне ли без боя сдаваться –
  Я снова на Юкон приду.

От золота нет избавленья;
  Оно искушает опять;
А мне подавай приключенья,
  Люблю золотишко искать.
Путь в небо исходит отсюда,
  В лесах у безмолвия дом;
Тревожат красоты, как чудо,
  Мир в сердце рождая моём.



The Spell of the Yukon
BY ROBERT W. SERVICE

I wanted the gold, and I sought it;
   I scrabbled and mucked like a slave.
Was it famine or scurvy—I fought it;
   I hurled my youth into a grave.
I wanted the gold, and I got it—
   Came out with a fortune last fall,—  
Yet somehow life’s not what I thought it,
   And somehow the gold isn’t all.

No! There’s the land. (Have you seen it?)
   It’s the cussedest land that I know,
From the big, dizzy mountains that screen it
   To the deep, deathlike valleys below.
Some say God was tired when He made it;
   Some say it’s a fine land to shun;
Maybe; but there’s some as would trade it
   For no land on earth—and I’m one.

You come to get rich (damned good reason);
   You feel like an exile at first;
You hate it like hell for a season,
   And then you are worse than the worst.
It grips you like some kinds of sinning;
   It twists you from foe to a friend;
It seems it’s been since the beginning;
   It seems it will be to the end.

I’ve stood in some mighty-mouthed hollow
   That’s plumb-full of hush to the brim;
I’ve watched the big, husky sun wallow
   In crimson and gold, and grow dim,
Till the moon set the pearly peaks gleaming,
   And the stars tumbled out, neck and crop;
And I’ve thought that I surely was dreaming,
   With the peace o’ the world piled on top.

The summer—no sweeter was ever;
   The sunshiny woods all athrill;
The grayling aleap in the river,
   The bighorn asleep on the hill.
The strong life that never knows harness;
   The wilds where the caribou call;
The freshness, the freedom, the farness—
   O God! how I’m stuck on it all.

The winter! the brightness that blinds you,
   The white land locked tight as a drum,
The cold fear that follows and finds you,
   The silence that bludgeons you dumb.
The snows that are older than history,
   The woods where the weird shadows slant;
The stillness, the moonlight, the mystery,
   I’ve bade ’em good-by—but I can’t.

There’s a land where the mountains are nameless,
   And the rivers all run God knows where;
There are lives that are erring and aimless,
   And deaths that just hang by a hair;
There are hardships that nobody reckons;
   There are valleys unpeopled and still;
There’s a land—oh, it beckons and beckons,
   And I want to go back—and I will.

They’re making my money diminish;
   I’m sick of the taste of champagne.
Thank God! when I’m skinned to a finish
   I’ll pike to the Yukon again.
I’ll fight—and you bet it’s no sham-fight;
   It’s hell!—but I’ve been there before;
And it’s better than this by a damsite—
   So me for the Yukon once more.

There’s gold, and it’s haunting and haunting;
   It’s luring me on as of old;
Yet it isn’t the gold that I’m wanting
   So much as just finding the gold.
It’s the great, big, broad land ’way up yonder,
   It’s the forests where silence has lease;
It’s the beauty that thrills me with wonder,
   It’s the stillness that fills me with peace.


Шел Сильверстайн. Чистюля Джин

Чист, как стекло, чистюля Джин,
Фанатик пенной ванны.
Купил шесть душевых кабин,
Тазов полны чуланы.
До школы моется раз пять.
Затем на перемене
Летит из класса и опять
В шампунной тонет пене.
Дезодорантов он знаток
И запахов поклонник.
Обточит каждый ноготок
У маникюрш в салоне.
Без ватных палочек в руках
В бейсбол он не играет.
На поле чистит пыль в ушах,
Что ветром задувает.
Гулять в пластмассовом чехле
Идёт, боясь микробов.
Картофель, выросший в земле,
Боится есть и трогать
Зубная щётка, BLENDAMED –
Любимые вещицы:
И до, и после, и в обед
Всё может пригодиться.
Над койкой пенная волна
Расплещется из душа,
Когда ему во время сна
В кошмаре снится лужа.
На улицу идёт играть,
С ним Генри Грандж, - мужчина
За деньги должен вытирать
Стерильной губкой Джина.
Сварганил музыкальный таз,
На скрипке в нём играет
Учитель музыки, как в класс,
Заходит в таз, вздыхает.
И, если Джин вас пригласил,
Стирайте джинсы что есть сил.
Смывайте грязь из-под ногтей,
Несите, каждый из гостей,
Свой тазик; обувь у порога ...,
Увы, желающих немного.


Роберт Сервис. L'Envoi

Из сборника "Ballads of a Cheechako" (1909)

Мы вспоминали прошлое, дороги,
Сокровища, азартных игроков;
Труд каторжный, парней, унёсших ноги,
Поддавшись панике, уют костров.
Во мраке ночи ложных лун свеченье,

Зверьё и птиц, винчестер, быт простой,
Палатку, лодку, наше восхищенье

Полуночного солнца красотой.  
Следы собак кровавой вереницей,
Моря в ледовых кандалах зимы.
Уже заря нам осветила лица,
Налив бокалы, вспоминали мы.

Переливались бриллиантов блики,
Дары луны, на девственном снегу;
Внизу каньона беспощадный, дикий
Клич ветра воем возвещал пургу.
Забыв про город, парки мы надели
И шли навстречу прошлому туда,
Где глетчеры в ущельях голубели,
Волкам на корм карибу шли стада. 
Мы трубками дымили на просторе;
Победы, поражения опять
Всплывали в бесконечном разговоре,
Пока не наступило время спать.

Друзья, быть может, на лужайке нежной
Мои стихи зацепят чей-то взгляд,
Фантазия вернёт вас неизбежно
В край, что покинут много лет назад.
И тишине, и сферам звёзд внимая,
Застывшей грустной музыке высот,
Увидите, что бездна есть ночная,
Где в небе трал серебряный плывёт.
Припомните размах красы суровой,
Край, раскусивший каждого из нас;
Скупая нежность в сердце вспыхнет снова
К друзьям, что знают Север без прикрас.


L'Envoi
by Robert W. Service

We talked of yesteryears, of trails and treasure,
Of men who played the game and lost or won;
Of mad stampedes, of toil beyond all measure,
Of camp-fire comfort when the day was done.
We talked of sullen nights by moon-dogs haunted,
Of bird and beast and tree, of rod and gun;
Of boat and tent, of hunting-trip enchanted
Beneath the wonder of the midnight sun;
Of bloody-footed dogs that gnawed the traces,
Of prisoned seas, wind-lashed and winter-locked;
The ice-gray dawn was pale upon our faces,
Yet still we filled the cup and still we talked.

The city street was dimmed. We saw the glitter
Of moon-picked brilliants on the virgin snow,
And down the drifted canyon heard the bitter,
Relentless slogan of the winds of woe.
The city was forgot, and, parka-skirted,
We trod that leagueless land that once we knew;
We saw stream past, down valleys glacier-girted,
The wolf-worn legions of the caribou.
We smoked our pipes, o'er scenes of triumph dwelling;
Of deeds of daring, dire defeats, we talked;
And other tales that lost not in the telling,
Ere to our beds uncertainly we walked.

And so, dear friends, in gentler valleys roaming,
Perhaps, when on my printed page you look,
Your fancies by the firelight may go homing
To that lone land that haply you forsook.
And if perchance you hear the silence calling,
The frozen music of star-yearning heights,
Or, dreaming, see the seines of silver trawling
Across the sky's abyss on vasty nights,
You may recall that sweep of savage splendor,
That land that measures each man at his worth,
And feel in memory, half fierce, half tender,
The brotherhood of men that know the North.


Роберт Сервис. Наивность

Есть мудрость вышняя детей,
Ей равных нет;
Мир созерцать бы без затей
На склоне лет.
Рыбачить в мутной глубине
Науки – бред;
Там бесы истин спят на дне,
И меркнет свет.

Быть бородатым мудрецом -
Удел не мой;
Век атомный укрыть наш дом
Способен тьмой.
Приемлю всё от жизни я,
Как благодать,
А что за гранью бытия,
Мне наплевать.

Грядущих бедствий снежный ком
Вселяет страх;
Журчать бы глупым ручейком,
Искрясь в лугах.
Хоть и тупица я, но так,
Господь, устрой,
Чтоб лучезарно жил Дурак
Счастливый Твой!



Innocence
by Robert William Servicе

The height of wisdom seems to me
That of a child;
So let my ageing vision be
Serene and mild.
The depth of folly, I aver,
Is to fish deep
In that dark pool of science where
Truth-demons sleep.

Let me not be a bearded sage
Seeing too clear;
In issues of the atom age
Man-doom I fear.
So long as living's outward show
To me is fair,
What lies behind I do not know,
And do not care.

Of woeful fears of future ill
That earth-folk haunt,
Let me, as radiant meadow rill,
Be ignorant.
Aye, though a sorry dunce I be
In learning's school,
Lord, marvellously make of me
Your Happy Fool!


Замарашка (Шел Сильверстайн)

Ты где так испачкал мордашку,
Любимый мой замарашка?
Испачкался я, когда полз через грязь,
Зубами за майку Джерома держась.
Когда я у розы сгрыз пару корней,
На клумбе копая носом червей.
Когда я в пещеру нырнул с головой
В раскрасе навахо с тропы боевой;
Когда я картинку углём рисовал
И ник подбородком в цементе писал.
Когда на ковре съехал вниз кувырком,
Со злющей собакой обнялся потом.
Когда я набрёл на рудник с серебром,
Жевал ежевику с куста полным ртом,
Когда эскимо ел и дрался до слёз, -
Тебе так развлечься хоть раз довелось?


Эдна Миллей. Эпитафия человечеству. Сонет 1

Эпитафия человечеству. Сонет 1

Планете далеко до плена льдов,
И долго не прольётся лиры пенье,
Как дальний гул летящих бурунов
На риф невидимый, когда теченье
С ветрами гонит корабли на брег;
Задолго до зловещего жужжанья
С машинами исчезнет человек,
И воцарится на Земле молчанье.
Лишь на утёсе голом толсторог
Замрёт на фоне неба одиноко,
Глотая ветра чуждого поток,
Вперив на Вегу пристальное око,
Пружиня ноги, сделает прыжок
И канет в Бездну Хаоса глубоко.


Epitaph for the Race of Man
By Edna St. Vincent Millay

Before this cooling planet shall be cold,
Long, long before the music of the Lyre,
Like the faint roar of distant breakers rolled
On reefs unseen, when wind and flood conspire
To drive the ships inshore — long, long, I say,
Before this ominous humming hits the ear,
Earth will have come upon a stiller day,
Man and his engines be no longer here.
High on his naked rock the mountain sheep
Will stand alone against the final sky,
Drinking a wind of danger new and deep,
Staring on Vega with a piercing eye,
And gather up his slender hooves and leap
From crag to crag down Chaos, and so go by.


Роберт Сервис. Вайолет де Вер

Из сборника «Carols of an Old Codger» (1954)

В стриптизе Вайолет де Вер - звезда, вам доложу:
Прекрасней лиц других девиц её мадам сижу.
Большое злодеяние содеяла она:
Избила полицейского, и в суд приглашена.
Процесс ведёт судья Мак Гро, румяный старикан,
По кличке Старая Нужда, невежда и профан.
Нарядом шёлковым шурша, де Вер сидит в слезах,
Вся в окаймлённых золотом сверкающих камнях.
Погладив бороду, Мак Гро суровый сделал вид:
«Хоть у шерифа есть синяк, пусть леди говорит.
Есть оправдание у Вас? - Его учтёт судья».
«Могу забыть, но, может быть, попала пяткой я,
Поймав кураж, впадаю в раж и в гонг я бью ногой,.
Тут, как на грех, его лицо, - нет версии другой».
Башку седую почесав, судья взглянул в упор;
Сквозь краски слой, как у святой, её лучился взор.

«Штраф двадцать долларов», - судья озвучил приговор.
«Что ж, я с решеньем, ваша честь, согласна; с этих пор
Умерю прыть, шерифа бить я в следующий раз
Не пяткой буду, а носком, я уверяю вас.
Суду спасибо, что меня в тюрьму он не упёк;
Штраф двадцать долларов, но я припомнила должок:
Пять баксов, дорогой судья, весь год должны вы мне;
Пятнадцать здесь! И, ваша честь, в расчёте мы вполне».


Violet de Vere
by Robert William Service

You've heard of Violet de Vere, strip-teaser of renown,
Whose sitting-base out-faired the face of any girl in town;
Well, she was haled before the Bench for breachin' of the Peace,
Which signifies araisin' Cain, an' beatin' up the police.
So there she stood before the Court of ruddy Judge McGraw
Whom folks called Old Necessity, because he knew no law.
Aye, crackin' in a silken gown, an' sheddin' of a tear,
Ashine wi' gold an' precious stones sat Violet de Vere.
Old Judge McGraw looked dourly down an' stroked his silver beard.
Says he: "Although the Sheriff's bruised, the lady should be heared.
What can you say in your defence? We'll give you a square deal."
"I jest forget," said Violet. "Maybe it was my heel.
I always want to kick the gong when I am feelin' gay;
It's most unfortunate, I guess, his face was in the way."
Then scratchin' of his snowy pow the Judge looked down severe,
Where bright wi' paint like plaster saint sat Violet de Vere.

Says he: "I'm going to impose a twenty dollar fine."
Says Violet: "Your Honour, to your judgement I resign.
I realize I should not my agility reveal:
Next time I'll kick the Sheriff with my toe and not my heel.
I'm grateful to the Court because I'm not put in the clink;
There's twenty plunks to pay my fine,--but now I come to think:
Judge, darlin', you've been owin' me five bucks for near a year:
Take fifteen,--there! We'll call it square," said Violet de Vere.


Роберт Сервис. Неверность. Три треугольника

Неверность. Три треугольника

Первый треугольник

Подсыпал яд мне в пиво муженёк.
Им напоить меня пытался тщетно.
Чтоб со свету меня он сжить не смог,
Я подменила кружку незаметно.
До донышка всё выпил, но живой;
Как бык здоровый, не сравнить со мной.

Теперь с него я не спускаю глаз,
Боюсь, попытку повторит он снова;
В скелет я превратилась. Всякий раз,
Как приболею, верю, право слово,
Что план кровавый воплотил … урод!
Боюсь, меня измором он возьмёт.

Сиделкой он румяной поглощён,
Их шуры-муры перешли границы.
Целуются и кое-что ещё,
А с виду кроткая, как голубица.
Сиянье глаз их чувства выдаёт,
Им невтерпёж ускорить мой уход.

Да, я умру, (когда-нибудь потом).
А их за похоть ожидает кара.
Полиции дала я знать письмом:
«Меня свела в могилу эта пара».
Приму верналис и отправлюсь спать;
И никогда я не проснусь опять.

Вот смехота! Умру, и надо мной,
Скорбя, они поникнут головой.


Второй треугольник

У жёнушки моей бывает бзик;
Но делать мне подлянку нет причины.
Хотя соблазн у девушки велик,
За юбкой увиваются мужчины.
Красивых женщин не обходит страсть,
Но разве это повод низко пасть.

Свой адрес дал сержанту я на кой,
Когда он собирался в увольненье;
Я вляпался и потерял покой;
Жене я верил, а теперь в сомненье.
Пока я жизнью рисковал в бою,
Вовсю он ублажал жену мою.

Стерпеть такое, чёрт возьми, ну нет.
Когда пойдём в атаку на вершину,
За ним пристроюсь я (случайно) вслед
И выстрелом его прикончу в спину.
С ним непременно расквитаюсь я,
Он заслужил такой конец, свинья.

Обстряпать всё легко, когда война;
Вон сколько здесь солдат врагом убито.
И разве не получит он сполна?
Вернусь домой, всё будет шито-крыто.
Моя жена свою хранила честь,
Ведь у неё кольцо на пальце есть.

Мы заживём с ней счастливо опять,
А бл..овала или нет, как знать.


Третий треугольник

Смотрю на Джо с дитём, поёт душа.
Малышку больше всех лелеет он.
Её не бросит, дай хоть миллион.
И впрямь девчушка дивно хороша
Что Джим её отец, Джо невдомёк,
Джим брат его, он отбывает срок.

Жизнь не мила с постылым муженьком;
Узнай, что был любовник у меня,
Поколотить не смог бы, размазня.
Джим – вот мужик, мечтаю о таком.
Не забалуешь с Джимом, нрав суров.
Семь шкур за шашни он спустить готов.

А выйдет Джим, я сохраню секрет;
Умора, Джо целует Нелл опять,
Бегу за дверь до колик хохотать.
На пользу же ему сомнений след.
Нет доказательств, что дочурке нашей
Приходится не он, а брат папашей.

И каяться не собираюсь я,
Какая ни на есть, а всё ж семья.


infidelity
Three Triangles

TRIANGLE ONE

My husband put some poison in my beer,
And fondly hoped that I would drink it up.
He would get rid of me - no bloody fear,
For when his back was turned I changed the cup.
He took it all, and if he did not die,
Its just because he's heartier than I.

And now I watch and watch him night and day
dreading that he will try it on again.
I'm getting like a skeleton they say,
And every time I feel the slightest pain
I think: he's got me this time. . . . Oh the beast!
He might have let me starve to death, at least.

But all he thinks of is that shell-pink nurse.
I know as well as well that they're in loe.
I'm sure they kiss, and maybe do things worse,
Although she looks as gentle as a dove.
I see their eyes with passion all aglow:
I know they only wait for me to go.

Ah well, I'll go (I have to, anyway),
But they will pay the price of lust and sin.
I've sent a letter to the police to say:
"If I should die its them have dome me in."
And now a lot of vernal I'll take,
And go to sleep, and never, never wake.

But won't I laugh! Aye, even when I'm dead,
To think of them both hanging by the head.


TRIANGLE TWO

My wife's a fancy bit of stuff it's true;
But that's no reason she should do me dirt.
Of course I know a girl is tempted to,
With mountain men a-fussin' round her skirt.
A 'andome women's bound to 'ave a 'eart,
But that's no reason she should be a tart.

I didn't oughter give me 'ome address
To sergeant when 'e last went on 'is leave;
And now the 'ole shebang's a bloody mess;
I didn't think the missis would deceive.
And 'ere was I, a-riskin' of me life,
And thee was 'e, a-sleepin' wiv me wife.

Go blimy, but this thing 'as got to stop.
Well, next time when we makes a big attack,
As soon as we gets well across the top,
I'll plug 'em (accidental) in the back.
'E'll cop a blinkin' packet in 'is spine,
And that'll be the end of 'im, the swine.

It's easy in the muck-up of a fight;
And all me mates'll think it was the foe.
And 'oo can say it doesn't serve 'im right?
And I'll go 'ome and none will ever know,
My missis didn't oughter do that sort o' thing,
Seein' as 'ow she wears my weddin' ring.

Well, we'll be just as 'appy as before,
When otherwise she might a' bin a 'ore


TRIANGLE THREE

It's fun to see Joe fuss around that kid.
I know 'e loves 'er more than all the rest,
Because she's by a lot the prettiest.
'E wouldn't lose 'er for a 'undred quid.
I love 'er too, because she isn't his'n;
But Jim, his brother's, wot they've put in prision.

It's 'ard to 'ave a 'usband wot you 'ate;
So soft that if 'e knowed you'd 'ad a tup,
'E wouldn't 'ave the guts to beat you up.
Now Jim - 'e's wot I call a proper mate.
I daren't try no monkey tricks wiv 'im.
'E'd flay be 'ide off (quite right, too) would Jim.

I won't let on to Jim when 'e comes out;
But Joe - each time I see 'im kissin' Nell,
I 'ave to leave the room and laughlike 'ell.
"E'll 'ave the benefit (damn little) of the doubt.
So let 'im kiss our Nellie fit to smother;
There ain't no proof 'er father is 'is brother.

Well, anyway I've no remorse. You see,
I've kept my frailty in the family.

Robert William Service


Роберт Сервис. Живой покойник

Войдя в солидные лета,
Я вижу с ясностью пророка:
Земные чаянья – тщета,
Ирония Судьбы жестока.
Сегодня кто-то мне сказал:
«Я думал, умер ты, о Боже!»
А я, бедняга, всё мечтал
О славе, о бессмертье тоже!

Обычный, в общем-то, удел
Для жаждущих войти в анналы;
Мы думали, их прах истлел,
Но смерть их долго ожидала.
Стремясь взобраться на Парнас,
За славой рыщем, как собаки.
Умрём, и скажут все про нас:
Ушли бездарные писаки.

Я тоже Лире отдал дань;
Стишат под тыщу в арсенале;
Увы, бывали вирши дрянь.
А те, что лучше,  не издали.
Коль выбрал музу из блудниц,
(Я приземлён, подобно яме),
Склонюсь я перед Богом ниц:
Кто ж не заигрывал с б....ми.

Я с Леди Рифмою играл,
Подачи принимал как надо.
Объявит Рефери финал,
Остановлюсь, возьму награды.
И в пансион, где есть уход,
Чтоб пуделей трепать за гривы;
Пить эль и набивать живот,
И с дурнями болтать лениво.

Листая «Таймс», в какой-то миг
Прочтёте некролог случайно;
Вы скажете: «Почил старик!».
Опустите глаза печально:
«Но прожил он, боюсь соврать, -
Убогих виршей сочинитель…,
О Боже, девяносто пять:
Пьём за его души обитель!"



The Living Dead - Poem by Robert William Service

Since I have come to years sedate
I see with more and more acumen
The bitter irony of Fate,
The vanity of all things human.
Why, just to-day some fellow said,
As I surveyed Fame's outer portal:
"By gad! I thought that you were dead."
Poor me, who dreamed to be immortal!

But that's the way with many men
Whose name one fancied time-defying;
We thought that they were dust and then
We found them living by their dying.
Like dogs we penmen have our day,
To brief best-sellerdom elected;
And then, "thumbs down," we slink away
And die forgotten and neglected.

Ah well, my lyric fling I've had;
A thousand bits of verse I've minted;
And some, alas! were very bad,
And some, alack! were best unprinted.
But if I've made my muse a bawd
(Since I am earthy as a ditch is),
I'll answer humbly to my God:
Most men at times have toyed with bitches.

Yes, I have played with Lady Rhyme,
And had a long and lovely innings;
And when the Umpire calls my time
I'll blandly quit and take my winnings.
I'll hie me to some Sleepydale,
And feed the ducks and pat the poodles,
And prime my paunch with cakes and ale,
And blether with the village noodles.

And then some day you'll idly scan
The Times obituary column,
And say: "Dear me, the poor old man!"
And for a moment you'll look solemn.
"So all this time he's been alive -
In realms of rhyme a second-rater . . .
But gad! to live to ninety-five:
Let's toast his ghost - a sherry, waiter!"


Роберт Сервис. Опавшие листья

Ну почему готов вот-вот
Я первым с дерева упасть?
Хотя все листья, знаю, ждёт,
Постигшая меня, напасть.
Покуда братьям трепетать,
Зачем я должен умирать?

Ну почему на ветке мне
Висеть последнему из нас?
Я начал виться по Весне,
Но я увял, пожух  сейчас.
Меня бы спас от зимних бед
Улитки серебристый след.

Когда снегов нагрянет рать
И гулкой вьюги круговерть,
Мы будем на земле лежать
Все вместе и, ликуя, тлеть;
И наш богатый перегной
Веселье братьям даст Весной.



Fallen Leaves

Why should I be the first to fall
Of all the leaves on this old tree?
Though sadly soon I know that all
Will lose their hold and follow me.
While my birth-brothers bravely blow,
Why should I be first to go?

Why should I be the last to cling
Of all the leaves on this bleak bough?
I've fluttered since the fire of Spring
And I am worn and withered now.
I would escape the Winter gale
And sleep soft-silvered by a snail.

When swoop the legions of the snow
To pitch their tents in roaring weather
We fallen leaves will lie below
And rot rejoicingly together;
And from our rich and dark decay
Will laugh our brothers of the May.

Robert William Service



Роберт Сервис. Альпийские каникулы

Он сбавил скорость, - был подъём крутой,
Опасность меркла перед красотой!
К горе впритык дорога шла, змеясь,
Чем выше, тем ущелья глубже пасть.

Машину вёл уверенно, не гнал;
И вдруг её слегка он приобнял.
Поёжилась, - знакомы пару дней,
Он гостем был в одном отеле с ней.

Француз, воспитан, носит амулет,
Молодожёна золотой браслет.
Могла ли не поехать, ведь нужна
Была ей впечатлений новизна?

Шептал: "Не бойся, я водитель-ас,
Одной рукой могу рулить сейчас;
Любимая, твои объятья - рай!
Мой поцелуй, прошу, не отвергай.

Здесь отдохнём, где поднебесья высь …,
Дай губ твоих коснуться, улыбнись …»
В плену громадных отрешённых гор
Она, пытаясь дать ему отпор,

Успела только крикнуть в тот момент:
«Пусти меня, … ублюдок, нет, нет, НЕТ!»
... В обугленном авто в ущелье том
Сгоревшие тела нашли потом.



Alpine Holiday

He took the grade in second - quite a climb,
Dizzy and dangerous, yet how sublime!
The road went up and up; it curved around                
The mountain and the gorge grew more profound.

He drove serenely, with no hint of haste;
And then she felt his arm go round her waist.
She shrank: she did not know him very well,
Being like her a guest at the hotel.

Nice, but a Frenchman. On his driving hand
He wore like benedicks a golden band . . .
Well, how could she with grace refuse a drive
So grand it made glad to be alive?

Yet now she heard him whisper in her ear:
"Don't be afraid. With one hand I can steer,
With one arm hold you . . . Oh what perfect bliss!
Darling, please don't refuse me just one kiss.

Here, nigh to Heaven, let is us rest awhile . . .
Nay, don't resist - give me your lips, your smile . . ."
So there in that remote and dizzy place
He wrestled with her for a moment's space,

Hearing her cry: "Oh please, please let me go!
Let me get out . . . You brute, release me! No, no,
NO!"
. . . In that ravine was found their burnt-out car -
Their bodies trapped and crisped into a char.

- Poem by Robert William Service


Роберт Сервис. Собачьи разговоры

Была бы речь доступна псам,
Не скучно, Мисс, жилось бы нам!
Ваш говорливый пекинес
Разжёг бы острый интерес!
Попали бы впросак не раз
Вы и любой ваш ловелас.
Могли бы скромницей Вы слыть,
Решись Фи-Фи заговорить?

Была бы речь доступна псам,
Секретов не было б, мадам!
Ах, Роза, если бы на миг
Ваш пудель развязал язык,
Боюсь, растаял бы навек
Ваш честный имидж будто снег,
Некстати выпавший в аду,
Обмолвись пудель на беду.

Была бы речь доступна псам,
Опасность бы грозила нам!
Они легко читают нас,
То ухо навострив, то глаз.
Юнец доволен и старик,
Что пёсий на замке язык.
Не зря собак боготворим
За дар молчанья, данный им.


Canine Conversation

If dogs could speak, O Mademoiselle,
What funny stories they could tell!
For instance, take your little "peke,"
How awkward if the dear could speak!
How sad for you and all of us,
Who round you flutter, flirt and fuss;
Folks think you modest, mild and meek . . .
But would they - if Fi-Fi could speak?

If dogs could tell, Ah Madame Rose,
What secrets could they not disclose!
If your pet poodle Angeline
Could hint at half of what she's seen,
Your reputation would, I fear,
As absolutely disappear
As would a snowball dropped in hell . . .
If Angeline could only tell.

If dogs could speak, how dangerous
It would be for a lot of us!
At what they see and what they hear
They wink an eye and wag an ear.
How fortunate for old and young
The darlings have a silent tongue!
We love them, but it's just as well
For all of us that - dogs can't tell.

Poem by Robert William Service



Роберт Сервис. Покаяние

"Грехи, - сказал мне Пастор, - знай,
Искупит покаянье.
И с ложа смертного ты в рай
Взойдёшь без опозданья»

Слова пришлись мне по нутру;
Покончу я с грехами,
Покаюсь ... завтра поутру,
Ведь рай не за горами.

Тех "завтра" сорок сороков
Летели круговертью,
Я каяться был не готов,
Не зная страха смерти.
 
Я думал, без конца греша,
(Чертям всем на потребу),
Покаюсь разом, и душа
Ввысь устремится к Небу.

Пускай грехи бьют через край,
Я каяться не жажду,
Автобусом последним в рай
Как штык явлюсь однажды.



Repentance

If you repent," the Parson said,"
Your sins will be forgiven.
Aye, even on your dying bed
You're not too late for heaven."

That's just my cup of tea, I thought,
Though for my sins I sorrow;
Since salvation is easy bought
I will repent . . . to-morrow.

To-morrow and to-morrow went,
But though my youth was flying,
I was reluctant to repent,
having no fear of dying.

'Tis plain, I mused, the more I sin,
(To Satan's jubilation)
When I repent the more I'll win
Celestial approbation.

So still I sin, and though I fail
To get snow-whitely shriven,
My timing's good: I home to hail
The last bus up to heaven.

Robert William Service


Роберт Сервис. Моя мансарда

В мою мансарду лестница ведёт,
Я здесь в причудливых мечтах витаю;
Здесь чудо-цех для всех моих работ,
Здесь музыка сонетов золотая.
Иду я к славе, рифмами звеня,
Хотя Судьба не жалует меня.

Здесь мой Оплот и сердца цитадель,
Поющей коноплянкой день встречаю;
Улёгшись ночью в скудную постель,
(Всё сущее на свете воспевая),
Я вижу, Слава Богу, без препон
На небе звёзд отважных легион.

Здесь замок с гобеленами из грёз,
А горстка медяков - моё богатство;
Неужто не богаче я, чем Крёз,
Когда глаза восторженно искрятся?
Слагаю песнь на зависть королям,
Пусть я в тряпье - в душе король я сам.

Здесь мой Приют: и в чуткой тишине
Скрипит перо, свечи мерцает пламя;
Мой кров убог, но как он дорог мне!
Мой стол и полка, где стоят рядами
Потрёпанные книги; сломан стул,
Моя кровать – я всё упомянул.

Всего четыре выцветших стены.
Но жалость ваша, господа, презренна.
Вверху мне звёзды яркие видны;
А подо мной свет улиц, звук сирены ...,
Богат ли я? – Да, я миллионер,
Будь Счастье капиталом, например.



My Garret

Here is my Garret up five flights of stairs;
Here's where I deal in dreams and ply in fancies,
Here is the wonder-shop of all my wares,
My sounding sonnets and my red romances.
Here's where I challenge Fate and ring my rhymes,
And grope at glory -- aye, and starve at times.

Here is my Stronghold: stout of heart am I,
Greeting each dawn as songful as a linnet;
And when at night on yon poor bed I lie
(Blessing the world and every soul that's in it),
Here's where I thank the Lord no shadow bars
My skylight's vision of the valiant stars.

Here is my Palace tapestried with dreams.
Ah! though to-night ten sous are all my treasure,
While in my gaze immortal beauty gleams,
Am I not dowered with wealth beyond all measure?
Though in my ragged coat my songs I sing,
King of my soul, I envy not the king.

Here is my Haven: it's so quiet here;
Only the scratch of pen, the candle's flutter;
Shabby and bare and small, but O how dear!
Mark you -- my table with my work a-clutter,
My shelf of tattered books along the wall,
My bed, my broken chair -- that's nearly all.

Only four faded walls, yet mine, all mine.
Oh, you fine folks, a pauper scorns your pity.
Look, where above me stars of rapture shine;
See, where below me gleams the siren city . . .
Am I not rich? -- a millionaire no less,
If wealth be told in terms of Happiness.
 
Robert William Service



Пэлем Грэнвил Вудхауз. Девичья трагедия

Его романы с юных дней
Читала я запоем.
В любви неистовой моей
Он мнился мне героем.
Ждала безропотно, притом
Что автор слыл холостяком.

А время набирало ход,
(его удел - движенье);
И я взрослела в свой черёд.
Однажды приглашенье
Мне видный романист прислал,
Джон Бланк, мой детский идеал.

Но встреча принесла в тот день
Боль разочарованья!
И я, сославшись на мигрень,
Сказала «до свиданья».
Ещё бы! Плешь его - пустяк
В сравненьи с тем, что он толстяк.

Немало пролетело лет
С той роковой ошибки,
Мне лучше, но в душе нет-нет
Страх шевельнётся липкий.
Нельзя ль в обязанность вменить
Писателям всем в маске быть?


THE MAIDEN’S TRAGEDY.
 
I’D read his books since I was ten,
My love for him was frantic.;
He was my noblest, best of men,
So strong and; so romantic.
I waited on in patience, for
I’d heard he was a bachelor.

At last when time had hurried by
(His usual occupation),;
And I had put my hair up, I
Received an invitation;
“To meet”—I read as through a mist—
“John Blank, the famous novelist.”

I came, I saw, I turned away.
Ah, disillusion’s dread ache!;
My host and hostess bade me stay:
I said I had a headache.;
I add no more, save only that
Not merely was he bald, but fat!

Oh, years have come and years have flown
Since first my youthful love erred,;
But, though I’m better now, I own,
I’ve never quite recovered.;
Cannot a law be passed, I ask,
To make each writer wear a mask?

Pelham Grenville Wodehouse




Эдна Сент - Винсент Миллей. Синяя Борода

Раз эту дверь открыл, ты знай отныне,
Какой пустяк виной измены стал;
Здесь ни котла, ни клада нет в помине,
Безмолвствует магический кристалл.
Недостаёт голов убитых женщин
Для алчности твоей, …,  нет смертных мук;
Пустая комната, ни больше и ни меньше,
Оплёл её тенётами паук.
От глаз чужих я в этом запустенье
Хранила потаённый уголок;
Но ты меня подвергнул оскверненью,
Когда прокрался ночью на порог.
Невыносимо мне лицо твоё.
Владей же всем. Я поищу жильё.


 
     Edna St. Vincent Millay

      VI   Bluebeard

This door you might not open, and you did;
So enter now, and see for what slight thing
You are betrayed... Here is no treasure hid,
No cauldron, no clear crystal mirroring
The sought-for truth, no heads of women slain
For greed like yours, no writhings of distress,
But only what you see... Look yet again—
An empty room, cobwebbed and comfortless.
Yet this alone out of my life I kept
Unto myself, lest any know me quite;
And you did so profane me when you crept
Unto the threshold of this room to-night
That I must never more behold your face.
This now is yours. I seek another place.


Эдна Сент - Винсент Миллей. Сонет V Когда бы вдруг

Когда бы вдруг меня настигла весть,
Что ты ушёл и не вернёшься снова -
Допустим, я в метро могла прочесть
В газете у попутчика иного,
Как на проспекте там, где переход ...
(газеты пишут скупо, но детально)
Сегодня в полдень в спешке пешеход -
Им оказался ты – убит случайно,
Ломая руки, не рыдала б, нет -
В подобном месте плакать не пристало,
Лишь с нарочитым интересом свет
Мелькавших станций я бы созерцала.
Рекламу бы могла читать всерьёз
Салонов меха, краски для волос.




 

Edna St. Vincent Millay

Sonnet V

IF I should learn, in some quite casual way,
That you were gone, not to return again—
Read from the back-page of a paper, say,
Held by a neighbor in a subway train,
How at the corner of this avenue
And such a street (so are the papers filled)
A hurrying man—who happened to be you—
At noon to-day had happened to be killed,
I should not cry aloud—I could not cry
Aloud, or wring my hands in such a place—
I should but watch the station lights rush by
With a more careful interest on my face,
Or raise my eyes and read with greater care
Where to store furs and how to treat the hair.


Эдна Сент - Винсент Миллей. Лелеешь ты надежду

XII

Лелеешь ты надежду, - что приют
Античных муз, Пиерию, отрину
Я ради бренных губ твоих из глины
И тленных тех костей, что к телу льнут?
Предам я ради суетных минут
Любовной лихорадки и рутины
Забвению Поющие Вершины
И струны лиры, что меня влекут?
От грёз очнувшись, ты однажды сам
Увидишь, - мне, любовнице, невесте,
С тобою ночи проводившей вместе,
Дарован свет душевной чистоты.
Пройдя всю землю по моим следам,
Вовек меня настичь не сможешь ты!


XII

Cherish you then the hope I shall forget
At length, my lord, Pieria?--put away
For your so passing sake, this mouth of clay
These mortal bones against my body set,
For all the puny fever and frail sweat
Of human love,--renounce for these, I say,
The Singing Mountain's memory, and betray
The silent lyre that hangs upon me yet?
Ah, but indeed, some day shall you awake,
Rather, from dreams of me, that at your side
So many nights, a lover and a bride,
But stern in my soul's chastity, have lain,
To walk the world forever for my sake,
And in each chamber find me gone again!

Edna St. Vincent Millay «Second April» Sonnets»


Эдна Сент - Винсент Миллей. Сонет V

Сонет V

Пустынны дни, но в дней круговорот
Росой холодной, лёгким ветерком,
Клокочущим подземным родником
Мысль о тебе, предвестница невзгод,
Приходит и уверенность даёт
В незыблемом присутствии твоём.
Оно песчаным высится холмом,
Где ни одной былинки не растёт.

Нет мудрости во мне, когда твою
Цветную тень преследую опять.
Кляну, рыдаю, падаю, встаю;
Бреду, несчастная, за пядью пядь,
Пытаясь нечто в призрачном краю,
Несуществующее, вновь обнять.


V

Once more into my arid days like dew,
Like wind from an oasis, or the sound
Of cold sweet water bubbling underground,
A treacherous messenger, the thought of you
Comes to destroy me; once more I renew
Firm faith in your abundance, whom I found
Long since to be but just one other mound
Of sand, whereon no green thing ever grew.

And once again, and wiser in no wise,
I chase your colored phantom on the air,
And sob and curse and fall and weep and rise
And stumble pitifully on to where,
Miserable and lost, with stinging eyes,
Once more I clasp,–and there is nothing there.

Edna St. Vincent Millay


Эдна Сент - Винсент Миллей. Ты, став моей потерей добровольной,

Ты, став моей потерей добровольной,
Что хочешь думай; потеряв престол,
Не часто короли под шум крамольный
Так гордо шли на смерть, как этот шёл.
Глаза мои бессонными ночами
Слепила слёз густая пелена.
А день сомненья отметал словами:
Свободной птице клетка не нужна.
Будь чуточку любовь моя слабее,
Могли бы вместе этим летом быть.
Но, зная цену слов, скажу тебе я:
Былое лето нам не повторить.
Случись, что боль исчезнет без следа,
Тебя добром лишь вспомню я тогда.



Well, I Have Lost You

Well, I have lost you; and I lost you fairly;
In my own way, and with my full consent.
Say what you will, kings in a tumbrel rarely
Went to their deaths more proud than this one went.
Some nights of apprehension and hot weeping
I will confess; but that's permitted me;
Day dried my eyes; I was not one for keeping
Rubbed in a cage a wing that would be free.
If I had loved you less or played you slyly
I might have held you for a summer more,
But at the cost of words I value highly,
And no such summer as the one before.
Should I outlive this anguish—and men do—
I shall have only good to say of you.

by Edna St. Vincent Millay


Пэлем Грэнвил Вудхауз. Противоядие

Французским солдатам в Бресте (фр.) приказали научиться играть в футбол, чтобы отвлечь их от выпивки.

Мой друг, забудь дорогу в бар,
Где пьёшь, чтобы взбодриться.
Хватает сил держать удар?
Нет, - враг не зря глумится.
Есть мяч в кладовке, старина,
Ты выйди с ним на поле.
Грош армии любой цена
Без мастерства в футболе.

Всё поле вдоль и поперёк
Измерь в тяжёлых бутсах.
В стрельбе, в атаке знаешь толк,
В том, как снаряды рвутся.
Пусть крепче, чем скала, твой враг,
Стань лучше, - силу воли
Развей и, нервы сжав в кулак,
Класс покажи в футболе.

Забудь слова - "мне джин двойной",
Не клянчи больше пива.
На поле счёт – а не в пивной –
Открыть сумей красиво.
Креплёное вино – капкан,
Абсент, как шут, фриволен.
Другой вином пусть будет пьян,
Ты преуспей в футболе.



THE ANTIDOTE.
Daily Chronicle, March 18, 1903

1 (French soldiers at Brest have been ordered to learn football, as a counter attraction to drink.)

My friend, in tap-room cease to sit,
Quaffing the cups that cheer.
Are you efficient? Not a bit.
Your foes, who see you, sneer.
Oh, from the cupboard take the ball.
For shirts explore the locker.
The value of an Army’s small
That doesn’t practise Soccer.

Go range the field from end to end.
Go, don your thickest boot.
Your military life, my friend,
Has taught you how to shoot,
Has taught you how to charge, also,
Though foes as firm as rock are.
And little else you need to know
To shine when playing Soccer.

Relinquish, then, the “two of gin,”
For Lager call no more.
Upon the field—not at the Inn—
Run up a lengthy score.
Strong wine, remember, is a snare.
Absinthe’s a dreadful mocker.
To others leave vin ordinaire.
Do you go in for Soccer.

P. G. W.


Эдна Сент - Винсент Миллей. Не лечит время

Не лечит время; мне твердили лживо,
Что боль моя утихнет день за днём!
О нём тоскую с плачущим дождём.
Хочу быть с ним на отмели залива.
С горы сбегает талый снег шумливо.
Дым прошлогодних листьев над жильём.
Но горечь той любви живёт во всём:
Ютится в сердце, в мыслях сиротливо.

Мне в сотни мест заказаны дороги,
Где некогда бывали с ним вдвоём.
В укромном месте я ищу спасенье,
Он не входил сюда ни на мгновенье.
Воспоминаний нет! Немеют ноги,
Стою и вспоминаю вновь о нём!


Time Does Not Bring Relief; You All Have Lied
by Edna St. Vincent Millay

Time does not bring relief; you all have lied
Who told me time would ease me of my pain!
I miss him in the weeping of the rain;
I want him at the shrinking of the tide;
The old snows melt from every mountain-side,
And last year's leaves are smoke in every lane;
But last year's bitter loving must remain
Heaped on my heart, and my old thoughts abide

There are a hundred places where I fear
To go,—so with his memory they brim
And entering with relief some quiet place
Where never fell his foot or shone his face
I say, "There is no memory of him here!"
And so stand stricken, so remembering him!


Роберт Уильям Сервис. Праздник Победы

Ты о чём подумал, друг,
Под бравурный рёв толпы?
Всполохи знамён и оркестра звон,
И салютных брызг снопы?
Глупый женский смех всё слышней,
Явственней бокалов стук.
Руку мне сжимая сильней,
Ты о чём задумался, друг?

Может, вспомнил о наших парнях:
Чарли, Томасе, Джеке и Джо --
О повесах-весельчаках?
Ни один не пришёл.
Как они целовали девчат!
Смех звенел бубенцом на ветру.
Все в болотах Фландрийских лежат,
Жизнь отдали - за блеск, мишуру.

Или вспомнил о том, сколько раз
Умереть мы хотели с тобой,
По колено впечатавшись в грязь,
С адским пламенем над головой;
Как сгорал нашей юности цвет,
Нас ввергая в проклятую боль?
Но сейчас – не сказали бы "нет" …,
Если б выпала та же юдоль.

Нас жалеют, уходим, старик.
Пусть любуются на фейерверк.
Не испортим им радости миг
Видом жалких, убогих калек.
Незаметно исчезнем с тобой
И помянем погибших друзей,
Ты, дружище, навеки слепой,
Я безногий, в коляске своей.



Victory Stuff

What d'ye think, lad; what d'ye think,
As the roaring crowds go by?
As the banners flare and the brasses blare
And the great guns rend the sky?
As the women laugh like they'd all gone mad,
And the champagne glasses clink:
Oh, you're grippin' me hand so tightly, lad,
I'm a-wonderin': what d'ye think?

D'ye think o' the boys we used to know,
And how they'd have topped the fun?
Tom and Charlie, and Jack and Joe --
Gone now, every one.
How they'd have cheered as the joy-bells chime,
And they grabbed each girl for a kiss!
And now -- they're rottin' in Flanders slime,
And they gave their lives -- for this.

Or else d'ye think of the many a time
We wished we too was dead,
Up to our knees in the freezin' grime,
With the fires of hell overhead;
When the youth and the strength of us sapped away,
And we cursed in our rage and pain?
And yet -- we haven't a word to say. . . .
We're glad. We'd do it again.

I'm scared that they pity us. Come, old boy,
Let's leave them their flags and their fuss.
We'd surely be hatin' to spoil their joy
With the sight of such wrecks as us.
Let's slip away quietly, you and me,
And we'll talk of our chums out there:
You with your eyes that'll never see,
Me that's wheeled in a chair.

Robert William Service


Роберт Сервис. Лунная песня

Увидев гаснущий овал
Луны на небе утром ранним,
Малыш восторженно сказал:
"Мой шарик, мамочка, достань мне!"
И хлопал радостно в ладоши:
"Скорее мама! Ты же можешь".

В пруду лилейном бледный лик
Очаровал красой поэта.
С блондинкой спутав лунный блик,
Он прыгнул в отраженье света,
Где смерть свою нашёл, глупец.
Он неумелый был пловец.

В ветвях невольница луна
Мужлану тропку освещала.
"Из сыра сделана она,
Живёт там парень. Джил сказала.
Он подмигнул мне из-за веток.
А, может, эль был слишком крепок".

"Взгляни, как месяц молодой
Прильнул к луне поблекшей с краю.
Когда их вижу, милый мой,
О старой маме вспоминаю".
Сказала девушка в смятенье,
И парень сделал предложенье.

Кровоточащий шар луны
Солдат увидел, умирая.
Он знал, жемчужной белизны
Есть в небесах луна другая.
Как мир, лучи её блестят.
Как мир …, глаза закрыл солдат.

Дитя, влюблённые, поэт …
Тебе, Луна, предстали зримо.
Но как ты можешь, дай ответ,
Смотреть на всё невозмутимо?
Спокойно ты продолжишь бег,
Когда и мы уйдём навек.



Moon Song
by Robert W. Service

A child saw in the morning skies
The dissipated-looking moon,
And opened wide her big blue eyes,
And cried: "Look, look, my lost balloon!"
And clapped her rosy hands with glee:
"Quick, mother! Bring it back to me."

A poet in a lilied pond
Espied the moon's reflected charms,
And ravished by that beauty blonde,
Leapt out to clasp her in his arms.
And as he'd never learnt to swim,
Poor fool! that was the end of him.

A rustic glimpsed amid the trees
The bluff moon caught as in a snare.
"They say it do be made of cheese,"
Said Giles, "and that a chap bides there. . . .
That Blue Boar ale be strong, I vow--
The lad's a-winkin' at me now."

Two lovers watched the new moon hold
The old moon in her bright embrace.
Said she: "There's mother, pale and old,
And drawing near her resting place."
Said he: "Be mine, and with me wed,"
Moon-high she stared . . . she shook her head.

A soldier saw with dying eyes
The bleared moon like a ball of blood,
And thought of how in other skies,
So pearly bright on leaf and bud
Like peace its soft white beams had lain;
Like Peace! . . . He closed his eyes again.

Child, lover, poet, soldier, clown,
Ah yes, old Moon, what things you've seen!
I marvel now, as you look down,
How can your face be so serene?
And tranquil still you'll make your round,
Old Moon, when we are underground.


Роберт Уильям Сервис. Скорбящие

Во чрево ночи взор мой устремлён,
Где мгла укрыла мёртвых пеленой.
Белёсый лунный свет навеял сон
Всем звёздам до одной.

Дыхание земли сковала боль.
В увечном древе слышен ветра зов.
Не вижу смерти скверную юдоль,
Не вижу мертвецов.

Не вижу павших …, поднимаю взгляд
Я от руин, где их настиг покой.
По небу сотни женских лиц летят
Пожухлою листвой.

От слёз морщины на щеках одних,
Глаза других безумно смотрят вдаль.
Где тень грядущих лет скрывает их
Бездонную печаль.

Есть юные и древние средь них,
Кто в роскоши, а кто в тисках нужды.
Но их роднит неизгладимый штрих
Безвыходной беды.

От лиц просвета нет на Небесах,
Меж плачущих я вижу то одно -
С мольбой ко мне в заплаканных глазах,
Любимых мной давно!

Нет, это сон. На небе нет людей,
Здесь поле брани застит красный цвет.
Господь, скорбящих женщин пожалей!
Счастливей мёртвых нет!



The Mourners by Robert William Service

I look into the aching womb of night;
I look across the mist that masks the dead;
The moon is tired and gives but little light,
The stars have gone to bed.

The earth is sick and seems to breathe with pain;
A lost wind whimpers in a mangled tree;
I do not see the foul, corpse-cluttered plain,
The dead I do not see.

The slain I would not see . . . and so I lift
My eyes from out the shambles where they lie;
When lo! a million woman-faces drift
Like pale leaves through the sky.

The cheeks of some are channelled deep with tears;
But some are tearless, with wild eyes that stare
Into the shadow of the coming years
Of fathomless despair.

And some are young, and some are very old;
And some are rich, some poor beyond belief;
Yet all are strangely like, set in the mould
Of everlasting grief.

They fill the vast of Heaven, face on face;
And then I see one weeping with the rest,
Whose eyes beseech me for a moment's space. . . .
Oh eyes I love the best!

Nay, I but dream. The sky is all forlorn,
And there's the plain of battle writhing red:
God pity them, the women-folk who mourn!
How happy are the dead!


Роберт Николз. Нечто

I-ая песня из цикла «Три песни Энигмы»


Давно желаю нечто, с чем знаком,
Но что за нечто, не скажу о том.

Как часто с первым солнечным лучом
В слезах проснусь и думаю о нём.

Как часто в полдень нечто в тишине
Незваным злом омерзевает мне.

Как часто ночью зрим знакомый след
Не дальше, чем звезды далёкой свет.

В его предвестии живу всечасно,
От близкой дальности его - несчастный.

Заклятьем чьим-то связан как узлом,
Но чьё заклятье, - не скажу о том.


SOMETHING
By Robert Nichols

How long I have wished for something I know well,
But what that something is I cannot tell.

So often at sunrise in sad tears I wake
Shivering with longing for its sake;

So often at noontide when the house is still
It sickens me with its unbidden ill;

So often at twilight it does not seem far,
Not further than the first and far-off star;

All, all my life is built towards its token
Yet by its near far-offness I am broken.

For I am ever under something's spell,
But what that something is I cannot tell.


Эдит Ситуэлл. Леди за швейной машинкой

Средь зелени полей озимых,
Как Время с Гринвичем, единых

Дом высокий есть один.
Здесь весна, как палантин

С Пейсли вязью огуречной,
Выстилает мир беспечно.

Канареечным прыжком
Солнце обегает дом -

Трели-лучики трясёт
Ярко-жёлтый сумасброд.

Лик белей, чем циферблат,
Кудри мелкие каймят.

Целый день ты спозаранку
Жизни шьёшь своей изнанку,

Скрыть стараешься от всех
Даже маленький огрех.

Голос твой, стальная нить,
В мозг добро мне хочет вшить.

Но свободна я, хоть сшей
Землю, небо, гладь морей

В плед лоскутный, чтобы он
Разум твой укутал в сон!


Edith Sitwell
The Lady With The Sewing-Machine

Across the fields as green as spinach,
Cropped as close as Time to Greenwich,

Stands a high house; if at all,
Spring comes like a Paisley shawl —

Patternings meticulous
And youthfully ridiculous.

In each room the yellow sun
Shakes like a canary, run

On run, roulade, and watery trill —
Yellow, meaningless, and shrill.

Face as white as any clock's,
Cased in parsley-dark curled locks —

All day long you sit and sew,
Stitch life down for fear it grow,

Stitch life down for fear we guess
At the hidden ugliness.

Dusty voice that throbs with heat,
Hoping with your steel-thin beat

To put stitches in my mind,
Make it tidy, make it kind,

You shall not: I'll keep it free
Though you turn earth, sky and sea

To a patchwork quilt to keep
Your mind snug and warm in sleep!


Роберт Уильям Сервис. Смерть и жизнь

На кладбище прокрались мы,
Где я и Мэй любили
Под пологом кромешной тьмы
Друг друга на могиле.
Грех искупить поможет брак
Законный, предстоящий.
Но ложе брачное - пустяк,
Ведь плод запретный слаще.

Я крепко милую сжимал,
Она вздыхала нежно,
О тех я думал, кто лежал
В могиле безмятежно.
Бедняги! Умоляю вас
Простить нас, недостойных.
Надеюсь, что живых экстаз
Не возмутит покойных.

Когда же мой придёт черёд
Уйти в мир погребённых,
Пусть надо мной произойдёт
Соитие влюблённых.
О, я не буду горевать
Внимая их обетам.
Любви, способной жизнь зачать,
Возрадуюсь при этом.


Death And Life

'Twas in the grave-yard's gruesome gloom
That May and I were mated
We sneaked inside and on a tomb
Our love was consummated.
It's quite all right, no doubt we'll wed,
Our sin will go unchidden . . .
Ah! sweeter than the nuptial bed
Are ecstasies forbidden.

And as I held my sweetheart close,
And she was softly sighing,
I could not help but think of those
In peace below us lying.
Poor folks! No disrespect we meant,
And beg you'll be forgiving;
We hopes the dead will not resent
The rapture of the living.

And when in death I, too, shall lie,
And lost to those who love me,
I wish two sweethearts roving by
Will plight their troth above me.
Oh do not think that I will grieve
To hear the vows they're voicing,
And if their love new life conceive,
'Tis I will be rejoicing.

Robert William Service


Эдна Сент - Винсент Миллей. Ни на мгновенье мысль не допусти

Ни на мгновенье мысль не допусти,
Когда усталый ум впадает в дрёму,
Что сделаны дела; день позади,
И можно красоту купить любому.
Случись, что в лунном свете соловей
Озвучит твоё имя с тихой ветки,
Не верь, что угодило в птичий клей
Его крыло, и добродетель - в клетке.
Превыше красота, чем птиц полёт.
Она не ловчий сокол на запястье.
Не выжечь ей глаза; она не ждёт
Как черепаха твоего участья.
Ей, горлице, свободу уготовь,
Ведь красоте неведома любовь.


THINK NOT, FOR A MOMENT LET YOUR MIND

Think not, not for a moment let your mind,
Wearied with thinking, doze upon the thought
That the work's done and the long day behind,
And beauty, since 'tis paid for, can be bought.
If in the moonlight from the silent bough
Suddenly with precision speak your name
The nightingale, be not assured that now
His wing is limed and his wild virtue tame.
Beauty beyond all feathers that have flown
Is free; you shall not hood her to your wrist,
Nor sting her eyes, nor have her for your own
In an fashion; beauty billed and kissed
Is not your turtle; tread her like a dove
She loves you not; she never heard of love.

Edna St. Vincent Millay


Пэлем Грэнвил Вудхауз. Жалобы Пегаса

Сэр, господин редактор, я
Прошу Вас об участьи.
Я смысл утратил бытия.
Гнетут меня напасти.
Где прыть ретивого коня:
Я стар. Я хром. При этом
Эксплуатировать меня
Позволено поэтам.

Не думайте, что лень мой грех.
Сказать так было б ложью.
Работодателей я всех
Ценю, в ком искра божья.
Поверьте, честен я всегда.
Но мне нужна защита
От непосильного труда
На Джонсонов и Смитов.

Когда Шекспир водил пером,
А Мильтон слог чеканил,
Не тяготился я трудом,
Любя талантов грани.
Когда для Шелли рифмы нёс,
Не думал я сердиться.
С душой работал на износ
На Браунинга, Китса.

Великие почили все.
Настала жизнь иная:
Кручусь как белка в колесе,
За ней не поспевая.
(Не льщу), но Вы, имея вес
В кругу себе подобных,
Могли бы передать протест
Защитникам животных.


Pelham Grenville Wodehouse

PEGASUS COMPLAINS

Sir, Mr Editor, I need
Your kind assistance sadly.
My life’s a blank. It is, indeed.
I’m treated very badly.
I’m not the horse I used to be.
That tired feeling racks me.
I’m old. I’m lame. And still, you see,
These poets overtax me.

But please don’t think I like to shirk.
Who deems that sloth’s my joy errs.
Far otherwise. I love to work
For capable employers.
Ask anyone. They’ll say it’s true.
No, what extracts these moans is
The cruel jobs I’m forced to do
For Smiths and Browns and Joneses.

When Shakespeare plied his facile pen,
When Milton sang his measures,
Work never used to vex me then.
It ranked amongst my pleasures.
When Shelley asked me for a rhyme,
You never caught me frowning.
I liked to labour overtime
For men like Keats and Browning.

But since I served the mighty dead,
The times have altered greatly.
And I’ve been growing, as I said,
A good deal lamer lately.
So use your influence, I pray.
(It’s huge. I scorn to flatter.)
And get the good SPCA
To look into the matter.


Роберт Николз. Обращение к закату

Изысканность безмолвного покоя
Земли и воздуха! - Горит огнём
Очиток на стене, а за стеною
Закатный омут плещет янтарём!
Изящна белоснежность журавля,
Летящего в медвяный южный зной.
В полёте
Он видит остров, озеро, поля,
Леса и мыс, объятый тишиной.
В далёком облаке - громаду скал;
И гору, словно облака овал.
Но от него скрывает горизонт
След призрачного кораблекрушенья.
На крыльях, дух, взлети на небосклон,
Возьми штурвал, останови движенье;
И с журавлём пари на планисфере, -
Здесь, в прядях солнца, пчёлкой золотой,
Звезда пророчит счастье в полной мере!



Address To The Sunset
By Robert Nichols

Exquisite stillness! What serenities
Of earth and air! How bright atop the wall
The stonecrop’s fire and beyond the precipice
How huge, how hushed the primrose evenfall!
How softly, too, the white crane voyages
Yon honeyed height of warmth and silence,
whence
He can look down on islet, lake and shore
And crowding woods and voiceless promontories
Or, further gazing, view the magnificence
Of cloud- like mountains and of mountainous cloud
Or ghostly wrack below the horizon rim
Not even his eye has vantage to explore.
Now, spirit, find out wings and mount to him,
Wheel where he wheels, where he is soaring soar.
Hang where now he hangs in the planisphere -
Evening’s first star and golden as a bee
In the sun’s hair - for happiness is here!


Роберт Николз. Чужой

Нет одиночества сильней,
Чем в многолюдье городов,
Где лица – слепки из камней,
Пустоты глаз, гул голосов.

От глаз чужих я прячу взгляд;
Но замечаю бледный лик,
Меня печалью холодят
Глаза, мелькнувшие на миг.

Знакомы кроткие черты,
Дрожанье губ, сиянье глаз;
Но я не в силах теплоты,
Божественным, им дать сейчас.

След не оставила печаль
Ни тонким шрамом, ни рубцом,
Но выжжена её печать
На сердце и лице моём.

Один ты! Глубже скорбь, видней!
Заговори! Ушёл без слов;
Нет одиночества сильней,
Чем в многолюдье городов.


The Stranger

Never am I so alone
As when I walk among the crowd —
Blurred masks of stern or grinning stone,
Unmeaning eyes and voices loud.

Gaze dares not encounter gaze,…
Humbled, I turn my head aside;
When suddenly there is a face…
Pale, subdued and grievous-eyed.

Ah, I know that visage meek,
Those trembling lips, the eyes that shine
But turn from that which they would seek
With an air piteous, divine!

There is not a line or scar,
Seal of a sorrow or disgrace,
But I know like sigils are
Burned in my heart and on my face.

Speak! O speak! Thou art the one!
But thou hast passed with sad head bowed;
And never am I so alone
As when I walk among the crowd.

Robert Malise Bowyer Nichols


Уильям Вордсворт. Мой дух витал на грани сна

Мой дух витал на грани сна;
И страх во мне утих:
Казалось, избежит она
Касанья лет земных.

Недвижную, теперь кружит
Земля; и в дневный ход
Со скалами, с гранитом плит,
С деревьями влечёт.


A slumber did my spirit seal;
I had no human fears:
She seem’d a thing that could not feel
The touch of earthly years.

No motion has she now, no force;
She neither hears nor sees;
Roll’d in earth’s diurnal course
With rocks, and stones, and trees.

William Wordsworth


Роберт Уильям Сервис. Чудовище.

Когда мы сделаем наш дом
Земным цветущим раем,
Нам смерть несут разрывы бомб,
Напалмом пожирая.
Сады растить мы рождены
И воспевать любовь,
Но льётся на алтарь войны
Рекой багровой кровь.

Колосья золотом легли,
И серебрится пух,
От изобилия земли
Захватывает дух.
Но труженики небосвод
Сверлить принуждены,
Чтоб сталью мог набить живот
Кровавый тролль Войны.

Нет масла, но полно стволов,
Снаряды на десерт.
Рожайте, матери, сынов -
В аду настал обед.
Когда проснёшься, человек,
Чтоб, словно сатану,
Проклятьем заклеймить навек
Убийцу Масс - - ВОЙНУ?




The Monster

When we might make with happy heart
This world a paradise,
With bombs we blast brave men apart,
With napalm carbonize.
Where we might till the sunny soil,
And sing for joy of life,
We spend our treasure and our toil
In bloody strife.

The fields of wheat are sheening gold,
The flocks have silver fleece;
The signs are sweetly manifold
Of plenty, praise and peace.
Yet see! The sky is like a cowl
Where grimy toilers bore
The shards of steel that feed the foul
Red maw of War.

Instead of butter give us guns;
Instead of sugur, shells.
Devoted mothers, bear your sons
To glut still hotter hells.
Alas! When will mad mankind wake
To banish evermore,
And damn for God in Heaven's sake
Mass Murder--WAR?


Роберт Уильям Сервис. Мухи

Вольный перевод

Не убиваю мух, - резон:
Цивилизованный закон,
Хоть он суров и очень сух,
В жизнь воплотился из-за мух.

Была у охотника Ванга жена,
Красотка по имени Чу,
В пещере огонь разводила она
Для дюжины деток, а чуть
Забрезжит рассвет, сразу Ванг уходил
И брёл по звериным следам,
Чтоб к ночи домой возвратиться без сил
И бросить добычу к ногам.

Пускалась плясать детвора нагишом,
Очаг разжигала их мать;
А после на шкуры садились рядком,
Чтоб целую ночь пировать,
Вгрызались зубами острее клыков
В бараний мясистый мосол,
И брызгала кровь из хохочущих ртов,
А кости летели на пол.

Наутро жужжащие полчища мух
В пещеру слетались на пир.
Назойливый гул и воинственный дух
В хаос повергали весь мир.
Висела и плавилась в жарких лучах
Несметная алчная рать;
И чёрная туча на потрохах
Весь день продолжала жужжать.

По женскому телу пошли волдыри
От острых мушиных зубов,
Чесалась она от зари до зари,
Волос лишь имея покров.
Однажды, не в силах мученье унять,
Подумала Чу между тем,
Что если на улицу кости бросать,
То мухи исчезнут совсем.

В мозгу обезьяньем мелькнула на миг,
Впервые за тысячи лет,
Идея порядка; ликующий крик
Вещал - победил интеллект!
Избавилась Чу от костей наконец,
От мух не осталось следа,
Пещерный уют – чистоты образец,
Отныне так будет всегда.

Вернувшийся Ванг осмотрелся кругом,
В пещере была благодать,
Детишки отплясывали голышом,
Огонь разводила их мать;
Все дети обязаны были теперь
Блюсти идеал чистоты,
И даже младенцы бросали за дверь
Отходы недавней еды.

В пещеру старейшие грымзы пришли,
Одни ощутили восторг,
Другие от зависти изнемогли -
Какой в чистоте этой прок.
Одобрило племя изыск с чистотой,
Ослабив традиции дух.
А у консерваторов довод простой:
«Оставьте нам кости ... и мух»

Реформой снискав уважение, Чу
Сказала: «Смотрите, друзья,
Мне дом содержать в чистоте по плечу,
И с мухами справилась я» …
Надолго запомнится матриархат.
Трудом одолев темноту,
Возвёл в абсолют первобытный примат:
ПОРЯДОК, ЗАКОН, ЧИСТОТУ.

Я не обижу муху, нет,
Пускай назойливо жужжит,
Я чту божественный завет:
Для чистоты дан паразит.


Flies

I never kill a fly because
I think that what we have of laws
To regulate and civilize
Our daily life - we owe to flies.

Apropos, I'll tell you of Choo, the spouse
Of the head of the hunters, Wung;
Such a beautiful cave they had for a house,
And a brood of a dozen young.
And Wung would start by the dawn's red light
On the trailing of bird or beast,
And crawl back tired on the brink of night
With food for another feast.

Then the young would dance in their naked glee,
And Choo would fuel the fire;
Fur and feather, how good to see,
And to gorge to heart's desire!
Flesh of rabbit and goose and deer,
With fang-like teeth they tore,
And laughed with faces a bloody smear,
And flung their bones on the floor.

But with morning bright the flies would come,
Clouding into the cave;
You could hardly hear for their noisy hum,
They were big and black and brave.
Darkling the day with gust of greed
They'd swarm in the warm sunrise
On the litter of offal and bones to feed -
A million or so of flies.

Now flies were the wife of Wung's despair;
They would sting and buzz and bite,
And as her only attire was hair
She would itch from morn to night:
But as one day she scratched her hide,
A thought there came to Choo;
"If I were to throw the bones outside,
The flies would go there too."

That spark in a well-nigh monkey mind,
Nay, do not laugh or scorn;
For there in the thoughts of Choo you'll find
Was the sense of Order born;
As she flung the offal far and wide,
And the fly-cloud followed fast,
Battening on the bones outside
The cave was clear at last.

And Wung was pleased when he came at night,
For the air was clean and sweet,
And the cave-kids danced in the gay firelight,
And fed on the new-killed meat;
But the children Choo would chide and boss,
For her cleanly floor was her pride,
And even the baby was taught to toss
His bite of a bone outsid

Then the cave crones came and some admired,
But others were envious;
And they said: "She swanks, she makes us tired
With her complex modern fuss."
However, most of the tribe complied,
Though tradition dourly dies,
And a few Conservatives crossly cried:
"We'll keep our bones and our flies."

So Reformer Choo was much revered
And to all she said: "You see
How my hearth is clean and my floor is cleaned,
And there ain't no flies on me"...
And that was how it all began,
Through horror of muck and mess,
Even in prehistoric Man,
LAW, ORDER and CLEANLINESS'.

And that is why I never kill
A fly, no matter how obscene;
For I believe in God's good will:
He gave us vermin to make us clean.

Robert William Service


Роберт Николз. Я должен помнить

Я должен помнить, как ушёл мой сон:
Свет лампы лился на её постель,
Дым с потолком парили в унисон,
Прял на стене паук свою кудель,
Струился шёлк кладбищенской тиши:
Стучала гулко труженица ночь,
Но тщетно. Ей спокойствие души
Глухого города не превозмочь.
Я помню это, но соблазн велик
Забыть, что изменить нельзя уже:
Как бледен и спокоен был твой лик
В забвения роскошном мираже.
Любовью ли, что отвергала ты,
Самоубийство облекло черты.


I must remember now

I must remember now how once I woke
To find the harsh lamplight stream upon her bed,
The ceiling tremble in its giddy smoke,
And on the wall the agile spider spread,
To hear the reverberate vault of silence shake
Beneath the hollow crash of midnight's toil,
Whose profound strokes waned impotent to break
The charnel stillness of the city's soul.
These I remember, but would more forget
What is most fixed, whereby I am undone,
How white, how still you lay, though shuddering yet
In the last luxury of oblivion,
As if of Death you had taken love long denied,
With on your face the bliss of suicide

Robert Nichols


Шел Сильверстайн. Десятибалльная шкала

"Цифры" Шел Сильверстайн
вольный перевод с английского

Во Фрайдисе, вино смакуя, сидел я и спокойно отдыхал,
Она вошла легко, как бы танцуя, и красотою ослепила зал.
Глаза индиго цвета, с поволокой, от стройных ног легко с ума сойти;
оценкой оценил её высокой,- поставил "девять" я из "десяти"

В моей шкале "десятки" не найдёте, "девятка" - максимальный балл,
Надеюсь, вы меня поймёте, я сучку на "десятку" не встречал.
Её улыбкой одарил широкой, - ответное вниманье на нуле,
Ей за мозги поставил "тройку" по собственной проверенной шкале.

Сказал: "Послушай-ка, милашка, тебе поставлю "восемь",- не вопрос,
а вместе "восемнадцать" мы с натяжкой с тобою наберём, не вешай нос"
Она спокойным оценила взглядом меня неспешно с головы до ног,
Глаз не сводя с меня, как будто ядом, словами едкими прожгла мне мозг.

"А вот ещё один мачо-мразматик, которых в наши дни хоть пруд пруди,
он женщину, как будто математик, оценит по шкале из "десяти".
Меня ты оценил на восемь баллов, нет благородству твоему границ,
давай тебя оценим для начала",- лукавый взгляд из под густых ресниц.

"Ты первый начал о системе балльной, от "одного" до "десяти", болтать,
твой старомодный стиль банальный я оценю не больше, чем на "пять".
Костюму этому не меньше года, лоснится там, где точка номер пять,
похоже, ты отстал от моды, - "четвёрка", больше не могу я дать.

Смотри в окно, - стоит твоя машина, та, у обочины, потёртая внутри,
старушка Шевроле,- смени резину, тогда, возможно, я поставлю "три".
Сейчас я разгляжу мускулатуру, немного не хватает до "пяти":
пивной живот, украсивший фигуру, на "десять" оценю из "десяти"

Дешёвое вино в твоём бокале, но для тебя оно предел мечты;
привыкла, чтоб шампанским угощали, - за пойло ровно "два" получишь ты.
как обаянье оценить улыбки, ты ею осветил весь зал,
поставлю "шесть" я за твои попытки, но стоматолог бы тебе не помешал.

А эта петушиная походка, сойдёт для деревенских клуш, дурёх,
для них такие, может, и находка, поставлю за неё чуть больше "трёх"
В итоге, после стольких вычитаний, ноль целых, ноль десятых - ровный счёт,
но нет ноля, и это вынуждает поставить "единицу" в твой зачёт"

Из бара вышла от бедра шагая, прямая, как гитарная струна,
а бар стонал, от смеха умирая, - "эй, Шел, ну как "девятка", старина?"
"Девятка"? - рот зачем она открыла, ей стопудово лучше бы молчать.
Тупая халда, недоучка получила всего лишь "два", а что с хабалки взять".

Не обольщайтесь, на красотку глядя, изъянов и пороков в ней не счесть,
поэтому "десятку" ... вряд ли какой-нибудь из них могу зачесть.





Shel Silverstein

NUMBERS

I was settin' in Friday's suckin' on a glass of wine,
When in walked this chick who almost struck me blind.

She had wet blue eyes and her legs were long and fine;
On a scale of one to ten, I'd give her a nine.

Now, on my scale there ain't no tens, ya know.
Nine is 'bout as far as any bitch can go.

So I flashed her a smile, but she didn't even look at me,
So for brains and good judgement I'd have to give her a three.

I said, "Hey, sweet thing, you look like a possible eight.
You and me could make eighteen -- if your head's on straight."

She looked up and down my perfect frame,
Then said these word that burned into my perfect brain.

She said, "Well, well, another one of those macho-matician men
Who grade all women on scales of one to ten.

And you give me an eight? Well, that's a generous thing to do.
Now, let's just see just how much I give you.

You comin' on to me with that corny numbers jive,
Man -- your style makes me smile, I give it a five.

When you walked up, I noticed that suit you wore;
It's a last-year's, double-knit, shiny-ass, frayed-cuff -- I give it a four.

And that must be your car parked out on the curb;
That '69 Chevy homemade convertible gets you a three and a third.

Now, as for your build, I guess it's less than a five,
Except for your potbelly -- I give that a ten... for size.

And that wine you're pourin' might be fine to you,
But I'm used to fine champagne -- I give your booze a two.

It's hard to tell what your flashin' smile is worth;
I give it a six -- you could use some dental work.

But it's your struttin'-rooster act that really makes me laugh;
It may be a ten to these country hens, but to me it's a three and a half.

And there really ain't too much to add, once the subtractin's done,
But since there ain't no zeroes -- I give you a one!"

Then she walked out, while up and down the line,
The whole damn bar was laughin'. "Hey, Shel, what happened to your nine?"

"Nine?" says I. "Hell, soon as she started to talk, I knew
The bad-mouth bitch didn't have no class -- I barely give her a two.

Yeah, no matter how good they look at first, there's flaws in all of them.
That's why on a scale of ten to one, friend...there ain't no tens."


Роберт Уильям Сервис. Байстрюк

С небес текла густая мгла,
Бесчестья чёрный дождь;
Я с ненавистью час ждала,
Когда ты в мир придёшь.

Явился чистый ангелок,
Лучистые глаза.
Лечу я в рай, не чуя ног,
По звёздам - в небеса.

Кто твой отец - не всё ль равно,
(Растаял словно дым);
Принадлежишь ты мне одной,
О, как же ты любим.

Мою фамилию носить
Тебе дано судьбой;
Кто смеет право предъявить,
Коль ты по праву мой.

Пусть чья-то мужняя жена
Мне ухмыльнётся вслед,
Я подарила жизнь; она 
Бесплодный пустоцвет.

Исполнила я женский долг,
Счастливейшая мать;
От всех невзгод меня сынок
Мой будет защищать.

И не далёк тот день, когда
Ты станешь знаменит.
Язык прикусит от стыда,
Любой, кто нас стыдит.

Любовь заполонит сердца, -
Наступит день святой.
Всех чад, с отцом и без отца,
Мир встретит добротой.

Замужняя она иль нет,
Долг женщины - рожать.
Дар Материнства как завет,
Не грех, а благодать.


Bastard
Robert William Service

The very skies wee black with shame,
As near my moment drew;
The very hour before you came
I felt I hated you.

But now I see how fair you are,
How divine your eyes,
It seems I step upon a star
To leap to Paradise.

What care I who your father was:
('Twas better no to know);
You're mine and mine alone because
I love and love you so.

What though you only bear my name,
I hold my head on high;
For none shall have a right to claim
A right to you but I.

Because I've borne a human life,
I'm worthier, I know,
Than those who flaunt the name of wife,
And have no seed to show.

I have fulfilled, I think with joy,
My women's destiny;
And glad am I you are a boy,
For you will fight for me.

And maybe there will come a day
You'll bear a famous name,
And men will be ashamed to say:
"He was a child of shame."

A day will dawn, divinely free,
With love in every breast,
When every child will welcome be,
And every mother blest.

When every women, wed or no,
Will deem her highest good
On grateful mankind to bestow
The Gift of Motherhood.


Роберт Уильям Сервис. Слепые

Сказал слепой слепому так:
«Мир для меня с рожденья – мрак.
Иду на ощупь я сквозь тьму:
Где дни, где ночи, - не пойму.
А ты ослеп в бою, но Свет
Ты прежде видел много лет
Тебе по силам боль унять,
Припомнив молодость опять».

«Ты прав, - услышал он в ответ, -
Ведь ничего прекрасней нет,
Чем видеть женских губ овал,
Звезду и розу. Я их знал.
Зато теперь в аду живу:
Не вижу больше наяву
Я колокольчиков лесных
Или нарциссов золотых».

«Не ты, но я узнал сполна,
Как велика потерь цена.
Чем помнить то, что жжёт свинцом,
Быть лучше отроду слепцом.
Мы лишены любви сейчас,
Печаль переполняет нас.
Как видишь, сей порочен круг:
Тебе завидую, мой друг».

Вопрос "кто прав" - неразрешим,
Поймёшь, быть может, став слепым.


Robert Service: Two Blind Men

Two blind men met. Said one: "This earth
Has been a blackout from my birth.
Through darkness I have groped my way,
Forlorn, unknowing night from day.
But you - though War destroyed your sight,
Still have your memories of Light,
And to allay your present pain
Can live your golden youth again."

Then said the second: "Aye, it's true,
It must seem magical to you
To know the shape of things that are,
A women's lips, a rose, a star.
But therein lies the hell of it;
Better my eyes had never lit
to love of bluebells in a wood,
Or daffodils in dancing mood.»

"You do not know what you have lost,
But I, alas! can count the cost -
Than memories that goad and gall,
Far better not to see at all.
And as for love, you know it not,
For pity is our sorry lot.»
So there you see my point of view:
'Tis I, my friend, who envy you.

And which was right still puzzles me:
Perhaps one should be blind to see.


Роберт Уильям Сервис. Трус

Был майский день, я налегке шёл по песку к реке.
Какой-то парень вдалеке шагал с ружьём в руке.
А рядом жёлтый лабрадор покорно ждал сигнал,
Дремали утки, до сих пор никто их не пугал.

Метнулся пёс вперёд стрелой и уток всполошил.
Ругал его хозяин злой, кричал что было сил.
За ним я молча наблюдал, не отрывая взгляд.
Ружьё он в ярости поднял и выпустил заряд.

Собачий визг пронзил мне мозг, след крови на песке;
И виновато пёс пополз к безжалостной руке -
Казалось, будто умолял : «Мой господин, прости»,
Повторный выстрел точкой стал собачьего пути.

Как мог сдержать я подлеца? Я был там одинок.
Не увидал его лица. И губ разжать не смог.
Не закричал - ублюдок, нет! Стрелял он наповал.
Я трусом был, и в тот момент он это доказал.


*1)yellow - жёлтый;
2)yellow dog - трус, презренная личность.
К сожалению, в переводе не удалось передать омонимичность слова "yellow".



Yellow
by Robert W. Service

One pearly day in early May I walked upon the sand
And saw, say half a mile away, a man with gun in hand.
A dog was cowering to his will as slow he sought to creep
Upon a dozen ducks so still they seemed to be asleep.

When like a streak the dog dashed out, the ducks flashed up in flight.
The fellow gave a savage shout and cursed with all his might.
Then as I stood somewhat amazed and gazed with eyes agog,
With bitter rage his gun he raised and blazed and shot the dog.

You know how dogs can yelp with pain; its blood soaked in the sand,
And yet it crawled to him again, and tried to lick his hand.
"Forgive me Lord for what I've done," it seemed as if it said,
But once again he raised his gun -- this time he shot it dead.

What could I do? What could I say? 'Twas such a lonely place.
Tongue-tied I watched him stride away, I never saw his face.
I should have bawled the bastard out, a yellow dog he slew.
But worse, he proved beyond a doubt that - I was yellow toо


Роберт Уильям Сервис. Старая история

В тюремной камере едва
Очнулся он без сил,
Его повергли в ад слова:
«Убийство совершил»

"Ты в пьяной ярости вчера
Убил; и больше нет
Души исполненной добра,
Теперь держи ответ"

"Убил вчера, какой удар!
Того не помню я.
Виной всему хмельной угар ...,
О Матушка моя!"

"Ты говорила, пьяный гнев
Не кончится добром.
Теперь на виселице мне
Висеть – и поделом."

"О Матушка моя, приди
И пожалей меня.
Поплачу на твоей груди,
Колени преклоня ..."

Молчал охранник, стиснув рот,
Не в силах слёз унять.
Священник молвил: "Не придёт …,
Вчера убил ты мать."


An Old Story
(Retold in Rhyme)

They threw him in a prison cell;
He moaned upon his bed.
And when he crept from coils of hell:
"Last night you killed," they said.

"last night in drunken rage you slew
A being brave with breath;
A radiant soul, because of you
Lies dark in death."

"last night I killed," he moaned distraught,
"When I was wild with wine;
I slew, and I remember naught . . .
O Mother, Mother mine!

"To what unbridled rage may lead
You taught me at your knew.
Why did I not your warning heed . . .
And now - the gallows tree.

"O Mother, Mother, come to me,
For I am sore distrest,
And I would kneel beside your knee
And weep upon your breast. . . ."

They stared at him; their lips were dumb,
Their eyes tear filled;
Then spoke the Priest: "She cannot come . . .
'Twas she you killed."

Robert William Service


Роберт Уильям Сервис. Бессмертная

Она была чиста, прекрасна.
И мне казалось, что напрасно
Шла под венец со мною, грешным.
Любила ли меня? - Конечно.
Дарила жалость и участье,
И нежность, но без тени страсти.

Её любовь не заслужил,
Но знала, не жалел я сил
В стремленьи быть с ней наравне.
Молил о долгожданном дне,
Когда, не опуская глаз,
Воздаст она хвалу за нас.

Был слабым я, но стал сильней.
Я посвящал все мысли ей.
По-матерински двадцать лет
Меня лелея, в тот момент
Расцеловала, а потом
Сказала: "Станешь ты отцом".

Твердили: «Поздно ей рожать»,
И были правы, - сын и мать
Мертвы. Но для меня она
На все бессмертна времена.
Мир наполняю добротой
Её души, почти святой.

Господь, её тепло вдохни
В мои стихи! - И сохрани
Ты в сердце, в мыслях у меня
Нетленный свет её огня.
Она останется живой,
Пока люблю я род людской!


The Undying

She was so wonderful I wondered
If wedding me she had not blundered;
She was so pure, so high above me,
I marvelled how she came to love me:
Or did she? Well, in her own fashion -
Affection, pity, never passion.

I knew I was not worth her love;
Yet oh, how wistfully I strove
To be her equal in some way;
She knew I tried, and I would pray
Some day she'd hold her head in pride,
And stand with praising by my side.

A Weakling, I - she made me strong;
My finest thoughts to her belong;
Through twenty years she mothered me,
And then one day she smothered me
With kisses, saying wild with joy:
"Soon we'll be three - let's hope, a boy."

"Too old to bear a child," they said;
Well, they were right, for both are dead. . . .
Ah no, not dead - she is with me,
And by my side she'll ever be;
Her spirit lingers, half divine:
All good I do is hers, not mine.

God, by my works O let me strive
To keep her gentleness alive!
Let in my heart her spirit glow,
And by my thoughts for others show
She is not dead: she'll never die
While love for humankind have I.

Robert William Service


Роберт Уильям Сервис. Винни

Когда на луг я приходил,
Кобылка резвая гнедая
Ко мне бежала что есть сил,
Весёлым ржанием встречая.
Я нос атласный целовал
И гладил ей до блеска шею.
Как Винни слушала слова,
Едва ли смысл их разумея!

Потом войны железный вал
Кружил меня три долгих года;
Домой вернувшись, я узнал,
Что фермер ту кобылку продал.
На улице я как-то раз
Услышал жалобное ржанье,
Увидел Винни, и тотчас
Нахлынули воспоминанья.

Она плелась по мостовой.
Узнав родного человека,
Уткнула нос в рукав пустой,
С войны вернулся я калекой.
Но вслед за радостью меня
Пронзила боль, - тяжёлой плетью
Её лудильщик погонял,
Трясясь в телеге старой с медью.

Была похожа на скелет!
Чтоб выкупить больную клячу,
Потратил я последний цент,
Но поступить не мог иначе.
"Тебе, малышка, повезло
Пастись привольно в чистом поле.
Пока в кармане есть бабло,
Тебя счастливая ждёт доля."


Winnie

When I went by the meadow gate
The chestnut mare would trot to meet me,
And as her coming I would wait,
She'd whinney high as if to greet me.
And I would kiss her silky nose,
And stroke her neck until it glistened,
And speak soft words: I don't suppose
She understand - but how she listened!

Then in the war-net I was caught,
Returning three black winters older;
And when the little mare I sought
The farmer told me he had sold her.
And so time passed - when in the street
One day I heard a plaintive whinney
That roused a recollection sweet,
So then I turned and there was Winnie.

I vow she knew me, mooning there.
She raised her nose for me to fondle,
And though I'd lost an arm I'll swear
She kissed the empty sleeve a-dangle.
But oh it cut me to the heart,
Though I was awful glad to meet her,
For lo! she dragged a tinker's cart
And stumbled weakly as he beat her.

Just skin and bone, a sorry hack!
Say, fellow, you may think it funny:
I made a deal and bought her back,
Though it took all my bonus money.
And she'll be in the meadow there,
As long as I have dough for spending . . .
Gee! I'll take care of that old mare -
"Sweetheart! you'll have a happy ending."

Robert William Service


Эдна Сент - Винсент Миллей. Я знаю, - облик лжи, её уста

Я знаю, - облик лжи, её уста
С елейно-сладким привкусом коварства
Желанны людям, только я не та,
Кто чтит её улыбки постоянство.
И, если это правда, много раз
Интригами спасать ей доводилось
Иных, чьё благонравие сейчас
Оправдывает низменную лживость.
Я обойдусь без помощи её,
Пусть рухнет дом: во избежанье встречи
Закрою двери и в моё жильё
Ни звука не впущу жеманной речи.
Витать не будет затхлый аромат
Пачули в доме, источая яд.


I Know The Face Of Falsehood And Her Tongue

I know the face of Falsehood and her Tongue
Honeyed with unction, Plausible with guile,
Are dear to men, whom count me not among,
That owe their daily credit to her smile;
Such have been succoured out of great distress
By her contriving, if accounts be true:
Their deference now above the board, I guess,
Dishcharges what beneath the board is due.
As for myself, I'd liefer lack her aid
Than eat her presence; let this building fall:
But let me never lift my latch, afraid
To hear her simpering accents in the hall,
Nor force an entrance past mephitic airs
Of stale patchoulie hanging on my stairs.

Edna St. Vincent Millay :


Эдна Сент - Винсент Миллей. Я вернусь

Вернусь на берег ветреный опять
И на песке лачугу возведу,
Где водоросли ломкие беду
Очертят лентой, уходящей вспять
На шаг от двери. Больше не держать
Тебя мне за руку. Здесь обрету
Пристанище, чтобы с собой в ладу
Счастливей, чем когда-либо, мне стать.

Любовь на миг твоих коснулась глаз,
Слова угасли, с губ слетев едва.
Всё мимолётно, исчезает враз:
Полумелодии, полуслова.
Лишь скалы те же мрачные сейчас,
Что в юности, - и неба синева.


Edna St. Vincent Millay

I Shall Go Back

I shall go back again to the bleak shore
And build a little shanty on the sand
In such a way that the extremest band
Of brittle seaweed shall escape my door
But by a yard or two; and nevermore
Shall I return to take you by the hand.
I shall be gone to what I understand,
And happier than I ever was before.

The love that stood a moment in your eyes,
The words that lay a moment on your tongue,
Are one with all that in a moment dies,
A little under-said and over-sung.
But I shall find the sullen rocks and skies
Unchanged from what they were when I was young.


Редьярд Киплинг. Гиены

Стихли шаги похоронных бригад,
Коршуны взмыли в полёт.
В ночь мудрых гиен выходит отряд
Мёртвого взять на учёт.

За что он сражался и умирал,
Их не волнует ничуть.
Они, обнажив кровожадный оскал,
К мясу проложат путь.

Им приготовлен кровавый обед
Хозяйкой щедрой - войной,
Ведь мертвеца безопаснее нет
Малейшей твари живой.

Козёл забодает, ужалит гад,
Ребёнок способен встать.
Но королевский убитый солдат
Не может руки поднять.

В ночи раздаётся их лающий смех,
На камни пал грязный след,
Когтями форму содрали,- наверх
Труп вынут на лунный свет.

Мерцания звёзд не увидят глаза,
Слегка их коснулся тлен,
Ничья не прольётся скупая слеза
Под визги и вой гиен.

Неважно, кем был убитый в бою:
Он трус иль храбрее льва,
Гиены не судят еду свою,
Суд мёртвым - людей молва.


Rudyard Kipling
The Hyaenas

After the burial-parties leave
And the baffled kites have fled;
The wise hy;nas come out at eve
To take account of our dead.

How he died and why he died
Troubles them not a whit.
They snout the bushes and stones aside
And dig till they come to it.

They are only resolute they shall eat
That they and their mates may thrive,
And they know that the dead are safer meat
Than the weakest thing alive.

(For a goat may butt, and a worm may sting,
And a child will sometimes stand;
But a poor dead soldier of the King
Can never lift a hand.)

They whoop and halloo and scatter the dirt
Until their tushes white
Take good hold in the army shirt,
And tug the corpse to light,

And the pitiful face is shewn again
For an instant ere they close;
But it is not discovered to living men—
Only to God and to those

Who, being soulless, are free from shame,
Whatever meat they may find.
Nor do they defile the dead man’s name—
That is reserved for his kind.


Пэлем Грэнвил Вудхауз. Оптимист

Ты говоришь: промозглы дни,
И не прояснятся они.
С гримасой мерзкой на губах
Твердишь: погода - сущий крах.
Готов решительно пером
Бороться в прессе с этим злом.
Ты удивлён, что сдержан я.
Вот точка зрения моя.

Я от дождей впадаю в стресс,
Совсем как знатный герцог С.
В жару тумана белый плен
Ввергает в ярость графа Н.
Когда же ветер, налетев,
Вдруг с головы маркиза Ф
Срывает шляпу, он без слов
Всё, что и я, - сказать готов.

Профессор Б, покинув дом,
Насквозь промокнет под дождём.
Но так же и профессор А
Промок до ниточки вчера.
Добавлю к ним поэта М
И музыканта Л затем.
Кто именит, умён и горд,
До жалобы не снизойдёт.

Пусть человек, забывший зонт,
По мокрым улицам идёт.
А кэбы, по дороге мчась,
Из луж разбрызгивают грязь.
Пускай промозглы дни, скучны,
Уж коль они терпеть  должны,
Элита общества и Цвет,
То нам роптать резона нет.


Pelham Grenville Wodehouse

An Optimist

You say the days are dank and drear.
You hint that it will never clear.
You tell me with a horrid scowl
The weather’s something more than foul.
And on the subject, you confess,
You thought of writing to the Press.
You wonder, too, why I refrain.
Attention, then, and I’ll explain.

The showers which my temper vex
Likewise annoy the Duke of X.
The fogs which follow when it’s dry
Exasperate the Earl of Y.
And when the wind from off his head
Removes the hat of Marquis Z,
His silent comments are as free
As mine in such a case would be.

Professor B, I’ve not a doubt,
Gets very wet when he goes out.
The same disaster, I should say,
Has happened to Professor A.
I should, moreover, class with them
Musician L and Poet M.
And yet these men of birth and brain
Scorn, you will notice, to complain.

And so, although the streets are damp,
And man is lost without his gamp,
And by the pavement hansoms rush,
Distributing unpleasant slush,
And though the days are drear and dank,
Shall such as I, when Brain and Rank
In noble silence bear their lot,
Expostulate? I fancy not.


Edgar Allan Poe. The Raven

В час полночный и унылый жить едва хватало силы,
Я, клонясь над книгой древней, чтоб забыться от тревог,
Задремал, но осторожный стук развеял сон тревожный,
Мне казалось, что прохожий в дверь мою стучаться мог:
«Это путник запоздалый в дверь мою стучаться мог -
Путник - он устал, продрог»

Ночь декабрьскую поныне ясно помню, - жар в камине
Остывал; от углей тени на полу плели узор.
Ждал я утро с нетерпеньем, тщась найти в полночном чтеньи
Для себя бальзам забвенья об утраченной Ленор,
Той, что ангелы назвали лучезарною Ленор,
Безымянной с этих пор.

Отзывался каждый шорох шёлковых пурпурных шторок
В сердце раненом тоскою, незнакомой до того.
Чтоб унять сердцебиенье и рассеять наважденье,
Бормотал я: "Без сомненья, гость у дома моего", -
"Запоздалый гость стучится в двери дома моего, -
Гость, и больше ничего»

Усмирив недоумнье, я сказал через мгновенье:
«Кто б ты ни был, гость случайный, не сердись из-за того,
Что не сразу стук расслышал, - задремал я, так уж вышло.
Ты стучал почти неслышно в двери дома моего», -
Так сказал я, открывая двери дома моего, -
Там же - тьма, и ничего.

Всё смешалось в тьме кромешной: страхи, грёзы и надежды,
То, о чём подумать смертным, - грех великий до сих пор.
Мне в ответ - ни звука даже, только тьма чернее сажи,
Повинуясь некой блажи, я шептал «Ленор! Ленор!»
Мне в ответ шептало эхо в тишине «Ленор! Ленор!»
Только эха тихий хор.

Я в тепло вернулся зала, пламя сердце мне сжигало,
Вдруг услышал стук я снова, громче первого, того.
«Кто тревожить ночью станет и стучать негромко в ставни»
Захотелось моментально тайну выяснить всего,
Чтоб от сердца отлегло, тайну выяснить всего; -
«Ветер, больше ничего!»

Ставни я раскрыл, - мгновенно ворон древний и священный,
Шумно хлопая крылами, в комнату влетел. Его
Вид надменный был и важный; оглядев меня вальяжно,
Он взлетел на бюст Паллады, выше двери. И с него,
Словно лорд, окинул взглядом стены дома моего.
Сел он, только и всего.

Волю дал воображению я, взглянув на оперенье
Птицы, что черней эбена, так надменна и горда.
Улыбнулся потаённо и сказал: «Не бойся, ворон,
Странник с берега Плутона, где угрюмая вода,
Как зовут тебя, ответь мне, коль явился ты сюда.
Ворон каркнул: «Никогда»

Изумлён был до предела, - как пернатое сумело
Разуметь людское слово, хоть душе моей тогда
Древней птицы откровенье не дало успокоенья,
Я представил удивление тех, кому бы без труда
Древний ворон, сев над дверью, вдруг прокаркал без труда
Имя птицы «Никогда».

Древний ворон отрешённо вторил с бюста, будто с трона,
То таинственное слово, что в душе носил всегда.
Ни единого движенья в гладком чёрном опереньи -
Я шептал: «В страну забвенья улетели без следа
Все друзья, - а утром, ворон, ты отправишься туда»
Он ответил «Никогда»

В дрожь меня повергло снова отчеканенное слово.
Я сказал: «Не сомневаюсь, он твердит его всегда.
Знать, его владелец прежний о несбывшихся надеждах
Песню пел, где неизбежно, как протёкшая вода,
Все мечты его о счастье унесла навек нужда.
Им не сбыться «Никогда»

Улыбался я украдкой птице с царственной повадкой.
И, придвинув кресло к двери, я за нею наблюдал,
В мягком бархате подушек я сидел и сердце слушал,
И гадал, - ну почему же, прилетевший как беда,
Этот ворон неуклюжий, вещий, страшный, как беда,
Мне прокаркал «Никогда»

В кресле я сидел безмолвно, а зловещий чёрный ворон
Жёг меня горящим взором, словно тайну разгадал,
Ту, что до сих пор не знаю, - почему, волной спадая,
Прядь волос её златая мягким шёлком никогда
Не коснётся больше кресла, как бывало иногда,
Не коснётся никогда.

Мне казалось, белым дымом из кадила Серафима
Наполнялся воздух зала, Бог прислал его сюда,
Чтоб в тягучем фимиаме, по ковру скользя ступнями,
Мне забвение в бальзаме дал, навеки, навсегда,
Я Ленор в одно мгновенье позабыл бы навсегда.
Ворон каркнул «Никогда»

Крикнул я: «Вещун проклятый, ангел или вестник ада!
Рок зловещий или буря занесли тебя сюда,
Отвечай, - бальзам забвенья от унынья и смятенья
Где найти, чтоб за мгновенье скорбь исчезла без следа.
Умоляю, назови мне эти страны, города.
Ворон каркнул «Никогда»

Крикнул я: «Вещун проклятый, ангел или вестник ада!
Заклинаю небесами, Богом, чья любовь свята,
Ты ответь душе смятенной, суждено ли ей в Эдеме
Ту обнять, кто незабвенна и прекрасна, как звезда,
Лучезарную Ленору? - Что прекрасна, как звезда.
Ворон каркнул «Никогда»

«Ах ты, дьявольская птица, нам с тобой пора проститься –
Улетай на берег тёмный, где угрюмая вода!
Вон из дома, бюст не место лживой птице для насеста!
В одиночестве свой крест я пронесу через года!
Ты свой клюв из сердца вырви, убирайся навсегда!»
Ворон каркнул «Никогда»

Древний ворон в чёрных перьях до сих пор сидит над дверью,
С бюста бледного Паллады в свете лампы, как всегда,
Тень его на пол ложится, и моей душе не скрыться,
Не уйти от взгляда птицы ей на долгие года:
Душу заточил в темницу он на долгие года,
Ей не выйти – никогда!

Edgar Allan Poe: The Raven
www.heise.de/ix/raven/.../Lore/TheRaven.html;