Елизавета Дейк


Новые лимерики

В доме восемь

 

В доме восемь четыре кота

Собрались в Новый год неспроста:

Напились молока,

Захмелели слегка

И решили дружить лет до ста.


Ворон планирует

 

Ворон Мор с двадцать третьей страницы
Захотел вдруг вязать научиться.
– У меня же есть детки,
Я свяжу им пинетки
И свожу в галерею Уффици.


Зимородок зимой

Где-то в Греции жил зимородок.
Не терпел никаких загородок
И бросался в атаку.
После слал на Итаку
Тьмы победных ликующих сводок.


Гарпия

 

Как-то к гарпии в гуще ветвей

Мысль пришла, что она соловей.

И по пятницам рано

Раздавалось сопрано.

Стала жизнь для зверей веселей.


Добрый Ральф


Ральф, жираф - расписные бока,
Не смотрел на зверей свысока.
И с мимоз сласти вниз
Им кидал как сюрприз.
Звери все удивлялись слегка.

                                                     


Три лимерика-монорима


Ришелье и Готье

Как-то раз кардинал Ришелье
Ожил на дефиле у Готье.
Увидав всех в старье,
В откровенном рванье,
Пошатнулся – и впал в забытье.

В Центре  Готье


Каждый в Центре Жан-Поля Готье
Сам себе сомелье и крупье.
Лишь Жерар Депардье
Служит там как портье.
По утрам вместе ладят в ладье.

Случай в театре

Обаятельный Жан-Поль Готье
Угостил весь партер курабье:
Заводной кутюрье
Залатал бытие
Славным сытым и сочным рантье.









Пять стихотворений

***

играю гравием
гранулы
глотаю уныло
от гравитации
заныло тело
в лето жизни –
зиждить
идти в осень смело
ос не бояться
жало жалости
укусы совести
не извести
известью белой
известий от той – с косой
не ждать
вон ушлая!
ушла я
мимо уксусных лиц
мимо мыслей блиц
кусков жирных
позитива натужного
с душой
изъеденной бедами
к радости

***
к праху преступника
охапки роз
некроз памяти
страна Оз поз
грез слез угроз
забытое не избыто
все в истории шито-крыто
знакОм замес
занавес и
разбитое корыто

***
плохо кругом
плохо
лоха – вокруг пальца
на пяльцах крестики
на плацах кресты
у крестных отцов – палаццо
на лацкан орден
на обыск ордер
держава дежавю
держаться дальше
от исков
искусов
искажений
ближе к исканиям
искусству
искрам искренности
искоренять зло

***
вникни
никнет Земля
без земляники
негде ягоде зреть
не обозреть бед
бездари
среди планет
плачет
Эдуард Первый
Плантагенет
пригубили знаний
нахватали званий
президент
король
царь
шах и мат

***

Услышишь ли меня, мой Боже?

я лишь одна из малых сих,

а Ты еси на небеси,

Ты Отче наш

и верно, тоже, ребенком был.

Устала я.

Мне век постыл.

Так падает усталая листва

на вожделенное земное ложе.

Возьми меня на ручки, Боже!



Угощение

 

        Грешат сознательно, упорно,

        демонстративно, на виду…

                    Дмитрий Быков, «Сон о Гоморре»

 

Я бы бросила отныне все дела

В поле б веточек полыни нарвала.

 

Приготовила б салатик – и на стол,

Хоть на тысячу персон...  да хоть на сто.

 

И вальяжных, сытых потчевала б всласть
Чтоб почувствовали, как нам «иха власть».

 

И старалась бы точнехонько попасть

Полной ложкою в распахнутую пасть.

…………………………………………….

 

А всем сирым бы накрыла стол иной,

И затянет взор их слезной пеленой.

 

И пришли бы, сели рядом бедняки,

Подивились бы – икорка, балыки...

 

А вельможи бы глазами хлоп да хлоп:

– Нешто можно?! А привыкнет наш холоп,

 

Разбираться станет в яствах – что тогда?

Не положено! Их варево – беда.

 

Вспомнят – был такой разбойник Робин Гуд,

Не дай бог! А за границу побегут?

 

Пропадут там, зарыдают в унисон,

Атакует их там Джерри Паркинсон.

……………………………………………..

 

– Что? Как крысы, говорите, с корабля?

Ну зачем же осуждать, вы это зря.

 

Почему, коль не как вы, – так тварь и тля

И горит пусть под ногами их земля?

 

Скоро, скоро вас к застолью позовут...
Ну, пошла я в поле – рвать полынь-траву.

 

 


Новые динозаврики. Лимерики

Мелозаврик

Мелозаврик Захар между делом
Осмелел и натерся весь мелом.
Обомлевшие звери
Мелодично галдели,
Но остались довольными в целом. 


Потрясающий папа


Сейсмозаврик гулял вдоль болота.
Вдруг земля затряслась отчего-то.
Затряслись в страхе звери,
Лишь малыш рад – он верил:
Это папа вернулся с работы.


 Суперзавр-математик


 Слыл гигантом в лесах суперзавр.

А умен был – почти бакалавр.
Перед всеми зверьми
Бойко мог – до семи! –
Посчитать всё под звуки литавр.


 Тарбозавр


 Тарбозавр*, что служил в Главной мэрии, 

Уличен – захватил чьи-то прерии.
Возмутились все звери, и
Отказали в доверии
Тарбозаврищу от инфантерии.


• Тарбозавр – ящер, внушающий ужас (лат.)

 

Шок гадрозавра, или Самоидентификация

 

В фолиант заглянув на часок,
Гадрозавр* испытал легкий шок:
– Том был стар, с паутиной,
И гласил: «Нос утиный»!
А по сути я – нежный цветок!

• Гадрозавр – утконосый ящер (лат.).

 

Заврик

 

Некто Заврик, что жил за рекой,
Никтозавр был – родился такой.
– Но зачем этой крошке
Разветвленные рожки? –
Все вокруг потеряли покой.

 

Случай на опушке

 

Бронтозаврик раз вышел из леса
И вошел в состояние стресса:
На пеньке, среди публики,
Поглощающей бублики,
Стих читала там мышь-поэтесса.

 

 








Безумие века

Зуммер безумия звучен, зануден,
В воздухе волглом тревога и смог.
Морок не тронутых Замыслом буден
Глуп и не впрок ни животным, ни людям,
И торжествуют тщета и порок.

Серы, бездумны усталые лица, 
В мыслях у каждого - дом на юру.
Тошно. Душа в безулыбье томится.
Время тягуче, мучительно длится,
Нет ему радости в дольнем миру.

Страх и насилие ходят под ручку,
Злом засевая начавшийся век.
Спорят вершители судеб, кто круче.
Век мой! Ты тоже безумьем измучен.
Слезы текут из-под век.


Ослик


Ослик Осик заметил верблюду,

Что в пустыне не моют посуду.

Все тигрята и львята

В это верили свято,

В гости к Осику шли отовсюду.



Чехарда и еда

Лягушонок в ближайшем пруду
Стал с друзьями играть в чехарду.
Их пунктиру веселому,
Что мелькает меж селами,
Рады цапли, предвидя еду.


Леший и Олеша


Шел по лесу дремучему леший.

Вдруг увидел три книги Олеши.

– Сразу три толстяка!

Три квадратных зверька! –

Изумившись слегка, думал леший.



Десяток лимериков

Пари

 

Властелин неизвестной страны

Вдруг добраться решил до Луны.

Он поспорил на пиццу,

Что расширит границу

До обратной ее стороны.


Читатель в век IT-технологий

Стал он первым на всем белом свете –
Не в смартфоне читал, не в планшете:
Буквы – стройно, крупинками –
На бумаге! С картинками!
Произвел он фурор на планете.

Глупомолка

Тут один очень строгий стишок
Вызывал у соседей смешок:
Слишком правильный, мол, –
Лучше б глупость молол!
Приобрел кофемолку стишок.

Непоседа

Лимерчанин, любивший Ирландию,
Вдруг печально уехал в Голландию.
Поселился на крыше,
Телеграммы шлет свыше:
«Я скучаю. Вернусь-ка в Ирландию».

Суслик-педант

…А в той норке – педант, суслик Яков.
Распорядок всех дней одинаков:
Каждый день, ровно в пять
Он опять и опять
Восклицает семь раз: «Ай да Яков!»

Нелимерик

Где-то в дальнем лесу главный зверь
Стены строит вокруг, запер дверь.
Ни семян, ни ветров
Из соседних краев.
Чахнет лес и бежит всякий зверь.

Современные технологии

На плотах, что сплавлялись по Рейну,
Проведен семинар по блокчейну.
Пятистишия-блоки
Пели всласть караоке.
Строки славили сплавы по Рейну.

Покупка

Как-то мыши купили биткоин.

Кот на крыше теперь неспокоен:

Не отмоют глупышки

Капитал свой в кубышке, -

Чтобы стал тот биткоин удвоен.


Новинка XXII века


                        В новой музыке – новые звуки.
                                           Людмила Зубкова, "Книготон"

Вдруг московский конструктор Антон
Изобрел инструмент "Книготон".
Только так он постиг
Древний звук – шорох книг.
Был поэт и мечтатель Антон.


Цапля-пенсионарий


Одна цапля за Клязьмой-рекой

Враз решила уйти на покой.

Чтоб она не раздумала,

Все лягушки Федулова

К ней пришли с золотою клюкой.






Семь пятистиший

 Жора

Подъезжая под Ижоры...
                        А. Пушкин

Инженер – некто Жора из Мстёры,
Навсегда полюбил транспортеры.
Механизм с узкой лентой
Он собрал в три момента
И уехал на нем под Ижоры.

О пользе связей

Суслик Тай на границе с Китаем
Тайно думал, нору покидая:
Чтобы вымучить визу,
Подготовился к кризу...
И помог лишь звонок горностая.

Канюк

За деревней смущенный канюк
Вдруг собрал всех друзей и подруг,
Попросил их не мучить
Его словом «канючить».
В благодарность подарок - утюг.

Утро в сосновом бору

Медвежонок в сосновом бору
На прогулку ушел поутру,
Но споткнулся о шишку
И набил себе шишку.
Это Шишкину не по нутру!

Культурный шок

Раз в Фиальте прохожий заметил
Заголовок в курортной газете:
НЕТ ФИАЛЬТЫ НА КАРТЕ.
И вскричал он в азарте:
– Где же я? Кто за это в ответе?!

Эпоха перемен

В Вене Штраус был рад и спокоен –
Он не ведал, что значит биткоин.
Горы криптовалюты
Виртуальны, но круты.
Что сказал бы на это Бетховен...

Дорогое удовольствие

Красил лимерик с пятой страницы
Брови-строки и буквы-ресницы:
Приглашал визажиста
И платил евро триста.
Но случилось банкротство страницы.



Пять пятистиший

Коридор


Ученик средней школы во Мстёре
Знал уроки всегда a priori:
– В ноосфере есть всё –
Свифт, Спиноза, Басё...
Школьный курс – во входном коридоре. 

 
Побочный эффект


Пассажир в экспрессивном экспрессе
Уделял много времени прессе.
При таком интересе
Пребывал в долгом стрессе
Пассажир в этом странном экспрессе. 


Tabula rasa

                       Обществу защиты животных

Нетактичный таксист из Миасса
Выбирал трансцендентные трассы
И удваивал таксу,
Если вез чью-то таксу.
А когда-то был tabula rasa...

Булькающий лимерик

Боб Цыбульский в Москве целый год
Забавляется бульканьем вод:
Ходит днем по бульварам,
Морсом потчует даром
И бульдогам бульон подает.

Происки и искания

 

Себастьян (место жительства – Дания)

Обожал назначать всем свидания.

В руководстве страны

Были слишком умны –

Счесть за происки эти искания.





Семь осенних трехстиший

Желтый круг


Солнце под кленом?
Зябнет земля – не греет
Желтый круг листвы.


Ладонь осени


Упал на руку
Лист с клена. Сравниваю
Наши ладони.

Дорожный знак


Давно втоптанный,
Из змеиной кожи знак
На тропе. Кому?


Цикорий цветет


Под серой ватой
Вдоль дороги – синий дождь.
Память о лете.


Упорство осени


На желтой стерне
Меж колких соломинок –
Нежная зелень.


Ощущение


Ликует Луна
На вершине мятлика:
– Я невесома!

Память земли


Дом сгорел дотла.
Долго помнят о былом
Цветы в бурьяне.


Сонеты по псалмам 11, 12, 13

Сонет по псалму 11


Увы, не найти средь сынов человечьих опоры,
Уста у них льстивы, а речи – сплошное притворство.
Их фальши и лжи бесконечное злое упорство
Сплетают доносов, наветов и сплетен узоры.

О, как тяжело мне встречать их надменные взоры!
Кругом нечестивцы, раздула их спесь до уродства.
Меж нищих и бедных все больше прискорбного сходства –
Разгул беспредела стирает любые зазоры.

Но слышат страдальцы Всевышнего обетованье:
«Уста, языки истреблю, чтобы смолкла хула!
Все стрелы свои клевета их напрасно метала,

Но праведных я не отдам на позор, поруганье!»
И в этих словах – чистота дорогого металла,
Что был переплавлен семь раз, дабы примесь ушла!

Сонет по псалму 12


Доколе будешь лик свой прятать, о Творец?
Меня не слышишь Ты, и мне не превозмочь
Ту скорбь, что гложет изнутри и день, и ночь.
Доколе будешь забывать меня вконец?

Меж безутешных вех и временнЫх колец
Призри, услышь меня! Молчаньем страшным прочь –
К врагам – не оттолкни! Пред ними не порочь
Ни вечно верных слуг, ни преданных сердец!

Да не воскликнет враг: «Я одолел его!».
Гонителям моим не дай возликовать.
Не дай мой смертный час злорадно им узреть.

Наступит радости и правды торжество!
Хочу не выстоять, а восторжествовать –
И благодарственная песнь не смолкнет впредь!

Сонет по псалму 13


«Нет Бога!» – безумец сказал. Он сомнений не ведал.
И все развратились – гнусны и поступки, и цели.
Тот мастер интриг, тот солгал, тот убил, этот предал –
Никто в целом мире о добром не думает деле.

Всевышний призрел на людей, но они не хотели
И вспомнить о том, что когда-то Он им заповедал, –
Погрязли во зле и греховном тупом беспределе
И шли за безумным в своих беззакониях следом.

И не было ни одного, кто бы Бога искал.
Над нищим смеялись: «Всевышний – его упованье!»
Но с гневных Небес нечестивым придет наказанье,

И тот, кто всегда от народа лишь прибыль искал, –
Представ перед грозным судом, пусть от страха трепещет.
Да будет невинный спасен от того, кто клевещет!






Пятистишия веселые

Случай в лесной школе

 

Раз енотик по имени Ник
Получил замечанье в дневник:
"Выставлял напоказ
 Выражение глаз!".
Папа Ника в упрек сей не вник.

 

Сапожок

 

Зайка Зина снимала берлогу
И жила на широкую ногу.
На пошив сапожка
Шириной в два вершка

Созвала мастеров на подмогу.

 

Бегемотик

 

Бегемотик, любимец в семье,
Вдруг уснул на подводной скамье.
Не увидев подушки,
Все речные лягушки
Груду лилий прислали в ладье.

 

Сурикат-гурман

 

В Калахари один сурикат
Изобрел для песков самокат.
Скорпионы отныне
Не спасутся в пустыне –
Ими лакомится сурикат.

 



Семь трехстиший

Иллюзия

"Несу свет людям!" —
Радовалась пылинка
В солнечном луче.

Разбитый день

Разбит день – сосуд,
Наполненный суетой.
Ранят осколки.

Травяные часы

Долгими днями
Смотрит, как растет трава,
Покинутый дом.

По ком звонит колокольчик?

Пригнитесь, – сказал
Колокольчик травинкам. –
Косари идут.

Вопрос

О цветке алом
Маковое зернышко —
Откуда знает?

Одуванчики и космос

Модель Вселенной:
На зеленом – россыпь звезд.
Ищу Млечный Путь.

Свет указующий

Не даст потерять
Розовый свет каштанов
Дорогу домой.


Енотные пятистишия

Скромный енот


Деловой, работящий енот

Изучил в лесном колледже КЗоТ.

Перемыв всю посуду,

На осколке от блюда

Написал: «Мне достаточно МРОТ».



Резюме енота

 

Чистоплотен, умен и усидчив.

Постираю и хлопок, и ситчик,

Даже помыслы ваши

Станут чище и краше.

И еще – я совсем не обидчив!

 

Енот без нот

 

В музыкальную школу енот

Ежедневно приходит без нот.

– У меня на спине

Нотный стан, и вполне

Можно блинчики класть вместо нот.

 



Динозаврики. Часть 2

Стегозавр-зазнайка


Стегозавр весом тонн девять-десять
Возгордился – еще б! столько весить!
– Мое слово весомо,
Так велит хромосома!
Все стеснялись при нем куролесить.


Автобиография диплодока


Ел траву – вот и вырос гигантом.
С гору стал. Сам себе был атлантом.
А для крепости стана
Я жую непрестанно –
И горжусь этим ярким талантом.

Гроза мезозоя, или секрет успеха от аллозавра

Аллозавр был свиреп и могуч,
Головой доставал аж до туч.
– Мне мозги не нужны
Ни с какой стороны,
Но зато я силен и живуч!





Динозаврики. Пятистишия

Никтозавр мелового периода


Ник, детеныш летучей рептилии,
Вечно грезя, стремился к идиллии:
Коль живем мы в век мела,
Почему ж я не белый?
Я б от хищников прятался в лилии.


Добрый динозаврик


Динозаврик был добр и не страшен,

Пил нектар и закусывал кашей.
Удивлялись все звери,
И никто не поверил,
Что не хищник он, раз он бесстрашен.

Завтрак стегозаврика

Стегозаврик по имени Степа
Весил тонну и весело топал,
Съел пуд листиков нежных
С нижних веток прилежно
И себя по животику хлопал.



Покров. Перевод с английского из В. Микушевича

Моей жене Татьяне.
В. Микушевич

Малиновый на синей тверди шрам.
Мы в сумрачном лесу. Идем, и нам
Мерещится: мы движемся во сне
Без остановки. Цель скромна вполне –
Грибы. Не хлеб насущный, мясо. Ждут –
Их нищие и бедные найдут.
А для таких, как мы, – еда в запас.
Но вот уже последний луч погас,
А мы все кружим – следствие проказ
Того, чья тень мелькнула много раз.
Он дразнится, он хочет сбить с пути,
В чащобу нас коварно завести –
От света листопада без огня.
Он хочет запугать тебя, меня,
Заставить сделать множество кругов,
Прочесть все иероглифы шипов;
Он леший, видит путь и леса край –
Рай, ад – не скажет: выбирай.
Предел дороги – устье бытия,
Туда идем мы вместе – ты и я.
Лешак сердит – зимой он должен спать!
Вновь по листве пытается скакать,
Кричит: что хуже – кризис иль каприз? –
И снова в чаще виден: смотрит вниз
И будто ищет на земле ответ...
И гнёт, и недород – спасенья нет.
Смотри – там бомж. Он, может, ищет кров –
Голодный, безработный русский Иов.
И леший, если б он существовал,
Наверно б, тоже безработным стал.
Гадать о сказках пользы нет. Зато
Уместен здесь вопрос твой: кто есть кто?
Что тянет человека вниз, на дно?
Спросить бы о России заодно.
Она, как птица-тройка, мчит вперед,
Неведомая сила воздух рвет.
То падает, то вновь встает с колен,
И жилы на разрыв, и кровь из вен.
Зима близка – безмолвие и снег,
И там, где летом луг, источник нег, –
В отчаянье мы слышим грозный гром.
Не рев, то колокол гудит. По ком
Звонит он? По тебе, по мне. Лишь лес
Хранит секрет, к кому сей зов с Небес,
Зов в Небеса сквозь затхлый запах мхов.
Ни тих, ни громок гул колоколов.
И вдруг одновременно видим мы:
Покров Пречистой светит нам из тьмы.
Благая, невесомая броня
Спасет святую Русь, тебя, меня.

(Перевод стихотворения "The Shroud" Владимира Микушевича)


Коронация неба

Меж облаками
Через щель полукругом -
Корона лучей.


Первый снег — жертва гостеприимства

Первый снег исчез.
Тепло встретила земля
Робкого гостя.


 


Сонет по псалму 150

Все, кто дышит на этой планете, хвалите Творца –
Во святыне Его, по небесной божественной силе,
По величию, коему нет и не будет конца,
Воздавайте хвалу на органах, на гуслях, псалтири.

Пусть орудия струнные мерно звучат, и лица
Не скрывает танцор – ничего, что его не просили
Грациозными жестами вторить молитве певца,
Умножая гармонию, как бы о нем ни судили.

Да возносится всюду хвалебный торжественный гимн
И звучит в вышине ликованье гремящих кимвалов,
Призывая к высоким поступкам и мыслям благим.

Да спасут Небеса от невзгод, поражений, провалов,
Разрушительных войн, приносящих и голод, и мор...
«Аллилуя» всеобщего хора, наполни простор!


Интерпретация (по стихотворению "Попутчики" М. Богдановича)

Я хотел бы сиреневой ночью

Встретить Вас ненароком, случайно –

Не во сне, не в мечтах – воочию!

Я сказал бы Вам с горечью тайной:

– Посмотрите, там звезды, как яблоки

И просторы Вселенной немерены –

В Геркулесе, созвездии ярком:

Он Короной любуется Северной,

Над его головою Дракон,

А у ног притаилась Змея.

Но не видит опасности он,

Зачарованный звуками Лиры,

Наслаждаясь игрой бытия.

Посмотрите! – Туда, в те края,

Животворным влекома светилом,

Мчится наша родная Земля,

От лучей его неотделима.

Бег ли в этом стремлении, паника ль?

Что желает она обрести?

Может, яблоки-звезды спасти?

Может, Землю – хоть с нами, хоть без, –

Как спасение, ждет Геркулес?

Кто мы? Разум куда наш исчез?

На планете мы – сирые странники,

В синей бездне – нам всем по пути.

Так к чему наши распри и свары,

То разруха, то прочие кары,

Раз мы вместе – хотим, не хотим, –

К звездам неудержимо летим?!

                 



Попутчики. Из Максима Богдановича


Я хотел бы увидеться с вами на улице

в тихую синюю ночь

и спросить:

– Обратили внимание

на те яркие звезды?

Вы ответите да,

и сказал бы я:

«Это –

созвездие Геркулес.

К нему, увлекаемая туда

животворящим Солнцем,

в самую глубь небес

мчится наша планета.

Кто мы, идущие на Земле

каждый своей дорогой?  

И где наш разум? –

Во Вселенной – попутчики мы!

Так зачем эти бойни и войны,

эти вечные распри и свары –

нам, если вместе, все сразу,      

мы летим к тем далеким звездам,

огромным звездам

одинокого Геркулеса?»  

 



Сонет по псалму 149

Возрадуйся, народ, в Царе своем!
Возвеселись, Израиль, во Всевышнем!
И песнь-хвала моя не будет лишней,
Как не бывает лишним водоем

В пустыне. Да ликуют день за днем
И гусли, и тимпан. Их лад давнишний
Украсить помогает наши вирши
И нас самих, и мир, и все что в нем.

Спасение смиренным даст Творец
И каждому святому меч вручит,
Чтоб суд творил он над любым вельможей.

Будь ты хоть царь – но судьи и Истец
Все взвесят истово, и прозвучит
Решение, земную жизнь итожа.


...И поди угадай

...И поди угадай, что Ты пишешь там, Господи-Боже,
на своих небесах, посреди кучевых облаков,
и зачем временами Твой лик вдруг становится строже
и морщины чело бороздят, словно сонмы быков
по нему, как по полю, прошлись, и за каждым – по плугу.
Отче наш, оторвись от трудов, присмотрись к своим чадам:
Homo sapiens Твой, как сомнамбула, ходит по кругу.
Все ли так здесь идет, как задумано было Тобой?
Ты велел нам самим выбирать между раем и адом,
что ж, смотри: властолюбие, войны, разруха, разбой,
убиванье Земли. И с тех пор, как Ты создал Адама, –
разве мы поумнели? Властителям мало полмира.
А планету мутит от безумства тупого вандала.
Ты-то знаешь, Творец, что была лишь началом Пальмира.
Написал ли Ты – хоть на полях, – что мы выйдем из тьмы?
Напиши, даже если предчувствия жгут почему-то.
И еще: как Ты думаешь, Боже, – блаженны ли мы,
посетившие мир сей в его роковые минуты?


Слушатель

Внемлет соловью
в бело-розовом саду
притихший закат.



Жертва обретения

Несказанное,
обретя слово на миг,
сразу исчезло.


Серая сень

Весеннюю синь
безмолвно осенила
сонная серость.

(Из отзыва на трехстишие В. Микушевича "Весна без тени"
http://www.stihi.ru/2016/04/14/11252)


Сонет по псалму Давида 2


Всегда ветров открытая война,

Хоть и бушует, – все же часть природы.

Зачем же вновь мятутся племена

И замышляют тщетное народы?

 

Вселенная становится больна

И властью упиваются уроды,

И застит, застит разум пелена

Царям… и подданным иной породы.

 

Опутав землю серой паутиной,

Плетут пигмеи мелочные козни,

Отбрасывая тени-исполины.

 

Но в гневе Бог и Сын Его едины.

Настигнут казни всех, кто жаждет розни,

И сокрушат, словно кувшин из глины.



Триптих 2

***
прочней алмаза
эта стена меж нами
и любовь не пробьет

***
жалею звезду
в окружении сонма звезд
навсегда одинока она

***
улыбкой беспомощной
больно бьюсь
об углы квадратных лиц



Триптих

***

сотни снежинок
тают в соленой воде
на моих щеках

***
ломаются с хрустом
хрупкие косточки
моей души

***
Господи не дай укорить Тебя
за цепь неурядиц
звенящую кандалами


Что там?


Белая птица летит.

Что ею движет?

Что ей подсказку дает,

где ее цель?

Белая птица летит.

Ближе, все ближе

меридиан голубой

и параллель.

 

Белая птица летит,

даль обнимая,

Делит простор пополам –

«после» и «до».

Линия жизни проста:

остов – прямая,

Все остальное – мираж.

Чара. Фантом.

 

Линия нижет, спеша,

дней быстротечность.

То ли страданье за ней,

то ль благодать?

Точка, чье имя «Ничто»?

Спящая  вечность?

Птице летящей  про то –

надо ли знать?..



Первая метель

Час назад был ясный день,
Грело щедрое светило.
Миг – и мгла: нет деревень,
Небо съежилось в сажень,
Солнца не было? Иль было?

Стелет первая метель
Белый мех по изумруду,
Долу клонит лапы ель,
Ветер двери рвёт с петель,
К окнам листья льнут повсюду.

Одуванчик, солнцу брат,
Изумлен, подавлен, сломлен:
Снежных хлопьев маскарад,
Капли в несколько карат,
Холод, холод – мир озлоблен.

Что это?! – Разрыв меж туч!
Хватит, порезвилось лихо.
Сумрак режет смелый луч,
Ветер нежен и певуч,
Полчаса – и все затихло.


Совпадение?

"Верность" - из тех же букв,
что и другое слово.
Пареных реп ли, брюкв
проще - разбить и снова
литеры склеить все.
Вот и получишь "Ревность".

Случай во всей красе?
"Нет", - отвечает древность.


я видела место...

я видела место
где стоял крест
потоки туристов
где путь тернист
в полу – отверстие
над ним навес

рука – вниз
улыбка (“cheese!”)
фото готово
пора в «Парадиз»

грустит Иегова

Иерусалим – Москва


Дрёма

Зябко. Дрема открывает
двери в зыбкий мир:
все предметы в дымке тают,
исчезая. Сир,
робок звук и одинок там,
эха нету вовсе.
Шорох, шепот: «Ты готовься –
как проснешься – сразу к окнам:
все чужое будет,
вещи, звери, люди.
Не пугайся, не беги:
с жизнью не играют в прятки,
даже если темь, ни зги, –
век тебе водить,
а с неё и взятки гладки.
Доиграются вожди:
мор, безумие и войны –
что пройдет, не будет мило.
Как обычно, добровольно
толпы ринутся в горнило,
черное предстанет белым,
песни (верная примета) –
“Первым делом, первым делом –
самолеты”, “Старый мир разрушим...” –
те же. Плачет древняя планета
над шестою частью суши.
Крик “Спасите наши души!”
слышен всюду – нет ответа.
Верь в добро и жди рассвета
и тогда...» – тут я очнулась,
не дослушав...


Стансы апрелю

1
Трава сквозь прошлогоднюю листву
Пробилась радостно и сразу – к солнцу.
Судьба послала ей не луг – Москву,
окраину заброшенного парка;
ей невдомек – в деревне под оконцем
(соседи мягко каждый год винят) –
растет ее далекая родня,
которой так же вольно у меня
живется – сочно, зелено и ярко.

2
Проклюнувшись, березовый листок
застыл в немом зеленом изумленье:
такая синь вверху! Оранжевый цветок
любовью согревает все на свете.
Забыто зимнее оцепенеье,
и вместо стаи уток – всюду пары.
А соловьиные концерты! Даром!
И сердца учащенные удары
благословляют все приметы эти.

3
Стекает с яблонь розовый каскад,
меж ними виден «голубец» небесный
(великий Мастер, верно, дать был рад,
мазок лазури взяв себе в палитру,
обет молчанья целованьем крестным).
Рисует нежный лепесток свирель,
о чистоте поет мне акварель,
о чем-то важном нашептал апрель
и удалился, ноты сняв с пюпитра.


Сонет по псалму 135

Славьте Бога богов, ибо Он благ,
Ибо вовек милость Его к народу Его,
Ибо Он выше любого владыки – даже того,
Кем был повержен самый яростный враг.

Славьте Бога небес, ибо Он мудр,
Ибо вовек милость Его к народу Его,
Ибо Он повелел: ночью превыше всего
Диск серебрист, днем – круг огнекудр.

Сломлены Им цари: Ог и Сион.
Дном – Израиль прошел. Не фараон.
Выжил в пустыне Его народ – мало сего?

Каждому пища во всякий день и сезон.
Славьте Бога чудес – ибо щедр Он,
Ибо вовек милость Его к народу Его.


Сонет по псалму 141

Моленье в убежище скрытном услышь, о Всевышний!
Стезю мою знаешь давно – удивить Тебя нечем.
Ловушками путь мой жестоким врагом изувечен
И глухи все стены к стенаньям моим – так уж вышло.

Пещера, пусть в крепкой скале, – ненадежная крыша.
Мой дух изнемог и не может быть больше излечен
Без воли Твоей – слишком многое давит на плечи,
Куда ни взгляну – будто воздух сам злобою дышит.

Молю Тебя, выведи к свету, я всюду в темнице,
Ревнивых гонителей, Господи, силы лиши,
И милость Твою буду петь я до самой денницы,

Ликуя, что гнев Твой оплот подлецов сокрушил.
И радость моя вознесется трепещущей птицей.
А праведным вновь засияют светил вереницы!


Сонет по псалму 148


Хвали Творца, все сущее на свете!
Кометы, звезды, солнце и луна,
Краса земли, небес голубизна –
Он повелел, и повеленьем этим

Все сотворилось – от морского дна,
Где слабые у сильных на примете,
До наивысшей точки на планете,
Где царствуют покой и тишина.

Хвалите Господа – и зверь, и птица,
Сын человеческий – и стар, и млад,
И сам Илья-пророк на колеснице.

Да славит имя Господа природа:
Жара и стужа, дождь, туман и град…
И всяк из избранного Им народа.


Сонет по псалму 64

Хвала на Сионе возносится к небу потоком,
Дела беззаконий без Господа не одолеть.
Как всякая плоть, обращаюсь к Нему, чтоб успеть
Деянья земные свершить под божественным оком.

Все пажити, пашни, поля, как живительным соком,
Поит Он водой, чтобы травам и злакам созреть,
И туком сочится земля, и спешим мы воспеть
Все блага – в долине, в горах или в море далеком.

Блажен, кто приближен Всевышним – нет радостней доли
Всегда обитать во дворах Его – это ль не дар?
Молитвы их в высях парят, словно птицы на воле.

Суров высший суд, справедливы Его наказанья,
Но слышит моленье Спаситель наш и упованье, –
И степи земли источают душистый нектар.


Сонет по псалму Давида 147

Хвали, Иерусалим, Творца благого!
Да ниспошлет Он свет святой с небес!
Не счесть Его здесь явленных чудес –
На всей земле никто не знал такого.

Ему покорны горы, реки, лес,
Град, иней, волны снега голубого,
А по весне – вдруг – из куста нагого
Звучат мелодии зеленых месс.

Бог утверждает мир в пределах наших,
Из длани щедрой наполняет чаши
И Слово посылает в свой народ.

Течет оно рекой животворящей,
Течет из уст в уста, из рода в род.
Кто ищет – тот, как сказано, обрящет!


Сонет по псалму 63

И вновь к Тебе, Творец, мои моленья,
Не отврати свой слух от горьких слов!
От страха перед кознями врагов
Убереги! И сеть хитросплетений,

Злых умыслов, дурных поползновений,
И липкий яд их лживых языков,
Клевет – внезапных стрел из-за углов –
Верни всё вспять – для их же уязвленья.

Да превратятся ворохи интриг
Разведчиков глубин чужих сердец
В острейший меч – чтоб каждый ворог вмиг

Сам убоялся дел своих лихих,
А праведник бы понял наконец:
Всевышний хочет, чтоб мятеж затих.


Спроси у лебедей

Спроси у лебедей: зачем – одна на жизнь –
У каждого – о н а, о н а – никто другой.
Зачем, когда злодей, свершая виражи
Вокруг пруда, – тайком, из-за дерев следит,
Как птица-царь плывет и шею гнет дугой, -
Не ведает совсем, что миг спустя бандит
Нажмет тугой курок, и в розовой воде
Всплывет е е перо, а сам он взмоет вверх
И, ввинчиваясь в высь, потом падет на твердь
И – вдребезги! Зачем… спроси у лебедей.


Сонет по псалму 61

Не знатный муж и не простолюдин,
Что вместе меньше дуновенья весят
(В их речи лесть, а сердце полно спеси), –
Но лишь Всевышний, только Он один –

Моя твердыня в омуте годин,
В которых всякий день для бедствий тесен,
А час без ловких козней просто пресен
И только зло – желанный господин.

Помыслят ли враги о мятеже
Иль искренне упоены интригой, –
Творец мне крепость верная и щит.

Он милостив. Но если ты уже
Прельщён грехом, – от радости не прыгай
И знай: любой твой план по швам трещит.


Сонет по псалму 1

Все те, кто не сидит в собранье нечестивых,
Кому посулы их не кружат головы,
Кто чтит один Закон и, сторонясь молвы,
Бежит кривых путей, их путников крикливых, –

Подобно деревам вдоль вод неистощимых,
Даруют изумруд невянущей листвы,
Оберегают птиц – от сойки до совы,
А корни и кору – от грызунов ретивых.

Во всех благих делах им суждено успеть,
Счастливо избежать нежданных преткновений
И никогда не знать, что значат глад и клеть.

А грешникам – с небес Господь пошлет лишь плеть,
В неправедных делах – скорбеть от неуменья
И путь свой завершить, пройдя его на треть.


Февральские стансы в триолетах

1
Зима сдалась нежданно рано:
ни вьюг, ни стужи, ни снегов –
лишь “nevermore” из горла врана.
Зима сдалась нежданно рано.
Проталины – сплошная рана,
сугроб возник – и был таков.
Зима сдалась нежданно рано:
ни вьюг, ни стужи, ни снегов.

2
Февраль оплакивает зиму,
ту, давнюю. Там снег был чист
и зло казалось поправимым.
Февраль оплакивает зиму –
не ту, что промелькнула мимо, –
вновь окропленный кровью лист:
февраль оплакивает зиму –
ту, давнюю. Там снег был чист...

3
Он знал всегда, что есть бессмертье,
Что век – не двадцать восемь дней,
И всем кричал: «Вернусь, вы верьте!» –
Он знал всегда, что есть бессмертье
и смысл в нашей круговерти –
ведь мы не знаем, ч т о за ней.
Он знал всегда, что есть бессмертье,
Что век – не двадцать восемь дней.


Февральский триолет

Февраль оплакивает зиму,
ту, давнюю. Там снег был чист
и зло казалось поправимым.
Февраль оплакивает зиму –
не ту, что промелькнула мимо, –
вновь окропленный кровью лист:
февраль оплакивает зиму –
ту, давнюю. Там снег был чист...
28.02.2015


Суслик-учитель. Неправильный лимерик

В школе ежиков в дальнем лесу
Был учитель труда суслик Су.
Объяснял он ежаткам:
Вредно есть всухомятку, –
И учил пить с травинок росу.


Встреча друзей. Неправильный лимерик

Как-то встретились ежик и суслик,
из овсянки готовили мюсли:
ежик дал сыроежки,
суслик кинул орешки.
Угостившись, играли на гуслях.


Из словаря сусликов. Неправильный лимерик

Далеко – там, где степь, солончак,
Суслик братцев созвал на чак-чак.
С той поры как-то сразу
Зазвучал, что ни фраза,
Как щелчок, в речи сусликов – «чак».


На краю

В воздухе горечь, гнет,
Оторопь, страх, вражда,
Злые силки тенет,
Грозное «Аз воздам!».

Чтоб миновать пролом,
Не существует мзды.
Небо – тучным узлом,
Всюду запах беды.

Прошлое – склеп потерь,
Грабли, чтоб наступать.
И что ни век – зверь,
И что ни царь – тать.

Не занимать стать
Благ – Джи-Пи-Эс, Глонасс.
Благо – не благодать.
Бог позабыл про нас.

Кони – в пропасть вот-вот,
Но коренной вожак
Бровью не шевельнет,
Чтоб развернуть большак.


День рождения. Неправильный лимерик

Пять суслят-близнецов отмечали
День рождения в камерном зале.
Гости лихо в мешочки
Клали чипсы за щечки
И чепцы свои в воздух бросали.


Конкурс. Неправильный лимерик

Раз зверят в Академию свиста
пригласили на конкурс солистов.
Суслик стал победителем:
был он столь убедителен,
что затмил всех заезжих артистов.


Из жизни сусликов. Неправильные лимерики

Суслик-педагог

Суслик деток учил – и неплохо!
Если кто-то шумел или охал,
он советовал смело:
«Чтобы двигалось дело, –
вот, полакомись лучше горохом!»

Суслик Сеня

Суслик Сеня, что жил у дороги,
удивился: «У лошади – ноги,
а у суслика – лапки?»
– «А по Сеньке и шапка!».
Сей ответ был понятен немногим.


Неправильные лимерики о сусликах

Суслик в зоопарке

В зоопарке, людей изучая,
суслик думал за чашечкой чая:
Почему вы не в поле?
В сто раз лучше на воле!
Без простора и трав я скучаю.


Траектория птичьего полета

Этот суслик и мил, и красив,
ведь у шубки пурпурный отлив, –
чтобы птицы чертили
на эмалевой сини
не стрелу, а кудрявый курсив.


Лимерики о суслике

Находчивый суслик

Суслик был, хоть умен, – боязлив,
пил для храбрости аперитив.
Встретив как-то лисицу,
чтобы не поклониться,
перечислил все виды крапив.

После ссоры

Суслик цаплю обидел и спит –
от волнения даже храпит:
ведь теперь ему снится
одинокая птица,
неранимая только на вид.


Январские стансы

1
Не прошлогодний снег, а серое пюре
и вездесущие нетающие зерна.
Соседи сверху насаждают рэп,
за окнами раскаты фейерверков;
начало января. Каникулы для клерков
и школьников. Пришедший год пускает корни
в плоть бытия.

2
Зима опомнилась и делом занялась:
сначала грязь везде снежком припорошила,
оставила затейливую вязь,
на стекла дунув холодком. А мысли
обращены в такие дни к небесной выси,
и видишь: к Рождеству все вновь похорошело,
и чуда ждешь.

3
Та «Вифлеемская звезда» – была ль звездой?
Ответ совсем не интересен мне, понеже
волхвам ли знать, с их верою святой,
что будет повторяться всё и всюду,
что будут те же Сын, Мария, Петр, Иуда,
предательство, грехи, безверие. И те же
толпа и крест.

4
Козимо Тура знал:
Младенец спал, хотя
тот сон тревожен был и на лице – страданье.
А мать смотрела на свое дитя:
«Твое ученье будет позабыто,
и станет смерть в миру не Таинством, но бытом,
и зло, разор заполнят мирозданье,
вражда и кровь».

5
Мороз разок вздохнул, вспылил и был таков.
Сказал: «Вернусь» – и ты его не укоряешь.
Веселый звонкий скрип его шагов
еще висит над водами и твердью,
и золото на синеве еще в предсердье –
надежда вновь жива, и ты благословляешь
любовь и жизнь.


Пара сусликовых лимериков

Суслик Соня

Суслик Соня признался коню:
Я зимою не радуюсь дню.
– В чем же дело, приятель? –
раскрывая объятья,
тот ответил. – Вставай на лыжню!

Осуществление мечты

Суслик с детства мечтал полетать,
чтоб до неба - рукою подать.
И с высоких полатей
в широченном халате
он пикировал прямо в кровать.


Лимерики про суслика

Зоркий суслик

Зоркий суслик в степи, вдалеке
ключ от норки хранил в узелке.
Глазки – черные бусинки –
могли ключик малюсенький
отыскать на любом чердаке.

Предусмотрительность

Умный суслик из норки, что в поле,
выходил на прогулки в камзоле.
Чтоб с дороги не сбиться
и не встретить лисицу,
брал дырявый мешочек фасоли.


Опять про ежиков

Странное послание

Два ежа из соседних лесов
переписку вели через сов.
Адресатом – поверьте! –
в полосатом конверте
как-то найден был лак для усов!

Встреча

Повстречал как-то ежик-глупышка
у дороги колючую шишку.
О, – подумал он, – кстати как
повидался я с братиком!
Угощу его чаем и пышкой!


Два лимерика про ежика

***
Как-то ежик на пестрой лужайке
сам себе приказал: «Полетай-ка» –
и почувствовал сразу,
что к ближайшему вязу
полетел со щебечущей стайкой.

***
Ежик Шуршик из норки, что слева,
был находчивым, зорким и смелым:
он шуршал по ночам,
а лисе отвечал:
«Это волк. Я ходил с ним на дело».


Снова лимерики про ежиков

***
Деликатный, воспитанный ежик
раз споткнулся в гостях о порожек,
но, хоть лапка болела,
он с хозяйкою смело
танцевал не жалея сапожек.

***
Еж в лесу за далеким поселком
облысел — ни единой иголки!
Только тонкая кожица,
и поэтому ежится
еж неколкий за дальним поселком.


Еще лимерики про ежиков

***
Бодрый еж избегал мягких кресел,
Был любитель походов и песен.
Он лечил всех от грусти –
Собирал в кузов грузди,
Чтобы всем раздавать, кто невесел.

***
Еж, наткнувшись случайно на елку,
Удивился – все лапы в иголках:
– Странный родственник мой,
Он же мерзнет зимой!
Принесу ему плед втихомолку!


Новогодние лимерики про ежиков

***
В новогоднюю ночь щедрый ежик
В магазинах лесных сбился с ножек.
На обратном пути
Сбитых сливок найти,
Сбитый с толку, не смог добрый ежик.

***
Встретил ежик лисичку в лесу
И сказал: "Я подарки несу,
И вообще – я колючий,
Обойди меня лучше,
И получишь ты тирамису".


Декабрьские стансы

1.
Все меньше света, гуще мрак,
длиннее ночи,
непрочен быт, тревожен зрак
и дни короче.

2.
Все глубже сон нагих дерев
и мерзнут птицы,
и ветерка в листве напев
все реже снится.

3.
И снега нет, и тишина
чернее сажи,
а свет от лунного пятна
подобен краже.

4.
Но вот очнулся снулый день
и вспомнил лето:
тепло, панамки набекрень,
кукушка где-то…

5.
Вдруг изменилось все кругом
и замерцало,
и белого на голубом
всем стало мало.

6.
Под мерный вечный метроном
природа смело
покрыла землю полотном
белее мела.

7.
К лебяжьей снежной белизне
стремятся утра,
и нежностью, но все поздней
закат припудрен.

8.
Восходов реже череда –
растет прибыток,
и вносит Бог свой щедрый дар
в небесный свиток.

9.
Надежд танцует хоровод
былые пляски,
и вновь приходит Новый год
в чудесной маске.


Лимерики про ежиков

***
Старый ежик ужасно сердился:
«Мне не выдали карточки СНИЛСа,
и приснилось мне ночью,
что я ем все заочно
и что я от досады побрился!».

***
Ночью ежик в еловом бору,
встретив волка, затеял игру:
посчитаешь иголки –
будет приз! Но он в норке.
Обещаю доставить к утру!


Ежиные лимерики

***
Грустный ежик в лесные каникулы
оглушал все окрестности криками:
мне иголки без толку,
коли в ближнем поселке
нынче ночью машины бибикали!

***
Очень добрый и ласковый ежик
стал пушистым – везде, кроме ножек!
Огорчились родители:
мы теперь очень бдительны,
ведь дитя защититься не сможет!


Огонек на ветру. Три трехстишия

***
Словно ладонью огонек на ветру,
денно и нощно хранит меня
милость Вселенной.

***
Доброе чудо
случилось сегодня -
солнце взошло!

***
Прохожий! Разве наши с тобой
"сто-раз-пра-родители"
не близкие родственники?


Абсурдистское

Да-да, все банально, сто раз пережито и стерто,
Надежды и горести – что и в соседней судьбе,
А литера «И» одиноко сидит на трубе,
Когда «А» упало, а «Б» унесло с натюрморта,

В котором не множится смысл, а все больше абсурда
И явственно виден смешной и нелепый коллаж,
Где смешаны масло, гравюра, офорт, декупаж
И нет перевода на жизнь – только разве что сурдо…

Ну что ж, на здоровье, но где же тут Замысел Божий?
Разрознено все и в глазах постоянно рябит.
А скоро закончится выданный щедро кредит.
Ответа все нет. То есть есть – ни на что не похожий.


Закат

Земля сигналит SOS – c нее,
еще живой, сдирают кожу,
и весь лесной покров, похоже,
исчезнет скоро, а зверье
в старинных будет жить гравюрах;
в Сибири узкий алчный глаз
тайгу вбирает про запас:
де-факто – есть, еще б де-юре...
И кровоточат пни и ветки,
останки вывезенных «тел»,
и только поросль – малолетки –
бездумно рада пустоте,
и грезит чуть живая птица –
зажить бы с чистого листа.
В закатном море неспроста
красна и солона водица.


Еще три трехстишия

***
Закат, море, ветер.
Что будет через тысячелетья?
Закат, море, ветер.

***
Всего лишь росинка
на лепестке цветка.
Но в нее смотрится Вселенная.

***
Глядя на горизонт,
мечтает о странствиях
берег океана.


Опять запустенье и хаос

Опять запустенье и хаос,
Движенье по кругу и вспять.
До пропасти самая малость,
А все охранители спят.

Опять мракобесье и морок
И Хронос хромает хитро
И рыщет по схронам: кто ворог,
Тому выжигает тавро.

Над каждым, кто мечен опалой, –
Дамоклов увесистый меч.
И призрак глядит шестипалый,
Готовый подвеску отсечь.


Предмет

Где-то в дальнем углу, во тьме
Неприметный лежит предмет.

Он лежит на линии строгой,
Только, чур, ты его не трогай.

Посмотри, он как будто дышит
И становится шире, выше,

Расползается мягким тестом,
И все мало ему, все тесно.

Разбухает стена-граница
И гранитно твердеют лица.

И по ту, и по эту сторону
Вопли коршунов, крики воронов.

Настороженность в стае, злоба –
И вражда – как любовь – до гроба.

В мире нет ничего безобразней
Жажды крови, побоища, казней.

Так что встретишь предмет – не трогай,
Обходи десятой дорогой!

Безобиден он только с виду –
То ли гриб, то ли мысль, то ли идол.

Не смотри, что он столь невзрачен, –
Мы еще от него поплачем.


Заслон

Мои глаза совсем не знают слез.
И даже если мир вокруг
теряет вдруг,
шатаясь, словно пьяный,
отчетливость и резкость
(что тоже редкость), –
я рьяно
боль вбиваю внутрь,
как в землю кол.


И даже если неурядиц ком,
и время хлещет, словно кнут,
и злобно гнут
к земле чужие взгляды,
и слов ничьих натужных
совсем не нужно, –
отрада
плача не дана.
Но есть барьер.


Уместно уточненье – например,
заслон. Заступница-стена.
Так вот: она
как вещь неощутима,
хрупка, на вид безлика:
ни форм, ни лика.
Ей имя –
стих. Всего лишь стих –
из слов строка.


Три неправильных лимерика

Обманутые ожидания

Крокодилов павлин в зоопарке
рассердил, пригласив их на шкварки:
– Да он просто прохвост:
всем трезвонил про хвост,
но его не раскрыл нам в запарке.

Находка

Восхищались кузнечики-детки:
У полыни цветки – как монетки.
Мы на денежку эту
купим маме конфету,
а на сдачу – трех мошек соседке.

Лягушонок

Лягушонок, что жил у болота,
вдруг случайно увидел кого-то:
длинноногая башня
с клювом длинным и страшным –
сразу ясно, что есть ей охота.


Первый вдох

первый вдох мой Киев
вокзал бомбили
мама слышала
а второй Урал
комаров хорал
третий Щурово
детство вольное
в части воинской
врезан в сердце штамп
посмотри
ноль, один, две семерки, три
периметр колючкой
а мы внутри
летом лучше – Днепр
широка страна
где она?
каждый выстрел влет
прямо в легкие
в первый вдох – тот
что в Киеве
вокзал бомбили
мама слышала


Неважно, что одна

Неважно, что одна,
Неважно, что не вместе
И что совсем без сна.

Пускай в ином ты месте,
Пускай ты далеко
И никаких известий.

Зато нигде ни в ком
Опора не нужна
И ждать тебя легко.

Неважно, что одна.


Зовы

Я мерзла в той межзвездной высоте,
Казалась Вечность гибельной трясиной,
Земля – манила.
По счастью, кто-то все же захотел,
Чтоб вновь ее живительная сила
Меня вскормила.

Согрев своим дыханьем, как птенца,
Планета пронесла меня сквозь чащу
В своих ладонях.
Я потому жива. Но ранам нет конца –
Мы все должны испить земные чаши
До самых доньев.

И что ж? Повсюду кровь, разбой, разор,
Вражда, забвение письмён Скрижалей,
Бесчеловечность.
Теперь все чаще в бездну неба взор –
Пленяет тишина межзвездных далей
И манит Вечность.


Три стишка с прогулки. Неправильные лимерики

Сладкие мечты полыни.

Речь полыни казалась загадкой:
– Еще годик – и стану я сладкой.
И с полынью пирожные
Будут есть все восторженно,
Прилетать будут пчелы за взятком.

Пижма

А однажды расхвасталась пижма:
– Мы богаты, щедры и престижны.
Золотыми монетами
Все дорожки планеты мы
Посыпаем до вечера трижды.

Венерины башмачки

Башмачки в поле просто цветки,
Орхидейно-прекрасны, легки.
Ждут Дюймовочку с нежностью,
Чтобы стать принадлежностью,
Но боятся, что ей велики.






Три стишка с прогулки. Неправильные лимерики

Всеобщий любимец

В разнотравье, в семействе стрекоз,
Жили весело, дружно, без слез.
А малыш-стрекозенок –
Хоть проказник с пеленок, –
Стал любимцем гуляющих коз.

Луч

Лучик солнца, прямой и общительный,
Проживал в лучевом общежитии.
С остальным лучами
был он неразлучаем,
Пробиваясь сквозь темень решительно.

Кипрей

Иван-чай волновался и сетовал:
Я не Ваня – кипрей фиолетовый!
И не только Ивана
исцелю без обмана, –
но и вас, коль простужены летом вы!


Луч золотистый

1.
Пока, будто заброшенное поле,
Пространство зарастает сорняком,
Не помня ни о чем и ни о ком,
И кровь не высохла на скользком сколе,

Еще не поздно в зеркало всмотреться,
Получится – увидеть в нем себя,
Стыдясь, жалея, радуясь, скорбя.
Но век не плащ – нельзя переодеться.

Пространство – кокон, маг метаморфозы:
То куколка, то бабочка, то червь,
И цепи превращений – а зачем?
Сжимаю яро то шипы, то розы.

Оглядываюсь – в омут с головой.
Не заросло прошедшее травой.

2.
Не заросло прошедшее травой.
Глаза у будущего – на затылке,
Чтоб пятясь двигаться вперед с ухмылкой,
Следы все заметая за собой.

Старается! Но все напрасно – след
От каждого события в грядущем.
Гадать не нужно на кофейной гуще –
Он сам проявится сквозь толщу лет.

На бабочку наступишь – и опять
Вселенная становится иною.
Но время все покроет пеленою,
Таких пустот мильоны – не узнать.

И чтоб понять, ч т о числится за мной,
Я свиток разворачиваю свой.

3.
Я свиток разворачиваю свой.
Таких же с виду свитков рядом – горы.
Их поглотят забвения просторы,
А им бы – долголетие секвой.

О, сколько в каждом счастья и расплат,
И страха потерять все что имеешь!
Да, перемелется. Но сам и мелешь.
Горька мука. Никто не виноват.

Его Величество Самообман –
Услужливый, но глупый утешитель.
И мой венок – не долговечный житель,
А круг спасательный, бальзам от ран

(Венок плетется сам, помимо воли), –
Чтобы не спятить от тоски и боли.

4.
Чтобы не спятить от тоски и боли,
От бед (лишь вспомнишь – жилы на разрыв), –
Перебираю щедрые дары,
Что мне даны в неласковой юдоли.

В сокровищницу захожу с опаской
(Не сглазить бы – достаточно утрат).
Порадуюсь – и сразу же назад,
Поститься снова, словно перед Пасхой.

За окнами то ведро, то ненастье,
И в череде нелепой суеты,
Невзгод, с которыми давно на ты,
Откуда-то вдруг ощущенье счастья.

Мне непонятны игры светотени
На щедро мне отмеренной шагрени.

5.
На щедро мне отмеренной шагрени
Веселый зайчик солнечный живет,
И зимний праздник свой – солнцеворот –
Он свято чтит как день светотворенья.

Мы оба с ним язычники и рады
Лучу любому – от любой звезды,
А в темень нам не нужен поводырь
И где светлей – подсказывать не надо.

И если вижу я, проснувшись утром_
Посланник Солнца на моей стене, –
То принимаю эту весть извне
Как знак того, что мир устроен мудро.

На всем, что в нем надолго и всерьез,
Заметны отсветы далеких звезд.

6.
Заметны отсчеты далеких звезд
На всем живом и неживом в природе –
От урожая в чьем-то огороде
До черных меток на стволах берез.

Не знаю, потечет ли вверх река,
Наступит ли за ночью синий вечер,
Вернется ли своим шагам навстречу,
Паломник, что бредет издалека, –

Но ведаю, что каждую судьбу
Свой золотистый луч сопровождает,
Рассеивает тени и не тает,
Когда беда швыряет свой гарпун.

В мою судьбу немало луч принес
Богатств несметных, красок, звуков, грез.

7.
Богатств несметных, красок, звуков, грез
Возможно ль ухитриться не заметить
И жить на мир в обиде? Солнце светит
Не в норах, а сквозь крылышки стрекоз.

И все же луч нельзя не ощутить –
В нем легкость, озорство, кураж, свобода!
В грозу – нет лучшего громоотвода,
Упал – поможет встать и вновь идти.

Когда туман, и марево, и хмарь,
Он золотую нить протянет к свету,
А мы не видим и петляем где-то,
Наивно уповая на фонарь.

И путь – пунктиром недоразумений,
Нередких, но спасительных сомнений.

8.
Нередких, но спасительных сомнений
Не избежать в полночные часы,
А утром, когда капельку росы
Целует луч, рождается решенье.

И тает, растворяется тревога,
Как будто рядом Моцарт прозвучал,
Иль строки Пушкина – начало всех начал,
Иль взгляд упал на полотно Ван Гога.

В такой момент не верится, что где-то
Есть кроме света сумрачная мгла,
Но день прошел, на землю тень легла,
И вновь звучат вопросы без ответа.

И вновь «бессонница второй ступени» –
Пришла пора пространных размышлений.

9.
Пришла пора пространных размышлений.
О чем они? – ну, скажем, о словах.
Их мир безмерен, без него мы прах,
Фантом Вселенной, след от сновидений.

Есть темные слова, как чрево грота,
Но есть иные – светятся для всех,
И запах врозь – сандал, мускат-орех,
А то пахнет вдруг похотью и потом.

Теснятся краски, ароматы, смыслы,
Слов множество, язык Земли – один.
Но он непознаваем до седин:
Гортанно-горклый, шелестяще-кислый…

Не перепробовать за тыщу поколений.
А может, это просто признак лени.

10.
А может, это просто признак лени –
С утра себе наметив ладный план,
День посвятить совсем иным делам
И плыть, вполне доверившись теченью.

А вечером, себя не укоряя,
Оглядываться – горы день вместил!
И радость, что взойти хватило сил,
А значит, далеко еще до края.

За ним темно, а здесь так много света!
Доверчиво на собственную тень
Смотрю – она как пропуск в новый день,
И я благодарю ее за это.

Иду домой (и луч исчез мой - вдруг).
Процесс весьма томителен и туг.

11.
Процесс весьма томителен и туг.
Когда встречаешь чье-то «супер-эго»
(Издалека – вершина с шапкой снега), –
Смущение – хронический недуг.

«Высокое прожитие» – мой храм,
Я в нем равна себе. Здесь нет соседей,
Простор – езжай хоть на велосипеде!
Нет потолка, взлетай к другим мирам.

Вселенная звучит, что твой оркестр,
Поет, смеется, в гости зазывает,
А иногда грустит – и так бывает.
Я утешаю – посмотри окрест,

Вокруг то пир, то море слез горючих.
Забавен мир. Попасть сюда – лишь случай.

12.
Забавен мир. Попасть сюда – лишь случай.
Мой лучик золотистый в первый миг
Был тоньше паутинки, но проник
Сквозь толщу зла, что корчилось в падучей.

Над Киевом тогда всходило солнце
И протянуло тут же руку-луч
Над склонами грозящих селем круч,
Над садом с домом о восьми оконцах

И над оврагом (позже – Бабьим Яром –
Вот место где для Храма на Крови!),
Над домом скорби (вскоре увезли
Всех «унтерменшей» – немощных и старых).

В истории чернее есть ли тучи?
Мне кажется подчас: не быть – не лучше ль?

13.
Мне кажется подчас: не быть – не лучше ль?
Покоя нет. Неутолима боль.
И ля-диез, конечно, – си-бемоль.
В лохмотьях Правда. Ложь – благополучней.

Мир расползается – гнилая ветошь.
Его спасти не может красота.
Великое Ничто. И пустота.
На «снимках бытия» бессильна ретушь.

А тут еще Отечество двоится,
Отцовских прав лишиться норовит,
Не понимает, что разрыв болит,
Какую б ленту ни продел в петлицу.

Чтоб не вступать в нечестную игру,
Вокруг себя вычерчиваю круг.

14.
Вокруг себя вычерчиваю круг –
Не кистью, мастихином иль углем,
И не пером, – а золотым лучом,
И так всю жизнь не покладая рук.

Мой круг – спаситель, сторож, оберег –
Безмерен, безначален, бесконечен
И в этом сходен с Богом – значит, вечен
И времени ему не страшен бег.

Все долгие полынные года
Он был со мною каждое мгновенье –
И в сумерки, и даже при затменье
Знак подавал, что тьма не навсегда,

Но там, где должен луч возникнуть вскоре,
Пока – будто заброшенное поле.

15.
Пока, будто заброшенное поле,
Не заросло прошедшее травой,
Я свиток разворачиваю свой,
Чтобы не спятить от тоски и боли.

На щедро мне отмеренной шагрени
Заметны отсветы далеких звезд,
Богатств несметных, красок, звуков, грез,
Нередких, но спасительных сомнений.

Пришла пора пространных размышлений
(А может, это просто признак лени) –
Процесс весьма томителен и туг.

Забавен мир. Попасть сюда – лишь случай.
Мне кажется подчас: не быть – не лучше ль?
Вокруг себя вычерчиваю круг.


Тик-так

Сердцебиение часов –
то аритмия, то тахи-
кардия. Поясов
от острова Ратманова
до Западного мыса –
почти на две руки.
Безбрежность – да, и птахи
простору рады,
но кровь на каждом сколе
былой мозаики.
Во искупление когда-то
был сделан щедрый дар.
Не вышло.
Приклеить
отрезанный ломоть? –
«Момент» не тот.
Открыт ларец Пандоры,
и новый Зевс
опять в Тартар,
опять татар,
под песню: не так,
ребята, все не так.
Тик-так, тик-так…
Тик так.


Стишки с прогулки. Неправильные лимерики

Мышиный горошек

За прудом, близ тропинки, меж кочек –
Фейерверк фиолетовых точек.
Так мышиный горошек
(Или вика, что то же)
Дарит радостью жителей кочек.

Осиная талия

Предложила однажды оса
Всем в гнезде затянуть пояса,
А в апреле сказала:
Хоть повязка сползала,
Но диета творит чудеса!

Синегрудый дятел

Восхищались кипрей и осот:
Дятел наш синегруд и особ –
До трехсот короедов
Поедает в обед он, –
Наш спаситель зеленых красот.

Солнечное предложение

На лужайку, пройдя путь неблизкий,
Луч от солнца доставил записки:
– Одуванчики-братья!
Всех хочу вас позвать я
В клуб с названием «Желтые диски»!

Вольнолюбивая ромашка

Размечталась ромашка на поле:
Корни держат, а мне бы на волю.
И, взмахнув лепестками,
Взмыла над васильками
Та ромашка, что выросла в поле.


Гамбургский счет

1.
Мне кажется подчас – не быть не лучше ль?
Бывает, за окном черным-черно
И надвигается из тьмы одно
Воспоминание свинцовой тучей.

Не выговорить то, что несказанно.
Ах, если бы могла моя душа
Не чувствовать, а тело не дышать!
(Со стороны звучит довольно странно.)

«Не думайте о белом крокодиле!» –
Запрет всегда услужливо ведет
К нелепому животному. А вот
Перехитрить себя – увы… не в силе.

Исчезнуть, обернуться мотыльком?
Нет-нет, я не о смерти – о другом.

2.
Нет-нет, я не о смерти – о другом:
О честных баллах гамбургского счета,
Когда до шрамов, до седьмого пота –
По тропам сквозь житейский бурелом.

Участвует любой, без всяких квот.
О всех сраженьях знает только небо,
Судья и «зал» – душа. Нет воплей «Хлеба
И зрелищ!». Ринг и двое. Бой идет.

Не спорт – сражение добра и зла.
Но кто они? И почему мне больно,
Когда один, что справа, недоволен,
А слева – радость, хороши дела?

Итог один. Не избежит никто.
Небытие в начале и потом.

3.
Небытие в начале и потом.
Пока живем, есть потайные ринги,
Судья и те же двое, те же риски.
Уйдет один – у визави фантом.

Арбитру скучно, если нет борьбы
И кто-то слишком долго отдыхает.
Забавней, если страсти полыхают.
Всегда молва – старушка из толпы –


Подбросит хворосту по простоте,
Умильно сморщится и слезку вытрет.
Плевать, сразит ли клевета навылет…
Эх, темнота! Хлопочет. Мало ль тем.

Невмоготу во мраке. Хоть бы лучик!
Пратьма до света – есть ли что дремучей?

4.
Пратьма до света – есть ли что дремучей?
Мир без меня. Где я была тогда?
Все те же звезды в небе. Твердь. Вода.
А бытие – страшней? Благополучней?

Я вижу дом в селе, крестьянку Таню.
Спина прямая. Сколько стати в ней!
Отец ее, могучий Евстигней,
Не смог в с е м детям дать образованье.

На ней женился деревенский парень –
Мой дед с орловщины – отцова ветвь.
Не им был выбран век – свирепый вепрь.
Трудился истово, взахлеб – не барин.

Еще не разжимало лап когтистых
Его Величество Ничто. До искры.

5.
Его Величество Ничто. До искры –
Пока десятки лет. И если мысль
Ведет на юг, дух воспаряет ввысь:
Перед глазами вяз широколистный,

На взгорье дом в кайме ветвей сирени,
У входа розы, из цветов ковры
И много-много счастья – до поры
Войны и смуты – равных потрясений.

Притихли детский смех и птичий щебет,
На улицах холера, голод, тиф.
Врачи должны спасать – туда идти,
Не думая о гибельном ущербе.

Их ждали дети, розы и стрижи.
Все пращуры готовили мне жизнь.

6.
Все пращуры готовили мне жизнь.
В прапамяти – армянские хачкары,
В степных равнинах на Руси пожары
И всадников крутые виражи.

А мой прапрадед бережно хранил
Предание о Речи Посполитой,
Но век начался злобный, неумытый
И прошлое балластом объявил.

Так бабушке досталось передать
Не в гербовых бумагах – в токах крови –
Характеры всех предков. Было внове
Для них иное время наблюдать.

Ей талисманом славный род служил
И каждый часть себя в судьбу вложил.

7.
И каждый часть себя в судьбу вложил,
Берег меня, как ангел-охранитель,
И продолжение лучистой нити
Струится сквозь цветные витражи.

Задолго до прихода моего
Затеплились два огонька-судьбины.
Нужда сжимала время, как пружину,
Взамен не предлагая ничего.

И вновь в душе борьба добра со злом,
На каждом шаге – искушенье, выбор,
Судья, сражение. Никто не выбыл,
Но счет почетен – вновь мне повезло!

Давно ищу, где истина, где – искус.
Но я мелькну, как все, и скроюсь быстро.

8.
Но я мелькну, как все, и скроюсь быстро.
О, как успеть украсить этот мир?
И здесь необязателен ампир –
Важней, чтоб всякий помысел был чистым

И чтоб на каждую ошибку – ворох
Веселых, светлых, легких, нужных дел.
Но чтоб Судья их счесть не захотел
Благими целями – лукавый ворог

Захватит, чтобы вымостить дороги,
Ведущие путем коротким в ад:
Намерения часто невпопад,
Но редко мы к себе бываем строги.

Баланс добра и зла неизречен.
А так не хочется! Когда? Зачем?

9.
А так не хочется! Когда? Зачем?
Вперед простерты руки, как в тумане.
Вокруг то Босх, то Климт, то Пиросмани.
Все перевернуто – элита, чернь.

Проснешься утром – мир совсем иной.
Еще вчера к друзьям ходили в гости.
Сегодня это значит «перепостить»
И всяк беседует с самим собой.

Что слышим с проводами из ушей?
В глаза смотреть друг другу разучились.
Нам что сосед, что обитатель Чили.
И книгу скоро вытеснит планшет.

В музеях будем их хранить прилежно.
К чему печалиться о неизбежном?

10.
К чему печалиться о неизбежном?
Быть в светлом духе – вот она, мечта!
Хотя Судья и не уйдет с поста,
Не для него бегу от дум мятежных.

«Что должно, делай». Дальше – «будь что будет».
Недаром в дневнике привел мудрец
Французской мудрости мудрейший образец –
Перед кончиной не лукавят люди.

Мне в радость травы, небо, мысли, книги,
В осенних красках Вечности печать,
Но есть всегда возможность отыскать
Достойный довод, чтоб надеть вериги.

Сонм доводов по мере сил разрежен.
Грустить? Рыдать? – Он все равно безбрежен.

11.
Грустить? Рыдать? – Он все равно безбрежен –
Грехов людских вселенский океан.
И мной добавлено – кувшин? Стакан?
В таких замерах я совсем невежда.

Но все довольны, и восторгов много.
Где лебедь плыл – там вОроны парят,
И бесконечное молчание ягнят.
На каждом лбу и каждом доме слоган.

И чтоб не впасть в застойное болото
Колючей огражденное стеной, –
Встать на крыло, уныние долой,
Виток спирали вольного полета.

И пусть мелеет в фокусе лучей
Наш океан всех слез из всех очей.

12.
Наш океан всех слез из всех очей –
Он полнится, вскипает, беленится,
И волны бьются в берег вереницей,
Бросают камни люто – кто ловчей.

А там уже и новые ручьи
Добавят стыд, смятение и горечь,
И непонятно, где истоки – сиречь
Не разобраться, отчего и чьи.

А может, притвориться, будто штиль
И все окей? – О нет, так не годится,
Желанье отвернуться, защититься,
Зажмуриться, согнувшись отойти.

Но уступать ему, хотя б отчасти, –
Не стоит – до последнего причастья.

13.
Не стоит – до последнего причастья –
Пытаться узнавать, кто держит верх:
Крылатый дух добра – волшебный стерх –
Иль вестник бедствий с огненною пастью.

И если прошлый грех уже отпущен
Смиренным представителем Творца, –
Совсем не значит, что Небесный Царь
Откроет сразу доступ к райским кущам.

И в самое последнее мгновенье
Раскаянье ль, желание схитрить
Вполне способны счет тот изменить.
К чему тогда тревожные сомненья? –

Забыть про суеты, пустые страсти.
Вот разве что… пусть будут слезы счастья.

14.
Вот разве что… пусть будут слезы счастья.
Они светлы, целительны, легки,
Их могут вызвать даже лепестки
Фиалки, выжившей в разгар ненастья.

(Да надо ли искать всему причину?)
Они приходят с утренним лучом.
Вселенная тут вряд ли ни при чем –
Все от нее – веселье и кручина.

Блаженство и отчаяние – рядом,
Как роскошь с нищетой, как жизнь и смерть,
Как свет и темень, океан и твердь,
А рай, возможно, по соседству с адом.

И точно так же в миг благополучья
Я думаю подчас: не быть – не лучше ль?

15.
Я думаю подчас: не быть – не лучше ль?
Нет-нет, я не о смерти – о другом.
Небытие в начале и потом.
Пратьма до света – есть ли что дремучей?

Его Величество Ничто. До искры.
Все пращуры готовили мне жизнь,
И каждый часть себя в судьбу вложил,
Но я мелькну, как все, – и скроюсь быстро.

А так не хочется! Когда? Зачем?
К чему печалиться о неизбежном –
Грустить, рыдать, – он все равно безбрежен –
Наш океан всех слез из всех очей.

Не стоит – до последнего причастья.
Вот разве что… пусть будут слезы счастья.


Пауза

1.
А может, это просто признак лени –
Переложив беспечно на детей
Своё предназначенье, без затей
Продолжить ленту многих поколений.

И долго ль будет длиться эстафета,
В которой всяк – усердное звено?
А как же то, что было МНЕ дано? –
Ни у кого на это нет ответа

(Конечно, если ты не Нострадамус).
Но чтобы что-то в суете понять,
Соединить куски, а не разъять,
Не стоит избегать невнятных пауз.

Ходить без цели, слушать водопад,
Сидеть у моря, созерцать закат.

2.
Сидеть у моря, созерцать закат,
Спускаться в преисподнюю пещеры
И помнить Эшера – его три сферы,
И с двух сторон смотреть на Арарат.

С Алисой в зазеркалье подружиться,
Остерегаться старых королев
И душу не растрачивать на гнев –
Тогда хоть что-нибудь и мне простится.

А в сумерки, когда стихают струны
Большого дня, – обид не бередя,
Всмотреться в даль сквозь сеточку дождя,
Вплетая строки в дождевые струи.

Войдя в родной, давно заросший сад,
Не верить, что в природе есть разлад.

3.
Не верить, что в природе есть разлад,
В деревню удалиться с кротким сердцем.
Поклонники труда – единоверцы,
И речь о созерцанье невпопад.

Где таволги мохнатый куст пушист, –
К пруду скорей с коробкой акварели.
Со мной послушать серой птахи трели
Садится стрекоза на влажный лист.

И возвращаешься к себе самой,
Как после омовенья в чистых водах.
И ценишь жизнь. Она – лишь краткий выдох
Пространства с пролетающей совой.

Забавно затаиться в синей тени
И в тайны мира ждать проникновений.

4.
...И в тайны мира ждать проникновений.
Мой сад меж тем приветствует гостей:
Кричит надсадно бурый коростель
И кошка ищет новых впечатлений.

За ласточкины гнезда не волнуюсь:
Они под стрехами, и все птенцы,
Как их праматери и праотцы,
Сюда вернутся вновь не обинуясь.

И нам бы так же дорожить корнями,
К порогу возвращаться – почерпнуть
Любовь, надежду, – чтобы снова в путь,
И чтоб родные тени осеняли.

Вдыхаю на приступках отчий воздух.
Такая праздность – разве просто отдых?

5.
Такая праздность – разве просто отдых? –
Прийти одной в Рахманиновский зал.
Старинный Боккерини... Кто сказал,
Что каждое мгновенье нужен подвиг?

Гармония и лад на нотном стане –
Из РАВНОПРАВНЫХ нот и пауз вязь.
В живое кружево давно сплетясь,
Мелодия звучать не перестанет.

И образы из памяти всплывают:
Соленая безбрежность, облака.
Пространство чувствует издалека
Мою любовь. Такого не бывает?

Но без любви, покрывшись коркой льда,
Что скажет море о себе тогда?

6.
Что скажет море о себе тогда?
Что, – если про него никто не помнит –
Кипит ли шторм среди изломов молний
Иль тает утром робкая звезда?

Мне непонятно слово «пустота»,
Спросить бы у того же Торричелли.
Частицы и поля на самом деле
Пронизывают всё. И неспроста,

Чем облака, мне интересней синь,
И мысленно очерчивая абрис
Сей мнимой пустоты, я вижу адрес
За тридевять земель (но не проси –

У каждого он свой), и там всегда
Тиха, смиренна пОверху вода.

7.
Тиха, смиренна поверху вода –
Большая редкость в быстротечном веке.
А чтоб не затеряться в вечном млеке
Галактики, исчезнув навсегда,

Есть издавна проверенный рецепт:
Себе напомнить о святом и главном –
Двух бесконечностях порядков равных:
В мелодии судьбы любой фальцет

ВСЕЛЕННАЯ способна устранить,
Когда ДУША ей в этом помогает.
Теряя смысл и снова обретая,
В житейском море продолжаем плыть.

Предчувствие – хранитель дум бесплотных.
Не может знать оно всех тайн подводных.

8.
Не может знать оно всех тайн подводных –
Пространство от поверхности до дна.
Моя душа (да не одна она)
Хранит немало милых, но бесплодных

Затей, догадок, впечатлений детства,
Уснувших где-то в светлом уголке.
Бываю там, когда держу в руке
Одну из книг тех лет – мое наследство.

Но есть еще другие закоулки.
Шершавый голос совести зовёт
И тянет, тянет в следующий пролёт.
А крикнешь – передразнит эхом гулким.

Кто разве знает, ЧТО там, в гротах дальних?
Про что бормочем мы в исповедальне?

9.
Про что бормочем мы в исповедальне? –
Про серую картину быта, сны,
Глухое ощущение вины,
Обиды, гнев – "нет повести печальней";

И стыд бушующий, неизреченный –
За жизнь скороговоркой, чары зла,
За горы чарок зелена вина,
За пустыри и хлеб непропечённый;

Безликий мир слепого Интернета,
Неуловимых лиц, густых тенёт;
За чат бессмысленный, рекламный гнёт –
Не эта ль Сеть прообраз мрачной Леты?

Кто нас научит вновь читать Басё?
Да сам Господь! Ему подвластно всё!

10.
Да сам Господь! Ему подвластно всё!
Захочет – шторм начнётся в океане,
Проснутся духи, спящие в вулкане,
Исчезнет россыпь городов и сел.

Захочет – гений Пушкина взойдёт,
Появится великий Леонардо,
И витязя, что в шкуре леопарда,
Поэт грузинской вязью воспоёт.

Захочет – не допустит недород...
Но может ли Он быть при этом счастлив,
Как человек, иль смотрит безучастно,
Испытывая скуку наперёд?

Не может Бог быть чем-то потрясён –
Он даже в будущем не новосёл.

11.
Он даже в будущем не новосёл.
Но на себя не навлеку ли гнева,
Не полетят ли камни справа, слева,
Когда спрошу: не Им ли вознесён

Когда-то был грядущий Сатана?
Ведь было же Всевышнему известно,
ЧЕМ все закончится, какое место,
И что за роль была припасена

Любимцу-ангелу? – наверняка –
В житейской роще, страшной, непролазной,
Часть человечества дорогою соблазна
С успехом довести до тупика.

И ангелы совет Творцу не дали –
Прозрачны для Него любые дали.

12.
Прозрачны для Него любые дали.
И на развилках спутанных дорог
Подсказку часто посылает Бог –
Такие знаки нас не раз спасали.

То заяц резвый испугает лошадь:
Седок продолжить не решился путь,
Вернулся (сразу – к няне заглянуть!)
И не попал на роковую площадь.

То скрутит хворь за час до отправленья:
Скорей к себе, билет с трудом вернув.
Узнав – корабль-гигант пошел ко дну, –
Не верил чуду своего спасенья.

Так действует и дышит драматург.
Но всё ли знает мудрый Демиург?

13.
Но всё ли знает мудрый Демиург?
Он тоже отдыхает от работы –
Нельзя же вечно пребывать в заботах.
Ни шагу от стола? – На то хирург,

Чей долг – больные ткани удалять.
А Он – Творец! Создатель! Бог! Художник! –
И знает, что без пауз невозможно,
А паузы способны изменять

Всё вИдение мира. Новый взгляд
На месиво планет, созвездий, пыли,
На бесконечность (что б ни говорили
Адепты Взрыва) – это целый клад

Взрывных догадок – знаний без потуг
Об ego собственном. Всё-всё? А вдруг?..

14.
Об ego собственном – всё-всё? А вдруг?..
Иллюзии на солнце выгорают.
Библейские картины ада, рая
Способны ль вызвать ледяной испуг,

Обжечь восторгом? Но когда-нибудь
Забудется Всевышний в лёгкой дрёме
И возмечтает о Вселенском доме,
Где в чад своих захочется вдохнуть

Закрытые от фальши, гнева, зла,
От зависти и мерзкой спеси души.
Все ангелы вскричат: мир станет скучен!
Но Он создаст, чтоб замысел спасла,

Завесу меж собой и лесом мнений.
А может, это просто признак лени?

15.
А может, это просто признак лени? –
Сидеть у моря, созерцать закат,
Не верить, что в природе есть разлад
И в тайны мира ждать проникновений.

Такая праздность – разве просто отдых?
Что скажет море о себе тогда? –
Тиха, смиренна поверху вода.
Не может знать оно всех тайн подводных.

Про что бормочем мы в исповедальнях?
Да сам Господь! – Ему подвластно всё –
Он даже в будущем не новосёл,
Прозрачны для Него любые дали.

Но всё ли знает мудрый Демиург
Об ego собственном? Всё-всё? А вдруг…


Старая женщина. Джозеф Кэмпбелл

Воск свечи, мерцая,
Дарит храму блик.
Сквозь лицо в морщинах
Проступает лик.

Зимнего светила
На излете луч.
Долгой дольней доле
Он подобен. Ключ

К тишине, покою –
В полосе утрат.
В недрах ветхих мельниц
Воды не шумят.


The Old Woman

As a white candle
In a holy place,
So is the beauty
Of an aged face.

As the spent radiance
Of the winter sun,
So is a woman
With her travail done,

Her brood gone from her,
And her thoughts as still
As the waters
Under a ruined mill.


Карусель

1.
Пришла пора пространных размышлений,
И сонм вопросов, словно горный кряж,
Шов горизонта рвет, и мой «вояж»
Отложен вновь до новых постижений.

Признаюсь без ненужных ухищрений:
Мне чужд натужных песен злой кураж,
У входа в храм безмолвный, в черном, страж,
Но равно – хор церковных наставлений.

Их лицемерный благостный елей,
Клевреты всех конфессий, их ветвей,
Хоть и стремлюсь, не могут веры дать.

Непостижима Истина, но путь –
Через отвагу ей в глаза взглянуть.
Я вижу в ней печаль и благодать.

2.
Я вижу в ней печаль и благодать.
Вначале все полны небес и света
И на унынии печать запрета.
Затем приходит время наблюдать.

Душа-младенец обретает стать,
Но жизнь одних ведет по льду паркета,
Других – по грязи, войнам, лазаретам.
И вот уже не развернуться вспять.

Молва шипит: тот струсил, этот предал,
Наветы, сплетни, кухонное credo,
Клубок из правды-лжи не размотать.

И тянется жаккардовая пряжа.
Миг покаяния – вершина кряжа
И шанс хотя бы часть долгов раздать.

3.
И шанс хотя бы часть долгов раздать,
Хотя бы старикам, пока те живы.
Речь о почете в наши дни фальшива:
По смыслу «не лечить» и «убивать» –

Синонимы. Ну как не сострадать?
Они мешаются – больны, плешивы,
Медлительны, и им не до наживы,
Нелепо думать, что душа под стать

Дряхлеющей телесной оболочке.
Им не помочь – уйдут поодиночке,
С собою взяв и тайны, и сомненья.

Передо мною горные отроги –
Воспоминанья, планы и итоги,
И поиск поводов для примиренья.

4.
И поиск поводов для примиренья.
Нет глубже ран, чем раны от обид.
Их гонишь, а душа саднит, саднит.
Снимает боль лишь миг освобожденья.

Благословенны мудрость, дар прощенья
И голос внутренний, что в нас звучит.
Он сетует, советует, велит:
Пусть будет жалость, только без презренья.

Снег падает. В нем Вечности посыл:
Не повернуть природные часы –
Мудрейшее из всех изобретений.

Их показания всегда верны –
Достаточно пройти, отринув сны,
Сквозь занавес житейских разночтений.

5.
Сквозь занавес житейских разночтений
Пройти непросто. Опыт говорит –
Не всякий ведает, что он творит,
Ища свой луч под ряской заблуждений.

Схватил его – и вот опять растерян:
Все так же плотен ночи лазурит
И лучик-нитка мглу не озарит.
И вновь почти ни в чем ты не уверен.

В руке всего лишь отблеск от блесны.
Ладони и вода вокруг красны.
Все норовит тебя врасплох застать.

Рифмуются все шансы, как хотят,
Слепых напоминая мне котят
Желаньем оттолкнуть, куснуть, отнять.

6.
Желаньем оттолкнуть, куснуть, отнять
Богат был Homo sapiens от века.
С такой начинкой милой он калека,
Способный груду бед нагромождать –

Своих, чужих, вселенских. Не понять,
Чье он подобие, с кого он слепок.
Вот этот духом слаб, а телом крепок –
По силам ли ему земная кладь?

И некому вмешаться, кроме Бога,
Но Он один, а нас, землян, так много,
И каждый волен сам все выбирать.

Оскома от реклам: дирол, «Даноны»,
Свобода выбора. Но не дано нам
Все заново начать – от «аз» до «ять».

7.
Все заново начать – от «аз» до «ять».
Ну, предположим, всем дана возможность:
Давайте, люди, только осторожно! –
Чтоб, пробудившись, в яви устоять.

Я получаю книгу – полистать.
Вот авторы – их лики, лица, рожи;
Ведь не был ни один из них стреножен,
И каждый мог хоть что-то наверстать!

Картинки движутся. Но что я вижу! –
Кто нашим разумом нещадно движет? –
Всё те же «подвиги», без исключений.

Нет изменений звездной панорамы
И на моей странице. Те же шрамы,
Просвечивают смутно чьи-то тени.

8.
Просвечивают смутно чьи-то тени.
Их благосклонность очевидна мне,
И согревает свет в чужом окне
И превращает в лето день осенний.

Чтоб не было невнятных опасений,
Неплохо возвращать вдвойне, втройне
То благо, что приходит к нам извне –
Вернется все коньком на карусели.

Скрепит, стрекочет ржавый механизм,
То пол тут перекошен, то карниз,
На ярмарке тщеславия – разгул.

Живем стихиями стаканных бурь
И забываем взор поднять в лазурь.
За окнами живет тревожный гул.

9.
За окнами живет тревожный гул.
Он все смешал: проклятья, стоны, крики –
С молчаньем, тишиной – и стал безликим
И сам же в серой смеси утонул.

Хохочет Карусельщик-Вельзевул:
Людишки сыплются, их спины липки,
Не все к огромным скоростям привыкли,
Им кажется, что кто-то ось погнул.

Гирлянды на ветвях, столбах, балконах,
На цилиндрической «колючке» в зонах –
Везде старание создать уют.

Фигурки из папье-маше роятся,
За окнами танцуют домочадцы,
Там люди веселятся, любят, лгут.

10.
Там люди веселятся, любят, лгут,
Парят над ними ангелы и музы
И метко беды загоняют в лузы,
А новые «гостинцы» тут как тут.

Сирены о соблазнах песнь поют
И шлют сиреневые сны-медузы,
Их души – аметистовые друзы –
Под слоем серым трепетно цветут.

Мой лист то спит, то вдруг взлетает птицей,
То рвется, то булыжником бугрится –
Бумагу надо приручать, иначе

Слова нырнут, где глубока вода,
И тут же рыбаки – они всегда
Гоняются за верткой царь-удачей.

11.
Гоняются за верткой царь-удачей,
А та хитра – заманит, завлечет,
Любимцев у нее наперечет
И обещанья ничего не значат.

Но если уж успел к такой раздаче,
Три раза – через левое плечо,
Чтоб не позарился ревнивый черт
На кус везенья и судьбу в придачу.

О чем с тревогой галки так кричат?
Случаен ли их суетливый «чат»
И почему вокруг одной снуют?

Синдром ли то болезни «красных глаз»?
Тогда такие ж галки среди нас –
Ловчат, ликуют, ладят, предают.

12.
Ловчат, ликуют, ладят, предают.
А кто безгрешен, чтобы камень кинуть?
Кто никогда не лгал, не крючил спину,
Не замышлял, прихлебывая «Брют»,

Обмана, кляузы, плетенья пут?
Вот так душа накапливает вины,
Но можно, путь пройдя до половины,
На свет из сумрака ее глубин свернуть.

Прибыток-луч так беззащитно-тонок,
Как беззащитен может быть ребенок.
Лесные птицы-ангелы поют.

Но те, чьи уши к этим звукам глухи,
Впотьмах не пребывают в светлом духе
И корм с ладони барина клюют.

13.
И корм с ладони барина клюют.
Я сострадаю всем. Самозабвенно.
Без осуждения, словесной пены.
Круг карусельный слеп, опасен, лют,

Нелеп, задирист, неприветлив, крут.
Пока не отпускают, каждый – пленный:
Его шаг в бездну – кровь моя из вены
На нераскрытый капнет парашют.

Раскручиваю дальше карусель:
Нью-Йорк, Ханой, Мумбай, Москва, Марсель –
Мы близко все – Урал и Аппалачи.

Кроссворд из окон мира – всех! – един.
Да будет каждый цел и невредим!
Жалею всех – от королей до прачек.

14.
Жалею всех – от королей до прачек.
Как горько – знает лишь полынь-трава,
Как сладко – может рассказать молва,
Не в том ли, кажется, ее задача.

Тот колокол… Он всем нам предназначен,
Звонит он по тебе, по мне, по вам.
Мы вместе – Материк, не острова,
Неважно – немцы ль, русские, апачи.

Потеря каждого – вселенский крах,
Обвал – судьба скрывается в волнах.
Когда война – мильоны обрушений.

Я думаю о той, моей волне,
И мечется прошедшее во мне.
Пришла пора пространных размышлений.

15.
Пришла пора пространных размышлений.
Я вижу в ней печаль и благодать,
И шанс хотя бы часть долгов раздать,
И поиск поводов для примирений.

Сквозь занавес житейских разночтений,
Желанье подавить, столкнуть, отнять,
Все заново начать – от «аз» до «ять» –
Просвечивают смутно чьи-то тени.

За окнами живет тревожный гул.
Там люди веселятся, любят, лгут,
Гоняются за верткой царь-удачей,

Ловчат, ликуют, ладят, предают
И корм с ладони барина клюют.
Жалею всех – от королей до прачек.


Встреча с сердцем

О сердце, вот так, tete a tete,
Мы вдруг оказались – впервой!
Я вижу твой эхо-портрет –
Устроено мудро судьбой.

Тебе незнаком лазарет:
Прекрасен, ритмичен твой бой.
Видать, метрономов завет
Весьма почитаем тобой.

Перпетуум-мобиле? – Нет.
Но стаж твой солидный такой
(Давай промолчим, сколько лет...) –
Нескоро уйдешь на покой.

Что б ни было: бедствие, бред,
Лечение новой строкой,
Из пестрых хлопот винегрет, –
Ты рядом всегда, под рукой

В тебе вдохновенье и свет,
И тайны, и трепет, и боль.
Я знаю: в душе ты – поэт
И дом нам – шатер голубой!


Сомнение

1.
Нередких, но спасительных сомнений
Нить-невидимка тянется за мной,
И радостных событий, обретений
На ней заметны узелки давно.

Желания, мечты подобны теням.
И так уж на Земле заведено,
Что близ камней, зверей, людей, растений
В вечерний час становится темно.

И тени робко тянутся к владельцу,
О чем-то давнем, тайном и тревожном
Напоминая, чтобы удержать

И укрепить своим тщедушным тельцем
Сомненья. Их не то что невозможно –
Не стоит ни бояться, ни бежать.

2.
Не стоит ни бояться, ни бежать,
Когда перед тобою три дороги.
Иду с опаскою, но не дрожа
Туда, куда ступают с а м и ноги.

И даже если дальше степь, пожар
Иль бурная река, а в ней пороги
И, небо на своих плечах держа,
Стоят сурово горные отроги, –

Не возвращаться же назад – туда,
Где Камень, а на Камне – письмена
И три пути с посулом изменений

Судьбы. Там что-то про коня... Ах да! –
Направо... Заблуждений жизнь полна.
Никто не чужд им – ни простак, ни гений.

3.
Никто не чужд им – ни простак, ни гений.
Их тьма – моих ошибок на пути.
Сама плачУ – не то начислят пени.
Мыслишка, чтоб проводника найти,

Не заглянула даже на мгновенье
(Хотя с ним легче было бы идти).
На всякий шаг просить благословенья?
Ведь право выбора, как ни крути.

Хотя не всё мы выбираем сами:
Страна, где «догадает черт» родиться,
Война; жестокий на престоле тать.

Волна зловещих «чисток» – как цунами.
Но в доме знали, ч т о вокруг творится.
Подсказки свыше – каждому под стать.

4.
Подсказки свыше – каждому под стать.
Мне первая давно дана природой:
Леса вокруг поселка – не объять
И полная для нас, детей, свобода.

На первый взгляд там были тишь да гладь:
Вождю, как полагалось, пели оды,
А между тем глазастый страшный глад
Терзал народ страны «отца народов».

Я помню лакомства – турнепс и жмых,
Смола из баков – жесткий черный «вар»,
Шершавые «подушечки» с вареньем.

Но было много радостей иных –
То собранные камешки-слова,
То вспышки предрассветных озарений.

5.
То вспышки предрассветных озарений,
Когда ответы-искорки просты,
То начинается борьба меж мнений
И вспыхивает груда бересты.

О, боль и радость внутренних борений!
От поисков не спрячешься в кусты.
Над ними билось много поколений.
Я говорю себе: ищи и ты!

Идти след в след совсем не интересно,
Ведь не «ЕГЭ» сдаем в земной юдоли,
Чтоб варианты выбрать vu deja, –

Нет, с этим алгоритмом скучно, пресно.
Не кнопки здесь нужны – простор, раздолье,
А то рука потянется нажать...

6.
А то рука потянется нажать
Активную «крутую» гиперссылку,
И новая страница без ножа
Зарежет все стремленья под сурдинку.

Текст на экране – вовсе не скрижаль:
Одним щелчком легко убрать картинку.
Трудней гораздо взор свой удержать
На резвой синей птице Метерлинка.

Я задаю себе вопрос немой:
Так что же означает слово «счастье»?
По мне оно – вся жизнь, а не мгновенье.

А горе – диссонансный звук-изгой,
Когда нажмет Творец в судьбе трехчастной
На клавишу противу устремленья.

7.
На клавишу противу устремленья
Случайно может палец соскользнуть –
И позавидуешь лишенным зренья:
Экран залили пошлость, грязь и муть.

Для этого ль Вселенной сотворенье
Задумано Всевышним? Не пойму,
На новые ль вершины восхожденье
Иль ниже погружаемся, во тьму?

Два полюса. Пропорция – какая?
На праведника – сколько подлецов?
А нас, что между ними, перебрать, –

Так сколько будет с тем и этим краем?
В таблице цифры все заподлицо.
И на экране – важных знаков рать.

8.
И на экране – важных знаков рать.
Мне видеть их мешает вечный скепсис.
Сомнений тьма, во всем, не буду врать.
Иное дело – «поколенье пепси»:

Для них не время «камни собирать»,
Их сверхзадача – «Джип», «Тойота», «Лексус».
И нет нужды – ни истину искать,
Ни отличать рефлексию от флексий.

Но есть еще иные, лучше нас:
Они добро несут в грядущий мир,
В котором, может, внуки их проснутся.

Но много ли таких? - Тут Бог не спас.
Средь тех, кому «телец златой» – кумир,
Их можно не заметить, отвернуться.

9.
Их можно не заметить, отвернуться –
От чьей-то просьбы, от молящих глаз,
Оставить все как есть – все в Божьей руце,
Добра не делай – не получишь зла.

Расхожих истин в одеянье куцем –
На цвет любой и вкус. Картинка-паззл
У всякого своя. Удобно гнутся
Осколки мира. Каждому – свой паз.

Не угадать, чем обернется помощь.
Вести за помочи всегда нетрудно,
И так легко вдоль истины скользить,

Не думая, что взращиваешь немощь.
Любую цель легко убить подспудно,
Понять превратно, лихо исказить.

10.
Понять превратно, лихо исказить –
В конце концов, что знаем друг о друге?
Лишь то, что на поверхности. УЗИ
Бессильно. И в каком по счету круге

Нас Дант уже давно изобразил?
Тот уличен в неверности супруге,
А этот даже не затормозил:
Сбил человека и умчал в испуге.

Я обращаю боязливый взор
На бесконечный ряд своих грехов –
Больное, преуродливое племя.

Омыть бы душу светом росных зорь
И выучить всю чистоту снегов –
И поменяет резко русло время.

11.
И поменяет резко русло время,
И восстановятся леса с лихвой.
Услышим соловьев, где ястреб реял,
Увидим розы там, где вялый хвой.

В земле весною прорастает семя,
В нем прежних поколений зерен мощь,
А может, слабость, хворь – и так со всеми –
Ты человек иль обитатель рощ.

Я всматриваюсь в галерею предков.
Что у кого взяла – не угадать.
Под взглядом их мне хочется пригнуться.

Укоры справедливы, горьки, едки:
Транжира, расплескала благодать!
И вспять уже никак нельзя вернуться.

12.
И вспять уже никак нельзя вернуться,
А так хотелось бы увидеть всех!
Придется и с сюрпризами столкнуться –
С кавычками и без – вот будет смех!

Мои прапрадеды перемигнутся
И вынесут вердикт: кремень-орех!
Похвалят те, а эти улыбнутся,
Присмотрятся, осудят без помех.

Последние мне больше интересны:
Поспорить можно или согласиться,
А можно и совета попросить –

Не знаю, будет ли им это лестно.
Но к истине чужим умом пробиться –
Лишь по теченью медленно скользить.

13.
Лишь по теченью медленно скользить?
В моей реке потоки и стремнины,
И я хочу сама сообразить,
В чем смысл ее и есть ли в ней глубины,

И близко ль устье, нужно ль тормозить.
Я вижу берега, холмы, долины,
Людей любимых – дальних и вблизи
И всюду дебри бесконечно длинных

Рядов торговых. Продается все –
Дома, бензин и души. Где просвет?
Не много праведников крепче кремня.

От сделки отказаться – и спасен.
А я сама – произнесла бы «нет»,
Отринув прошлых шансов тень и бремя?

14.
Отринув прошлых шансов тень и бремя,
Пытаюсь угадать, была ль права,
Надменно не приняв чужих кормлений,
Всегда пытаясь подобрать слова,

Что стать могли бы оправданьем лени
И неуменья разгрести завал
Второстепенностей , полуумений
И отнести ненужное в подвал.

Эх, просмотреть бы бегло, полистать
Небесный тайный сводный каталог
Иль перечень земных предназначений:


Поэт, художник, воспитатель, мать...
Нет, не открыла б список – в нем залог
Нередких, но спасительных сомнений.

15.
Нередких, но спасительных сомнений
Не стоит ни бояться, ни бежать.
Никто не чужд им – ни простак, ни гений.
Подсказки свыше – каждому под стать:

То вспышки предрассветных озарений,
То вдруг рука потянется нажать
На клавишу противу устремлений,
И на экране – важных знаков рать.

Их можно не заметить, отвернуться,
Понять превратно, лихо исказить –
И поменяет резко русло время.

И вспять уже никак нельзя вернуться –
Лишь по теченью медленно скользить,
Отринув прошлых шансов тень и бремя.


Подстрочник

Подстрочник жизни – кто его писал? –
а может быть, вязал, лепил, чертил,
а может быть, в гуаши увязал
или в кипящем озере чернил
тонул; а мой сюжет все плыл,
все ширился, искрился, разливался,
и автор просыпался, вспоминал все,
спохватывался – и сюжет ломался,
трещал по швам, и вот уж зерна встреч
на пол посыпались – не уберечь,
песочные часы не повернуть
и скоро собираться в дальний путь,
к тому, кто там, – в подстрочник заглянуть,
он – автор, ждет, чтоб бегло оценить
мою поэму-жизнь и удивиться,
душа вспорхнет с ладони белой птицей
и в небе растворится.


Запустение

Давно с колес сошли турусы,
И зрит «творения венец»,
Что спирта выцветший столбец
Рекорды бьет в угодьях плюса.

Совсем иным стал мир вкруг весей –
Хранитель-ангел, знать, уснул –
Ни снулой рыбы на блесну,
Ни жаворонка в поднебесье.

Жук под корою мелким бесом,
Царь-птиц не видно на полях,
Уродец в бородавках-пнях
Забыл, что был когда-то лесом.

И вырубок древесный мусор
Борщевику благоволит –
Запущенный клочок земли
Гиганту-сорняку по вкусу.

Где раньше рожь, овес и просо,
Гречих сиреневые сны, –
Знак неуместной белизны –
Березки селятся без спросу.

И мчат истории колеса
В безлюбье, где ни зверя, ни
Лужайки, – лишь гнилые пни.
Но нет «кто виноват?» вопроса.

Глядит печально Спас с убруса.
Без песен в этой стороне
Теперь живем, и в тишине
Слышнее взвои злого гнуса.

Уже не чувствуем укусов,
Грибы пока растут – и пусть...
Скрываем боль, тоску и грусть
И празднуем большого труса.


Воспоминания одуванчика

Помню рощу, лужайку, тропинку,
мы все вместе держались сначала,
но подул ветерок для разминки –

и пушистого шара не стало.
Братья вмиг кто куда разлетелись,
большинство сразу вниз, в небо мало.

Мы не знали, что значит – «метели»,
слишком маленький срок был отпущен,
а летать-то все с детства хотели

и мечтали о светлом грядущем.
Но не ведают травы о крыльях –
мол, дорогу осилит и д у щ и й .

Может, просто упасть, приземлиться
и, прислушавшись скромно к рассудку,
примириться с уютной землицей?

От соблазна становится жутко,
но сомненье надежд не развеет –
просто слабость зашла на минутку.

Сторонясь то правей, то левее,
мы грустили в полете немного,
ни о чем никогда не жалея.

Помню рощу, лужайку, дорогу...


Вариант второй

Помню рощу, лужайку, тропинку,
мы все вместе держались сначала,
но подул ветерок на былинку –

и пушистого шара не стало.
Братья вмиг кто куда разлетелись,
большинство сразу вниз, в небо мало.

Мы не знали, что значит – «метели»,
горстку времени каждому дали, -
а летать-то все с детства хотели.

Нас манили овсяные дали,
Но не слышали травы о крыльях,
а самим догадаться? - едва ли.

Может, просто упасть, приземлиться
(будут рады и косы, и вилы),
примириться с уютной землицей?

Но внизу и полынно, и сыро,
а сомненье надежд не развеет –
и от слабости скучно и сиро.

Сторонясь то правей, то левее,
мы грустили в полете немного,
ни о чем никогда не жалея.

Помню рощу, лужайку, дорогу...


Безответное


Ни многих трав, ни братьев их высоких,
Спасающих от ливня и от зноя,
Неблагодарная, я имени не знаю.
Береза, липа, клен – они родня мне.
Взор ниже – подорожники, осоки
За землю держатся, совсем как мы, корнями.
Знакомы с детства мне их вид и нрав.
Что проще – и таинственней – деревьев,
Что мягче ложа из душистых трав,
Дарящих всех приютом благодатным?
Вот так же пращур мой смотрел когда-то
В калейдоскоп из листьев и небес.
Смущали ум невнятные вопросы:
Откуда мы? Зачем должны быть здесь?
Висели в воздухе глазастые стрекозы,
Да вторил думам первобытный лес,
Но человек не получал ответа.
Когда-нибудь став пеплом, плоть моя
Потоком соков вознесется к свету;
Очертят кроны зыбкие края
Тенистый круг на травном мятном поле,
И кто-то о загадках бытия,
О суете сует в земной юдоли
Задумается, глядя в синь небес.
Недвижны будут в воздухе стрекозы,
И шелестом листвы отвечу я,
И стон кукушки будет слышен где-то,
Да вторить будет думам стройный лес.
Но не получит человек ответа…


Сонет по псалму 60

В жилище б Всевышнего дни свои длить псалмопевцу,
чтоб символы скинии чтить, проникая в их суть,
но скинуты были постылые маски – и в путь
прогнали завистники злые, и дрогнуло сердце
при виде чужбины, где воды и хлеб горше перца
и нету скалы, чтоб на ней безопасно уснуть,
стать сильным и царский престол в одночасье вернуть
по воле Его, не преграды для коей ни дверцы
на ржавых замках, ни решетки узорчатых врат.
Из края земли, где познал и позор и гоненья,
я с песней во славу Творца в Его град поднимусь,
и всякий боящийся гнева Небес будет рад,
а род мой получит покров Его крыл – обретенье
навеки. И в это я верю, об этом молюсь.


Вариант II

В жилище Всевышнего вечно бы жить псалмопевцу,
Чтоб символы скинии чтить, проникая в их суть.
Но скинули маски завистники - дрогнуло сердце
При виде их лиц, вызывающих трепет и жуть.

У края Земли, на чужбине, где хлеб горше перца
И нет безопасной скалы, чтобы просто уснуть,
По воле Его я найду заповедную дверцу
В убежище - силы набраться и двинуться в путь.

Торжественно в город святой завершу восхожденье,
Наследие - царский престол - в свои руки верну,
И род мой получит навеки покров Его крыл.

Услышит Господь благодарной души песнопенье
И сделать поможет цветущей всю эту страну -
Такой, чтоб любой в изумленье пред нею застыл.



Лес

1.
И утомителен процесс, и туг –
Искать в ловушках леса крохи смысла.
Но сверху радужные коромысла
Разбрызгивают цвет с обеих дуг:

Зеленым – на траву, листы дерев,
Капелью красной – в гущу земляники,
Голубоватой дымкой – по чернике,
Отвесной желтой смолкой – по коре.

И глядя – то с надеждою, то без –
На синие проталины небес,
Шепчу себе устало: хорошо бы

Забыть ночные страхи и опять –
В который раз! – с опаскою начать
Прокладывать отдельный путь в чащобе.

2.
Прокладывать отдельный путь в чащобе –
Стремленье детства. Сверстники двора
Ходили стайкой: то была игра
В большую стаю взрослых «посвященных».

Постыла, буднична, бескрыла стая,
Как паутина липнет – из нее
Не выбраться. И мысль о Great Beyond
Приходит – запоздалая, простая.

А Осью Мира станет в этот миг
Бег памяти к рожденью напрямик, –
Где б ни родился ты – дворец, трущобы.

И птицей путь мелькнет перед тобой,
Назначенный тебе, – увы, другой.
Свернуть с него соблазна нет. Еще бы…

3.
Свернуть с него соблазна нет. Еще бы –
Скучны в лесу широкие дороги:
Когда-то двигались по ним лишь дроги,
Теперь здесь царь – КАМАЗ, отягощенный

Останками загубленных деревьев.
И слушают притихшие ручьи,
Как ветви спорят о пеньках – где чьи…
И берендеевские сказы и поверья

Передаются от сучка к сучку.
Тетерева, оглохнув на току,
К утру не досчитаются подруг,

И бывшему хозяину зверей
Найти глухое место все трудней:
Пусть весь в цветах, не нужен общий луг.

4.
Пусть весь в цветах, не нужен общий луг.
Мне здесь неможется, и снова – мимо.
На первый взгляд стена непроходима –
Наметить выход было недосуг.

Но солнца луч упал на бересклет,
И я решила следовать совету.
Премудрый куст не обманул, и в этом
Я вижу знак вперед на много лет.

Тропа, не зная лени, вяжет петли,
Меняет темп и крутизну, а ветви
Пасхально шелестят: Христос воскрес!

Давно вникаю в их невнятный шорох!
А впереди сует, сомнений ворох –
Меня не отпускает этот лес.

5.
Меня не отпускает этот лес –
Не знаю, в наказанье ли, иначе ль –
Ведь кто-то именно его назначил
И нет иного зА сто верст окрест.

Чем гуще даль, тем реже благодать:
Визжат в смертельных схватках вепри дико;
Кукушка, говорливая заика,
Со слогом нянчится – ни дать ни взять

Заботливая мамка. «Мех» порой
От роя мчится бурою горой.
Кикимора, бывает, озорует –

И в предрассветном сумраке нет-нет
Да и всплывет нелепый силуэт.
Он дразнится, пугает и чарует.

6.
Он дразнится, пугает и чарует–
То тать, то ангел предстоящий день,
А мысли к детству льнут, как к телу тень –
Ни тучи, ни росинки не минуют.

Я в Щуровском лесу была своею,
Узнать умела дерево «в лицо»
И годовое тонкое кольцо
Спокойно примеряла вместе с елью,

И с тем пространством запросто срослась.
Тогда мы – дети – пили «волю» всласть,
Не зная, что наш век давно блефует,

Выкладывая нагло козырной
Бубновый туз и сверху – боли слой.
В нем что ни метр, свирепый зверь пирует.

7.
В нем что ни метр, свирепый зверь пирует:
Жует, как пиццу, птиц, коренья, время,
Огни зарниц, слова, оттенки, племя
М л а д о е, н е з н а к о м о е… Колдует –

Мешает судьбы с хитрою ухмылкой
И складывает тщательно панно
По замыслу, известному давно,
Слюной скрепляя грани – липкой, мылкой.

Застынет – и кусков не разорвать.
Разрушишь – кровь на дне излома-рва,
А ночью – зеркало и лунный блеск.

А если догадает черт нагнуться, –
Еще и омут в обрамленье куцем,
И души жертв уводит в бездну бес.

8.
И души жертв уводит в бездну бес.
Так было, ныне есть и будет присно.
Не к ночи будь помянут – тьфу, нечистый!
Вот ухитрился – даже в стих пролез!

Вчера меня настиг внезапный сон:
Сиял мой лес слепящим белым светом.
То был не снег – ведь дело было летом
(Цвели фиалки, маки и паслен) –

И не пожар, что вечно пищи ищет.
Кипрейный стебель, сторож пепелища,
Передо мной сложился знаком «зет».

Ну, значит, в руку сон, коль весть благая!
С тех пор, свою тропу оберегая,
Доверчиво стремлюсь в любой просвет.

9.
Доверчиво стремлюсь в любой просвет.
Ищу свой лес – тот самый, осиянный,
Но корни – лестницей, каскадом – ямы,
Болотной топью грунт – не для карет.

Мне чудится зеленый злобный взгляд
Из зарослей властолюбивой сныти.
Страшусь: вот выйдет хищник из укрытья, –
Не убедишь его уйти назад.

От шевелящейся мохнатой тени
Прочь – без оглядки! И бегу в смятенье –
Не сатана ль пустился мне вослед?

Затем затихло все – лишь щебет птицы,
То тюркает в кустах перепелица.
И вижу вновь: тропы в помине нет.

10.
И вижу вновь: тропы в помине нет.
Ну что ж, пусть так – вдали от круговерти
Людских сует, где вечны страхи смерти
И вещего свечения комет.

Пролистываю жизнь – хочу попасть
В седое, стершееся время Оно,
В туманное пространство «Полигона»
(Так называли воинскую часть,

Я даже помню номер-талисман).
Но корни каждый день плетут капкан
И вбок уводят ветки – руки-крюки.

Вокруг чужой недружественный мир,
И копья острые скрестил аир.
Увы, не впрок дорожные науки.

11.
Увы, не впрок дорожные науки.
Увидеть бы леса иных миров, –
Где каждый камень, плод, цветок мне нов,
Где все другое: зори, звери, звуки;

Где, глядя в фиолетовое небо,
Вкус вечности изведав на губах,
Мой визави мечтает о краях,
К которым он стремится, хоть и не был.

Но мысль к нему ни разу не пришла:
«Бегом, бегом из этого угла!».
Он продолжает путь сквозь бурелом.

Любезный чужеземец, дальний друг!
Совсем как ты, войдя в свой дольний круг,
Я падаю и навзничь, и ничком.

12.
Я падаю и навзничь, и ничком.
То в спину вдруг удар, то встречный ветер.
Ланцеты-листья неприветных ветел
Застыли, ощетинившись торчком.

Спит тинистый, с ужами, водоем,
Настороже лягушки от Сваровски,
Дрожат в испуге синие стрекозки –
Все как у нас – мы тоже так живем.

Такие ж, только каменные, джунгли,
Пылающие злобой глазки-угли
И жаба с тонким клейким языком.

Отсюда б добежать до светлой чащи!
Дороги не узнать – все безучастны,
А леший притворяется сучком.

13.
А леший притворяется сучком
И мирно спит, поскрипывая носом.
Он никогда не засыпал без спросу,
Не прятался в дупло – вздремнуть тайком.

С недоумением оглядываюсь – он! –
Березовый лесок, где все знакомо.
Отсюда близко – пять минут – до дома,
Там – пруд и танцплощадка, стадион.

Из бревен школа вряд ли уцелела.
Недалеко музей – благое дело!
Такие у судьбы скачки, излуки.

А Палисад меня совсем не помнит,
Зато узнал разросшийся шиповник
И радостно царапает мне руки.

14.
И радостно царапает мне руки
Сухая ветвь дубового ствола.
Янтарная сосновая смола
Соединяет встречи и разлуки,

Испуг и смелость, веру и сомненье,
Любовь и ненависть, добро и зло.
Коль сможешь разделить их, – повезло,
Того, кто не сумеет, ждет крушенье.

Жесток наш человечий муравейник –
Страстей и заблуждений вечный пленник.
Скорее дятел прекратит свой стук

И дягиль превратится в орхидею,
Чем избежим очередной Вандеи, –
И утомителен процесс, и туг.

15.
И утомителен процесс, и туг –
Прокладывать отдельный путь в чащобе.
Свернуть с него соблазна нет – еще бы:
Пусть весь в цветах, не нужен общий луг.

Меня не отпускает этот лес.
Он дразнится, пугает и чарует.
В нем что ни метр, свирепый зверь пирует
И души жертв уводит в бездну бес.

Доверчиво стремлюсь в любой просвет
И вижу вновь: тропы в помине нет.
Увы, не впрок дорожные науки.

Я падаю и навзничь, и ничком,
А леший притворяется сучком
И радостно царапает мне руки.


Ледяной дождь

Сначала дождь пообрывал остатки
Сухих, случайно уцелевших листьев
И конус каменный над каждой кистью
Воздвиг. Потом исподтишка, неспешно
Столкнул перекосившийся скворечник
И стал держать своей хрустальной хваткой –
И стан, и крону намертво сковал.
Затосковали ветви по движенью…
Внизу застыли тени синей гжелью
И в нежный снег – непостижим провал.
Спеленуты и мысли, и желанья,
Но тихо шепчет рядом старый клен
(Он долго жил, все знал и был умен):
«Согласно всем законам мирозданья,
Отступят ледостав, и снег, и стынь…»
………………………………………
Весна. Любуюсь, затаив дыханье,
На клейкие кленовые листы.


Земле

Исполать тебе, Матерь-планета!
Вновь с надеждой к тебе припадаю.
Мне от века даны твои дали,
Твои реки, ракиты, рассветы.

Когда ночи черны от тревоги
И обидой душа кровоточит,
Ты, к добру перемены пророча,
Предо мной расстилаешь дороги.

В завладимирской милой глубинке
Ты под сердце меня принимаешь.
Здесь кукушке довольно двух клавиш,
Чтобы длить нашу жизнь по старинке.

Научи меня тихой улыбке,
Дай хоть этой отрады немного.
Я прошу напоследок у Бога
Не наград – малых радостей зыбких.

Утонуть дай в задумчивой дали
И в полях затеряться лоскутных.
А потом в деревеньках попутных
Утоли мои боли-печали.


Сова. Вольный перевод с английского

Земное – ладом: город рядом
И лес недалеко.
О ком пунктирным водопадом
Машинный гул, о ком?

Быть может, кто-то скажет так:
То душный летний сон.
Но разум чуток неспроста –
Вот-вот раздастся стон.

Что в нем? – слабеющий поток
Нахлынуть тщится вдруг?
Фантом? Живая плоть? Росток?
Псалма иль плача звук?

Дух вечности, сомнений дух
В реликтовом дожде?
Из двух слогов – «тик-так» – на слух
Веков осколки – где?

Вселенский сумрак их настиг,
Как жертв своих – сова,
И зазвенела в тот же миг
Забвения трава.

Но длят с зари и до зари
С НИЧТО свой диалог:
Сова – вовне, душа – внутри,
За поворотом – лог.


Оригинал:

The owl
(Владимир Микушевич)

The earth is here, the town is near,
The forest is not far;
I wait… What for I wait? I hear
From time to time a car.

Somebody says concerning it:
A midsummer night’s dream.
Against it is my wakeful wit,
Beneath it wakes the scream.

Is it the drying, dying flood,
That tries in vain to surge,
The phantom or the flesh and blood,
The anthem or the dirge?

Eternity, uncertain lore,
That groans in ancient rains;
The dialogue with nothing more,
The ticking time remains.

It is in twilight far and wide,
The hunting, haunting owl,
There on the tree, and here inside,
It is in me, my soul.


Осень (перевод из Берндта Лунгхарда)

Меняет липа цвет:
блондинка – краше нет.
Недели три-четыре –
просвет в листве всё шире.
Но что кокетке холода –
весна вслед за зимой – всегда!
Она вернёт былой наряд,
и каждый листик будет рад.
Отец не столь удачлив мой –
он в шляпе летом и зимой.


Herbst*

Die Linde farbt sich blond.
Das macht sie sehr gekonnt.
Vier Wochen spater hat'se
jedoch schon eine Glatze.
Sie ist daruber nicht verstimmt;
der nachste Fruhling kommt bestimmt.
Er bringt den Kopfschmuck ihr zuruck;
da hat die Linde groses Gluck.
Mein Vater hat es nicht so gut,
drum tragt er meistens einen Hut.

Bernd Lunghard

*к сожалению, правильное написание оригинала невозможно из-за издержек кодировки (Е.Д.)


Шесть лимериков

***
Тощ и лёгок, один холостяк
на ветру развевался, как стяг.
И его то и дело
заносило налево –
стал заносчив и лев холостяк.


О важности поплавков

Уверял почитатель Золя,
что бедна поплавками Земля.
– А иначе б Нана
не достигла бы дна, –
причитал почитатель Золя

***
Свято верил священник из Рима,
что душа совершенно незрима.
В круг поставив ребят,
выходя из себя,
был невидим священник из Рима.

***
Хвастал некий мужчина из Вятки:
«Я всегда попадаю в десятку!»
Все судили предвзято:
мол, в квартире десятой
тир устроил мужчина из Вятки.

***
Хитрован Ваня-джан в Ереване
находил наслажденье в обмане.
Уверял: брильянт Яне
обнаружил в бурьяне, –
заложив свой коттедж в Ереване.


Светская Света

Света, львица из светского круга,
век веревки вила из супруга.
Отмечали все лица:
Сколь веревке ни виться, –
быть концу. Света ищет супруга.



Читаю капризных событий занятную вязь...

Читаю капризных событий занятную вязь.
Темны и загадочны знаки мерцающей яви.
То сложится их череда в прихотливый орнамент,
А то, друг за другом послушно гуськом становясь,
На «первый-второй» рассчитаться желанье проявят,
С самим Провиденьем в «чет-нечет» играть не боясь.
Читаю подстрочник поступков, намерений, фраз,
Пожары закатов за лесом, овраги и кручи,
Углы от скольжения пар лебедей неразлучных
И чаек безмолвных кипящие белые тучи.
Листаю страницы с картинками Зла и Добра
И больше всего опасаюсь, что книга наскучит.


Устав от беспросветной суеты...

Устав от беспросветной суеты,
от злого неуюта, неустройства,
от всех надежд и замыслов тщеты,
от зависти чужой, клевет, да просто –
от спешки, от наречия «скорей» –
устав; от анекдотов с бородой,
от сытых – вширь сажень – богатырей,
сидящих перед женщиной седой;
от благ убогих, от лукавых фраз,
что с патокой и даже с медом схожи,
от пирсинговых стразов напоказ
устав, – остатки панциря не раз,
пусть с болью, я срывала – вместе с кожей;
и пусть теперь сочится алый сок,
и пусть, устав, не обрету я крова,
и память пусть тайком, наискосок
паломником вернется в лог былого, –
я каждый ломтик бытия земного –
благословляю.


Уснуть. Увидеть луг...

Уснуть. Увидеть луг в кругу дерев.
На землю пасть. Вздохнуть протяжно, нежно.
И небу знак подать: мол, есть надежда.
И, локтем тяжесть тела подперев, –

Уснуть. Увидеть город, мрак и грязь,
Услышать стад машинных вой и треск.
От взглядов злых, от толп – с вождем и без,
От потных тел, от вони – открестясь, –

Проснуться. Луг в кругу дерев узнать.
Взглянуть наверх. Увидеть там надежду.
На землю пасть. Вздохнуть протяжно, нежно,
И так – века: лежать, лежать, лежать.

Ах, пусть тебе приснится тот же луг!
Я буду ждать тебя. Я жду, мой друг.


Неважно...

Неважно, что в тебе я обманулась
И радостно за звезды приняла
Те искорки, что весело тянулись
С дымком наверх, но быстро остывали,
Чтоб лечь на землю, где ждала зола.

Неважно, что ни в круге, ни в овале
Зеркального стекла не отражались
Одновременно наши силуэты,
И тень моя к тебе не приближалась,
И для меня ты не был целым светом.

Неважно, что свечу вот-вот задует
И тот восторг теперь порой смешон,
Что трепет тех минут давно прошел
И ветер треплет прядь твою седую.

Все б пустяки! Пора признаться... Ну же!
Я сетую, горюю, негодую:
Любила море, оказалось - лужу.


Сон

«Бывают странные сближенья…»
А.С.Пушкин

Тот сон, таинственно нежданный
(Зачем разбужена! Здесь без Него так пусто!) –
Я б назвала его шедевром сноискусства,
Когда бы термин не звучал столь странно.

Кому поведать? Горестно-отрадной
С кем поделиться встречей душ во сне?
Нет Той, что с завистью святой – «зачем не мне?», -
Чтоб выспросить о Нем, прошла пол-Ленинграда.

Тебе ль, которому погост
Все снился в стороне туманной?
Ты б выслушал – так царствен и так прост,
И осенен великой Анной.

О, если бы меня спросили
В тот год – в тот ад – к Марине – хочешь?
Я крикнула бы что есть мочи:
Да! Сразу же! – Пока все в силе!

И чудом, может, все иначе
Сложилось бы: свой сон, как ч а р у –
Ей – и чтоб тот день - сначала.
Нельзя. Не принято. И потому я плачу.

Зато – о счастье! – на Земле, и здесь
Творит – как дышит - Слова жрица.
К Ней – я? Да мало ли кому что снится!
Я даже имени Ее не смею произнесть!

Мне родственна ее надменность-робость:
«Благодарю Вас. Как-нибудь зайду», - и удалиться,
Чтобы – О, эта горлом к небу Лебедь-птица! –
Лелеять встречи каждую подробность.

Из сонма снов со мною да прибудет
Лишь этот. И не больно т а к не сметь
О нем повествовать. Я за кулису-смерть
Его возьму. Уж там-то не разбудят.


Стеклянный шар

1.
Богатств несметных, красок, звуков, слов
Даёт планета от рожденья – щедро:
Полёт, паренье духа, небо, недра,
Названия (из прошлого послов).

Хранит вода в прапамяти своей
Студёность снеговую горных речек.
Годами сидя в клети, гордый кречет
Всё помнит о полётах вольных дней.

Лесную чащу помнит старый дом –
И грезят, грезят стены о былом.
Он даже видит сны под сенью клена,

И кажется ему, что он живой.
Всего, что есть под кровлей вековой,
Не растерять бы детям несмышлёным.


2.
Не растерять бы детям несмышлёным
Того, то было на Земле всегда:
Прозрачный лёд, проточная вода –
Такая точно, как во время Оно;

Цикорий вдоль дороги фейерверком
Разбрызгивает синь-голубизну;
В пустыне жёлтой – антилопы гну;
По дну морскому – крабы; птицы – вЕрхом.

Эх, любоваться б этим всякий час!
Но мы глупы и рубим всё сплеча,
Грешим и рушим. Каждый час – прощёный.

Не homo sapiens, а просто тать:
Леса горящие и реки вспять,
Пока «кипит наш разум возмущённый».

3.
Пока «кипит наш разум возмущённый»,
Всё меньше остаётся на счету,
Всё больше книг, которых не прочту,
Всё неприступней тайны посвящённых.

Нить жизни истончается быстрее,
Мирской мираж висит на волоске.
Плыву по бурной речке налегке,
И в каждом миге сердцевина зреет.

Я собираю крохи смысла в горстку,
И вижу книгу жизни (может, верстку) –
Сюжет невесел, фон – темно-лилов...

Так уж устроил «Альфа и Омега»:
Пока настанет день белее снега,
Не раз прийти успеет Крысолов.

4.
Не раз прийти успеет Крысолов,
Пока начнём оплачивать спасенье
От морока, мороза, наводненья –
И вечные прощенье и покров.

А мы что в благодарность? – В реки яд,
Дымы пожарищ, мусор, рубка леса,
Седого смога вечная завеса
И дыр озоновых позорный ряд.

Я с детства берегу одну игрушку –
Нет, не из тех, что на ночь – под подушку:
Стеклянный шар. Бесхитростный, простой,

Он целый год в коробке где-то дремлет,
Он мне напоминает нашу Землю.
Сей хрупкий мир – спасётся ль красотой?

5.
Сей хрупкий мир спасётся ль красотой?
Похоже, все мы на стеклянном шаре,
Который каждому охотно дарит
Частичку вечности. В щепотке той

Пылинки-дни то плавают в луче,
То прахом плавно падают под ноги.
Уносит ветер времени тревоги,
Не объясняя нам – куда, зачем...

Покачиваясь на непрочной нити,
Мой шар беспомощен и беззащитен.
Хочу спасти его от зла и сглаза.

Для сферы – собеседницы Вселенной
Ищу рецепт спасения нетленный.
Я думаю, что это будет разум.

6.
Я думаю, что это будет разум.
Ведь если мир – лишь рифма к слову «Бог»,
То кроме рифов, пропастей, тревог –
Всего того, что походя и разом

Разрушить может стройный ход событий, –
Возможно, существует где-то Путь:
Идущим по нему дано свернуть
Из мрака в сторону и к свету выйти.

На каждом шаге искус на Пути,
И Вечность, терпкая на вкус, глядит
С терпеньем равнодушным на проказы.

Что может от соблазна удержать,
Шагнуть заставить прочь, от бездны вспять?
Любовь и доброта – и то не сразу.

7.
Любовь и доброта – и то не сразу
Добро и зло способны различить,
Разъять обман и истину; в ночи
Не видеть звёзды там, где блещут стразы.

Хрупки перегородки меж мирами.
Благи намеренья – да в ад ведут,
Для возведенья храма – рабский труд,
А зло вершится добрыми делами.

Мне говорят: к чему стекло? Не лучше ль
Небьющийся оплот благополучья –
Без бурь, а если дождь, – то золотой.

Густеет время – ни течёт, ни каплет.
Миг застывает одноногой цаплей.
Тысячелетиями – леность и застой.

8.
Тысячелетиями – леность и застой.
Всё кое-как да через пень-колоду.
Возникнет мысль – и камнем канет в воду:
Ни звука, ни кругов – лишь вязкий слой

Да ряска на зелёных зеркалах,
Повсюду блажь приглаженных желаний;
Достоинство и гордость на закланье,
А воздух влажной жадностью пропах.

«Вали и грабь!» – сей слоган неспроста.
Плетут излишества и нищета
Прилипчивые нити паутины.

Все обожают злую ворожбу.
Привычно застят свет и льнут ко лбу
Соблазны, – и темны, и аппетитны.

9.
Соблазны и темны, и аппетитны.
Не разберу, что в пользу, что во вред,
Но знаю, что в промозглом декабре
На шарике рисунок примитивный

Мне снова что-то важное подскажет,
И с ласковой планеты из стекла
Увижу, ладно ль жизнь моя текла
Без берегов кисельных и поблажек.

Не взвесить воду, находясь в воде
(Задачи проще нет в другой среде).
Но ухватись хотя б за куст ракитный!

Живым спектакля жизни не прочесть.
А всё ж от Режиссёра где-то есть
(Коль бытие – игра в слова) – субтитры.

10.
Коль бытие – игра в слова, – субтитры
Тревожный зов, сигнал со стороны.
Возможно, он идёт к нам через сны
И между строк он вписан в манускрипты.

Читаю знаки в полудрёмной неге
И знаю: не случайно много лет
Всегда горит в домишке тёплый свет
На ёлочном стеклянном обереге.

Пройдёт зима, но долго помнить буду:
Он освящал мне «кровлю и посуду»
И создавал особый – мой – уют.

Я иногда завидую Алисе,
Но тут же слышу, что такие мысли
Иль не нужны, иль их не так поймут.

11.
Иль не нужны, иль их не так поймут:
«Фантазии нелепы, даже дики!
Жить на стеклянном шаре! – слышу крики. –
А ну как трещина, или толкнут –

И вдребезги» – как будто все мы тут
Защищены от бед землетрясенья;
Как будто каждого на новоселье
Через мгновение не призовут.

Когда бы мне сказали: «Выбирай,
Куда б хотела», – предпочла б не рай,
А ладный дом из брёвен с синей крышей.

В нём жизнь всегда чиста, душа – дитя.
И обретает слово плоть, хотя
Мой слабый голос вряд ли кто услышит.

12.
Мой слабый голос вряд ли кто услышит.
Кто знает – может, через двести лет
Стеклянный уцелевший амулет
Достанется поэту волей свыше.

На сфере краски стёрлись... Еле-еле,
Но всё же можно различить избу,
В окошках свет, из кирпичей трубу,
И ветер чуть колышет ветви ели.

Поэт заходит в дом, берёт тетрадь –
Истлевшие страницы полистать.
В избе тепло и печка жаром пышет.

Я загляну ему через плечо, –
Теперь-то ясно вижу, что почём.
Но стих, души подстрочник, жив и дышит.

13.
Но стих, души подстрочник, жив и дышит.
Дыхание неровно, нервно. Пульс
Чуть учащённый – мерить не берусь.
Такой бывает, когда вниз на лыжах

Иль на качелях – и восторг полёта.
Потомок, милый, – ну же, обернись!
Ты тоже знаешь – только это – жизнь
И труд – неважно, до какого пота.

Я знаю – и тебе комфорт не нужен
И тоже безразлично, что на ужин,
И тоже всё равно – к о г д а прочтут:

Во вторник иль весной через столетье.
Благодарю тебя – ведь ты заметил
Полночных слёз и дум счастливый труд.

14.
Полночных слёз и дум счастливый труд,
Когда рассвет ещё невероятен
И верится, что нет на Солнце пятен,
А лик Земли умыт, покоен, мудр.

И кажется, что каждый будет сыт,
Где слово «хлеб» всегда сакральным было
И медное замедленное било
Взывало к звёздам Млечной Полосы.

И в этой бывшей колыбели маят,
Я чаю, будет так: дитя снимает
Мягчайшей ткани несколько слоёв.

Весёлый смех и всплески междометий:
Шар-новосёл – опять живой свидетель
Богатств несметных, красок, звуков, слов!

15.
Богатств несметных, красок, звуков, слов
Не растерять бы детям несмышлёным.
Пока «кипит наш разум возмущённый»,
Не раз прийти успеет Крысолов.

Сей хрупкий мир – спасётся ль красотой?
Я думаю, что это будет разум,
Любовь и доброта – и то не сразу:
Тысячелетиями – леность и застой.

Соблазны и темны, и аппетитны.
Коль бытие – игра в слова, – субтитры
Иль не нужны, иль их не так поймут.

Мой слабый голос вряд ли кто услышит,
Но стих, души подстрочник, жив и дышит –
Полночных слёз и дум счастливый труд.


Ковровские дали

На пригорке – печальные крыши.
Ищут корм на полях журавли.
Мне здесь как-то отчетливей слышен
Гул словесного моря Земли.

Я люблю этот край. Мне понятны
Скромность робкой, негромкой красы,
Ожидания трепет невнятный
И вселенная в капле росы.

Здесь мне ястреб-красавец кругами
Обозначить пытался судьбу.
Молний ломкие линии пламя
Возжигали. И даже табун

Лошадей здесь – не сказка, и стадо
Можно встретить, спускаясь к реке.
Быть здесь, видеть все это – отрада…
Профиль кромки резной вдалеке;

Там вальяжные лапы раскинул
Барин-папоротник. Без тропы
Резкий дух кислоты муравьиной
В чащу ваши направит стопы.

Здесь покой. Здесь и небо иное.
Эх, вот так бы стоять и смотреть
С запрокинутою головою –
Я хотела бы так умереть.

В молчаливый, загадочный Млечный
Горний дом – погружусь не спеша,
И, вбирая в себя бесконечность,
Благодарно оттает душа.


Колесные метаморфозы

Ребенок смуглый – кости да кожа –
Прилаживал к ложу из гнутой проволоки
Ржавый круглый обод от бочки,
Вперед подталкивая – прыгать по кочкам:
Колесу весело, ему – тоже.

Алхимик в золото обратил железо,
Обручальные кольца пялил на пальцы;
Золото – в дерево, тоже полезно:
Вышивай узор бытия на пяльцах.

Дерево – в камень: жёрнов тяжелый
Пережевывает жесткие зерна буден.
Щурит алхимик глаз желтый,
Шепчет: «Перемелется – мука будет».

И снова - в металл: сплющило спицы
Медное «чертово колесо» судьбины,
Оборотилось эллипсом с черными фокусами
С тонкой пленкой зеленой патины -
Мятым ободом Фаэтоновой колесницы
Ковыляет по пылающему глобусу.


В почтовом ящике – осиное гнездо...

В почтовом ящике – осиное гнездо.
И, веками из ветхой ткани
Прикрыв глаза, мой деревенский дом
Тихонько дремлет. Лето иссякает.

Но снова резвой лентой стелется «М7» –
Владимирка с чужим названьем.
Ах, что за виды в средней полосе –
Любая позавидует Испания…

Я долго ехала, но ближе края нет.
Совсем простецких, без гордыни,
Фамилий здешних аромат и цвет:
Осокин, Ландышев, Цветков, Рябинин, –

Милы мне. А добры здесь люди! – до того,
Что, гряд не видя на участке,
Безогородность быта моего
Прощают – мята да щавель злосчастный.

Вреда не будет никому, коль я займусь
Пленительными пустяками:
Весь профиль горизонта наизусть
Прочту. Горячий придорожный камень

Расскажет пусть о том, как люто лето жгло,
О журавлях над желтой нивой,
Да мало ль – столько путников прошло
И судеб – сесть и слушать терпеливо.

В святой, благословенной, «нашенской» глуши,
После моей московской комы
Я выживу. Настанет час души.
Душа моя – отсюда. Здесь я дома.


Цыганскую красу осенний лес...

Цыганскую красу осенний лес
Швыряет в лужи с утренним ледком,
И ловко, словно кошка – молоко,
Лакают облака лазурь небес.

Пространства узкий, тесный окоем,
В котором обитала я все лето,
Заполнилось печалью и дождем,
И колким холодом, и лунным светом,

И благодарностью моей за то,
Что ждет, пока в столице суетливой
Я что-то истово и терпеливо
Внушаю умной юности... Потом

Вновь – вдруг – весна, и чад
Черемуховый, и вскипают вишни,
И не до сна, и соловьи, и слышно,
Как в нежных деревцах сердца стучат;

И – странствий дух! И еду я, спеша
В пространственный тот влиться окоем,
И мнится – радугою напоен
И солнцем – он и есть моя душа.


Когда судьба бросает горсть монет...

Когда судьба бросает горсть монет
В толпу, кипящую неистовым приливом,
И море рук – дрожащих, суетливых –
Вздымается и набирает силу, –
Меня там нет.

Когда идет раздача всяких благ
И слышен топот ног по тайным узким тропам,
И всяк другого ест, чтоб вверх – по трупам, –
Мне мир – ГУЛАГ. Тех предпочту циклопам,
Кто сир и наг.

Когда вокруг вскипает клевета
И злоба наплывает грязной пеной сплетен,
И вымыслов нелепых рой несметен, –
Искать защит? – да ни за что на свете! –
Сомкну уста.

Когда купают красного коня,
И флейты льется песнь, и журавлиный клик
Тревожит слух, и нежен лик Земли, –
Благодарю мгновенья, что смогли
Спасти меня.


Снежинки на ладони

Ольге Акакиевой

1.
Заметны отсветы далеких звезд
В снежинках, легших на мои ладони,
И синие перчатки из вигони
Белее стали кожицы берез.

Так вот оно, мерцание миров!
Люблю его, душа добру открыта.
В Галактике не всюду dolce vita,
Но для меня она – мой скромный кров.

Я всматриваюсь в отраженья далей
За миллионы световых миров,
В неповторимость их в любом кристалле.

У каждой из снежинок на примете
Вновь побывать – с дождем из облаков –
На всем, что есть на голубой планете.

2.
На всем, что есть на голубой планете,
Лежит печать сомнений и надежд,
И кажется – они одни и те ж
На протяженье тысячи столетий.

Кто создал мир? Какие были цели?
Откуда появился сам Творец?
Что значит «был всегда»? И наконец,
Доволен ли судьбой своих изделий?

Вопросы все наивные, из детства.
Тогда я думала – они уйдут...
И снова никуда от них не деться.

Ну, не беда: возможно, Бог ответит,
Когда возьмет к себе. Побыть бы тут...
Земляне говорят – на белом свете.

3.
Земляне говорят – на белом свете
У человека множество забот,
И ноша – та, что каждый изберет, –
Надолго станет радостью иль клетью.

Дорогой прямо – не всегда короче.
Важнее, чтоб не спуск был, а подъем.
Когда идешь по тропке, но вдвоем,
У двух соседних храмов – общий зодчий.

Пересеклись когда-то два луча –
Два отблеска, два отпрыска пространства,
И миг тот чью-то встречу означал.

Так бьет сигнал сквозь толщу звездных верст
В любую точку – после долгих странствий –
От дна морского до орлиных гнезд.

4.
От дна морского до орлиных гнезд
Простора вдоволь – и зверью, и люду.
Не хочется прослыть совсем занудой,
Но не сказать нельзя: апофеоз

Борьбы за место, метры – впереди.
Все шире пасть, когда пирог надкушен.
Внизу кричат: «Спасите наши души!»
С повинной к внукам хочется идти.

Берет самовлюбленный иждивенец
Не сухостой для дровяных поленниц –
Живые губит рощицы берез.

Пожары, вырубки... В дыму и песни глуше,
Где «расцветали яблони и груши».
А если говорить совсем всерьез?

5.
А если говорить совсем всерьез, –
Моей Земле-сестре живется тяжко.
Помочь ей смогут лишь любовь да ласка.
Об этом на сей счет ни снов, ни грез.

Прости, сестра, мой трепетный укор!
Пред щедростью и кротостью твоею,
Пред всепрощеньем тягловым – не смею
Хотя бы взор поднять на твой позор,

На твой разор вселенский и постыдный.
Изменимся? – иль станет очевидным:
Твоя и наши судьбы на излете.

Возможно, так, но в этот день погожий
Такие мысли прочь гоню. И все же
Не стоит убегать от дум о Лете.

6.
Не стоит убегать от дум о Лете,
Как страус, прятать голову в песок.
На ум идет не ящик из досок,
А то, кто первый т а м меня приветит.

Сын или муж? Родители? Все вместе?
Хранитель-ангел? Пушкин? Жан Кокто?
С ключами Петр? Великое Ничто,
Покоясь в нескончаемой сиесте?

Иль, вдосталь нагулявшись под луной,
Мы просто возвращаемся домой?
Тогда звонок и штемпель на конверте

Не так страшны, и сам короткий текст
Мне скажет больше, чем простой протест
О символе ухода, о бессмертье.

7.
О символе ухода, о бессмертье
Удобней глядя в небо размышлять
И время произвольно двигать вспять
Или вперед, когда Ось Мира – вертел.

И вязнет взгляд в ветвях тысячелетий,
Но мне не все равно, что будет там,
Ведь мы всё те же, судя по корням,
То добрые, то – чаще – злые дети.

Потомок, что тебе столетья дали?
Освоил ли космические дали?
Сокровища с собой какие вез?

До драгоценностей-то нет мне дела,
Но я б с тобой поговорить хотела
О взлетах духа и причинах слез.

8.
О взлетах духа и причинах слез? –
У всех свой опыт и ответ готовый:
В душе злодея и в душе святого,
В Японии и прочих странах Оз.

За сорок световых вольготных верст
Умеют ли любить, шутить, смеяться?
И чувствуют ли стыд? Чего боятся?
И повернут ли на сигналы SOS?

Что, если в мозг вживляют электроды
И роботы вождям слагают оды,
Хвалебные кантаты – в виде дани?

И платою – детали, хлеб да паста,
А в храме им вещает толстый пастырь
О верности, любви и состраданье?

9.
О верности, любви и состраданье
Звучали сонмы бесполезных слов.
История не учит нас – таков
Печальный опыт – так гласят преданья.

Но безразличного участья мало:
Подует ветер – и глаза мокры.
Крестовые походы и костры
Разносят дым зловещим покрывалом.

Когда потом иссякнет эта прыть,
Лишь мрамор будет с небом говорить –
Застывшие немые изваянья.

Пока не отменили кровь и плоть,
Мы можем думать – хоть о дыме, хоть
О жертвенности, долге, покаянье.

10.
О жертвенности, долге, покаянье
Хранятся поясненья в словарях.
Коран и Веды, Библия, Танах
О том же говорят нам в назиданье.

В любом развитии свои цезуры.
Сейчас, признаться, чтенье не в чести.
В тени невежества – кого растим?
Сказать не смею – меч самоцензуры.

В деревне говорят: в тени – увея.
Там лишь сорняк растет, и то болея.
Бессильны удобрения, зола.

Найти б в акафистах, псалмах и сутрах
Пути рассеять серой тени сумрак –
Да если б хоть одна душа смогла!

11.
Да если хоть одна душа смогла
Спасти травинку, муравьишку, птицу, –
То снова сможет чудо повториться:
И снова сядет на цветок пчела,

И снова будет ухать в ночь сова,
Раскинутся леса мохнатой шалью
И грустная кукушка обещанья
В лукошки будет честно раздавать.

Среди тропинок с лунками копыт,
Шуршащих муравьиных пирамид
(Грибов и ягод – хоть неси в подоле) –

Расслышать зов в зеленом далеке,
В беседах на древесном языке, –
Спасти другую душу в дольнем доме.

12.
Спасти другую душу в дольнем доме,
Почувствовать, утешить, уберечь...
Я не успела. И не сбросить с плеч
Скалы-вины. И нет страшнее доли.

Увидимся ли в «равнодушном море,
Где нас не разлучить, не разлучить»,
Где нет ни радости, ни гроз, ни горя –
Безликое Ничто молчит, молчит.

К чему же столько слез и столько мук?
Снежинки тают, тают – не пойму,
К добру ли это или к новой боли.

Удастся в капле Космос рассмотреть,
Вобрать добро, отринуть зло и смерть, –
Недаром прожил человек в юдоли.

13.
Недаром прожил человек в юдоли.
Был весел. Горевал. Платил налог.
Митинговать не шел (не «бандерлог»)
И спрашивал детей: ну, как там в школе?

Ходил на службу. Иногда работал.
По вечерам пролистывал TV.
И отраженьем Спаса на Крови
Культурно любовался по субботам.

А время пузырилось, растекалось,
И за окошком медленно смеркалось.
В квадрате пластика – куска стекла

На сотни розовых очков хватило б.
А тут и ночь героя поглотила.
Таких здесь множество – им несть числа.

14.
Таких здесь множество – им несть числа.
Средь судеб и снежинок нет повторов –
У каждой свой, родной узор, который
Фортуна при рождении дала.

И каждый был прекрасен в тот момент!
Но тут же череда событий дальних
Потребовала несусветной дани,
И вариантов – никаких взамен.

А все же иногда мы можем сами
Менять рисунок смелыми штрихами
По белой бересте своих берез.

В случайностях – печальных и веселых
(Они – как в старом доме новоселы) –
Заметны отсветы далеких звезд.

15.
Заметны отсветы далеких звезд
На всем, что есть на голубой планете
(Земляне говорят: на белом свете) –
От дна морского до орлиных гнезд.

А если говорить совсем всерьез,
Не стоит убегать от дум о Лете –
О символе ухода; о бессмертье,
О взлетах духа и причинах слез.

О жертвенности, долге, покаянье,
О верности, любви и состраданье...
Да если б хоть одна душа смогла

Спасти другую душу в дольнем доме, –
Недаром прожил человек в юдоли!
Таких здесь множество – им несть числа.


Живу, расплескивая время...

Живу, расплескивая время
На суету земных сует,
И замыслов неисполненье
Все глубже оставляет след:
Растет земное притяженье.

Как часто – то ли в утешенье,
То ли в упрек мне – бесполезный,
Мелькнут слова неверной тенью:
Появятся – и вновь исчезнут.

И на обломках дня, в преддверье
Святых минут, когда – без прочих,
Из дум печальных ожерелье
Падет на влажный бархат ночи.

И где-то вдруг заплачет флейта,
И время теплою волною,
Медлительно, за лентой – ленту,
Прибьет строку вслед за строкою.

Я вспомню правила простые:
Стук сердца мне укажет точки,
Душа расставит запятые,
И кровью брызнет многоточье.


Всю жизнь, как цыганка...

Марине Цветаевой

Всю жизнь, как цыганка – детей,
любовь на спине носила.
Не Ариадна – Тезей.
Не слабость губила – сила.

Всю жизнь себе – «хоть бы закут»
желала, лишь бы – без прочих.
Жесткий, тупой неуют
стелил бытовой подстрочник.

В безбытном нигде и во сне
свидания назначала.
Жила меж людей, но вне
сует земных была ч а р а.

Как пленницу, вслед за конем
тебя по земле тащили:
нет, не кочевники – дом
слепо тянул в Россию.

Закрыть бы глаза и уши –
не ведать бы, что… Потом
Елабугу обнаружить
невзрачным незлым пятном
на карте.

Но нет средства,
чтоб время – вспять.
И плачет, плачет сердце.
Боль не унять.


В душе заныло чьим-то ямбом

Ответ В. Левашову на стихотворение
«Уютно пела магнитола»

В душе заныло чьим-то ямбом,
и рифмы сразу же слете-
лись, как на мед. В размере славном –
что в старом доме – в тесноте,
да не в обиде. Ветер свежий
гуляет между строк, изли-
шек слов сметая. Вежды
прикрыв, я вслушалась: вдали
запела нежно магнитола.

Там дом на снос грустит и смо-
трит: человек зачем-то с пола
письмо поднял и держит. Смог
из пыли, рифм, воспоминаний
окутал буквы, мысли, лис-
тья жажду терпящей герани…
В сознанье змейками вплелись:
спаситель окон – изолента,
перекосившиеся ра-
мы; знак печального момента –
из сумок глупая гора
и две таблетки валидола…

Чернила в небе Бог присы-
пал звездной пылью. Магнитола
уснула. В доме лишь часы
не спят и человек: к герани
склонившись, воду из стака-
на льет.
– Так он совсем на грани,
да и цветок, хоть жив пока, -
сказал Создатель. – Я в ответе
за них, и помогу обо-
им.
Он старательно отметил:
«В. Л.» и «Ц», само собой.


Моему сердцу

I
О, не томись, не плачь, не надо!
Обид напрасных не храни.
Все было: нежность, боль, отрада.
Все будет: годы, миги, дни.

Не так уж важно, в самом деле,
Каков багаж к концу пути,
Кто предал, кто тебе был верен,
Кто звал и кто хотел уйти.

Тебе ль не знать: покоя, воли,
Пока мы здесь, в помине нет.
Все горести мои и доля –
Твоими были столько лет.

Но почему с такою болью,
Скажи, мы оба: ты и я –
В путь провожаем, пусть невольный,
Любой осколок бытия?

Я думала (прости за это):
Ты и душа – земля и небо.
Одушевленнее предмета
Не ведаю! О, если б не был

Твой стон столь тихим, крик – столь тайным,
Тебя б услышали – и даже
Успели дать совет печальный:
Не рвись! Ну, вырвешься – а дальше?

II
Ну хоть на это ты не сетуй.
Мы оба в клетке: ты – в грудной,
Мне клетка – целая планета.
Я – Homo Sapiens – земной.

Бывает больно? Я-то знаю,
Как ранит клевета. Ну что ж,
И мне знакомы заказная
Нелепица и в спину нож.

С тобою мы – как побратимы
С одной судьбой и общей кровью,
И Бога дар неотвратимый
Приемлем с трепетною болью.

Прими совет мой: наблюдая
Полет Земли, добро и зло,
Не забывай – нам много дали.
Да просто знай – нам повезло.

III
Ты все болишь? Отчаянье, усталость
И смрад тлетворной клеветы…
Я понимаю, и тебе досталось:
Бьют по душе - терпи и ты.

Терпи, мой друг, нам до конца быть вместе,
Так было, будет, есть – не спорь.
Согласна, здесь – совсем не на фиесте,
Но свято все – и даже боль.

Нам злую дань всегда платила щедро
Людская зависть. Бог же с ней!
Давай-ка вспомним, как прекрасны кедры, -
И станем чище и нежней.

Они растут, сует земных не зная,
Любовью звездною дыша,
И в каждом дереве, поверь, - живая,
Печали полная душа.

С каким достоинством спокойным
Они взирают на людей!
Я все о кедрах… Снова больно?
Утешься – и уснем скорей.

Уснем, и пусть нам снятся горы,
И царственный Байкал вдали,
И смотрит в небо н а ш а крона,
И сладки соки - н а м - Земли.


Иногда ожиданье, тревога...

Иногда ожиданье, тревога,
Смутный гул изнутри наплывут,
И трепещет душа-недотрога,
И закрытости рушит редут

Будто сказка безумная снится:
Вечерами – светает, в ночи
Вылетают из клеток жар-птицы,
Утром – лунные блещут лучи.

Зной ли душит, метель завывает,
Ливень нижется ль нитями бус, –
Я блаженно болею словами
И, как зла, исцеленья боюсь.


Имя

Что там, в названии – примета?
Пред-знание, как бы пред-мета,
несущая добро иль зло
еще не сущему предмету?

Судьбы и имени сплетенье…
Кем неслучайный выбор сделан?
Не эти ль «странные сближенья»
даны заранее в удел нам?

От века каждый – исполнитель,
но ключ к заданью где-то спрятан
и выронен отрезок нити
от сердобольной Ариадны.

И мне даны: своя дорога,
свой свет, своя пригоршня жизни
и доля – быть послушной Богу*
всегда – в веселье и на тризне.


-----------------------------------
* имя Елизавета означает «моя клятва Богу», «почитающая Бога».


Счастливый билет

Ларисе Антоновой

1.
Забавен мир. Попасть сюда – лишь случай
(Довольно редкий, стоит уточнить).
Дана мне крепкая в дорогу нить,
И прозвучало: «Этой – быть везучей».

Где б я ни шла: одна в лесу дремучем,
В толпе с поклажей, чтоб семью кормить, –
Мне знать давала шелковая нить,
Ч Т О впереди – провалы или кручи.

Возможностей предвидя миллион,
Я чувствую восторг первопроходца,
И устремляется душа за небосклон.

«Индеец», «Сетка», «Скульптор», «Скорпион» –
Счастливый шанс не там ли выдается?
Где те сейчас, кому не выпал он?

2.
Где те сейчас, кому не выпал он?
Тут важно разгадать язык созвездий.
Хоть край Вселенной не острее лезвий,
Черту преступит разве что Харон.

Но мне не нужен этот бастион –
Жить на Земле и слаще, и полезней.
Не будет ни напастей, ни болезней,
Покуда вход унынью воспрещен.

Лишь иногда я вижу странный сон:
Звучит свирель… Похоже, утешает.
И с нею – птичье пенье в унисон.

Ночь, поле, почему-то микрофон,
И я кого-то громко вопрошаю:
Как выглядит душа – огонь? неон?

3.
Как выглядит душа – огонь? неон?
Уильям Блейк об этом лучше знает
(Он знал еще при жизни): если злая, –
Змея; меняет цвет – хамелеон.

Была бы я художником, как он, –
Я б красками и звуками – от лая
До арфы и веселых балалаек –
Изобразила б пестрый Пантеон.

Ах, если б зеркало волшебное иметь,
Чтоб каждый мог на души посмотреть!
Вон та – топорщится, как еж колючий,

Той нездоровится – бледна как смерть,
А та – юла. Хоть круть ее, хоть верть;
Хрустальный шар, веселый тонкий лучик...

4.
Хрустальный шар. Веселый тонкий лучик
Сквозь тьму пробьется, коли выпал фарт.
Так пробивается через асфальт
Травинка нежная благополучно.

Мой робкий, слабый лучик стал могучим.
Не ангелом ли выбран был тот фант?
Жаль, не проверить симпатичный факт.
Но солнце есть всегда за плотной тучей.

Пловец, достигший новых берегов,
Веселость познает с нуля – таков
Закон (и в этом прав был мудрый Тютчев).

И если из земли, куда он врос,
Его зовут, то вновь звучит вопрос:
Что, если там не хуже и не лучше?

5.
Что, если там не хуже и не лучше?
Ну и прекрасно, и да будет так!
Чтоб хуже не было – желает всяк,
От рая же давно потерян ключик.

Да и не хочется – там гад ползучий,
Обманывать и соблазнять мастак.
После него – все наперекосяк,
Такой еще чему-нибудь научит!

Раз обезлюдел рай давно когда-то
(Назвать сегодня трудно точно дату), –
Вот и живем здесь веку испокон.

Грешим, творим кумиров, убиваем,
Воюем – кто в Инете, кто в трамвае,
Но по старинке действует закон.

6.
Но по старинке действует закон –
Такой же точно, как во время оно:
Он назывался «принцип Талиона» –
Сравняем мой ущерб и твой урон.

Упрямо ставят мстители на кон
Не зуб за зуб по старому канону
(О чувство меры! Было ль ты дано нам?), –
А против роты целый батальон.

Всего полслова – и отстал обидчик!
Об этом говорят простые притчи.
Но как поставить ярости заслон?

Мы все здесь ненадолго – лишь однажды
Пришли, мелькнули – и исчезнем – каждый! –
Ты ворон, человек иль махаон.

7.
Ты ворон, человек иль махаон –
Не злись, не ешь других и не завидуй.
Пусть бык и про тореро, и корриды
Забудет – жил вне стада плохо он.

А если жив в тебе Наполеон,
Так пусть ни жажда власти, ни обиды
Не приведут тебя на поле битвы –
Выращивай на грядках корнишон.

Когда во власти – дураков не слушай,
Им всех бы задавить да бить баклуши,
А выгонишь – забьются, как в падучей.

У них в мозгах клише, в ушах – беруши,
На лбу девиз: спасите наши души!
Жить должен каждый, коль билет получен.

8.
Жить должен каждый, коль билет получен –
В партер – не на балкон, не в бельэтаж!
Поклоны, фимиам – не передашь!
Меж тем сюжет у пьесы так закручен,

Что ни Шекспир не понял бы, ни Плучек:
Трагикомедия и эпатаж
И развеселый гибельный кураж –
Судьба на шпильках, каждый – подкаблучник.

Но в зале явно что-то не в порядке:
Спиною к сцене зрители сидят!
Кто в ложу взгляд, кто в зеркальце украдкой –

И созерцанием укрыт, как плащ-палаткой.
Все ждут антракта. Бесконечный пат.
Забавник Хронос заигрался в прятки.

9.
Забавник Хронос заигрался в прятки.
День раньше безграничен был, затем
Стал озабочен тысячью затей
И съежился, и годен лишь на латки.

А с нищего, известно, взятки гладки:
Лежмя лежи или «потьмя» потей –
Не может появиться богатей:
Не растерять бы жалкие остатки.

Коротковата цепь минут-колечек,
Но каждой я могу сказать: «Постой!
И ты целебна, коли годы лечат!»

А Хронос искушает: «Путь твой вечен!
Не существует время за чертой».
Но мне неможется (на то и вечер).

10.
Но мне неможется (на то и вечер).
Мой летний день без сумерек пройдет,
Мне лучше перелет, чем недолет,
Хотя «иных уж нет, а те далече».

Прохладно. Укрываю шалью плечи.
Моя душа – то флейта, то фагот:
Не дашь ей воздуха – не запоет
Ни на одном из собственных наречий.

Ее желания летучи, шатки:
Не скажет никогда, ч т о зазвучит –
Печаль-тоска, смешливые колядки?

Мелодии то долгие, то кратки,
Но ни одна не ропщет, не ловчит.
Старательно плету из строчек прядки.

11.
Старательно плету из строчек прядки.
Из прядей – нить, из нити – прочный холст,
А по холсту – что хочешь: речка, мост,
Автопортрет, трава, сараи, кадки…

Мои глаза на всю натуру падки.
Присмотришься – сюжет не так уж прост:
Скрывают тайное цветы и торс
Или бегущие по ткани складки.

Но дружат любопытство и сюрприз
(Так иногда спокойно пресс-релиз
Откроешь – и бежал бы без оглядки).

Из торопливых ангельских реприз
Я узнаю вечерний эпикриз:
Счастливый мой билет измят порядком.

12.
Счастливый мой билет измят порядком,
Но он прекрасен! Цвет, 3D-формат,
Чуть горек, но – как горек шоколад,
Шустер – не так чтобы плясать вприсядку,

Но бодр, полезен (служит мне закладкой).
Я чувствую, что он мне тоже рад,
Хотя частенько шутит невпопад
И, как шагрень, давно дает усадку.

Мы с ним живем в согласье – не хотим
На поводу у времени идти –
Фортуну догонять, как зайца кречет.

Не лучше ль тишину собрать в горсти
И лишний лучик света обрести.
Я вслушиваюсь, как весна щебечет.

13.
Я вслушиваюсь, как весна щебечет.
Забыты зябкий лес, заплачки вьюг,
Забеги лыжные – флажки и круг.
(Так путь порой двусмысленно размечен.)

Текст на билете солнцем обесцвечен.
Не знаю, в честь каких-таких заслуг,
Но есть еще и место, и досуг,
Чтоб написать любые части речи.

Люблю слова. Они не предадут.
Они моя защита, мой редут.
Я вновь склоняюсь над своей тетрадкой.

Один листок – чуть смятое крыло.
Шепчу: «Давно с тобой не виделись, давно!»
И с нежностью разглаживаю складки.

14.
И с нежностью разглаживаю складки.
Нетронутое – вовсе не пустырь,
Ведь даже эти чистые листы
Таят в себе несметные загадки.

Обложкой, как стеной кирпичной кладки,
Отгородились, выставив посты,
По стойке смирно часовой застыл –
И не страшны ухмылки и нападки.

Один «турист» был к палубе прикручен:
Что зовы муз! Там пение сирен!
Мил Одиссей, но мысль Орфея круче.

Тот, кто с надеждой дружен неразлучно,
Песнь затевает, хоть у судна крен.
Забавен мир. Попасть сюда – лишь случай.

15.
Забавен мир. Попасть сюда – лишь случай.
Где те сейчас, кому не выпал он:
Как выглядит душа: огонь? неон?
Хрустальный шар? Веселый тонкий лучик?

Что если там не хуже и не лучше,
Но по старинке действует закон:
Ты ворон, человек иль махаон –
Жить должен каждый, коль билет получен.

Забавник Хронос заигрался в прятки.
Но мне неможется (на то и вечер).
Старательно плету из строчек прядки.

Счастливый мой билет измят порядком.
Я вслушиваюсь, как весна щебечет,
И с нежностью разглаживаю складки.


Все о пустом и о пустом...

***
Все о пустом да о пустом…
Тогда зачем являться миру,
Бренчать расстроенною лирой
И выпекать за томом том,
Раздаривая с жару-пылу?
«Когда-нибудь прочтут…
Потом…»

Не тут-то было.

***

Все части речи произнесены
На всяком языке из ныне сущих.
Всё повторяется: приметы, сны,
События, явления, а пуще
Всего – слова: и те, что нам ясны,
И те, что смысл прячут в оболочке,
Но искры друг из друга высекать
Способны. Трудно им поодиночке
Бороться с тьмой. И будет так, пока
Их не заменят знаки, жесты, точки…


Я знаю...

Я знаю, есть миры иные,
Но в них нельзя нам.
Путь перекрыли часовые
Простым землянам.

Там небо туч на твердь не хмурит.
Там все иначе.
И солнце желтый глаз не жмурит,
А души – зрячи.

Там нет ни цвета, ни размера,
Ни тьмы, ни света.
Иной там мир, иные сферы,
Иные Леты.

И там у входа в кладовые
Хранилищ странных
Заплечных дел мастеровые –
Немой охраной.

Со всей Вселенной в кладовые,
С годами споря,
Минуя старицы кривые,
Стекает горе.

Не сразу причастилась тайне,
Не вдруг узнала.
Теперь – скажу, откуда знанье:
Я там бывала…


Когда Вы рядом...

Когда Вы рядом,
мир вокруг светлее,
и краски ярче, небо голубее,
и мне тепло под каждым Вашим взглядом,
когда Вы рядом.

Когда Вы близко,
боль в душе стихает,
и жить не страшно – память умирает,
и хочется Вам поклониться низко,
когда Вы близко.

Когда я с Вами,
в преданность и нежность
я верю вновь: уходит безнадежность,
и нет предательства под небесами,
когда я с Вами.

Когда мы вместе,
каждый день, как дар я
приемлю щедрый. Сердцем благодарным
благословляю судеб перекрестья,
когда мы вместе.


Поле

Beatus ille, qui procul negotiis,
Ut prisca gens mortalium,
Paterna rura bobus exercet suis,
Solutus omni faenore…

Блажен лишь тот, кто суеты не ведая,
Как первобытный род людской,
Наследье дедов пашет на волах своих,
Чуждаясь всякой алчности…

Гораций. Книга эподов
(Перевод А. Семенова-Тян-Шанского)

Л. А.
1.
Чтобы не спятить от постылой боли,
Смиренно наполняю время всклень:
Взбиваю ворох дел, но, что ни день, –
Осядет пена – миг на дне, не боле!

И сердце затрепещет поневоле:
Мгновений этих, коль считать не лень, –
Всего-то – с горсть! Летящей птицы тень
За это время не прочертит поле –

Простой квадрат с овсом или пшеницей.
Не странно ли, что он мне часто снится:
За ним дорога, лес и косогор.

Я всматриваюсь в маревые дали,
И сразу растворяются печали –
Нужны, как воздух, звезды и простор.


2.
Нужны, как воздух, звезды и простор.
Наверно, небо – это поле Бога.
Там Млечный Путь, у нас – тропа, дорога,
Да радуется ветер-бузотер.

Но Главный Пахарь и сюда простер
Свои угодья – у него их много.
На каждую песчинку поля строго
Из бесконечности кидает взор.

И я – пылинка на его ладони,
Пока не сдунет или не уронит.
На ней – из линий вечности узор.

Рисунок этот мне пока не внятен,
Но тем милей не вязь овражьих вмятин,
А после леса – поле, гладь озер.

3.
А после леса – поле, гладь озер
Чаруют дном обратной перспективы.
Вдали – штрихи печального мотива:
Порывом знак legato ветер стер

В природной партитуре всех сестер-
Мелодий (звуков, красок переливы).
Разнообразна музыка, игрива –
И разгорается симфонии костер.

В святую ораторию Земли
И люди нотку-огонек внесли,
И камешек свою привносит долю.

Эмаль над полем манит дух наверх,
И каждый вспарх и мыслей фейерверк –
Всегда освобожденье, путь на волю.


4.
Всегда освобожденье, путь на волю –
Огромное пространство синих вод.
Привычно и уверенно идет
Волна по полю Посейдона – морю.

Ни брассом не догнать ее, ни кролем –
Неуловима, как мечта: вот-вот
В руке! – Но вновь в одной из ям-пустот,
И ощущаешь на губах вкус соли.

Хоть говорят: у моря много волн, –
Но мне нужна одна, и утлый челн
Мой бьет, как лодку в бурю на приколе.

Волна уже скрывается вдали,
Ей встретятся большие корабли…
Блажен, кто знает, как возделать поле.

5.
Блажен, кто знает, как возделать поле.
Не обязательно пшеницы иль овса –
Культуру каждый выбирает сам:
Кто сроду, с детства, кто чуть позже – в школе.

Иному любо все, душа в раздоре
Сама с собой. Чтоб не попасть впросак
И не гневить отказом небеса, –
Чересполосицей пленит раздолье.

А то – оставят вдруг наполовину
Освоенное поле – отодвинут
Границы вдаль – пока достанет взор –

И вновь с нуля, и до седьмого пота –
Снять урожай до дня большого счета, –
А вырастет сорняк, древесный вздор.


6.
А вырастет сорняк, древесный вздор,
Чапыжник, годный разве только в топку,
И превратится поле в вязкий, топкий
Лесок – пародию на хвойный бор.

Неважно, пахарь ты иль просто вор:
Идешь по полю – оставляешь тропку,
Но если топь – становишься вдруг робким,
И тут опасен всякий оговор.

А в топь не только тропка превратится,
Но все поля, где пахари – тупицы.
В итоге – запустенье и разор.

Пространство – зеркало: и сушь, и воды,
И я частица рабского народа.
Другой придет вослед, возьмет топор.

7.
Другой придет вослед, возьмет топор.
И будет бунт, слепой и безрассудный.
Горячие ключи живут подспудно –
И вдруг забьют всему наперекор.

И развевается над ними триколор.
Уже видали эти нивы встряски:
ГУЛАГи, Соловки, Новочеркасски.
И вновь слетает с губ: позор… позор…

Ведь даже в Прагу местный пахарь влез –
Утюжил танками советский бес,
Уверенный, что в вотчине он волен.

Нет, трактора всегда нужней, чем танки:
За плугом – борозда, а не останки, –
Расчистит место тем, кто обездолен.


8.
Расчистит место тем, кто обездолен,
Трудяга: пахарь, сеятель и жнец.
И живо поле вновь: лен-долгунец,
Гречиха, репс – и вновь армяк просолен.

Своим укладом жизни он доволен:
Жена сготовит борщ и холодец,
Нальет винца («с устатку»), под конец –
И котелок распаренной фасоли.

Гордиться может он: своим трудом
Возделал поле и построил дом,
Трех сыновей родил да дочь – отважен!

Дождался внуков. Прожил много лет.
А был ли в этом смысл или нет, –
Зачем искать ответ в нелепом раже?

9.
Зачем искать ответ в нелепом раже?
Что должно – делай, и что будет – будь.
Ответ приходит сам – его чуть-чуть
Лишь нужно подождать: год, десять, даже

Пусть жизнь. Судьба всегда на страже:
Любительница масок, завернет
В конфетный фантик, книжный переплет,
То патокой, то сажей вдруг замажет.

Я часто в поле замедляю шаг,
А то и замираю не дыша,
Пока на память узелок завяжут

Ромашка, лютик, мятлик, череда…
О бесконечном поле иногда
Одна травинка проще все расскажет.


10.
Одна травинка проще все расскажет
О совершенстве Замысла порой –
О поле, данном каждому судьбой:
Кому – с шажок, кому – с полсотни сажен.

Всяк с поля соберет свою поклажу,
Но если замысел совсем сырой:
Этюд, эскиз, набросок черновой, –
Возможно, будет урожай неважен…

В краю, где Бог – не по углам, – в деревне
Старуха с кожей, как пергамент древний, –
И швец, и жнец, и на дуде игрец.

Хоть в эпмиреях мысли не витают,
Но баба та простая больше знает
О смысле жизни, чем иной мудрец.

11.
О смысле жизни, чем иной мудрец,
Пусть лучше поле мне само расскажет.
Как в полотне ковровом, пусть увяжет
Полынь и пижму, вязель и чабрец.

И может, детям разъяснит отец,
Куда уходят с поля все пропажи,
Что там качается из вечных скважин,
Зачем так нагл недоросль-юнец.

Бог им судья. И что за дело, право!
Мне больше поле по душе и травы,
А в этих дебрях – надо ль разбираться…

Вернуться бы к истокам, к самой сути,
И не страшиться риска на распутье,
Забыть об опыте и ошибаться.


12.
Забыть об опыте и ошибаться,
Суметь преодолеть ночную жуть, –
И лентою свернется Млечный Путь,
Чтоб тропкой резвой рядом пробежаться.

Упасть в траву, спиной к Земле прижаться
И полю звездному в глаза взглянуть,
И звезды будут падать мне на грудь,
И будет их к утру не досчитаться.

Не перепутать бы ответ с вопросом,
Как путает простак пшено и просо.
Так хочется до истины добраться…

Мы ищем смысл и часто не находим,
Зато прельщаемся девизом – вроде
Не верить, не просить и не бояться.

13.
Не верить, не просить и не бояться.
Девиз хорош, конечно, но на треть.
Просить? – Пожалуй, легче умереть.
Что суждено – тому и состояться.

Один боится потерять палаццо,
Другой не знает, что в мороз надеть –
Так было присно, есть и будет впредь,
Над страхом можно только посмеяться.

А вот в доверие – любой быть должен вхож.
Но чуть доверишься – и в спину нож.
Растет число обманутых сердец.

Девятый круг предателю грозит
И ледяное озеро Коцит.
А рана… что ж, останется рубец.


14.
А рана… что ж, останется рубец.
Душа-подранок много чего терпит,
Нащупывая путь сквозь чащу терний,
Пока не взмоет в небо наконец.

Да мало ли со шрамами сердец –
Счет невозможен, даже пусть примерный,
И ран на каждом множество, наверно, –
Не меньше, чем у дерева колец.

Унынье – грех. Его и нет, зане
Есть разные лекарства, но по мне –
Смотреть на звезды или выйти в поле –

Вернее средства нет в любой стране –
И этого достаточно вполне,
Чтобы не спятить от постылой боли.

15.
Чтобы не спятить от постылой боли,
Нужны, как воздух, звезды и простор.
А после леса поле, гладь озер –
Всегда освобожденье, путь на волю.

Блажен, кто знает, как возделать поле.
А вырастет сорняк, древесный вздор –
Другой придет вослед, возьмет топор,
Расчистит место тем, кто обездолен.

Зачем искать ответ в нелепом раже? –
Одна травинка проще все расскажет
О смысле жизни, чем иной мудрец.

Забыть об опыте и ошибаться,
Не верить, не просить и не бояться.
А рана… что ж, останется рубец.


Плач хориямба

Грустно, что всеми я забыт.
Редкий размер теперь не нужен.
Мальчик – и тот скакать по лужам
В такт с чистым ямбом норовит.

Помню, Карсавина-красотка
Вызвать могла дождем прыжков
Нежность ивановских стихов –
Почерк тот хориямбом соткан.

В жизни всегда так – повезет
Выразить Дух, хотя бы малость, –
Значит, сбылась и состоялась
Чайка-душа. И был полет.

Только ль на это был рассчитан
Нервный, трепещущий мой ритм?


Золотая печаль

Такое не многим и снилось,
Не многим в кошмарах являлось,
Что видела я наяву.
Казалось бы, Божья немилость,
И жить мне с ней самую малость,
А я все живу и живу.

Пускай не постичь мне причины
Нередких, без дарственной скидки,
Свирепых ударов сплеча, —
Из них выплавлять научилась,
Подобно алхимику, слитки
С клеймом "Золотая печаль".


В зоопарке

Из рыб диковинных живой букет,
Неистовые птичьи поединки,
И розовое облачко фламинго
На тонкой металлической ноге.

Недвижная коряга с перископами,
Готовая вдруг обратиться в пасть,
Детеныш полосатый, маме в масть,
Бегущий вслед за нею вскачь, синкопами.

Морщинистая, с глазками, громада
С несущею живою колоннадой.
Вертлявые зверьки – ну и похожи!
И древний мудрый сфинкс, который ожил.


Прозрачною, янтарной тишиной...

Прозрачною, янтарной тишиной
Мне утро наполняет душу.
Вкрапления – кукушка, кнут пастуший
Да еле слышный скрип телеги…
День тихою приливною волной
Спокойно плещется снаружи.
В тумане полусонной неги
Мысль о тебе блаженный мой покой
Не нарушает, нет – но будто
Песчинка малая меж створок перламутра,
И светлая печаль, за слоем слой,
Не раз шепнет, что невозможна встреча.
А время не спеша заполнит день и вечер
И перельется в ночь…
Вновь будет мир погружен
В наивный сон о том, что в нем не будет боли.
А мне приснятся семь – на моей ладони –
Прекрасных розовых жемчужин.

1 – 7 сент. - - - - г.


Ода рифме. Сон

Оказывается, рифмы
могут сниться:
как два крыла
летящей птицы;
как рифы
схожего очертанья;
как купола,
в высь голубую
влюбленные тайно;
в виде двух лебедей,
плывущих друг к другу;
как взгляд оленя,
устремленный к подруге;
даже как два близких
тона
(высокий и низкий)
двух инструментов, –
к примеру, флейта
с валторной;
как взгляды двух людей,
смотрящих в одну сторону,
но видящих разное…
И – самое своеобразное –
как две музыкальные фразы,
Чем-то щемящим
неясно и тайно близкие.
Рифмой может быть
даже ветер, –
да что угодно
на белом свете:
две слезинки,
солнце с луною,
лед и вода, –
однако всегда
в ней мысль и смысл –
тогда лишь мы в ее власти.
Это не два слова,
звучащие в унисон,
связанные одним слогом,
как думают часто
(здесь уместно вспомнить про сон);
скорее – конец и начало
пьесы трехчастной;
одна из граней
гармонии.
(гармония – многогранна).
Рифма может быть
остроумной, странной,
злой и даже трагичной;
в общем, это точка опоры,
с которой
некий рычаг
переворачивает в душе что-то,
что в нее Бог вложил.
Рифма – это подсказка свыше, –
только тогда в ней жизнь
и она дышит.


Уходит в ночь...

Усталый день, не говоря ни слова,
Проходит мимо, дружески кивая.
В руках его охапка огневая
Кленовых листьев – дар хозяйки новой.

Я чувствую, что он зачем-то медлит
И тщетно ищет повод, чтоб остаться.
Он против всякой смены декораций,
Чтоб ни пришло на землю – дождь ли, снег ли.

Но осени часы неумолимы,
И строгий небосвод багряной кромкой
Знак подает: пора. И день мой скромный
Уходит в ночь. Мне грустно, сиротливо.


Рушатся горы...

***
Секунды, скрипя на зубах у времени,
Вряд ли чувствуют боль и страх.
Стоит учиться у этого племени
Не ставить равенства: «старость – крах».

Все должно идти, как задумано –
Там. Природу – не обмануть.
И по пятам за собой – со злыми, угрюмыми
Вехами – незачем проходить путь.

И не выплеснуть из чаши осадок – с привкусом
Горечи: ни эту печаль, ни
Эту усталость – все чаще – приступом,
Ни эти надрывные, дикие дни.

И без толку, без толку раскрывать душу
Перед кем-то одним или сразу всеми.
Удачно построить фразу – ненужное
И, пожалуй, последнее здесь веселье.



***
Падает Время на Землю снежинками.
Каждый подставил ладонь.
Дважды узора не встретишь – то радуют
Светом фантазий упруго-пружинных, то
Щедро оделят бедой.

Годы-мгновенья ложатся сугробами:
Горы, холмы – без границ.
С грустью гляжу на ладонь – там всего-то их…
Век мой двадцатый, последние – оба мы –
Крохи теряем с десниц.

Небо торопится глазом украдчивым
Прибыль добра различить:
Тьмы закромов приоткрыло заранее,
Но от сознанья, что больше – утрачено,
Дрогнут ресницы-лучи.



* * *

Рушатся горы
моего мира,
перекрывают
бурную реку.
Разбросают вихри
плотину,
а за ней –
океан счастья.


Прощанье означает...

Прощанье означает нежность.
Что первым должно здесь назвать?
Перечисленье неизбежно:
К песчинке, по тропе небрежно
Перенесенной ветром вспять;
К тебе, мой любоненавистный,
Родной исчужа город-монстр
(Ни гулкий улей cosa nostra,
Ни смог, в котором тонут тени,
Ни сонм тревожных сновидений –
Не смогут запугать настолько,
Что бросишь все – и без оглядки…);
И к вам, мой старый сад и дом:
Вокруг трава, забор нестойкий,
В столе – черновиков тетрадки,
С ветвей кокетливых черешен,
С крылец заботливых скворечен
Видны приметы сильных гроз –
На крышах новые заплатки.
И к вам, село, деревня, хутор,
Попутно пройденным неспешно.

И может быть, еще к кому-то.


Он смешон, этот мир...

Он смешон, этот мир полумер
На пути к совершенству.
Человек – жалкий слепок:
Полудик, полуслеп.
А потуги «по капле раба» –
Безнадежны, нелепы.
Зло на каждом шагу оставляет улики.
Сколько взмахов ресниц
На невидимом Лике
Совершится, чтоб всё прояснить –
Что одержит здесь верх:
Лютость, нежность?
Люд ли? Нелюдь?
Научиться бы верить:
В одного…
В семерых…
В сотни тысяч…
Во всех…


Lego

Звездной безмерности звуки и зовы
В суетном мире нельзя различить, и
Лишь над Землею, в дали бирюзовой
Можно коснуться связующей нити.

О, как ничтожны, должно быть, оттуда
Слабых существ неблагие деянья!
Войн ли исходы, судеб ли причуды –
Все там, конечно, известно заранее.

Часто, изранивши руки краями
Пестрых осколков, мы выложить сами
Тщимся картину, иль что-то ваяем,
Замысел сверить забыв с небесами.

И рассыпается жалкою грудой
То, что потом назовут «несудьбою».
Будут наброски зачеркнуты грубо,
Замки песочные временем смоет.

Грубых ошибок бояться не буду –
Lego куплю и премудрость освою.


День юродивый каркнул вороном

День юродивый каркнул вороном,
крылом черным закрыл небо.
Плеснув грохотом, злобным норовом,
канул в Лету – вроде и не был.
Нудно ночь перемалывает время,
цедит миги сквозь звездное решето,
воображая, что их немерено,
не ведая, что между “с е й ч а с” и “п о т о м” –
ни зазора, ни щели.
Восход растянул красный купол на пяльцах
горизонта. Дружно проснулись ели,
схватили луч в колючие пальцы –
кол в черную гроздь-темень
вбить, словно гвоздь – в вату,
а попали мне в сердце (сама виновата –
не подвертывайся не ко времени).
Проснулся город, крестя зевоту,
окунаясь в серенькое повседневье.
Ну и что же, что воскресенье? –
и сей день не без заботы.
Растеряли сутки времени треть,
отбелилась синь и в моем окне.
Видно, опять не удастся мне
ни ожить, ни доумереть.


Опять сентябрь...

Опять сентябрь.
С щемящею печалью
прощаюсь с частью собственной души.
Но верю – не навек: весною, чаю,
вернусь и вновь увижу эту ширь.
Здесь слово «Русь», как встарь, звучит и значит.
И древний город Стародуб упрям –
не отзовется, коль зовешь иначе.
Здесь молнии ломает пополам
Илья-пророк. Туман по вечерам
течет из просеки рекой молочной.
Ни за какие блага не отдам
ни этих мест, куда вросла столь прочно,
что всякий раз, как струны, рвутся корни –
со стоном, – ни сестер своих берез,
ни утлых изб (чьи окна помнят дровни
и конный двор, и ригу как курьез).
Не золотит пилюли мне судьба:
крепки, мол, плечи, так пускай себе…
Злым силам, мол, она не по зубам,
Так что ж ее уберегать от бед?
Не бережет. Да ей и невдомек:
сама давно дала мне во спасенье
и этот лучший в мире уголок,
и свет души, и этот день осенний.


Я мечтаю о белой стае...

Я мечтаю о белой стае,
Белой стае белых ворон,
Чтобы снегом, что вовсе не тает
Упадать на зеленый склон.

В ней не будет зависти черной.
Ни оттенков, ни полутеней.
Там не высмеют беловоронье:
Все мы белые будем в ней.

Почему, почему, не знаю,
Не забыть тот тревожный сон:
Я ищу в нем белую стаю,
Стаю белых-белых ворон.


Ах, оставьте...

Ах, оставьте, оставьте, оставьте
Недомолвки, ужимки, смешки,
Ваши игры в ненужные страсти
И с судьбою бега взапуски.

И увольте, увольте, увольте
От признаний, нелепых затей,
От знакомства в веселом бомонде,
От пронзительно-льстивых речей.

Вы представьте, представьте, представьте,
С Вами я не пойду под венец,
И все хлопоты Ваши некстати:
Ни цепей не хочу, ни колец.


Сонет по псалму 54

Внуши мне, Создатель, заветное слово –
Поведать о бедах, что давят на плечи,
Поведать о бездне, что душу калечит, –
Я буду твердить его снова и снова.

Враги мои – тени друзей из былого.
Нежнее елея искусные речи,
Но каждая – меч, обнаженный при встрече, –
Лелеют коварные планы отлова.

От зол и предательства кровь моя стынет.
Укрыться б от них в каменистой пустыне,
Подальше от пагубы грешного града.

Печального им не избегнуть итога.
Погибель найдет не боящихся Бога –
Живыми их примет вместилище ада!


Осеннее

Осень снова берет палитру,
робко стучит в дверь сентября,
хочет задобрить бабьим летом,
весьма опасаясь (и не зря):
обывателю нужен уют. При этом
известно: лета молитвой
не удержать, и всё равно
придется укоротить день,
и если встать будет не лень,
увидишь: небо еще черно,
а за окном – лужи, стужа,
и ветер сорванный лист кружит,
точно вальс на уроке танцев
пытается с ним разучить. Впрочем,
школьники тоже портфели, ранцы,
папки, сумки (здесь – многоточье) –
несут в школу (иногда – мимо,
но это уже вопрос дисциплины).

Мир открывается навстречу холоду,
пространство просто пружинит от ветра,
летнее время к разряду «ретро»
отнесено – неслыханно смолоду.
Взрослых тешат игры со временем –
с лета на зиму скачок в сентябре меня
изумлять будет до скончания века
(моего, разумеется – не вообще человека).
Мудрецы правы – из зерен печали
колосья радости должны вырасти:
властно снежинок сонм увенчает
царство этой всемирной сырости.
До снега еще далеко, однако
ждешь его, как противника мрака.


Боулинг

Шаром тяжелым
катится медленно
сердце мое.
Свечи зажженные
желтыми кеглями
в ряд – поперек.
Триплы и сплиты
между коктейлями,
треп и вино.
«Звезды» и фрейлины,
«Битлы» и бритые
метят в одно.
Быстро забыто
всеми за фреймами
быта и дома
веретено.
Время телегой
многоколесной
ринулось вниз.
Линию фола
ровно вспороло,
словно за ней –
парадиз.
Жизнь показала
красную карточку,
штрафы – потом.
Длинная ящерка –
зона разбега –
вдруг оказалась
просто хвостом.
Встала телега
в стойло-проем.
Там, в кубе ящика
даже под утро
все еще билось
сердце мое.


В глухую чащу тайно...

В глухую чащу тайно уползая,
Где звуки все – и стон, и шелест – странны,
На жалость ни на чью не уповая,
Животные зализывают раны
И лечат плоть целебною слюною,
От боли землю роют, бьют хвостом,
И заживают раны – лишь потом
Привычно к непогоде ноют.
О, если б можно было так же уползать
От суеты, ненужных дел, желаний
От вечно горьких разочарований!
О, если б можно было душу зализать!


Я туда не приду...

***
Где ты прятался от судьбы?
И защит – от кого – просил?
За какие дома, столбы
Ты держался что было сил?

Ты держался что было сил
За других, чтоб забыть меня,
А поток тебя уносил
Прямо в море, а море – я.

Прямо в море, а море – я,
И ни выбраться, ни свернуть.
В волнах бурного бытия
Суждено тебе утонуть.


* * *
Я туда не приду – не зови.
Он все время перед глазами,
как в лучах – драгоценный камень, –
Тот цветущий лоскут земли.

А тропу, вдоль которой – ни зги, –
От домишка – помнишь? – на выселках –
Я осенними листьями выстелю
И укрою наши шаги.

Чтобы темень была, как тогда,
Над тропой я выключу звезды.
Только… поздно, мой милый, поздно,
Там сейчас полынь-лебеда.

Тот печальный лоскут земли –
Тот со скорбною надписью камень,
Что плитой лежит под ногами.
Я туда не приду. Не зови.


* * *
Ты прав: я слишком много жарких слов
Произношу порой.
Взгляни на океан без берегов:
Попробуй – перекрой!

Ты говоришь: слова избиты, стерты в пыль,
Пресны, бесцветны.
Зачем в с е г д а волнуется ковыль
При песнях ветра?

Так зову журавлей щемящему не внял,
Быть может, кто-то,
Чью душу никогда не наполнял
Восторг полета.

Ты знаешь, милый, коль тебе не нужен
Огонь во мне, -
Сварить на нем, пожалуй, сытный ужин
Вели жене.




Не обольщайся...

* * *
Не обольщайся видом толщи льда,
Свой щит простершего над спящей речкой.
Под нежным слоем снега иногда
Скрываться может сеть коварных трещин.

Не обольщайся прочностью моста:
Страшны и резонанс, и нерадивость.
Вдруг вскрикнут непослушные уста,
И – тишина, как будто все приснилось.

Не обольщайся дружбою навек:
Доверию враждебна клевета.
Оставит трещину в душе навет –
Все рухнет вдруг – как мост, как толща льда.


ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Предательство! От щедрого «давать»
Твой знатный род в семействе слов извечном.
Уродец «пре» ведет за ратью рать
Туда, где правят зависть с бессердечьем.

Здесь под луной тебе подвластно все,
И твой удар, направленный под дых,
Ни городов не обойдет, ни сел,
Ни старцев, ни юнцов, ни жен седых.

У нас с тобой совсем особый счет:
Ты за десятерых меня «дарило»,
А каждый «дар» твой столько отберет,
Что жить потом – ни радости, ни силы.

Предательство! В глаза твои смотрю
И ясно вижу: даже если Случай
Свернет все к новому календарю,
Ты – выстоишь, а мир не станет лучше.


СТЕНА

Непонимания стена глухая.
Везде, всегда, во всем – одно и то же.
Мне больно. Горько мне. Меня тревожит
Непонимания стена глухая.
И сколько бы ни искал, сколько б ни прожил,
В конце концов ты б все же подытожил:
Везде, всегда, во всем одно и то же –
Непонимания стена глухая.




Славно дома...

Славно дома в непогоду
сонно наблюдать природу
в запотевшее окно
и внимать, как ветер воду
без конца кидает зло
в дребезжащее стекло.

Грустно в нежности весенней
зелени, в поре цветенья
видеть будущий уход,
знать в разгуле воскрешенья,
что природа все за год
на круги своя вернет.

Странно в сумерки густые
видеть истины простые,
чувствовать, что навсегда
отступают силы злые,
и в душе твоей тогда
зажигается звезда.


Время, время, насмешник лукавый...

И всюду клевета сопутствовала мне…
А. Ахматова

Время, время, насмешник лукавый,
То крадется, а то – напролом.
То прикинется детской забавой,
То завяжется сложным узлом.

Мне из прошлого тихо сияет
Детских будней порядок святой.
Я стою у окна и склоняю:
Клевета, клевете, клеветой.

Я с улыбкой гляжу на волненья
Столь далекого школьного дня:
Корень слова, часть речи, склоненье…
Ну, а ныне склоняют меня.

И в преддверии ада иль рая,
На последней, быть может, версте,
Шепчут губы, урок повторяя:
Клевета, клеветой, клевете.


Вне...

Вне ряда, но –
не из ряда вон.
Вне страха, но –
не на рожон.
Холуйской прыти –
вне. Однако,
как бы в укрытье –
не забияка.
В толпе – вне ссор.
В лесу – троп – вне.
А дома сор –
в своем огне.
Вне – врагов круга.
Вне – друзей стана.
Была подруга –
и той не стало.
Вне адреса.
Вне – даже! – дома.
Вне ровной линии.
И вне излома.
Вне поезда –
и вне перрона.
Вне правила –
и вне закона.


Псалом дурачка

Родиться дурачком мне довелось.
Я в расписанье числился у Бога
Средь тех, кому ума дано не много.
Ну что ж, раз так, – туда мне и дорога,
Раз дурачком родиться довелось.

Всегда надеюсь только на авось –
В расчетливой семье не без урода.
А катастроф все больше год от года,
И в воду я суюсь не зная брода,
Во всем надеясь только на авось.

Без сильных мира жизнь и вкривь, и вкось.
За них готов идти в огонь и воду!
Взамен они толкуют про свободу –
И в дождь, и в снег, и в жаркую погоду.
Без обещаний жизнь и вкривь, и вкось.

Пока вращается земная ось,
При дележе большого огорода
Нам, дурачкам, - ботва, а корнеплоды -
Все в руки умников - и нет исхода,
Пока вращается земная ось.

Меня все учат – вместе и поврозь –
Так много умного вокруг народа!
Из этого я выбыл хоровода,
И в тыщи раз меня умней природа.
Пусть учат – им ведь нравится, небось…


Капелью света...

Ну, здравствуй вновь, души моей пространство! –
распластанные плоскости полей,
лесной глуши неробкое молчанье
и шлейфы вдоль дорог от чьих-то странствий.
Я здесь беседую с Землею – всей! –
на языке полыни и печали.

И нам внимают звездными ночами
тумана зыбкого молочная река,
притихшая – до петухов – деревня;
жасмин, надевший свой наряд венчальный,
столбы с двумя подпорками в бока
и бревна дома – бывшие деревья.

А разговор наш и простой, и древний:
о небе, смерти, тайне бытия,
о вечности, о кратком миге жизни –
лишь искре – если кремнием о кремний,
и в этом смысле мы – Земля и я –
равны, и оба наши века брызнут

капелью света. Мой – немного раньше…
Да что такое триллионы лет
в сравненье с тем, что было, есть и будет
всегда? Так где-нибудь еще оранже-
вый шар притянет несколько планет –
и зазвучат мелодии прелюдий.

И вновь родятся птицы, звери, люди,
и станет обороты совершать
тот новый мир вокруг иного Солнца.
Но вряд ли нас Вселенная забудет:
в кого-то вселится моя душа,
и прошлое Земли во мне очнется…


Баллада об эдельвейсе

В тридесятом, когда-то совсем небольшом королевстве,
До которого троп не найдешь – заросли, затерялись,
Легкой птицей летела молва о принцессе прелестной.

Много принцев в ристалищах храбро друг с другом сражались,
Победитель потом предлагал ей и руку, и сердце,
Но в глазах ее каждый читал лишь презренье и жалость.

Повелела красавица всем им усвоить усердно,
Что в горах, где утесы во мхах и суровые скалы,
Где летают орлы и легко скачут резвые серны,

Выше роз и фиалок, и маков, торжественно-алых,
Можно скромный увидеть цветок. Никому неизвестно,
Где растет э-дель-вейс – тут принцесса на миг умолкала,

Наслаждаясь названьем, звучавшим, как нежная песня,
– Обещаю, что тот, кто сюда его сможет доставить,
Станет мужем мне милым, и будем мы счастливы вместе.

Много юношей, сняв и кольчуги, и латы из стали,
Попытались добраться до скал, где цвели эдельвейсы,
Но отвесной стеною хребты неприступные встали.

Годы шли, а цветок оставался за долом, за лесом.
Каждый рыцарь хоть раз штурмовал непокорные горы,
Но бессильны в сраженье с судьбой и храбрец, и повеса:

Кто срывался со скал; кто, опасностью сытый по горло,
Возвращался назад, чтобы с мечтою навеки проститься,
Предпочтя эдельвейсу зеленый цветок мандрагоры.

И однажды узнал о красавице принц белолицый:
Оказавшись в кругу, что очерчивал лебедь легенды,
Он поверил в седое преданье — почти в небылицу.

Так бывает в мелодиях судеб: пиано, крещендо,
То посулы затактов, то сбои синкоп престроптивых,
То змеей в контрапункте — мелодии новая лента.


Быль – не сказка, где нити событий прядутся ретиво:
Каждый миг норовит обернуться бедой иль потерей.
Так судьба приучает, чтобы к ней относились учтиво.


Много месяцев принц продирался сквозь стены из терний,
Уносили упрямца потоки, отталкивал ветер,
Сверху сыпались острые камни и ранили тело.


Наконец, день настал: на отвесной стене он заметил
Отраженье созвездий. Всмотревшись, застыл в восхищенье:
Это он – эдельвейс! – с нежным нимбом над каждым соцветьем!..


Многожданным и радостным было его возвращенье,
Открывали объятья ему и ворота, и двери,
Растворялись в тумане хребты и глухие ущелья.


Столько вынес! Сказал бы кто раньше ему – не поверил.
И хоть ныли настойчиво-нудно недавние раны,
Но казалось уже, что приснились свирепые звери,


Буйство бурных потоков, сражения с ветром на равных.
Ведь известно, что те, кому ведомы милости Весты,
Непременно с мечтой своей встретятся поздно иль рано…


Во дворце выбирали старательно время и место,
Чтобы свадьба всему королевству запомнилась ярко,
И тончайший платок жениху вышивала невеста.


В честь героя вся в розах была триумфальная арка.
Ехал робко и трепетно принц на заветную встречу.
Бархат скромных цветов обещал стать бесценным подарком.



Наконец, он у цели. Лишен от волнения речи,
И, взглянуть на принцессу не смея, в поклоне согнулся
А к ногам – эдельвейсы – любовью зажженные свечи.


Разом сбились дыханье и ритм учащенного пульса.
Ее голос был нежен и тих – наслажденье для слуха.
И он поднял свой взор… но испуганно вдруг отшатнулся –

К нему руки тянула, тряся головою, старуха.


Пять трехстиший

* * *
Долго смотрю
на иероглиф счастья.
Боюсь не узнать при встрече.

* * *
Больно укололась
чьим-то взглядом.
Капелька крови.

Увертливое счастье

Полвека
бегу навстречу
раскинув руки.

* * *
Обжегшись на молоке,
дует на воду Бог.
Прилив. Шторм. Цунами.

* * *
О смысле жизни
задумался лист
на срубленной ветке.





Дому

Привет, привет, мой старый добрый дом,
Далекого клочка земли хранитель!
Куда бы я ни ездила, везде
Я чувствую спасительные нити,
Ведущие к тебе. И вот я здесь.
А жизнь идет обычным чередом.
У ласточек еще одно гнездо –
На проводах теперь побольше нот,
Да и мелодия совсем иная.
Курносые скворечники с высот,
Как будто чью-то жизнь припоминая,
Рассматривают клевер и осот…
Соседей, как всегда, заботит вздор:
Не в темень – белым днем! (народец ушлый) –
Опять ко мне перенесли забор
(Никто не знал, не видел, рядом не был).
Утешить ли любителей простора,
Что Бог добавит по два метра скоро.
Ты трогателен, как всегда, и мил.
Зачем-то стену набок накренил;
Наличник поднял бровь, застыв неровно;
Стеклянные квадраты равнодушны
К объятьям рам и смотрят только в небо,
И часть былого леса эти бревна.
Нарядней и милей найду я вряд ли.
Жалею об одном – что ночью душной
Не можешь приподнять седую крышу:
Ведь звезды тихо что-то говорят мне,
А я не слышу.


Было в мире уютно...


Всевышний направляет руку игрока.
Но кем же движется Всевышнего рука?
Х.Л. Борхес

Было в мире уютно, тепло и просторно,
И гармония щедро в пространство лилась.
Не звучали еще ни гобой, ни валторна,
Но никто не умел убивать или красть.

Бог трудился восторженно, самозабвенно.
Столько разных идей! Впереди было всё:
Прометей, Геркулес, Афродита из пены,
И не пасся еще буриданов осел.

Чтобы каждому разные миги встречались,
Бог на ткани нанес черно-белый узор
И событиями с этикеткой «случайность»,
Как песком, все дорожки посыпал и двор.

Нити судеб – по две – он связал аккуратно,
Не забыв про закон больших чисел. И вот
Понял Бог, что уже было поздно обратный
Ход давать - всё раскручивать наоборот.

Был Всевышнего лик вдохновенен и светел,
И божественный пот капал с носа и щёк.
Но в ретивых трудах он совсем не заметил,
Что в тени рядом трудится кто-то ещё:

Он расставил силки, начертил перекрестки,
Указатели тщательно перевернул
И все надписи щедро замазал известкой,
Сверху подпись поставив: П.А. Вельзевул.


Считалка

Ехал Царь в златой карете,
Драку подданных заметил.

Где виновные? – спросил он, –
И зачем на силу – сила?

Кто-то из толпы промолвил:
Ты в ответе! Ты виновный!

Фишка в том, что непохожи
Мы умом и цветом кожи.

Сильно портят хромосомы
Жизнь и кровь разумным homo.

И с какой нелегкой стати
Ты усилий столько тратил?

Были б все твои ребята
Идентичны, как опята!

А теперь все человеки –
Турки-греки, урки-зэки.

Из кареты раз-два-"трить"! –
Выходи – тебе водить!

Из рецензии на «Разделились…» (Кирилл Ковальджи) http://www.stihi.ru/poems/2008/09/28/3743.html


Осторожный богач...

***
Осторожный богач из Салоников
Заказал золотые соломинки.
– Разорюсь, может статься,
Сразу стану хвататься
За соломку из стога в Салониках.

***
Предприимчивый житель Камчатки
Свою обувь сменял на перчатки:
Лес горел, – утром рано
Из огня всем каштаны
Стал таскать щедрый житель Камчатки.

***
Придя в гости, толстяк из Канзаса,
Выяснял, есть ли в доме запасы.
– Потому что в гостях
Важен каждый пустяк, –
Утверждал холостяк из Канзаса.


***
Публицист и политик из Курска
Не сворачивал с верного курса.
Референт журналюге
Приносил в офис флюгер,
Чтоб был в курсе политик из Курска.


***
С интересом прочел житель Кении
О таинственном «красном смещении».
Стал рулеткою часто
Обмерять свой участок
Пылкий рыцарь открытий из Кении.


***
Сдал в музей житель города Тилса
Ту сорочку, в которой родился.
Тут поднялся скандал, –
Ведь аргентум-металл
В виде ложки не сдал житель Тилса.

***
Сеньор Педро из города Антаса
Обожал парапеты и пандусы.
Их оливковым маслом,
Чтоб был спуск безопасным,
Натирал сеньор Педро из Антаса.


О бдительности

Совладелец кафе лез из кожи:
«Отнестись надо к сторожу строже –
Глаз он, лежа в больнице,
Положил на сестрицу,
И теперь смотреть в оба не может».


Сонеты по псалмам Давида (50, 51, 53)

Сонет
(по псалму Давида № 50)

Создатель, лукавое я совершил пред очами Твоими.
Помилуй Давида-раба по великой Своей доброте!
Пред ликом пресветлым вину сознаю… Но забыть бы хотел
Свое беззаконие. Скорбен мой дух и поругано имя.

Любой приговор принимаю. Не во всесожжении тел
И вовсе не в пышности жертв искупительный выход. Не ими
Спасти суждено сокрушенное сердце – по-детски простыми
Слезами раскаяния, что нахлынут в ночной темноте.

Зачат во грехе и рожден во грехе – не презри, не отвергни!
Дождем и иссопом омой меня щедро из сфер Своих верхних.
Очищусь, и соколом взмоет душа над Сионом святым.

Из уст моих радостно будет осанна Творцу раздаваться,
И примешь Ты, Господи, агнца и от всесожжения дым,
И станут Тебе фимиамом густым ароматы акаций.


Сонет
(по псалму Давида № 51)

Она была давно, еще при Ное, –
Уверенность, что, если ты силен,
Немерено богат и знатен, – Он,
С оглядкой на могущество земное

Простит донос – убийство заказное,
Язык, омытый ядом с двух сторон,
Твоей невинной жертвы тихий стон,
Когда не дал воды в пустынном зное…

Но действует совсем иной закон:
Господь исторгнет вас из замков ваших,
И станут роскошью вам хлеб и сон.

И убоится праведник сей чаши!
Раскаявшийся будет Им прощен, –
И участи такой нет в Царстве краше!


Сонет
(по псалму Давида № 53)

На врагов ли моих смотрит око мое,
На слезу ль указует Всевышний, –
Затевать всуе мщенье излишне:
Суд вершится на небе – Небесным Царем.

И не вымолить даже мгновенье взаем:
Коль уже суждено пепелище
И чужие души моей ищут, –
Не спасут ни жилище, ни лог, ни проем.

Пусть глупцы добровольно в потемках живут,
Видя свет лишь в богатстве и власти.
Звезды им злато-серебро застит.

Только те, кому сладок молитвенный труд,
В сердце славят Творца что ни день поутру, –
Смогут сладить с бедой и напастью.




Бьется в дьявольском дерганье твиста...

* * *
Бьется в дьявольском дерганье твиста
Дирижерская палочка Бога:
Он, наверно, вздремнул немного,
И ее захватил нечистый.
А в оркестре «мессеры» кружатся,
Исполняя Симфонию Ужаса.

Разом рваная рана пространства
Обнажила у каждого сердце.
Все смешалось: адажио, скерцо.
Все в растерянности, в прострации.
Кто-то вещее соло ударных
Бесконечно глушит литаврами.

Солнце, все повидавшее в мире,
Не желает всходить, но надо.
Третье утро – ни в чем отрады.
Третье утро болит, где Киев…
Пахло болью, бедой, смятением
Утро дня моего рождения.

* * *
Мне кажется, что я с другой планеты:
моя душа могла бы обрести
пристанище совсем не здесь, а где-то,
где существа иные и предметы,
и кто-то без меня сейчас грустит.

Я родилась, когда бомбили Киев,
и первый миг земного бытия
изломан был бедой и злой стихией;
смешалось все, и может быть, другие
должны были прийти сюда – не я.

Мне кажется, я вовсе не отсюда.
Давно начертан круг, но он – не мой.
И, может, потому нет у меня приюта,
и может, потому тропа идет так круто.

Мне кажется, что мне пора домой…


Бабушке (3-й вариант)

Продолговатый и твердый овал,
Черного платья раструбы…
Юная бабушка! Кто целовал
Ваши надменные губы.
Марина Цветаева. «Бабушке»

Дагерротипа картонный овал
Станет от времени белым…
Юная бабушка, кто вам вручал
Ваш именной «парабеллум»?
Марк Шехтман. «Бабушка»
(2-й вариант)



С нежною грустью гляжу на овал –
Бежевый эллипс на белом…
Бабушка! Наискось век разорвал
Вашу судьбу неумело.

С детства Вы помнили слово «прием»,
Мамины платья со шлейфом.
Счастливы были «кататься» на нем
Четверо ангелов-эльфов.

Бонна к занятьям (дитя на руках)
Часто готовилась в «классе».
Бойко малышка под дружное «Ах!»
Строки из Гете прочла всем.

После гимназии дома невмочь –
Ведала высшая сила.
Елизавета, Кириллова дочь
«Буду хирургом!» – решила.

К Мусину-Пушкину в Санкт-Петербург –
Смело, без писем вельможных.
Высшие женские курсы! – А вдруг
Это без связей возможно?

– Ваш безупречен французский, но нет
Даже письма… Не взыщите!
– Ваше сиятельство! – был Ваш ответ. –
ВЫ мне его напишите!

…………………………..

Разом страна от двух бед – на дыбы:
Войн – мировой и гражданской.
Не было дома, семьи иль избы,
Смертной не меченых лаской.

Стали фантомом «корсет» и «прием»,
Белое платье со шлейфом.
И не катались, конечно, на нем
Четверо худеньких эльфов.

Запахи тихою сапой ползли
Ран, сыпняка и холеры.
Оба хирурги, вы с мужем прошли
Муки – не просто галеры!

Грозный поток эпидемии смыл
Многих, исчезнувших в Лете.
Вы возвратились из гибельной тьмы, –
Видно, чтоб выжили дети.

Черные годы разрухи несли
Голод, недуги, разлуки…
Милая бабушка, скольких спасли
Ваши точеные руки!


Светонию

Слышу, слышу – стонет Светоний,
Истин ищет в темени ниш.
Что – история? Только дальтоник,
Если тени не оживишь.
Спят, закованы в цепь столетий,
Двенадцать цезарей – гладь да тишь.
Сух, Светоний, синтаксис твой.
Серая краска с голов до пят.
Боли – короб, хоть волком вой.
Никто не в ответе, всяк виноват.
Хлещет время. Войны. Поживы.
Нищих племя. Цезари живы.
С берега века (тоже – потонет)
Жму руку твою, Светоний!

(Стих-вдохновитель: http://www.stihi.ru/2009/09/14/7873)


Дарий

Ах Дарий, Дарий, смелый реформатор!
Портрет твой виден всем издалека,
Три надписи на разных языках,
Что умерли для мира на века, –
Неоценимы… разве что в каратах.

Их не прочтет поверженный лже-Смердис,
Историк не проверит – и вердикт
О том, что ты правдив, не подтвердит,
И камень неприступных скал молчит,
А тот, кто знает все, – в объятьях смерти.

Границы ширились твоих владений:
До Индии изогнутый овал
Дошел – из мелких волн девятый вал.
Для подвигов ты часто забывал
Рабыни взоры, стан, любовь и пенье.

Ты примирил народов пестрый ворох:
Молись хоть трижды в день, хоть по утрам
(Тогда еще не знали про Коран),
И можно даже вновь построить храм,
Хотя его потом разрушит ворог.

Пронесся срок, как конь степной у арий,
Забыла чернь полезные дела,
Проснулся Ариман – синоним зла,
И битва братьев скорби принесла.
Спи в Парсе, перс! Всё – прах. Ах Дарий, Дарий!


Танец (Выстукивая по зонту...)

***
Кириллу Ковальджи

Дождевая прогретая пряжа,
Дикотравью последний подарок.
В багряницах осина и клён.
В желтый плащ скромный тополь наряжен.
Мир, прощаясь, – отчаянно ярок
Перед холодом белых пелён.


***
Гроза была настроена игриво,
И гром звучал гортанным говорком.
Гуляка-ветер, спутав гриву ивы,
Помочь пытался тем, кто шел пешком.
Ревнивый ливень вмиг развесил нити –
Мол, каждый должен топать к цели сам.
Зигзаг черкал простор с веселой прытью,
И лужи искажали небеса.


ТАНЕЦ

Выстукивая по зонту стаккато,
синкопами пытаясь уклониться
от главной темы, что Земля когда-то
ему вписала в первые страницы

простой и гениальной партитуры, –
дождь начался. С природою играя,
он то обрушивался страстным, бурным
потоком влаги, звуков (и вторая

мелодия вплеталась в основную), –
то вкрадчивой и нежною капелью
тихонько напевал, и струи-струны
напоминали о смиренной келье.

Мелодии охотно поддаваясь,
все закружилось в танце. Даже пена
от пузырей на лужах – плавным вальсом
плыла и растворялась постепенно.

Не в силах устоять перед соблазном
всеобщего согласного движенья,
клен-дирижер оставил пульт и сразу
отдался танцу томно и блаженно.


Пойду на курсы...

* * *

Пойду на курсы,
научусь плакать.
Уеду в деревню,
заберусь в лес,
далеко-далеко,
в глухие дебри –
чтоб ни человека.
Упаду на землю,
обниму травы,
зарыдаю в голос.
Буду лить слезы
долго-долго –
три дня и три ночи.
Растает тяжесть
в моей груди.
Каменная.
Стопудовая.
Гос-по-ди!
Как легко станет!!
………………….
Размечталась.



Выучена, вышколена...

Не то ужасно, что т а м встретишь,
А то, что принесешь с собой…
К.П.

Выучена, вышколена, брошена
в общий загон.
Месиво. Людское крошево.
Волчий закон.

Вытеснена, выжита, выжата:
лимон – досуха.
В сор бы вздор, что нажит тут,
и в путь – с посохом.

Прозвана, проклята, предана:
от клевет – проседь.
Все, что здесь изведано, –
здесь бы и бросить!



Хватит! Нашагалась...

Хватит! Нашагалась
По дороженькам.
Ноги – в кровь.
На обочинку б,
Осторожненько,
Да где кров?
Пустою
Насытилась суетой.
Набегалась, стреножена.
Смятена душой:
Горизонт – нужен ли?
Пусть к другим ластится
Зорями алыми.
Сомнамбул – мало ли?
Навиделась счастьица.
Как за напастью напасть –
Назналась. Всласть
Нажилилась. Нажилась.














Калипсо

Прекрасна гречанка, и даже курьез –
Стремящийся взгляды привлечь к себе нос –

Способствует чарам, особенно в ночь,
Когда невозможно любовь превозмочь,

Особенно если в фантазиях свеж
Томительных образов длинный кортеж:

Пожар на ланитах и нежен овал…
Подумать! – сам Байрон ее целовал!

……………………………………..

И чертит перо на случайном листе
Гречанку на фоне все помнящих стен.


Метаморфозы

И я когда-то мотыльком была
И так же истово на свет летела,
И так же крыльев край бездумно жгла.
От жара раскаленного стекла
Болело тело.

Прапамять птицу в выси сберегла,
И никакого не было мне дела
До пропасти, где притаилась мгла, –
Ведь я тогда была летать вольна
Куда хотела.

Морская глубь всегда меня влекла.
Пятно вверху мерцало и желтело.
Я тайны океана стерегла.
Над нами резво пенилась волна
Белее мела.

Века ли, годы ль пронеслись стремглав,
Душа средь дальних звезд осиротела,
Вновь дольнюю судьбу взяла несмело.
В иную оболочку облеклась,
В иное тело.

И нет у этой череды предела.


Мне вольно здесь...

Мне вольно здесь: меня своей признали
Дороги сельские с полынною канвой,
Старухи строгие – в глазах печали,
И дом из бревен – как ни странно, мой.

Всем звукам здесь – то яблоко об Землю,
То крики дергача по вечерам,
То журавлиный клик – не слухом внемлю –
Душой, влюбленной нежно в этот край.

За лоскуточки клеверной отавы
Все парковые прелести отдам
Парижей. Люди здесь пред Богом правы,
И нет расплаты по чужим счетам.

Погода, урожай да ломтик хлеба –
Простая мудрость – небо и земля.
И корни сердца – здесь, и где б ты ни был,
Сюда вернуться вновь они велят.

Эх, пить бы здесь целительное время
И, горечи осадка не страшась,
Спокойно ждать, когда душа созреет
Растаять дымкой – с миром, не спеша.

Земле

Исполать тебе, Матерь-планета!
Вновь с надеждой к тебе припадаю.
Мне от века даны твои дали,
Твои реки, ракиты, рассветы.

Когда ночи черны от тревоги
И обидой душа кровоточит,
Ты, к добру перемены пророча,
Предо мной расстилаешь дороги.

В завладимирской милой глубинке
Ты под сердце меня принимаешь.
Здесь поля, и деревья по краешкам.
Здесь все просто и все по старинке.

Научи меня плакать, родная.
Дай хоть этой отрады немного.
Я прошу напоследок у Бога
Не наград – лишь забвения маят.

Утонуть дай в задумчивой дали
И в полях затеряться лоскутных.
А потом в деревеньках попутных
Утоли мои боли-печали.

* * *
На пригорке печальные крыши...
На пригорке – печальные крыши.
Ищут корм на полях журавли.
Мне здесь как-то отчетливей слышен
Гул словесного моря Земли.

Я люблю этот край. Мне понятны
Скромность робкой, негромкой красы,
Ожидания трепет невнятный
И вселенная в капле росы.

Здесь мне ястреб-красавец кругами
Обозначить пытался судьбу.
Молний ломкие линии пламя
Возжигали. И даже табун

Лошадей здесь – не сказка, и стадо
Можно встретить, спускаясь к реке.
Быть здесь, видеть все это – отрада…
Профиль кромки резной вдалеке;

Там вальяжные лапы раскинул
Барин-папоротник. Без тропы
Резкий дух кислоты муравьиной
В чащу ваши направит стопы.

Здесь покой. Здесь и небо иное.
Эх, вот так бы стоять и смотреть
С запрокинутою головою –
Я хотела бы так умереть.

В молчаливый, загадочный Млечный
Горний дом – погружусь не спеша,
И, вбирая в себя бесконечность,
Благодарно оттает душа.



Не в городе...

Не в городе, где строг оброк,
неочарованные лица,
и сирых запугать стремится
нежалостливый морок-Рок;
где вздор имущества таит
тщету и спесь мизерных целей,
а жизнь плетется еле-еле,
попав в постылый вязкий быт;
где льстивым взглядом и лицом
и суетятся, и хлопочут,
порочны вечера и ночи,
и дух зажат в тиски-кольцо, –

а там, где важен смысл дня
и где, приникнув к сути жизни,
приму упрек и укоризны,
что проясняют мне меня;
там, где светла печаль полей,
звучат души моей глубины,
где сердце накопляет вины
перед травой, цветком, землей;
я знаю: там, где вечер тих,
а день пленяет звуков тыщей, –
себе пристанище отыщет
мой бедный, мой бездомный стих.


Полет шмеля

А день-то – весенний!
Я просто гуляю.
Так славно у речки.
И нежная зелень
Щемяще пленяет.

Прыгучий кузнечик –
То вправо, то влево.
И солнце не жарит.
И дрожь, и истома…

И шмель ошалелый
Меня провожает
До самого дома.


Томит ли время — лежбище длиннот...

Томит ли время — лежбище длиннот,
Иль змейкой незаметной ускользает, —
Для бренных пленников Земли — равно:
Мгновение, потом еще одно —
И исчезают.

И не успеть хоть что-нибудь понять,
Хоть на шажок приблизиться к ответу,
И кажется безумием — искать:
На миг дана земная благодать:
Была — и нету…

О чем я? Благодать? Исключено!
Невыносимость бытия пугает.
Невзгоды… сколько их припасено!
В гостях была беда не так давно,
А вслед — другая.

Вопрос «за что?» звучит теперь — «зачем?».
Мечта собрать осколки воедино,
Найти ларец, в котором заключен
От тайны ключ с отгадкой всех причин, —
Непобедима.


Мне каждый миг неповторим и сладок...


Мне каждый миг неповторим и сладок,
И каждый день мне – путь длиною в жизнь.
В нем нет тоски привычного уклада,
И те же вехи в нем и виражи.

Успех, сомненье, горечь неудачи –
С чем только не столкнет водоворот!
Старик ли где грустит, дитя ли плачет –
Все взор сочувственно в себя вберет.

Люблю украдкой вглядываться в лица,
Улыбкой отвечать на добрый взгляд,
А вечером в толпу устало влиться,
Хоть в ней тому, увы, не всякий рад.

Я так привыкла жить! Мне любы люди,
И я хочу, когда придет покой
И здесь меня совсем-совсем не будет,
Меж них остаться теплою строкой.


Соты (трехстишия, часть 3)

***
Идут двое. Молчат.
О, как оживленно
Беседуют их тени!

***
Великая река
впадает в океан тишины.
Молчу о тебе.

***
Дерево, дом, сын.
Пробовала, не получилось.
В следующий раз.

***
Линия на ладони:
Где точка встречи с тобой?
Ищу продолжение.

***
Перевела стрелки назад.
К календарю листки приклеила.
А тебя все нет.

***
Туда, где ты
теперь, – и ветер
не просочится.

***
Устало бреду домой.
Тень бежит впереди.
Как она молода!

***
Смерть все изучают нехотя,
всегда заочно. Поэтому
так трудно сдавать экзамен.

***
Привыкла к своему отражению.
Присмотрелась внимательней.
Зеркало не постарело.

***
– Снег, говорите? – нет,
это мир посыпает
голову пеплом…

***
Кто-то ударил больно.
Испугался ангел-хранитель, улетел.
Или улетел, потом ударили?

***
Промахнулся коршун,
ударился оземь,
оборотился недобрым молодцем.

***
«Хорошо ли им там, на том свете?» –
беспокоятся корни о старших собратьях,
вылезших из-под земли и видящих небо.

***
Так и не нашла рифму
к своей душе.
Белый стих

***
Гуляют где-то
мои слова
по чужим устам…

***
Строка замерла в ожидании:
вот-вот нужное слово
придет. Не пришло.

***
Машет крылом
ворон времени.
Шелестит трава забвения.

***
Убрал Господь годы ненастные
из моей жизни.
Мама торопит в детский сад.


***
Долго смотрю
На иероглиф счастья.
Боюсь не узнать при встрече.

***
Улыбкой беспомощной
больно бьюсь
об углы квадратных лиц.

***
Мала минута –
всего шестьдесят карат.
Оборачиваюсь на горы бриллиантов.


Три сонета по псалмам 142, 145, 148

Сонет
(по псалму Давида № 142)

Молю, Творец, скорей услышь меня –
Уныние терзает душу ныне.
Печален привкус горечи полыни
У каждого мгновенья, часа, дня.

Ищу пути к Тебе. Так зверь в пустыне
Бредет к воде. Ты щит мой и броня.
Врагов корысть и происки кляня,
Напрасно жду тепла средь дольней стыни.

Прости мне грех – надежды не иметь,
Утешь мое – уже почти на треть
Разорванное сердце – сгусток боли.

Судьба раба, чей дух так изнемог, –
Удел давно умершего, не боле.
Вновь к жизни возроди меня, мой Бог!


Сонет
(по псалму Давида № 145)

Творцу всего, что свет объемлет весь,
Несущему мир хижинам, чертогам, –
Где праведник встречает за порогом, –
Я буду петь хвалу, доколе есьм.

Ни в простаке, с его смиренным слогом,
Спасенья нет, ни в князе – в нем лишь спесь.
Душа сей мир переплавляет в песнь
Во славу Господа. Спасен, кто с Богом.

Всевышний охраняет вдов, сирот,
Дарует хлеб не знающим щедрот,
Дорогу нечестивым извращает,

Освобождает слабых от тревог
И узникам свободу возвращает.
Блажен, кому всегда помощник Бог.

Сонет
(по псалму Давида № 148)

Хвали Творца, все сущее на свете!
Кометы, звезды, солнце и луна,
Краса земли, небес голубизна –
Он повелел, и повеленьем этим

Все сотворилось – от морского дна,
Где слабые у сильных на примете,
До наивысшей точки на планете,
Где царствуют покой и тишина.

Хвалите Господа – и зверь, и птица,
Сын человеческий – и стар, и млад,
И сам Илья-пророк на колеснице.

Да славит имя Господа природа:
Жара и стужа, дождь, туман и град…
И всяк из избранного Им народа.








Зоопарк

Андрею Склярову

Есть зоопарк без клеток и заборов.
Там все друзья гостям, друг другу, миру.
В семье нет места тем, чей злобен норов:
Предателям, завистникам, задирам.

Там черепахи в чехарду играют,
Улитки увлекаются прыжками,
А волки сыплют на дорожки гравий
Под оком неусыпным пеликаньим.

Однажды слон слонихе в день рожденья
Принес охапку розовых фламинго.
Букет из вазы вылез, к сожаленью,
Внеся в обед обидную заминку.

Там попугай читает всем поэмы,
К высокому искусству привлекая.
Ленивцы трудятся, летают эму
И прыгают от радости тупайи.

Все говорят, что ясными ночами,
Когда деревьев сини силуэты,
Служители в аллеях замечали
Потерянно бредущего поэта…


Пронзительный, щемящий крик над полем...


Пронзительный, щемящий крик над полем:
До стаи журавлей – рукой подать.
О, мне бы к ним, туда, на волю!
Почувствовать свободы благодать,
Расправить крылья, в небо влиться
И, став штрихом, дополнив клин,
На скромные домишек вереницы,
На тело обнаженное Земли
Стыдливый бросить взор.
И воздух вольный
Стремительным потоком в грудь войдет…
Тот сон прервался.
Пробужденье – больно.
Но долго будет длить душа полет.


Визави

Цепи нелепого плена:
выхода нет – не ищи.
Видно, во всей Вселенной
женщины варят борщи.

В дальнем конце Галактики:
не слышно – зови, не зови –
где-то сидит в халатике
прекрасная визави.

Что-то там режет рассеянно –
что у них там едят,
на измеритель времени
грустный бросая взгляд.

«Быта постылые путы, –
шепчут печально уста, –
может, в эти минуты,
где-то, как я , устав,

может, в конце Галактики
(не слышно – зови, не зови) –
так же сидит в халатике
престранная визави…»


Соты (трехстишия, часть 2)

***
Монотонный гул машин
режет краюху молчания,
не оставляя крошек.

***
Визг тормозов.
Вспорхнула стайка ангелов-хранителей.
Покружились, вернулись. Едем дальше.

В метро

1.
Замер на миг
на стене вагона
цветной паук.

2.
«И сколько хочешь радости…» –
слащавая Агния над хмурыми лицами.
Халва, халва, халва.

3.
В вагонном стекле –
затылки трех граций,
над ними – полукруг старушечьих лиц

***
Вечная мерзлота под знойной пустыней,
мед на острие лезвия –
льстивое слово.

***
Джордано Бруно
сожгли на Площади Цветов.
Дело не в названии.

***
Радовалась травинка
трещинке в асфальте
автомобильной стоянки.

***
Скрижалями считал
свои стены
неграмотный лифт.

***
Песчинка-профессор
читала в песочнице лекцию
о квадратной форме Вселенной.

***
Кардиограммами – рельсы
за окном трамвая. На мир смотрю
сквозь стекло своего сознания.

***
Самолета не видно, но полосой –
розовый, словно от розог, след
на бесконечно нежной спине неба.

***
Издалека – лежбище морских котиков.
Вблизи – черные мешки с сухой листвой.
Зачем подошла?

***
Печальная опавшая листва
в больших, из полиэтилена, пакетах
томится. Осень вывезут на свалку.

***
В Детском мире
купила конструктор.
Собираю счастье


Соты (трехстишия, часть 1)

***
Сосновой иглой
зашиваю тропинку -
распоротый шов.

***
В спешке попал муравей
в прозрачную капельку смолки.
Билет в вечность.

***
В безобразных шершавых порубках
перессорились пни – спорят,
где чьи ветви.

***
Внезапный ветер.
Рябь поглотила облако.
Короткая память реки.

***
Всю жизнь мечтала бабочка
достигнуть небесных высей.
День пролетел незаметно.

***
Ещё не коряга -
одна ветка жива.
Уже не дерево.

***
Иероглифы
из теней сухих ветвей.
Жаль, нет словаря.

***
Комар пил с наслажденьем,
благословляя щедрую руку Кормильца,
Совершенно забыв о второй.

***
Над пышной кроной –
листочек – выше всех!
Хорошо ли там?

***
«Наконец-то умылась!» -
воскликнула радостно пыль…
и превратилась в грязь.

***
Осень, раскрасив листья,
отошла любоваться работой.
Бабье лето.

***
Поужинал уж лягушкой,
полакомилась цапля,
чистит ружье браконьер.

***
Резкий холодный ветер.
Дерево с одним листом.
Кто за кого держится?

***
Сквозь белые ветви
пышно цветущей яблони
смотрю на синее небо. Хочется плакать.

***
Сто три раза
простонала кукушка.
Отсчитываю сдачу.



Слово

Кажется, что такого –
Просто найти слово!
Просто – найти слово
И обрести покой.
В слове озноб и полымя:
Схватишь руками голыми,
Взглянешь – а на ладони
Горстка горького праха.
Гибнет оно в полоне, –
Чтобы воскреснуть в лоне
Хаоса новых гармоний…
Просто найти слово!
Вот оно, под рукой,
Вот оно, на бумаге,
Полное жара, влаги,
Звездное и земное,
Больше судьбы втрое.

Хроменький метроном
Скоро покинет дом.
На острие, на краешке
Ясно вдруг понимаешь:
Нет у тебя ничего,
Кроме него.


Это меня бьют...

Это м е н я бьют ногами в живот,
это я закрываю голову и лицо руками,
абрис м о и х глаз не то чтоб неправильный –
просто «не тот»,
и что-то во мне заставляет других
брать в руки камень.
Это м о я кровь «не того» оттенка,
За что мои вены, наверно, в ответе.

Это в м е н я, посмевшую на смуглое тело
надеть белое пенное подвенечное платье,
кидают с хохотом комья грязи –
до свадьбы не зажило.

Это м о и дети, еще не родившись,
виновны в том, что они – м о и дети.


Трамвайное

Уметь трамваи своего маршрута
Узнать в лицо. Встречать на остановках
Почти знакомых. Ощущать неловкость
Взаимных неприветствий. Почему-то

Считать попутчиков почти родными.
Не видя одного, вдруг огорчиться
И, всматриваясь в заспанные лица,
О планах размышлять на выходные.

Упрямо верить в светлое начало
Дня. Пункт назначенья запросто проехать,
И на потеху тех, кому не к спеху,
Бежать назад к рабочему причалу.


Смотрю на ладонь...

Смотрю на ладонь – и впервые
все знаки хочу разгадать:
события нерядовые
узнать; обнаружить года,
что впустят не стужу – удачу,
а может быть, даже успех...

Да что это я ? – не иначе,
весенний сезон подоспел.
Напрасно стучится тревога
то в сердце, то в лоб, то в окно,
и время зовет на подмогу –
они иногда заодно.

Я линии радостной краской
Где надо, продлю, словно стих, –
И пусть тогда стрелки бесстрастно
свои нарезают ломти!


Собрать бы все странности мира

Собрать бы все странности мира:
Характеры, формы, черты,
Осколки сосудов Пальмиры,
Остатки былой красоты.

Утешить бы всех непохожих,
Неправильных, разных – и н ы х,
Кто ближнему просто не может
За место под солнцем – под дых.

Вдохнуть бы у вод Амазонки
Настой из таинственных трав,
Самой уторить бы – у кромки
Обрыва – тропинку в горах.

Устроить бы пиршество звуков:
Гортанных – что с клекотом – слов,
И вороха шорохов, стуков,
И сполоха колоколов.

Внести бы все это в избу,
Присесть на приступках знакомых
И, сладостный слушая гул,
Вздохнуть: «Наконец-то я дома!»


Сорок шагов...

Сорок шагов до тебя –
Сорок световых верст.
Воздух меж нами –
Стена.
Рябь речная –
Цунами.
Ветер тихий –
Стихия.
Строго пространство
Исподлобья смотрит –
Не преступи!
Рядом – двое в степи.
Оба –
На короткой цепи.
Не дотянуть руки.
Сорок шагов –
Сорок световых верст.
Что до тебя –
Что до звезд.


Рождение стиха

В ожиданье откровенья
Замерло пространство. Стали
Звуки собираться стаей,
Предваряя ритм и пенье

Нет еще ни слов, ни фразы –
Немы, сколько ни усердствуй.
Выбирает слог соседство,
Не страшась исчезнуть сразу.

Сквозь предметы, тени, лица,
Чьих-то писем вязкий почерк,
Сквозь густые пряди строчек
Просветленный бред сочится…


Предвидение

Земли печальная душа
молить устала о пощаде,
и ада мрачное исчадье,
нещадно все вокруг круша
и суд неправедный верша,
о Божьей Матери и Чаде
забыть велит как о преграде
пороку и греху. Наш шар
земной, достигнув края боли,
сойдет с привычного пути
и в звездном полетит просторе –
семью иную обрести,
и содрогнется поневоле
от запоздалого «Прости!»…


Образы...

Образы, что живут у меня под веками,
населяют собственную страну,
иногда впуская меня как лекаря,
почему-то уверенные, что пойму
эти слабые, еле внятные знаки.
Было б славно их разгадать. Однако
смутен смысл и темно значение
для меня, для мира, для них самих,
и когда наступают часы вечерние, –
молчаливо среди говорящих книг
я, стараясь взглядом проникнуть в бездну,
попадаю в наречие «бесполезно»…
А может, тайнами этими не напрягаясь,
уроки радости выучить наизусть
и всем, что вижу, чувствую, оберегаю, –
наслаждаться, дышать, забыв про грусть?
И пусть скучают и вспоминают лекаря
образы, что живут у меня под веками...


Быть весне

Нещадно урезая зимний день,
Будильник жадно поглощает время,
И кажется, что он вполне уверен
В своем бессмертии. Но чуть задень
Неловкою рукой, и быстрый – вниз -
Полет в одно мгновенье завершится,
И бытия пересечет границу
С нехитрою начинкой механизм.

Потери этой не приметив, ночь
Вольётся в новый день, чуть-чуть длиннее,
И вот уже сама зима слабеет,
Хотя была уверена (точь-в-точь,
Как тот зазнайка) – в том, что навсегда
Укрыла землю снежным покрывалом.
Но снова – февраля как не бывало,
И мартовская талая вода
Прозрачно намекает: быть весне…

И вечен только этот круг прелюдий:
На смену нам придут другие люди,
И все другое будет, даже снег.


Иллюзию, упавшую на плаху...

Иллюзию, упавшую на плаху,
Я подниму – подраненную птицу.
Она очнется и, дрожа от страха,
В отчаянье начнет в ладонях биться.

Ей бережно расправлю перья, крылья,
Покрытые узором золотистым,
И отпущу к надежде – в их фамильный,
Их древний замок – вдалеке от истин.

Расставшись с ней, я стану сомневаться:
Была ли встреча и не сон ли это?
Но золотистая пыльца на пальцах
Блеснет печальным и простым ответом.



Сотворение Евы

О Господи, все так постыло, скучно, –
сказал Господь, – и почему я должен
творить сейчас и здесь? Сначала лучше
пойду перекушу, а там продолжу.

Забыв ребро (Адамово, конечно),
он перенесся ближе к кофеварке,
а в наступившей мигом тьме кромешной
за дело взялся бес легко и жарко.

В пылу трудов он так увлекся формой,
Что напрочь позабыл о содержанье.
Сваял «нетленку» и исчез проворно.
Тут Бог пришел с мечтой о прихожанах.

– Ну и хорош! Не помню сам, что делал!
Не зря вчера пригрезился Пикассо –
видать, нервозность при созданье тела
превысила критическую массу…

Бог загрустил. И стоило: за вечность
ни разу не отказывала память.
– А дева-то! Почти что безупречна!
Менять не буду – лучше так оставить...


На треть...

На треть поверила весне,
Что дни морозные ушли
И скоро стает серый снег.

На треть покрытый льдом залив
Писал зиме последний стих,
Строку-лыжню водой залив.

На треть весенний ветер стих.
Прощёный день дорогу дал
Добру, и каждый всех простил.

Да будет так везде, всегда…



Мимолетное

Столкнемся взглядами, смутимся,
Коснемся книг, детей, занятий,
Теней касаньем насладимся
И вновь, конечно, убедимся,
Что говорить о н а с — некстати.


Семь жемчужин

Прозрачною, янтарной тишиной
Мне утро наполняет душу.
Вкрапления – кукушка, кнут пастуший
Да еле слышный скрип телеги…
День тихою приливною волной
Спокойно плещется снаружи.
В тумане полусонной неги
Мысль о тебе блаженный мой покой
Не нарушает, нет – но будто
Песчинка малая меж створок перламутра,
И светлая печаль, за слоем слой,
Не раз шепнет, что невозможна встреча.
А время не спеша заполнит день и вечер
И перельется в ночь…
Вновь будет мир погружен
В наивный сон о том, что в нем не будет боли.
А мне приснятся семь – на моей ладони –
Прекрасных розовых жемчужин.

1 – 7 сент. ---- г.


Не сложилось, милый...

Не сложилось, милый, не сложилось,
Не сошлось, не захотели звезды –
То ли ты здесь не был старожилом,
То ли я здесь появилась поздно.

Не сбылось, промчалось без оглядки,
Карта шла не та из рук гадалки –
То ли бес играть заставил в прятки,
То ли у Небес не те считалки.

Не сбылось, не сталось в жизни дольней,
Вырвалось из рук, не состоялось –
То ли стерлись линии ладони,
То ль цыганка их не досчиталась.

Упорхнуло что-то, растворилось,
Не далось, не захотело сбыться –
То ли в день тот страшное приснилось,
То ли помешала небылица.

Мы, конечно, встретиться успеем,
Только будет мир совсем другой –
То ль холмами вверх – Кассиопея,
То ли Млечный Путь – крутой дугой.


Ветвями небо обхватив...

Ветвями небо обхватив,
Забыть о злобных кознях молний
И под волнующий мотив
Лишь кажущейся вам безмолвной
Невидимой глубинной жизни
Всегда стараться вверх расти,
Корнями пить святые соки
Из щедрых заповедных недр,
А в декабре под гул рапсодий
Уснуть – и льнущий к небу кедр
Увидеть на холме высоком…
Дождаться вновь весны, жить дальше,
И каждую – под клейким веком –
Зеленую зеницу ока
Уберегать от зла и фальши,
И никому не застить света…


Прощание

Я чувствовала - рядом кто-то есть:
Там все светилось, радужно сияя.
Казалось, что в том месте вдруг большая
Звезда зажглась, и крошечных - не счесть.

И я спросила: кто ты, признавайся,
Зачем скрываешься от глаз людских?
Ответив, он загадочно притих,
Лишь мерный шелест стрелок раздавался.

Мне было рядом с ним светло как днем,
Как никогда – ни до, ни после встречи.
Он торопился, кажется, в тот вечер,
И чувствовалось сожаленье в нем.

Прощаясь, он сказал: ну, что ж, я рад -
Хоть ты спросила, кто с тобою рядом.
Обычно это никому не надо:
Живут и веселятся невпопад.

Но лишь уйду – согнутся от напастей
И вспоминают с болью о былом,
Поняв простейшую из аксиом:
О господи, так это было счастье!


День проснулся...

День проснулся и захлопал крыльями.
Корму просит: слов, сует, событий;
Не пренебрежет пустыми хлопотами,
Полон планов, сил и глупой прыти.
Лихо миги лопаются мыльными
Радужными пузырями, опытными
В вечном злом искусстве – умирать
(Так на бранном поле гибнет рать).

День еще не знал, что он не вечен.
Жил, транжиря время по-пустому.
Красками и звуками, как мускулами,
Щеголял. Потом ему истома
Прошептала: мол, еще не вечер,
Нечего спешить походкой трускою, мол,
По делам – успеешь, отдохни.
Видишь, в окнах у людей огни
Не зажглись. Тут день совсем расслабился.
Думать часто стал о смысле жизни,
Предаваться праздности и лености,
Рассуждать о мире с укоризной:
«Времена не те, чтобы прославиться».

Небо хмуро слушало нелепости,
Думая: он слишком много хочет,
Этот день, за два часа до ночи…

Сумрак слизывал с земли все тени –
Неподвижные или бегущие,
Насыщаясь тьмою. Он надеялся
(Видимо, не зря), что станет гуще и
Поглотит все то, что создал день, и
То, что не сумел иль не осмелился.
И ничем нельзя было помочь:
Неминуемая наступила ночь.


Швыряет жизнь в лицо...

Швыряет жизнь в лицо осколки Lego.
Мультфильм для взрослых, вход бесплатный.
Но здесь забудь про «ego»
И ход обратный.

Попытки в память всех вместить занятны.
Пятно косым штрихом – и мимо.
Теряю лик невнятный
Невосполнимо.

Судьба, конечно, помощь не предложит:
Ни пяди из своих угодий.
Скупится? Или, может,
Беду отводит?


Не спрашивай...

Не спрашивай меня, о мой заросший сад,
Как я жила вдали от этих мест,
Пока кружили над тобой метели,
И выли, и плясали до упаду.
Ты выстоял, а я изнемогла
Под бременем немыслимой потери,
Но ты о ней не спрашивай, не надо.

Тебе ль не знать, что ночью стонет мгла,
И что беспомощен короткий день,
И что с недобрым стражем схожа стужа –
Не выпустит, хотя открыты двери,
И стынут тело, разум и душа
От ужаса, уныния, безверья,
И кажется, что новый день не нужен.

Тебе ль не знать – мы приговорены
С рожденья – к памяти – на срок
Длиною в жизнь, и от нее не скрыться,
Как пешему от конного конвоя,
И безуспешны все попытки смыть,
Стереть, отринуть, вычеркнуть страницы –
Не победить на этом поле боя,
И остается только покориться.

Но чтобы вдруг не разорвалось сердце,
Я у тебя, мой сад, ищу спасенья:
Ведь мне в твое пространство окунуться –
Как бы уткнуться в мамины колени…
А прошлое грядет без всяких скидок.
И, годы выбирая наудачу,
Я разворачиваю вновь и вновь
Своих воспоминаний свиток.
И тихо плачу.


Не может быть...

Не может быть, чтобы, когда умру,
Не закричали рядом журавли,
Чтоб напоследок звезды ввечеру
Поговорить со мною не пришли.
Не может быть, чтоб в этот самый миг
Последний вздох мой мир сей не смутил,
Чтоб лишний лучик света не проник
От череды сочувственных светил.
Он отразится в капельке росы
И знак подаст душе, чтоб не боялась.
Апостол Петр бережно прочтет
Что в этой жизни все же состоялось
(Совсем немногое – наперечет) –
И сотню строк положит на весы.


Охотник

Мне сказали, что белую птицу,
Небывалую в наших краях,
Стали видеть в окрестных лесах.
И не верит народ, и дивится.
Говорят, существо одиноко
И размерами крыл поражает –
Не сравнятся ни ястреб, ни сокол.
Небылицы, – решили вначале,
Любознательный пыл остужая, –
Ведь никто не слыхал, чтоб кричала –
Ни призывно, ни зло, ни тоскливо…

Но один человек молчаливый,
Доверяя рассказам лесничих,
Наблюдения тщательно взвесил
И отправился в поисках дичи.
Слыл он метким стрелком здешних весей.
Видно, темень ему не помеха –
Быстро стихло в лесу непролазном
Одиночного выстрела эхо…

Мне приснилась той душною ночью
Занесенная снегом поляна –
Пена перьев белей перламутра.
А наутро в мой дом почему-то
Залетели две ласточки сразу…


В суде

Безрадостная атмосфера:
здесь каждый со своей бедой.
Все жаждут «самой высшей» меры
злодею в клетке. Молодой,
совсем мальчишка – явно трусит.
Не помнит сам, что натворил.
В углу какая-то бабуся
в платок уткнулась, и нет сил
представить, к а к без внука будет
бедняжка жить – совсем одна.
Как долго всё… Скучают люди,
мечтая о минутке сна.


Время


Мы время измеряем искони
Простыми оборотами Земли.
Для тайны тайн – часы, минуты, дни.
Но сколько б ни было календарей,
не медленней оно и не быстрей
течет и, как Сатурн своих детей,
все пожирает, что родится в нем.
Всему назначен тесный окоем,
все в сторону плывет времеворота,
всех ждут странноприимные ворота,
и мчится все в ту черную дыру,
что смертью именуется в миру.
Спиралью, как известно, путь лежит.
О время, Бог всего, зачем, скажи,
исход движения одних – вдали
от Врат, их год – не год Земли:
круг основания спирали бесконечен,
и даже день их – путь длиною в вечность;
других – так близко, что и не успеть
цветку – расцвесть, а птице – песню спеть?
Зачем они с рождения на последнем
витке мерцают и их год – мгновенье?
…………………………………………
Ответа нет.


Маска

Мне нравится приветливая маска,
Она давно срослась с моим лицом.
Зазоров нет, и можно без опаски
Войти в толпу иль выйти на крыльцо.
А то и просто взять и затеряться
В сырой глуши. Почти свои черты
Подставить теплому дождю, смеяться
Над миром, над собой и удивляться,
Что солона вода. И солоно хлебавши
Пройти все паутинные посты,
Забыть из желто-белых бивней башню
(Да и слонов на всех не припасти).
Достигнув края сумрачного леса,
Благословить судьбу в конце пути,
А дальше – босиком по теплой пашне,
Где не достать ни лешему, ни бесу.


Пора

Мне кажется, что я с другой планеты:
моя душа могла бы обрести
пристанище совсем не здесь, а где-то,
где существа иные и предметы,
и кто-то без меня сейчас грустит.

Я родилась, когда бомбили Киев,
и первый миг земного бытия
изломан был бедой и злой стихией;
смешалось все, и может быть, другие
должны были прийти сюда – не я.

Мне кажется, я вовсе не отсюда.
Давно начертан круг, но он – не мой.
И, может, потому нет у меня приюта,
и может, потому тропа идет так круто.

Мне кажется, что мне пора домой…


Дом на снос

Нарядных башен ряд
венчает дом напротив,
штрихом рисует дождь
мечты карандаша,
а мысли невпопад –
о крохотном юроди-
вом доме: как с ним люди
поступить решат.
Играли с ним ветра,
рвались метели в окна, –
всё стойко перенес,
и нет на мир обиды:
он каждой кошке рад
и трогательно мокнет…
А то, что скоро снос, –
не подает и вида.


Может быть, хватит...

Может быть, хватит ломиться в открытые двери,
В небо несметные стрелы метать, если цель где-то здесь –
Рядом, под боком, – может, в душе, в этом миге – везде,
Незачем тропы искать среди джунглей и прерий.

Может быть, хватит удерживать ветер руками,
Если державы – и те распадаются ветхим тряпьем,
Делят, как дети, треснувший мир на «твое» и «мое»,
И ни суда, ни законности, ни нареканий?

Может быть, хватит миры распылять и Вселенные,
Глядя на то, как течет эта странная, страшная жизнь, –
Падают башни, рушатся кровли, горят этажи;
Травы по пояс, пески и моря – по колено?

Может быть, хва…


Листолёт

Красное облачко клёна
плавало возле берёзы.
Ветер вздыхал утомлённо.
Тишь. Ни дождя, ни угрозы
зимнего лютого плена.

Танцем причудливым начат
грустный обряд листопада.
Первая пара удачна:
жёлтый с багряным наряды –
рядом в полёте. Что значит

этот полёт мимолётный, –
оба, конечно, не знали:
радовались искромётно
на золотом карнавале
жизни… Когда ж незаметно

ветер усилился – искрой
желтый восторженный листик
в небо взметнулся так быстро,
словно звездой золотистой
стать поскорее замыслил.

Долго ли, коротко ль, – время
шло. Листолёт состоялся.
Неповторимых парений
этих парад повторялся
тысячи раз! Тем не менее,

видимо, каждому надо
что-то успеть – за мгновенье!
В нем и восторг, и отрада,
и череда постижений
(тернии, ужасы ада, –

можно продолжить…). Признаться,
здесь – не об этом: всего-то –
клён да береза, и – вкратце –
осень, и чувствует кто-то
неповторимость полёта…


Жизнь - движение по кругу...

Жизнь – кружение по кругу.
Жест – изломан, шлейф – измят.
Праведников ряд – поруган,
Дар – не дорог, свет – не свят.

Все движенья – под копирку:
Странный танец, шалый вальс.
Непорочное – в пробирке!
Чур меня, и их, и вас!

Сказки детства – лихо в лицах:
Дурачок-Иван распят,
В ресторанах жрут жар-птицу,
Шкуру волк дерет с козлят.

Конфетти улыбок, взоров,
Ложных па, ненужных встреч.
Грог из гордости с позором.
С мусором родная речь.

Руки – встречь, а счастье – мимо,
Серый серпантин сует.
Смысла в этой пантомиме
Мало – или вовсе нет.

Пики и провалы судеб –
Дуги чертовых колес.
Что-то будет? Что-то будет? –
В думах ни к кому вопрос.


… а в Киеве дядька (крапивные мысли)


Характер мой жесткий, колючий,
Все гонят взашей с огородов.
А куст бузины будто лучше.
Причем тут цвет ягод природный?

Во мне же толпа витаминов!
Клетчатки питательной масса!
Капусту на полку задвинув, -
Кто борщ наворачивал классный
Весною из листиков нежных –
Не дядька ли в Киеве – в хате
Бедняцкой, зато незалежной?
И желто-блакитное платье
На ладной фигуре хозяйки
Смотрелось парадно и вольно.

Флажки из оранжевой ткани
На мысль об облаве наводят.
Всё вроде как было веками:
Но что-то не то в огороде.
Такие же ровные грядки,
Вода, чернозем и раздолье.

Но холодом тянет от зябких
Границ поперечно-продольных.


Богатей Алексей и другие

***
Богатей Алексей из Братеева
Экономил – и жил незатейливо:
По утрам ел овсянку,
А пиджак наизнанку
Перешил Алексей из Братеева.

Щедрость

В дар давал олигарх из Парижа
Всем клиентам своим – для престижа –
По старинному замку…
На портрете с панамкой.
Так был щедр олигарх из Парижа!

***
Добрый лавочник из Вашингтона
Строил дочке дома из картона.
По привычке прилавок
Вместо стульев и лавок
Ставил лавочник из Вашингтона.

***
Думал искренне житель Анапы,
Что квартиры снимают, как шляпы:
В белом доме с оградой
Средь роскошного сада
Был в неведенье житель Анапы.

Тройная утрата

Из зерна фермер штата Огайо
Воздвигал монумент попугаю.
Налетели пернатые
И склевали всю статую.
Ни зерна, ни скульптуры в Огайо

***
Некто из подмосковной Барвихи
Угощал всех пирожными лихо:
– У меня диабет,
А у вас его нет.
Всем делился добряк из Барвихи.

***
Неуклюжий Денис из Нелидова
Все ронял, задевал, опрокидывал:
Так споткнулся однажды
О свой пухлый бумажник,
Что никто ему не позавидовал.


Семь лимериков для детей

О пользе воспоминаний

На Руси, – вспоминал попугай, –
Говорят на прощанье: «Давай!».
И теперь он в Испании
Часто требует дани, и…
Не сидит без зерна попугай.


***
Одна девочка, жившая в Питере,
Почитать обещала родителей
И у книжных прилавков
Все настойчивей справки
Наводила девчушка из Питера.

***
Раз один оловянный солдатик
Снял часы, чтоб пойти и продать их.
И попался впросак –
Не стоял на часах
С той поры оловянный солдатик.

О вреде лени

Стал работать спустя рукава
Боря, школу окончив едва.
Вся в слезах домработница:
Ведь от стирки, как водится,
Превратились в труху рукава.

***
Школьник Коля, живущий в Конькове,
Рассуждал всех умней и толковей:
– Коль на крыше конек,
То пойду на каток,
Взяв с собою часть дома в Конькове.

***
– Хочешь каши березовой, мальчик?
Предлагавший был зол и запальчив.
Но в ответ тот поведал:
Я недавно обедал.
И «спасибо» успел сказать мальчик.

***
Смуглый юноша из Гватемалы
Вил веревки из папы и мамы.
Рыболовные сети
Плел – нет крепче на свете –
Умный юноша из Гватемалы.


Светоний

Слышу, слышу – стонет Светоний,
Истин ищет в темени ниш.
Что – история? Только дальтоник,
Если тени не оживишь.
Спят, закованы в цепь столетий,
Двенадцать цезарей – гладь да тишь.
Сух, Светоний, синтаксис твой.
Серая краска с голов до пят.
Боли – короб, хоть волком вой.
Никто не в ответе, всяк виноват.
Хлещет время. Войны. Поживы.
Нищих племя. Цезари живы.
С берега века (тоже – потонет)
Жму руку твою, Светоний!


Неутолима боль

Неутолима боль, и несводимы счеты
С нещедрою судьбой, но в основном – с собой.
Я, кажется, хотела здесь простить кого-то,
И вот сама стою с повинной головой.

Цветы – пособие для злого слова «чётно»,
И огоньки свечей защищены рукой.
Неутолима боль и несводимы счеты
С нещедрою судьбой, но в основном – с собой.

Ни срока давности у памяти, ни квоты –
Ей все равно, что здесь, что с теми, за рекой.
Не существуют для неё ни двери, ни ворота,
И их не затворить, чтоб обрести покой.
Неутолима боль, и несводимы счеты.


Dejа vu

Мне кажется, я здесь уже бывала:
Растерянно стояла у завала,
И баба завывала тонко-тонко –
Ждала напрасно своего ребенка –
Страна жрала детей и воевала.

И это было: в церковь знать ходила,
И ряса золотая ей кадила.
Правители стояли со свечами
И, строгую границу отмечая,
Отбрасывали тень паникадила.

Столетья-близнецы друг с другом схожи.
То святы помыслы, а то негожи,
То образы-подобия дерутся,
То уповают – всё, мол, в Божьей руце.
Порадуешь ли чем-то новым, Боже?

Решишься ли открыть миры иные?
Иль жизнь – больные сны, что видишь ныне?
Клубок неотвратимости размотан,
И Припять-нить теперь – Твоим заботам.
Испей настой той трын-травы-полыни…


Облава, или Лесозаготовки

Когда заката медленное пламя
Неспешно зажигает край Земли
И ястреб с алыми крылами
Плывет вдали;
Когда летит на запад цапля плавно,
Цепляясь за остатки светлых брызг,
Выходят люди хмурые из изб,
И злая начинается облава.

Сосредоточенно упрямы лица,
Заплывших глазок вороватый взгляд.
И видит только Бог да, может, птица,
Ч т о здесь творят.
Покорны жертвы. Корни крепко держат,
И на спасенье нет надежды.
Они не плачут, не кричат, не стонут.
Вывозят тонны тел дорогой торной,
И в отблесках негаснущих лучей
Кровавы рукавицы палачей.

В часы заката, при любой погоде,
Беря с собой визгливый механизм,
Лихие хищники выходят
Из русских изб.


Офисное

Пространству больно от этих острых углов
Жестких коробок, живущих в душном пенале.
Их лица-экраны всегда мне напоминали
О странном трале, дающем щедрый улов
Обрывочных сведений, слов, безграмотных фраз;
Кто-то усердно беседует – это чаты.
Светские сплетни-бредни – чтоб не скучал ты.
И сраму не имут «окна», плывущие напоказ.
Тяжелая дверь напряженно смотрит в окно,
Втягивающее тополиный пух и немного воздуха.
Люди, уткнувшись в квадраты, сидят без роздыха,
А стены истерзаны скукой и спят давно.
Хозяйский трафик сочится сквозь решето
Дат, словарных статей, фамилий и брендов.
Признаком «высочайшей» харизмы – напитки (не бренди:
Трезвое время днем задает тон).
Дважды внимательна каждая пара глаз:
Картинки, таблицы, метры, амперы, неперы…
Молча ворона взирает на этот хеппенинг,
Воздавая хвалу Создателю за волю и два крыла.


А моя долгая осень...

…А моя долгая осень – щедрости
несказанной: дары к ногам сыплет
шальные и зыбкие, следя неусыпно,
чтоб не забывала о полной тщетности
пылких попыток внять Замыслу
(если он есть, только скрыт Занавесом);
том прошлого перелистать заново;
прикипеть сердцем к чему бы то ни было
(вмиг отнимет – будто и не было).
Но я свою позднюю осень люблю:
так странник усталый, припав к ручью,
никак не может утолить жажды.
Так, затеплив свечу однажды,
невольно следят, сколько осталось.
Так благословляют усталость.


На трамвайной остановке

Усталый, обиженно-грустно гремящий трамвай
Открывает двери в чрево своё, в котором
Плотная масса из сумок и тел – с укором
Застыла у входа, ни с места – взывай, не взывай.

Белый с красным окрас – молоко с кровью.
За лобовым стеклом овал из алой помады.
Нежная длань на штурвале грузной громады
И грустные думы об утлом о московском крове.

Капсула за спиной вечером вечно битком.
Неотвязные долгие грёзы – о дальнем доме
И замеченный в зеркале иней: дань доле –
Утюжить усердно серым колёсным катком
Рельсы и сердце.


Одышливый день...

Одышливый день свернулся клубком,
Пытаясь согреться под плотным туманом.
Бесплотное время берет чистоганом
За миг в этом мире – пусть даже в таком.

Пусть даже в таком, пусть даже – за миг,
За каждый – омытый вином или болью,
За каждый – из тех, что под звездною кровлей
Мне выдан давно, а теперь вот – томит.

Пугает, томит, втирается в день,
Лукавого напоминая зверька мне.
Но после… к сокровищам будет приравнен,
Каких нет и не было больше нигде.


Придет мой закат...

Придет мой закат, неожиданный, розовоокий,
И я уступлю свое место кому-то другому,
А после оттуда, где все будет мне незнакомо,
Для вас прозвучат мои горькие-горькие строки:

– О, здесь хорошо, но не пахнет землей и полынью,
И мысли безгрешны, иные сюда не пускают,
Желанья невнятны, а радость тотчас иссякает,
И разницы нет никакой между «присно» и «ныне».

– О, здесь хорошо, но забылось, что значит – восторги,
Ничто не болит, и события не огорчают.
Их просто здесь нет, не бывает, пусть даже случайных,
И праздно шатается победоносный Георгий.

– О, здесь хорошо, но тревожит потеря простая:
Нет дома из бревен, где печка, а рядом поленья,
И кошка, урча, не запрыгнет к тебе на колени,
И где-то родные могилы травой зарастают.

– О, здесь хорошо, просто рай… просто некуда деться
От правильных линий – орнамент от края до края…
И образы прошлого, как фотографии, перебирая,
Почувствую боль – там, где раньше болело бы сердце.


Воспоминания...

Воспоминания… к чему они теперь?
Иная жизнь и за окном, и дома.
К чему роптать, томиться по-пустому?
Ведь дважды не открыть входную дверь
В одну и ту же жизнь, судьбу иль душу,
Как в реку не войти одну и ту же.

Твержу себе: уж лучше все забыть,
Чем, снова натыкаясь на утрату
Упрямой тенью-памятью, украдкой
Сознанье разворачивать и плыть
Навстречу всем, в отрадное былое,
Что стало прахом, пеплом и золою.

И как потом некстати, невпопад,
Не в такт, не в ногу и сбиваясь с мысли
Вновь погружаюсь в злой, небескорыстный
И суетный сегодняшний уклад!
Так путник, что привык к полям, тропинкам,
Дивится суете и шуму рынка.

Закружится – опасно доверять! –
Суденышко во встречных двух потоках:
Ни вымолить тебя сюда, ни толком
К другому берегу пока мне не пристать.
Так и кружусь в житейской карусели,
Все чаще проверяя: рядом – все ли...


Жизнь моя, белая птица...

Жизнь моя, белая птица,
Два опаленных крыла,
С криком тревожным кружится –
Что-то теперь принесла?

Ангел, печальный хранитель,
Видно, устал и уснул.
Из ариадниной нити
Вяжет носки Вельзевул.

Лебедем белым по небу –
Ниже, все ниже круги.
Сердцем прильнуть мне к Земле бы
И прошептать: «Помоги!

Мертвою брызни водою,
Где по живому распил.
Ну, а потом и живою
Щедро меня окропи».

Жизнь моя, белая птица…


Вот только не надо...

Вот только не надо, не надо надеяться на постоянство,
В танцующих линиях нервно искать ариаднину нить
И в зыбком узоре напрасно стараться на миг сохранить
Прекрасные, вечно изменчивые очертанья пространства:
Здесь всё норовит ускользнуть, раствориться, куда-то уплыть.

Вот только не надо, не надо от этого калейдоскопа
Ни правды, ни закономерности, ни устремления ждать.
В движенье кругами – то ада, то рая – не мщенье и не благодать,
А в смутной тревожности тонущий стон одиночества скопом.
И с этим, конечно, не справится вся королевская рать.

Вот только не надо, не надо в слепом ожидании счастья
Судьбе растолковывать, что надлежит совершить, а что нет.
Так много осей для вращенья: Вселенной, Галактик, планет,
Что где-то Ось Мира моя затерялась, как жалкая частность.

Но только она мне дала ощутить бесконечность и свет.


Фантом


…И вновь беда прокралась тихо в дом.
По-свойски примостилась в мягком кресле
И ждет, когда по швам жилище треснет,
Хотя оно уже давно фантом.

Покинуть бы кромешный этот кров
И жить под сводом голубой эмали,
Миры над ним иной свободой манят,
Полет светил не добр и не суров.

Звезда ли, шалый мотылек-болид,
Созвездие… но даже в Эридане
Заноет о земном воспоминанье.
Так пустота, где плоти нет, болит.


А я теперь с безумием на ты...

А я теперь с безумием на ты.
Не дружим – так, приятельствуем, что ли.
(Так тянутся собаки и коты
Друг к другу, иль удав и кролик.)
Людей оно не любит. То поет
Хрипато, в пьяном корчится припадке,
То требует внимания – и вот…
И вот тогда мы с ним играем в прятки.
Какие странные теперь считалки!
Как ни крути, а все водить ему,
Мне – прятаться. Играю из-под палки,
Иначе не отстанет. А к кому,
Куда бежать, чтобы искать защит?
От этой страшной пропасти, обрыва,
От этих десяти бетонных плит –
Бежать, бежать, бежать без перерыва!
И я бегу. Бегу из дома, что
Не крепостью был мне – лишь оболочкой.
И чувствую – на фоне желтых штор
Оно мне машет из окна платочком…


Катя Непомнящая. А что до осени...


А что до осени, то вряд ли
Найдется внятный повод длиться:
Минуты выстроив порядно,
Не сможем ими насладиться.

Банальна тема, нету спора.
Мишень играет с нами в прятки:
В нее палят все без разбора,
Но ни один пока – в десятку.

Соседи грезят о заслонах,
А между строк – зима сочится.
Шипы притворных роз – условность,
Когда уют, тепло, водица.

Издревле бездна вкуса в стиле.
Букет сестер-мелодий. Кстати,
Могу «прочесть» ладошку – или
Прочту попозже, на закате.

Поможет выстроить Создатель
Из черепков чудное нечто.
В карете Дева в белом платье,
Нас подхватив, исчезнет в вечность.

Лишенные добра и веры,
Дни-миги глубь Земли тревожат.
И тщетно жаждут тучи ветра,
Чтоб с ним умчаться вдаль. Я тоже…

***
As far as autumn is concerned,
Existence has no reasons left.
We brood on shiftless minutes earned
Without a single chance to spend.

I know, it seems a little trite.
A sideway topic well-explored.
We’ve covered all of this, albeit
We didn’t manage hit a blot.

The neighbors dream of their walls.
Through leaking poems winter comes.
Alas, with ice. A wild, wild rose
Stays home, domesticates, at last.

The style has had a certain charm
Resulted in the tunes alike.
Give me your hand. I’ll read your palm,
I’ll eat your plum and ride your bike.

The builder from above will help
Construct ideas out of shards.
Here comes the long-awaited cab
To pick us up and vanish fast.

Days mingle, shake beneath the earth
Without trust. The skies look drained.
Again, the clouds are heading north
To visit never (ever!) land.



Шесть лимериков детям


***
Было облако нежным и перистым,
А потом кучевым стало, эллипсом.
Его фокусы снизу
Ясно видела Лиза,
Помня облако нежным и перистым.

О пользе воспоминаний

На Руси, – вспоминал попугай, –
Говорят на прощанье: «Давай!».
И теперь он в Испании
Часто требует дани, и…
Не сидит без зерна попугай.

Небесная бабушка

Ящеренок просил маму-ящерицу:
– Покажи в небе знатную пращурецу.
Кто ее туда вывесил?
Или все это – вымысел?
Я волнуюсь за бабушку-ящерицу!


***
Раз ворона в селе на Оке
Извалялась случайно в муке.
Не раскаялась стая,
Когда пленка густая
Смылась с перьев подруги в реке…

***
Обитатели дальних лесов
запирали дома на засов.
Сторожей – большой выбор:
От сорок – и до выдр.
Звери лапы подняли за сов.

Моя хата с краю

Злилась хата, что с краю стояла:
Тянет всяк на себя одеяло –
«Ничего, мол, не знаю,
Ты моя, раз ты с краю…»
Не пойму, чем я их обаяла!


На тропке камешек лежал...

На тропке камешек лежал –
Что знал простак о виражах?

Тропа бежала, как ручей,
А он лежал – один, ничей.

Ей – все б крутиться нитью тонкой.
Он выбрал – край; и жил в сторонке.

Весь день у бедной суета.
У камня внешне жизнь проста.

Она уснула в семь, не поздно.
А он всю ночь смотрел на звезды.


Когда над крышею избы...

Когда над крышею избы
Пунктирный клин летит по сини
За Клязьму, где луга некошены,
И слышен внятный клик осенний,
А в алой кромке дня дубы
О прошлом помнят по-хорошему, –

Я думаю о тех, кто звал
Меня вот так же, за собою,
В свою судьбу, свой мир особенный,
Где все б наполнилось любовью
И каждый счастье мне б ковал –
Свое – от неба обособленно.

По тени дерева иду –
Она уходит в бесконечность,
За горизонт, в спираль трехкрылую –
Сначала тьма, за нею млечность…
Сама я выбрала звезду –
Далекую и не постылую.

Но что до этого дубам?
Они закатов не считают –
Уверены, что все успеется.
Когда последний луч истает, –
Цефей, мой дом – почти изба, –
Над их вершинами виднеется.

Когда-нибудь в ней отдохну
Над ломаной Кассиопеи,
Возьму лишь век на любование
Землей (что может быть глупее?),
А там, пожалуй, и начну
Своей звезде искать название.


Август 2010

Дом тонет в молоке.
За чем же дело стало?
Открой окно и пей –
Нет ни замков, ни ставен.
Не бойся утонуть –
Исток за Суздалем,
А это вдалеке.
Потоки белые
По Клязьме, по Оке,
И пьешь, захлебываясь,
Думаешь – т в о й выбор,
Но в небе медный диск
Сквозь толщу молока
Следит, чтоб ты не выбыл,
Хоть выбился из сил.
И длишь глотки, пока
Хоть крохотный резон.
Ты думаешь, что крах,
А на поверку – дышишь.
Украден горизонт,
И нет границ у зла.
Но меньшее из зол –
В избе, под серой крышей.
А выйдешь – на губах
Соленая зола.

Владимирская обл.,
д. Ениха


Несовпадение

Я родилась с предчувствием любви
К цветку, что вырос прямо на дороге,
К дороге, что ведет на край земли,
К причудливо петляющей тропинке,
К реке, несущейся через пороги,
И к тихой заводи, где желтые кувшинки
Растут на треугольных елях
И можно долго плавать в облаках,
Не думая о мельницах-неделях
И зернами рассыпанных делах…
Я знала, что любить обречена
Ту даль, что называют краем света,
И быть недостижимостью больна –
Не линии, но дали совершенства
Души, – как горизонта, где-то
В обманной близости сулящей мне блаженство…
Ещё я знала, что нелепым Проведеньем
Я буду брошена с тобою в разные миры
И вечным мучиться несовпаденьем.


Прогулка

Так хочется пройтись по небосводу!
Устроить бы целебную прогулку –
Послушать тишину в пространстве гулком,
Чтоб все забыть: разборки слуг народа,
Земные горести, и суету, и муку.
Уйду – здесь скажут: странное решенье,
Но Рак торжественным клешнепожатьем
Понять мне даст, что с ним давно мы браться;
От Веги будет веять утешеньем,
А Малый Пес лизнет мне нежно руку.
Я выстелю, чтобы шуршал, как дома,
Весь Млечный Путь осеннею листвою,
И, мыслью и печальной, и простою,
Словно слепец, поводырем, ведома, –
Замру: изба, на окнах вязь резная
И крыши угол трогательно-острый.
Спешить не буду: ТАМ – везде успею.
Спущусь в Цефей с холмов Кассиопеи,
Побуду в нем. А час придет – я просто
Вернусь на Землю. Может быть… Не знаю…


Пять лимериков о детях

Куда Макар телят не гонял

Был Макар пастухом. Жил за Волгой.
Но телят не гонял он без толку.
Все спешили увидеть,
Где же этот провидец
Избежал встречи с волком за Волгой.

От себя не убежишь

Вася Жаров из детского сада
Убежал весь в слезах от досады.
Мчал быстрее улитки!
Но у самой калитки
Поджидала досада из сада.

***
Влас все тропки избегал в Крыму.
«Больно прыткий!» – сказали ему.
– Нет, мне вовсе не больно, –
Отвечал всем довольный
Покоритель всех тропок в Крыму.

О важности буквы «ё»

Из села, что на мысе Дежнёва
шел Иван, возмущен и зарёван:
Все кругом говорят мне,
что знаком был навряд ли
дед мой Дежнев с каким-то Дежнёвым.

***
Как-то Ванька-дурак из Кургана
Свалял валенки в форме стакана:
Все валяют меня!
Вот обую коня
И умчусь на нем вдаль из Кургана!


Лимерики детишкам

***
Было облако нежным и перистым,
А потом кучевым стало эллипсом.
Его фокусы снизу
Ясно видела Лиза,
Помня облако нежным и перистым.

О пользе воспоминаний

На Руси, – вспоминал попугай, –
Говорят на прощанье: «Давай!».
И теперь он в Испании
Часто требует дани, и…
Не сидит без зерна попугай.

О том, как важно слушаться маму

Перестала капризная лужица
лужу-маму на улице слушаться.
Но пока кипятилась,
вся – до дна – испарилась,
ветерок сдунул глупую лужицу.

***
Размечталась однажды Луна:
Полетаю в пространстве одна.
Всполошились планеты:
Ее песенка спета —
лишь в дуэте бессмертна Луна.

***
Светлячок, обитавший близ Рицы,
Повстречал на тропинке жар-птицу.
И раскрыл ей объятья:
Мы родня, сестры-братья!
Тут склевала братишку сестрица.

***
Стрекоза за лесочком в Вестфалии
От осы услыхала о талии.
– Как натура прямая,
Новость не принимаю! –
Заявила стрекозка Вестфалии.



Я время пью, как терпкое вино...

Я время пью, как терпкое вино -
Прозрачное, хотя на дне – осадок.
Из чаши щедрой все быстрей оно
Течет: то с горечью глоток, то сладок.

Поток событий не остановить:
Паденье, взлет, потеря, обретенье...
И тянется связующая нить
Из тьмы небытия во тьму забвенья.

Кружит, кружит сует веретено,
Узлы забот затягивая туго,
И в ткань порой такое вплетено,
Что сердце замирает от испуга.

Я трепетную боль – терплю: давно
Не исцеляет терпкое вино.


Шагрень

1.
На щедро мне отмеренной шагрени
Орнамент из бесчисленных фигур.
Расшифровать не смог бы и авгур
Настойчивые смыслы повторений.

Уже ясней в моменты озарений,
Что не нужна напрасная бравада,
Когда диктует жизнь страницы Ада –
Пусть одному – не сотне поколений.

Меня страшат подобные признанья –
Как длить мелодию существованья,
Коль радости объявлен карантин?

Но мир без ветра ничего не стоит:
В нем все непросто – будь ты трижды стоик.
Я вижу множество живых картин.

2.
Я вижу множество живых картин.
Пусть примеряют шапки-невидимки
Детали, чтоб исчезнуть под сурдинку
И спрятаться под дымный палантин, –

Бесценные сокровища – при мне:
Благословенны лилии, но трижды –
Полынной памяти кипрей и пижмы –
Монеток золотых – на век – вполне.

Закатный отблеск облака карминный,
Невидимый объемный нимб жасмина –
Им довелось не раз меня спасти.

Отрадно вспомнить всполохи сирени…
Сокровищ – тьма. По-деревенски, в сени
Их – словно в соты мед – хочу внести.

3.
Их – словно в соты мед – хочу внести
В свой утлый угол. Но пока округа
Не радует – несчастный край поруган.
Такое, может, только Бог простит.

Где прежде леший по лесам кружил –
Теперь проплешины пустых порубок –
Да не Кончак Русь попирает грубо,
А свой мужик, кондовый старожил.

О, сколько их – рукой сыновней – ран!
Стократ больней, чем новый Тамерлан.
И ни суда, ни кары, ни гонений.

Разруха, пустоши, разбой, разор –
Кровавой нитью вплетены в узор
В панно из сотканных стихотворений.

4.
В панно из сотканных стихотворений
Неведомо откуда вдруг взялось
Воспоминанье: лес, с лосенком лось
И – двое, своему не веря зренью, –

Стоим, не шелохнемся в изумленье:
Спугнут - движенье век, бровей изгиб,
Случайный хруст сучка из-под ноги,
Синкопы гулких двух сердцебиений.

Картина «Умиротворенье»! – Но
Для счастья нам мгновение дано –
Пока случайно ветку не задели.

Даст радость сладкую судьба – и что ж?
Да сразу странный привкус – и поймешь:
С горчинкой мед. С горчинкой дни, недели.

5.
С горчинкой мед. С горчинкой дни, недели.
Смятенье в сердце, тень и сумрак, стынь.
Но как любой траве сестра – полынь,
Печаль – сестра всему: судьбе ль, беде ли,

А паче – радости и счастью без предела,
Иначе, не сжимаясь, не стыдясь
Своей беспечности, веселья, – отродясь
Шагрень вилась бы лентой длиннотелой.

Что ж мой лоскут? – Луна не сменит фазы –
На годы укорачивался сразу.
Отказывалась дальше плыть ладья.

Вот-вот затонет – ни руля, ни весел.
Уже считаешь, сколько будет весен.
Но вновь восходит радость бытия.

6.
Но вновь восходит радость бытия.
Уткнувшись носом в небо, больше часа
Могу глядеть в угодья Волопаса
И думать, что есть мир и что в нем я.

Соразмеряя вечное с земным,
По крайней мере, легче здесь не спятить.
А что до горестей, – то где нет пятен…
Когда умру, все станет прах и дым.

Но сердце этих доводов не слышит:
Цефея скособоченная крыша –
Пока ему не кровля для житья.

И я предпочитаю черепицу,
И я хочу здесь долго-долго длиться,
Хоть каждый миг мой – мальчик для битья.

7.
Хоть каждый миг мой – мальчик для битья,
Он – крохотная часть моей шагрени.
Могу ль его столкнуть без сожалений
В ту черную дыру небытия,

В ту бездну, о которой по ночам
Уже не получается не помнить?
Могу ли с небрежением исполнить
Свой светлый круг, пока горит свеча?

Пока огонь без копоти и ярок
И ярый воск не плавится в подарок
Ни для напрасной славы, ни для денег.

Не странно ли: охранный круг все шире, –
Задуть свечу – пустяк: на «три-четыре» –
Ленивый не толкнет иль не заденет.

8.
Ленивый не толкнет иль не заденет.
И сразу видно – даже на глазок –
Вновь съежился шагреневый кусок
И обернулся вновь полет паденьем.

По-прежнему спасает средостенье
Истерзанной теперь родной земли.
Живого места нет – везде болит.
Так хочется дожить до возрожденья!

Давно ли взгляд пленяли краски луга
И таяла земля под лаской плуга…
Сейчас в лесах бесчинствует Камаз.

Свобода или от забот оскома?
Шагрень над нами иль небес осколок?
Плотней орнамент – мельче во сто раз.

9.
Плотней орнамент – мельче во сто раз.
Вот новой жизни альфа и омега:
Смертей теперь в России больше снега,
Все без толку – молитва и намаз.

Мечети, церкви, синагоги – в ряд,
Идет поток прямых посланий Богу,
А Русь все вымирает понемногу,
Дома взрываются, леса горят.

Уже аукаются старожилы
И рыщут воры в поисках поживы,
Эфир слипается от сладких фраз.

Вновь инородец – жертва злобной своры?
Так ссора – это горюшко не горе.
И «мелочей» не различает глаз.

10.
И «мелочей» не различает глаз.
Уймется ль вакханалья заказная
Иль расползется без конца и края
И выставится нагло напоказ?

Теперь я знаю, где растет былье –
На брошенных полях за Красной Гривой.
Сюда уверенно, неторопливо
Когда-нибудь слетится воронье.

Не будет леса – степь да степь кругом –
Объявит стая лес своим врагом,
Запутает, закружит, заморочит.

Хозяйка-явь заказывает сны –
В них степь – от Енисея до Десны.
Шагреневый отрезок все короче.

11.
Шагреневый отрезок все короче.
О Русь, он на двоих у нас – один.
Так думает любой простолюдин
(Не буду огорчать – смолчу о прочих).

Гостей всегда встречали по одежке.
Оранжевых жилетов – пол-России.
Мы столько лет о дружбе голосили,
Всё – в «дочки-матери» игра, всё – понарошке.

А принцип тот же – разделяй и властвуй,
И жизнь пойдет по кругу: классы, касты,
И нежно ножик к горлу – выбирай.

Но будет вновь Русь на добре держаться –
И так до новой смены декораций.
Я обнимаю мир – хоть он не рай.

12.
Я обнимаю мир – хоть он не рай.
В нем беды чувствуют себя как дома.
А в нынешнем прообразе Содома
Людская речь теперь – вороний грай.

Привыкнуть трудно: у моей страны
К тому, как мы живем, нет интереса…
(Уж не читают ли ей, часом, прессу –
На ушко – ложь, пороки, чьи-то сны.)

За взгляд невидящий, сухую ласку
Охапку мать-и-мачехи с опаской
Приподнести б родной – и со двора.

Но цепь не разорвать, да и не надо.
О Русь, моя любовь, моя надсада!
Никто не говорит нам – выбирай.

13.
Никто не говорит нам – выбирай.
Так мать не выбирая принимают,
Судьбу – шагрень с орнаментом по краю,
В котором все по Данту – ад и рай.

Так яблоневый принят мною сад
И замершие рядом чьи-то тени,
Калейдоскоп созвездий и растений,
Замерзшей ночи тишь и голоса.

«Пекись о важном», – говорил Солон,
Но суета всегда берет в полон.
Вся наша жизнь – мгновения короче.

А этот – необъятный раньше – мир!
Нет, не догадывались мы детьми:
Один на всех – он хрупок и непрочен.

14.
Один на всех – он хрупок и непрочен.
Я бережно хочу его нести,
Как влагу драгоценную в горсти –
В оазисе, что жаром оторочен.

Метет в пустыне желтая поземка,
А у меня в руке – мерцанье звезд,
И меловые росчерки берез,
И птиц прощальный крик – щемящий, громкий.

Хотелось бы, подобно им, самой,
Когда закат зажжется огневой,
Осуществить прощальное паренье –

И пролетев, хоть мельком заглянуть
В – один из миллиардов! – Млечный Путь
На щедро мне отмеренной шагрени.

15.
На щедро мне отмеренной шагрени
Я вижу множество живых картин.
Их – словно в соты мед – хочу внести
В панно из сотканных стихотворений.

С горчинкой мед. С горчинкой дни, недели.
Но вновь восходит радость бытия,
Хоть каждый миг мой – мальчик для битья:
Ленивый не толкнет иль не заденет.

Плотней орнамент – мельче во сто раз,
И «мелочей» не различает глаз –
Шагреневый отрезок все короче.

Я обнимаю мир – хоть он не рай.
Никто не говорит нам – выбирай.
Один на всех – он хрупок и непрочен.


Плач хориямба

Грустно, что всеми я забыт.
Редкий размер теперь не нужен.
Мальчик – и тот скакать по лужам
В такт с чистым ямбом норовит.

Помню, Карсавина-красотка
Вызвать могла дождем прыжков
Нежность ивАновских стихов –
Почерк тот хориямбом соткан.

В жизни всегда так – повезет
Выразить Дух, хотя бы малость, –
Значит, сбылась и состоялась
Чайка-душа. И был полет.

Только ль на это был рассчитан
Нервный, трепещущий мой ритм?


Несколько лимериков

Альтруист

Много лет в благодатном Батуми
Проживал альтруист по натуре.
Бескорыстно готовый
Отдавать всем швартовы,
Истов был альтруист из Батуми.

***
Объявление в прачечной Керчи:
«Примем помыслы в стирку». И – мельче –
«Год гарантии». Запись
Конкурентам на зависть
С той поры в славной прачечной Керчи.

***
Одинокий старик из Тюмени
Дня не жил без чужих пельменей:
Покрупней выбирал
Но рецептов не брал
Хитроватый старик из Тюмени.

Синий воздушный замок

Полный замыслов, сумрачный имярек
Строил замок из кубиков сумерек:
Рассекал синий вечер,
Никого не калеча.
Так готовил кирпичики имярек.

***
Путешествуя, житель Ямала
За собой настилал одеяла.
– Если след мой простыл,
Свет мне сразу постыл.
Так сберег себя житель Ямала.

***
Ровно в семь скромный житель из Ровно
Выходил на прогулку с коровой.
Чтобы не потеряться,
Колокольцы – штук двадцать –
Нацеплял на себя житель Ровно.


Излом

1
Не заросло прошедшее травой.
Оно везде. Оно и в этот миг
Плетет изысканную сеть интриг,
Чтоб спутать карты вдруг – и с головой

Грядущим выдать нас перипетиям.
А то внезапно налетит, как тать,
И требует оплачивать счета,
И нагло вымогает чаевые.

Оскалившись, изобразит улыбку,
Чтоб носом ткнуть в досадную ошибку:
Расхлебывай, мол, кашу – поделом!

А выдумок, сюрпризов! – полный короб!
О, как знаком мне этот подлый норов:
Прошло – и затаилось за углом.

2
Прошло – и затаилось за углом
Вчерашнее невидимое лихо.
Присмотрится, принюхается тихо –
И ломится в сегодня напролом.

Да так хитрт! – ведь не топор, не лом,
А, cкажем, вежливый листок-повестка
(Заведомо, конечно, все известно,
Но надо же с печатью и числом).

Мирской потерей огорчаться мне ли?
Подумаешь – десяток плит панельных.
Ни взять, ни унести – себе во зло.

И вновь слышны лукавые посулы,
И вновь от отвращенья сводит скулы,
И снова в линии крутой излом.

3
И снова в линии крутой излом,
И сколько их припасено в грядущем –
Никто не знает, ни один живущий,
Каким бы ни был занят ремеслом.

Все к лучшему в сем лучшем из миров.
Излучина, залив и даже устье –
Приемлю все с одним желаньем: пусть я
Сама в чужой не стану рваться кров,

Как рвутся в мой, старательно теряя
Лицо, и честь, и стыд. А впрочем, зря я –
Постыло. Лишь бы быть с самой собой

В ладу. Словчишь – и в миг тебе расплата,
И сразу горизонт – до трех обхватов,
И плоскость скомкана, и в сердце сбой.

4
И плоскость скомкана, и в сердце сбой,
И все из рук, и томно на изломе,
Но чтоб отринуть хлынувшее зло, – мне
Всего-то нужно – быть самой собой.

Не драться за житейский прах – отдать.
Душой неутоленной не пытаться
Искать, где нищета, а где богатство,
И не решать, где крах, где – благодать.

Иной излом – судьбы прикосновенье.
Он линии второе измеренье
Дарует, плоскости – объем, душе –

Второе зренье. Мир – как на ладони,
И видишь: вдоволь зла в земной юдоли.
Стучит в висках тревожное туше.

5
Стучит в висках тревожное туше.
Излом. Тут плоскость – просто на дыбы:
Стена, чтоб – лбом. И «Белые столбы».
Казенный дом. Безумное клише.

Вот так вчерашний день за дверь, взашей:
Альбомы, письма – отовсюду вон.
А он силками, сетью – да в полон,
И смотрит на тебя из двух щелей.

Из двух глазниц. Вернее, тех же глаз,
Что много лет назад. Тут Бог не спас,
А антипод забился в пароксизме.

Пока смогла не спятить, устоять.
В изломах, кажется, сама Земля,
И с каждым годом плоскость все капризней.

6
И с каждым годом плоскость все капризней.
Полно траншей, каких-то буераков,
И кажется – оскалившись оврагом,
Она злорадно ждет печальной тризны.

Темно в овраге, затхло, зябко, тошно,
Какие-то шипы, а склоны круты.
Здесь будто вовсе не бывает утра,
И будущее сразу тонет в прошлом.

Кто, побывав здесь, выжил, тот постиг,
Что радугой расцвечен каждый миг,
Как белый свет, прошедший через призму.

Перестают быть страшными уже
В последний путь напутствующий жест
И предназначенный уход из жизни.

7
И предназначенный уход из жизни
(В конце концов, нам всем такая малость
Пространства, времени, любви досталась!) –
Последней сладкой каплей сока брызнет,

И я уйду. Не с плоскости – с вершины,
Где облака, доверчиво щекой
Прижавшись к склону, чувствуют покой,
А у подножья – ландыш и крушина.

Там дышится легко-легко, и воздух
Прозрачен, прян и приближает звезды:
Отрежешь – и кристаллик на ноже.

И сколько было вещих совпадений,
И неудач, и злых переплетений, –
Не кажется столь значимым уже.

8
Не кажется столь значимым уже
Привычный трафарет чужого мненья.
К душе своей доверие важней мне,
Чем одобренья милостивый жест.

Да и потом – на всех не угодишь.
Здесь всякий ставит свой диагноз миру.
Приблизиться – хотя б наполовину! –
К вершинам духа – это ль не престиж?

Через раскаяние, стыд, погибель,
В низине, на равнине, на изгибе,
В тенетах пут, узлов, головоломок,

Морозной ночью, знойным днем, в тумане –
Хоть на шажочек вверх! – пока не станет
Не внятен взору злой узор изломов.




9
Не внятен взору злой узор изломов,
Когда душа, вдруг перестав метаться,
Устав от шума, смены декораций,
Опору, наконец, нашла – основу

Добра, спокойствия и упований,
И света, разгоняющего тьму
(Какой ценой – об этом никому.
Быть может, исповедь, на случай крайний).

И стал не праздным (правда, и не без
Опаски) слабый прежде интерес
К немым законам инобытия.

Конечно, лучше позже – эдак, лет
Через… Эх, жаль, кофейной гущи нет –
Их клинопись прочту, Бог даст, и я.

10
В.Д.
Их клинопись прочту, Бог даст, и я –
Всех этих странных знаков, снов, намеков.
Увы, тогда уже пред грозным Оком
Иною, верно, формой бытия

Предстану, трепеща и озираясь
По сторонам, – смятенною душой.
О, знаю, сразу стало б хорошо,
Будь рядом ты. Пойми, я так стараюсь

Уйти от края – крут излома склон.
И манит, манит! Но со всех сторон –
То ясеня торжественная крона,

То журавлиный клин, то звуков вязь,
И только-только зрячей становясь,
Не торопиться ж из земного лона.

11
Не торопиться ж из земного лона,
Еще испить горчащего напитка,
Настоенного чаще на попытках
Достичь, а не понять. И я не склонна,

Все выше запрокидывая чашу
(А с ней, конечно, взор и подбородок),
В излом швырять тот срок, что дан природой,
Хотя с другого берега мне машут

Две дорогие тени. Но пока
В тумане берег и сама река,
И тайна не разгадана пароля,

Чтоб доступ открывать к чужой душе,
Словно Сезам к сокровищам пещер –
К чему спешить, хоть нелегка здесь доля.

12
К чему спешить, хоть нелегка здесь доля.
И мне ли, мне ли ведать неземное.
Я не страшусь, но все же сердце ноет,
Теряется, трепещет поневоле

От тягостной и нестерпимой мысли,
Что есть весы: добро и зло на чашах
Мерилом помыслов, поступков наших
На их бессмысленейшем коромысле.

Союз сиамских этих близнецов
Столь лют и тесен, что в конце концов
Никак их не разъединить, и я

Боюсь не различить их схожих лиц…
Хотя в строках оставшихся страниц
Мне мил нелепый лепет бытия.


13
Мне мил нелепый лепет бытия.
Мелодию пленительной печали
Я слышу в нем. И как бы ни кричали
О бодрой радости событий, я

Не обольщусь ни пафосом борьбы
(Тем более – за призрачное счастье),
Ни прихотью или посулом власти,
Ни плоской безмятежностью судьбы.

Тоскливо в суете житейской мели
Благополучия. А впрочем, мне ли
О нем… Не лучше ль, с миром сим не споря,

Принять его изломы, ряд за рядом,
Чтоб всё– до дна: и горечь, и досаду.
Да есть ли – даже там – покой и воля?

14
Да есть ли – даже там – покой и воля?
Невольно ежишься от опасений –
А ну, как вновь все то же: нет спасенья
Ни от беды, ни от обид и боли,

И снова череда изломов? Неужели
Всем поголовно (нет, уже подушно)!?
Я уготованную вновь приму, коль нужно,
Цепочку терний, взлетов, постижений

И, вспомнив Землю трепетно и нежно,
Зажгу свечу и загрущу о прежнем
Своем житье-бытье. Всего с лихвой

Досталось, и событий – ворох,
И каждое из них – иль друг, иль ворог:
Не заросло прошедшее травой.

15
Не заросло прошедшее травой.
Прошло – и затаилось за углом.
И снова в линии крутой излом,
И плоскость скомкана, и в сердце сбой.

Стучит в висках тревожное туше,
И с каждым годом плоскость все капризней,
И предназначенный уход из жизни
Не кажется столь значимым уже.

Не внятен взору злой узор изломов.
Их клинопись прочту, Бог даст, и я.
Не торопиться ж из земного лона.

К чему спешить: хоть нелегка здесь доля,
Мне мил нелепый лепет бытия.
Да есть ли – даже там – покой и воля?


Волновался портной...

***
Волновался портной из Ханоя.
выбирая модель для раскроя:
– Будет ловко ли Вам
держать руки по швам? –
Все учитывал мастер Ханоя.

В лучах будущей славы

Глеб из очень московского офиса
виртуозно писал буквы в прописях.
Восхищались приятели:
Скоро станет писателем
и прославит коллег Глеб из офиса!

Борец с забвением

Гордый горец из города Нальчик
Делал всё не как все, а иначе.
На любые вершины
Тащил слоган аршинный:
«Здесь был горец из города Нальчик».

***
Звуков страстный поклонник из Вены
Скрипачом стать желал непременно:
Приезжать был готов
Слушать скрип от шагов
В Заполярье мечтатель из Вены.

***
Злой полковник из города Вильно
Облачился в костюмчик цивильный:
Мил, красив, обаятелен,
Он солдатам старательно
Козырять стал на улицах Вильно.


Плакала долгая ночь


Плакала долгая ночь:
«Люди не любят меня.
Все б им тепла да огня –
Гонят и гонят прочь.

Майская злая гроза
Грезится им во сне…» –
Тихо стекала слеза
Черной жемчужиной в снег, –

«Лихо, злодейства, грехи,
Даже саму тишину –
Все мне поставят в вину,
Вплоть до постылых стихий».

Скрылась, бедняга, меж туч,
Дню уступив престол.
Больно в спину колол
Острый розовый луч.

Вслушиваясь в пургу,
Долго буду хранить
Найденную в снегу
Черного жемчуга нить.


Когда покину этот мир...

Когда покину этот мир,
моя душа – я это знаю –
перенесется хоть на миг
в тот край, что для меня был раем.

Я всколыхну тихонько травы,
синь васильков сверяя с небом,
за полем – лес, потом направо –
маршрут привычно дорог мне был.

Земли и листьев ароматы
вновь приведут к крутому спуску,
что вымощен был здесь когда-то
на подступах к речонке узкой.

Я к блеклой припаду полыни
средь запустенья и унынья,
и даже заросли крапивы,
наверное, мне будут милы.

В тени калины робко вея,
признаю здесь в конце концов
свою беду – свою у в е ю:
бескрылость собственных птенцов.

И в дом, еще недавно мой,
в смущенье горестном проникну,
и скрипнет дверь, и тихо всхлипнув,
меня оплачет домовой.


Свиток

1.
Я свиток разворачиваю свой,
Стараясь не спугнуть остатки литер,
Чтоб не порвать связующие нити
И не разъять орбиты круговой.

С отчаяньем, хотя и не впервой,
Перебираю четки – цепь событий.
Не жду ни откровений, ни открытий
На мертвых петлях выбранной кривой.

Мне помнятся закаты, плоть черешни
И сладкий жар любви – хмельной и грешной.
О нет, не вечно бушевала вьюга!

Но стоит волю дать другим мотивам,
И в память погружаюсь, словно в тину,
И сердце замирает от испуга.

2.
И сердце замирает от испуга.
Зачем оно потом так больно бьется?
Так эхо мечется меж стен колодца,
Стремясь наверх, чтоб слышала округа.

Спасительное средство от недуга –
Счастливый вспомнить миг – какой придется.
Но хрупкий свиток трескается, рвется
И вновь свернуться норовит упруго.

В чем тайна силы, мудрой и целебной,
Тех дней наедине с Землей и небом? –
Благословенная судьбы услуга!

И пахнут медом заросли осота
На старых черно-белых детских фото.
Нетерпеливо дни теснят друг друга.

3.
Нетерпеливо дни теснят друг друга.
Люблю их тихий и печальный шелест,
Так трепетной листвы пленяет прелесть,
Так в детстве раем кажется лачуга.

О годы в том краю, где зверь не пуган!
Где даже мысль о несвободе – ересь,
Щекочет ноги жесткой щеткой вереск,
Волнует угол птиц, летящих с юга.

Ликующие, сбивчивые клики…
Счастливый миг лишь кажется безликим –
Любые два разнятся меж собой.

Их множество, и стал им тесен свиток,
На волю – стайкой – над грядой калиток!
Так журавли кричат наперебой.

4.
Так журавли кричат наперебой.
Меня всегда тянуло к этим птицам.
Мне надо было бы меж них родиться
И наслаждаться далью голубой.

Но вьется свиток вольной полосой
И притяженьем вовсе не томится –
Закатная пылает багряница,
А он все прячет в дольней кладовой:

Весь этот край – поляну земляники,
Горбатый стог, сарай и пряный, дикий
И стойкий дух полыни полевой;

И небо, где звучать не перестанет
Надсадный грай парящей черной стаи.
О чем они? Полям ли? Меж собой?

5.
О чем они? Полям ли? Меж собой?
Боятся ль? – Там, внизу, все изменилось:
Чему-то страшному сдалось на милость
Пространство: пашня, пойма, пруд рябой.

И мне теперь не по себе порой:
В лесу проплешины, и сырь, и гнилость,
А в городе – такое и не снилось –
Гул в утлых ульях – рой идет на рой.

Не так давно – трех лет не наберется –
Здесь не травили «наши» «инородцев»
И все иначе видели друг друга.

Но свиток каждого с соседним связан,
Извечное не выкорчевать сразу.
Невидимые нити свиты туго.

6.
Невидимые нити свиты туго.
Их тщишься разорвать – не тут-то было!
Где место паутинке – жгут постылый –
Петлей, унылой родственницей круга.

Но вот совсем иное: центрифуга
И «вата» вакуумного распыла…
Белесым липким облачком застыло
То лакомство из рук цыганки смуглой.

Так хочется, чтоб сладость длилась долго!
Но нить подтаяла, и «вата» стала волглой:
Скукожилась комочком неупруго –

И нет еe. Так и со счастьем часто.
А нужно ль быть вообще к нему причастным?
Синоним смысла – квадратура круга.

7.
Синоним смысла – квадратура круга.
Да стоит ли – к нему – сквозь все табу?
Живи, расти детей, построй избу,
В жару и стужу почитай супруга.

И дети проиграют ту же фугу
(Возможно, взяв тромбон, а не трубу) –
И биографию, а не судьбу
Продлят до неизбежного недуга.

И что ж — вот так, веками – длить и длить
Нелепую бессмысленную нить,
И все уладится само собой?

Ищу ответа в небе, ветре, кроне.
Над деревом чернеет нимб вороний.
Охватывает трепет вековой.

8.
Охватывает трепет вековой.
Вновь разворачиваю свиток резко,
А там не письмена, а арабески
Струятся вдоль краев двойной каймой:

Гаруда с обезумевшей змеей,
Крылатый лев, осколки бледных фресок,
И лики зацелованы до блеска,
А рядом – рухлядь, ржавь, стекло, рванье.

Две пирамиды или вход в метро?
Калины грозди или просто кровь
Дождем на землю капала из вены?

Мучительных ассоциаций нить.
Давно пытаюсь разобраться в них –
И чувствую, и начинаю ведать.

9.
И чувствую, и начинаю ведать.
Так ведает, наверное, незрячий,
Что кто-то рядом, но молчком и прячась,
Хотя его никто не может видеть.

Так знает все о завтрашней корриде
Тореро, смуглый баловень удачи,
И смутно чуя гибель, мести алча,
Под утро слышит жертва зов аида.

Так часто ясно с первого же взгляда,
С кем счастья и не будет, и не надо,
И это знала некогда Рогнеда.

Ведунья так читает по ладони
Земные тернии и путь наш дольний:
Потери, поражения, победы.

10.
Потери, поражения, победы…
Изменчивой рекой струится свиток.
За каждым островком – след белой свитой,
За поворотами – подмытый берег.

То Нерли нежный лик, то нервный Терек,
То мимо терема, то мимо скита.
Судьба из нити беззащитной свита –
То прочный шнур, то волосок без тени.

Удержит ли на этот раз над бездной?
Твержу себе: перечить – бесполезно,
Не суетись напрасно, не страшись.

Тысячелетья на бессмертье – veto,
Но – внуки, правнуки… наверно, в этом
Аз-буки-веди вечной книги – «Жизнь».

11.
Аз-буки-веди вечной книги – «Жизнь».
Молчит прапамять всех людей печально,
И всякий свиток пишется сначала –
Поди попробуй все в один свяжи.

Хотелось бы – весь – если не прожить,
То пристально прочесть – да не за чаем,
А все оттенки смысла различая
И с пониманьем движущих причин.

Обуглены края такого свитка –
Страстей, пожарищ, распрей, зла – с избытком,
Но и добра, любви – немало тоже.

Восторг ребенка, дружеская встреча,
Беседа с мудрецом, игра наречий –
Мне с каждым днем становятся дороже.

12.
Мне с каждым днем становятся дороже
Зверьки, берущие с ладони крохи,
Скворечников всегда курносый профиль,
Простой осот и доктор-подорожник.

И чувство внутренней свободы – тоже:
Признаться ли – я в этом просто профи.
А в памяти всплывающие строфы! –
И манят, и волнуют, и тревожат.

Без устали подкидывает свиток
То кипу фотографий и открыток,
То вереницу лиц – по мне, пригожих.

Нет-нет, не будут преданы забвенью
Букет, похожий на нелепый веник,
Тропинок вязь, печальный вяз, прохожий.

13.
Тропинок вязь, печальный вяз, прохожий
Не памятью хранимы будут – свитком.
Так только кажется, что мелочей с избытком.
Нет, каждая – с огромным миром схожа.

А ветер треплет свиток и тревожит,
Трещат куски по швам и рвутся нитки,
И, словно прошлогоднюю открытку,
Его кружит метель и время гложет.

Детали тают в мареве, ветшая,
Но свиток вновь и вновь их воскрешает,
Как будто нечем больше дорожить:

Луга с сиреневой кипрейной шалью,
Леса и гати, речка небольшая
И в небо падающие стрижи.

14.
И в небо падающие стрижи
Все длят целительное погруженье:
Полет ли это — иль нырки саженьи,
Иль выстрелы невидимых пружин?

Салютом синим — васильки во ржи.
Им тоже в тягость путы притяженья.
Любой из них в своем воображенье
Блаженный миг полета пережил.

Стрижи, почти исчезнув в синей дали,
Остались многоточьем на эмали –
Безбрежной и пленительно немой.

Теперь они видением утешным
Всплывают в памяти, когда неспешно
Я свиток разворачиваю свой.

15.
Я свиток разворачиваю свой,
И сердце замирает от испуга.
Нетерпеливо дни теснят друг друга –
Так журавли кричат наперебой.

О чем они? Полям ли? Меж собой?
Невидимые нити свиты туго.
Синоним смысла – квадратура круга.
Охватывает трепет вековой.

Не чувствую, но начинаю ведать:
Потери, поражения, победы –
Аз-буки-веди вечной книги – «Жизнь».

Мне с каждым днем становятся дороже
Тропинок вязь, печальный вяз, прохожий
И в небо падающие стрижи.


Майские сны

Коммунальная кухня, чугунная печь о шести конфорках,
И в проеме на теплой стене – рыжина прусаков,
Над щербатой эмалью – латунное чудо комфорта,
Но ребенку до крана пока не достать – высоко.

Над столом тесной стайкой стаканы и рюмки – соседи в сборе,
Тетя Таня зачем-то тайком вытирает глаза,
И ребенок не может понять – то ли праздник, то ль горе, –
Голос в черной тарелке всем важное что-то сказал.

За победу, за счастье, за тех, кого нет, и за мир – враг сломлен!
Ты, Татьян, не реви, твой вернется, я знаю, поверь…
Им казалось, судьба обещает: восполню, восполню!
А ребенок спросил, много ль сахара будет теперь.

Дорогие мои, дорогие мои, я вас помню!


В эвклидовом мире



И.Р.
В эвклидовом мире, в эвклидовом мире
Небрежно кроили и шили нам судьбы,
И зорко следили прилежные судьи,
Чтоб все – по узору: и миги, и мили;
Чтоб свет не сошелся на призрачном клине
И чтоб ни на йоту от заданных линий.

И чтоб никаких там лихих перелетов
Из непостижимости в недостижимость,
И гибельны были боренье и живость,
И жимолость – колкой стеною в тенетах.
И чтоб параллельные даже не смели
Во сне пересечься – не то что на деле.

Но двое презрели все правила эти
И не убоялись сурового Ока –
Сумели совсем не усвоить урока
И птицами вырвались к небу из клети.
И в жерле любви, в закружившемся смерче
Уже не страшились ни жизни, ни смерти.


Плыву, плыву, когда же берег мой...

Плыву на звуки. Знаю, что мираж,
Больная память, блажь самообмана.
Созвучий смыслов, знаков, красок – мало:
Подобье жизни, жалкий антураж.

Плыву, а мысли стелятся по дну.
Плыву совсем без сил, такая жалость.
Теперь я з н а ю слабость (так сложилось)
И, сладко жмурясь, чувствую – тону.


Лимерики о лимериках

***
Все стихи в добром городе Дублине
на куски по пять строчек порублены.
Меж строками в них можно,
как в слоеных пирожных,
прятать помыслы жителей Дублина.

***
Город Лимерик, недруг рутины,
стал искать для себя побратима:
Эх, найти б город Хокку,
пусть не в центре, хоть сбоку, –
вместе б были мы непобедимы!

***
Раз на глобусе грамотный лимерик
обнаружил в Ирландии Limerick.
Целый город – как есть –
назван здесь в мою честь!
Неучен и наивен был лимерик.

***
Раз стишок близ ирландских дубрав
обнаружил свой истинный нрав:
буквы в валенки прятал,
не давал лимерятам
и лишился родительских прав.

***
Пятистрочный домашний стишок,
Выйдя в дождь, испытал мокрый шок:
Вспухли щеки и букли,
Стерлись строки и буквы, –
Даже автор не понял стишок.

***
Сокрушался мэр города Лимерик:
Динозавры некстати все вымерли.
Мне б хоть пять динозавриков,
я б давал им на завтраки
тех, кто путает стих и мой Лимерик.


Круг

O God, I could be bounded in a nut-shell,
and count myself a king of infinite space…
Шекспир («Гамлет», акт II, сцена 2)*

1

Вокруг себя вычерчиваю круг,
В него немногим открывая доступ –
Не потому, что нелюдима – просто
Ряды моих друзей редки, подруг –

Тем более. Зато знакомых – вдоволь:
– Привет! Как жизнь? Нормально? Ну, пока.
Заманчиво, коснувшись лишь слегка
Чужой судьбы, то тихой, то бедовой,

Улыбку получить – и мимо, мимо.
Нужны ль слова? Простая пантомима
Уместна здесь. И если вдруг ненастье

Закрутит за окном свои метели,
Не даст же та улыбка, в самом деле,
Защиту от бесчисленных напастей.

2
Защиту от бесчисленных напастей
Не даст улыбка, и утишит боль
Едва ли. Только, злынь-беда, уволь
От прелестей сомнительного счастья

Неодиночества. По мне, союзы
Как части речи во сто крат милей,
Чем части жизни, сколько там ни лей
Елей на узаконенные узы.

Ну как же, помню, насмотрелась всласть.
Не дай мне Бог в капкан опять попасть
И в мелодраме вновь принять участье.

Хотя… я часто вижу сон: там дом
И сад, и я хозяйка в доме том.
Не властно в нём привычное ненастье.

3
Не властно в нём привычное ненастье,
И рядом чьё-то тёплое плечо,
И – символ счастья – за плитой сверчок,
И кто-то часть меня, и чья-то часть я.

Смелей, ещё что? Боже, что я трушу:
Взгляд добрых глаз – цвет, помню, голубой.
Конечно же, тот сон – про нас с тобой.
Он не уходит, рвёт на части душу.

Где радость – нет наречия «навеки».
Мне страшно: Вий вот-вот поднимет веки.
Я дальше свой вычерчиваю круг.

Да, вот ещё: два сердца – в унисон.
Одно остановилось. В руку сон.
А новым бедам как-то недосуг.

4
А новым бедам как-то недосуг,
А может – дай-то Бог! – «умыли руки».
Иль лучше так: взята я на поруки
Самой судьбой, коль взятой на испуг

Не захотела быть: принявши муки,
Не захотела выть. В безумный вздор
Не захотела плыть. От всех – забор,
И, память укротив, с тобой в разлуке

Учиться стала жить. Ни шагу вспять.
Не выстоять, а восторжествовать –
С прямой спиной и снова звёзды видя.

Устам – урок улыбки, взору – жизни,
И сразу же забыть об укоризне.
Меня забыли – что ж, я не в обиде.


5
Меня забыли – что ж, я не в обиде.
Мне не до них, а им не до меня.
Эх, падать – так с хорошего коня:
Мечтам крылатым двери всех укрытий

Открыть – и пусть вдыхают полной грудью
И, словно птицы-жар, пленяют глаз,
Пока – о, Господи! – в который раз! –
Я вновь одна стою на перепутье.

А путь – от перевала к перевалу,
То синий лёд, то снежные обвалы,
То солнце вдруг восходит из-за гор;

То вдруг сердцебиение, тревога.
Казалось бы – ну отдохни немного.
Невидимый вновь возвожу забор.

6
Невидимый вновь возвожу забор.
Возможно, для других он неприметен,
Но для меня он важен: весел, светел,
А труд над ним и радостен, и скор.

Он призрачен, прозрачен и высок,
Не требует покраски, многослоен,
Целителен – исправит в пульсе сбои
И снимет боль, стучащую в висок.

Разбудит совесть, если вдруг уснула,
И защитит от козней Вельзевула,
И вмиг рассудит с прошлым давний спор.

Не оставляет ни заноз, ни ссадин,
Границы бережет чужих усадеб,
Что может оградить от многих ссор.

7
Что может оградить от многих ссор,
Как не стремленье к тишине и тени.
Намеренно от всех хитросплетений
Интриг – уйти, и никому в укор

Ни зависти, ни злобы не поставить.
Забор идёт по кругу, до небес.
В нём звёзды, музыка, вода и лес –
Всё, что душе угодно переплавить.

Я двигаюсь – он рядом, по спирали.
О, сколько раз его уже стирали,
Как мел с доски, являя столько прыти,

Не ведая, что в пользу, что во вред,
Как будто можно тем спастись от бед,
Нелепых дней и гибельных событий.

8
Нелепых дней и гибельных событий
Не избежать. На всех одна юдоль:
Нельзя без боли. Отыграешь роль –
«Позволят», вытолкнув из зала, выйти

Передохнуть. И вскоре – вновь на сцене,
Сменив и текст, и платье, и лицо,
И вновь вокруг – защитное кольцо,
И вновь спектакль, и роль, и те же цели.

И каждому – услужливый гримёр.
И совесть, наш настойчивый суфлёр,
И слушать без заглушек и сурдинок

Вселенную. Со смертью лишь смирясь,
С мелодией я ощущаю связь.
В душе светает. Я молюсь, как инок.

9
В душе светает. Я молюсь, как инок.
Смотрю кругом – и кругом голова.
Как уместить весь этот мир в слова –
От ярких звёзд до слабеньких былинок!

Как хочется быть лучше и добрее,
С бельканто не равнять свой голосок
И жить, не пряча голову в песок,
Прочувствовав всю горечь апогея.

А круг, по-детски радость предвкушая,
Пасьянс разложит: суета большая,
И дальняя дорога, и покров

Небес. Он тихо что-то там лепечет
И беспокоится: пока не вечер,
Чтоб не отнял Всевышний ветхий кров.

10
Чтоб не отнял Всевышний ветхий кров,
Прошу судьбу. Пусть тесный и убогий –
Я кланяться не научилась в ноги,
Чтоб причаститься бытовых даров.

Зато спасителен и безграничен
Круг – по краям граничат свет и тьма.
Скорее внутрь, чтоб не сойти с ума.
Запру все двери – тут не до приличий.

Поток лучей от внутреннего света,
Верней, свечение от всех предметов.
А нечисть всю волшебник-Крысолов

Увёл, оставив розовые зори,
И грёзы о былом, и волны моря,
И росчерки берёзовых стволов.

11
И росчерки берёзовых стволов,
И пряный вкус чужой гортанной речи,
И расставаний грусть, и горечь встречи,
И понимание другой души без слов,

И тени дней исчезнувших – сокровищ
Россыпи, и я здесь казначей.
И как растратить только мой – ничей
Ещё – остаток времени, – моё лишь

Дело: затеять ли себе каскад
Хлопот, иль просто созерцать закат,
Презрев хиты, и интернет, и рынок.

А круг мой с веком явно не в ладах:
Он птиц предпочитает, черепах,
И скромные подробности травинок.

12
И скромные подробности травинок
Напомнят вдруг мне, что и у других
Такие же спасители-круги,
Из тех же облаков, лесных тропинок

И музыки, и я не одинока:
То тут, то там мне виден мягкий свет
Мерцающих загадочных планет –
За много вёрст иль близко, здесь, под боком,

Лишь руку протянуть к чужому кругу,
К теплу, к добру, а повезёт – и к другу,
И время потечёт не мутной пеной,

А ключевой водою, и тогда
Одна к Всевышнему мольба, мечта –
Чтоб сохранил гармонию нетленной.

13
Чтоб сохранил гармонию нетленной
Наш бренный мир с безбрежным этим небом, –
Как жить нам – грешным, злым? Ответ неведом.
А время всё течёт, прогорклой пеной

Упрямо оседая на устах,
В морщинках находя себе укрытье
И пряди украшая белой нитью.
И вот уже подкрался первый страх:

Не сладить, не воспеть, не возлюбить,
Не склеить, не заметить, не простить, –
Залог не выплатив, остаться пленной

Обид, обманов, ложных перспектив,
Круг разорвав и связь не сохранив
Меж сердцем любящим и всей Вселенной.

14
Меж сердцем любящим и всей Вселенной
Теснейшую предвосхищаю связь.
Как в детстве золотом, всему дивясь,
Я поражаюсь мудрой, вдохновенной,

Щемящей красоте родной юдоли.
Несовершенством собственным томясь,
Со всем смирением стремлюсь припасть
К Земле, молясь за всех, кто обездолен –

Чтоб сил на всё достало, что пошлёт
Судьба им, чтобы долог был полёт;
Чтоб не настиг в пути их злой недуг.

Со всем живым – от ив до Иван-чая
Святое единенье ощущая,
Вокруг себя вычерчиваю круг.

15
Вокруг себя вычерчиваю круг –
Защиту от бесчисленных напастей.
Не властно в нём привычное ненастье,
А новым бедам как-то недосуг,

Меня забыли – что ж, я не в обиде.
Невидимый вновь возвожу забор,
Что может оградить от многих ссор,
Нелепых дней и гибельных событий.

В душе светает. Я молюсь, как инок,
Чтоб не отнял Всевышний ветхий кров,
И росчерки берёзовых стволов,
И скромные подробности травинок;

Чтоб сохранил гармонию нетленной
Меж сердцем любящим и всей Вселенной.
----------------
*(англ.) О Боже, я мог бы замкнуться в ореховой скорлупе
и считать себя царём бесконечного пространства…
(Перевод М.Лозинского)


Я родилась с предчувствием любви...

Я родилась с предчувствием любви
К цветку, что вырос прямо на дороге,
К дороге, что ведет на край земли,
К причудливо петляющей тропинке,
К реке, несущейся через пороги,
И к тихой заводи, где желтые кувшинки
Растут на треугольных елях
И можно долго плавать в облаках,
Не думая о мельницах-неделях
И зернами рассыпанных делах…
Я знала, что любить обречена
Ту даль, что называют краем света,
И быть недостижимостью больна –
Не линии, но дали совершенства
Души, – как горизонта, где-то
В обманной близости сулящей мне блаженство…
Ещё я знала, что нелепым Провиденьем
Я буду брошена с тобою в разные миры
И вечным мучиться несовпаденьем.


Пять лимериков детям

***
Некий шмель залетел в Юрьев Польский,
чтоб возглавить шмелиное войско.
Стал шмелиться и щуриться,
заказал фильм Кустурице,
чтоб привлечь всех шмелей в Юрьев Польский.

***
Цапля, глядя в болотную жижу,
вспоминала о жизни в Париже:
Нас кормили там сладкими
лягушачьими лапками;
жаль, я здесь ресторанов не вижу.

***
Раз сверчок в теплом доме в Подлипках
всех порадовал соло на скрипке.
Он пиликал так лихо,
что купила сверчиха
всем сверчатам по скрипке в Подлипках.

***
Белый гриб, видя в жизни лишь сосны,
с детства грезил полетами в космос…
Сообщение прессы:
космонавт из Одессы
съел жюльен, вспоминая про сосны.

***
Вредный леший в окрестностях Векши
cпутал тропы и конным, и пешим.
Только вот незадача:
до сих пор где-то плачет
заблудившийся леший близ Векши.



Три лимерика о детях среднего и старшего школьного возраста

Бить баклуши? За что?!

Недоволен учитель в Сороках:
Бил баклуши Борис на уроках.
А родители – строго:
Никого он не трогал!
Наш Борис – самый смирный в Сороках!

***
Влад в болгарском селении Златия
вечно путал простые понятия:
и скудель от кудели,
и пастель от постели
не умел отличить Влад из Златии.

***
Десять классов закончил Арон,
на уроках считавший ворон.
Галки знать перестали,
сколько птиц в каждой стае –
их с воронами путал Арон.


Смотрела женщина в окно

Смотрела женщина в окно,
И плыли дали,
Затянутые пеленой,
И не могли никак в одно
Два эха слиться — слов и стали.

Она смотрела вдаль давно —
Минуты, годы…
Ребенок плакал за стеклом,
И с горизонтом заодно
Менялись ритмы, как погода.

Звучали кашель, хрипы, вой
И были дики,
И плавал пух над головой,
И долго метились в него
Недобрый смех и злые крики.

А сверху что-то желто жгло,
Вскипали хляби,
И, вытирая тряпкой лоб,
Лакал из фляги водку жлоб,
Плюя на козни аcтролябий.

Все стихло… Смуглый паж Земли
Прохладе дверцу
Открыл. Лимонный свет залил
Поля. И наконец смогли
Два ритма слиться — строк и сердца.


Сладко было расти полыни

Сладко было расти полыни,
вот уже подорожник, спорыш внизу.
Весело к небу тянуться,
выше – от грязи, пыли.
Вёдро – со звездами говорить,
тучи – тут же, как благо, встречать грозу.
Почему-то хотелось крыльев.
Вымахала – выше сиреневого репейника.
Иголок не было – или
порастеряла в стогах.
Долгов уже не отдать,
но можно выплатить пени
золотыми крошечными копейками.
Падкие на нектар пчелы –
Сторонкой, к осоту, цикорию, прочему
или пируют в поле
(если гречиха – особо).
Правду медовую
запечатывают в соты прочно.
А истина… в крови, в горечи.


Лимерики детям

***
В дельфинарии раз дельфиненок
взял и вылез из мокрых пеленок!
Он поплыл сразу брассом,
и подводником-асом
стал поздней, повзрослев, дельфиненок.

***
Водомерка на глади пруда
Бойко меряет все и всегда.
Ей знакома длина,
Но вот сколько до дна –
Не узнать ей на глади пруда.

***
Еж в лесу за далеким поселком
Облысел – ни единой иголки!
Только тонкая кожица,
И поэтому ежится
Еж неколкий за дальним поселком.

***
Жил в глубоком пруду лягушонок.
Два колечка однажды нашел он.
Их на пальчик свой тонкий
вопреки перепонкам
все пытался надеть лягушонок.

***
На болоте печальная цапля
Наступила на серые грабли.
Возмущалась ужасно:
Вот покрасили б красным, –
Стали б грабли видны каждой цапле!

***
Червячок, обитающий в яблоке,
Раз увидел на дереве зяблика.
Выполз, чтоб подружиться,
Но представиться птице
Не успел червячок, живший в яблоке.

***
Лев для львицы поймал пеликана.
– Будет он тебе вместо кармана.
Благодарная львица
cтала вкладывать в птицу
запасные узлы для капкана.

***
Один жук из тбилисского парка
Возносил хвалу бабочке жарко.
Если с крыльев цветы
Счистить щеткой, то ты
Станешь первою, – пел жук из парка.

***
Одна гусеница в гуще луга
Говорила зеленым подругам:
Жалко бабочку мне:
Два крыла на спине! –
Не поползать ей с нaми по лугу!

***
Рассуждал подорожник у тропки:
Ну и что ж, что я скромный и робкий?
Но зато на коленке
Лешки, Петьки и Ленки
Я – профессор, хоть вырос у тропки.


Серебряная нить

Моим родителям:
Дейкину Владимиру Сергеевичу
и
Тер-Арутюнянц Тамаре Иосифовне

Мне говорил мой друг:
«Поэтов тьма, и все кропают, черти,
но чтобы разорвать привычный круг,
слова должны быть, как за час до смерти».
Александр Ревич
(Поэма о недописанном стихотворении)

1.
Пока, подобно брошенному полю,
Не заросло былое сорняком,
И разбухает, словно снежный ком,
Событий сонм, растущий поневоле,

Пока еще грядущее – не боле,
Чем замыслы, забившие битком
Недели, и кулиса далеко,
И текст не весь озвучен взятой роли,

Пока я длюсь, сознание нет-нет
Да и направит вдруг свой резкий свет
На тот поселок, скудный, словно скит.

А там дитя – трех, четырех ли лет,
Не ждущее ни горестей, ни бед,
Которому все снятся колоски.

2.
Которому все снятся колоски,
Цветки акации и «заячья капуста» –
С кислинкою. Наверное, негусто
Намазывались маслицем куски

Ржаного хлеба. Мне с тех пор близки –
Нет, вовсе не изыски из лангусты –
Душистая буханка с коркой хрусткой
И масла запотевшие бруски.

Детсадовская серая бумага
Для рисованья – это ли не благо?
А на «участке» – горки и мостки.

Два платьишка в оборках двум сестренкам
И первый страх неробкого ребенка.
Хранят душа и память все листки.

3.
Хранят душа и память все листки.
А впереди – тома, тома, тома.
Их столько, сколько зерен в закромах.
У каждого зерна – свои ростки.

А сверстники пока невелики,
Пока под окнами, под оком мам,
Пока послушны зову «По домам!»,
Но зазвучали школьные звонки

В избе из бревен, с партами двойными.
Не может быть, чтобы цела поныне
Была. А жаль. Я б в этой первой школе

Устроила музей – ну, скажем, судеб,
Чтоб – все, что с каждым было, есть и будет:
Добро – охотно, злое – поневоле.

4.
Добро – охотно, злое – поневоле
Вмещало наше детство с ярлыком
«Счастливое». Откуда ж к горлу ком?
О нет, мы вовсе не играли роли.

Так птице в небе – с песней – до того ли?
Иль детям: то по лужам – босиком.
То на велосипеде, с ветерком –
Они живут и радуются воле.

А «выборы»! Тут музыка для всех,
Разряженные тройки, сани, смех
И ликованье перекатной голи.

Хотелось бы все в памяти хранить,
И дальше я раскручиваю нить
Воспоминаний из любви и боли.

5.
Воспоминаний из любви и боли
Трепещет нить. Я кружево плету.
Ведь мысль не остановишь на лету,
Ей все равно – мне горько ли, легко ли.

А люди жили: пели, пили вволю.
И как не пить, коль впрямь невмоготу
В холодном просыпаться вдруг поту
И думать в страхе: что там в протоколе?

Но дети были счастливы, как птицы.
Откуда было знать, ч т о взрослым снится.
У нас был мяч, лапта и «казаки-

Разбойники». Сейчас бы столько прыти.
Как видно, нет конца у этой нити.
Я кружево плету – не от тоски.

6.
Я кружево плету – не от тоски.
Узор судьбы по-разному ложится.
То радостно в руках мелькают спицы,
То вкривь и вкось – вокруг темно, ни зги.

Но перемены все-таки близки.
Нас пятеро, и мы уже в столице.
Серебряная нить мгновений длится.
Тонка, а не разрубишь на куски.

Потом был март, и в е с т ь, и смерть злодея,
Прощанье на кровИ, что бес затеял
(Я помню те протяжные гудки),

И жизнь: одним – стеная, сиротея,
Другим – хотя б от снов не холодея.
Мне дороги в прошедшее нырки.

7.
Мне дороги в прошедшее нырки.
Я в лагере. Все как-то пусто, гулко,
В строю двойном нелепые прогулки, –
Тут нить рвалась, казалось, от тоски.

Зато зимой – веселые катки
В московских тесных двориках-шкатулках,
Ряды сугробов в тихих переулках
И вечные у дворников скребки.

Ну что еще? Конечно же, кино!
«Срывались» и с уроков – как давно…
Пройтись бы невидимкою по школе.

А книги, книги, боже – море книг!
Нырок – и наступил блаженный миг,
И там уже неважно – брассом, кролем…

8.
И там уже неважно – брассом, кролем
Вдоль нити из серебряных мгновений.
Не знаем мы, чем выбор наш навеян.
У всякого свой стиль, и всякий скроен

По-своему. Нелепейших порою
Плела я нить поступков и решений,
Узлов и пут, не спрашивая мнений, –
Коряв узор, но собственной рукою.

Снимают боль, стучащую в виски,
На первый взгляд, такие пустяки! –
Вода, деревья, эха отзвук грозный

В горах. И травы! Как любила я
Зарыться в них лицом – пик бытия!
А можно нА спину – чтоб небо, звезды.

9.
А можно нА спину – чтоб небо, звезды,
И улетать в далекие миры.
Ведь есть же, слава Богу, пара крыл!
Пусть дорогого стоят, может, слез, но

Платить-то стоило! Там скрупулезны
В счетах… Но столько всякой мишуры
Пустой нам стоит крови, а дары
Бесценные, опомнившись, мы слезно

Вернуть назад упрашиваем нить.
Упрям узор – его ни заменить,
Ни выправить вплоть до зимы морозной.

Эх, лучше, все приняв, благодарить
За первый луч, вечерний свет зари
И плыть вдоль нити, плыть, пока не поздно.

10.
И плыть вдоль нити, плыть, пока не поздно.
Как эта память, право, прихотлива!
Забьется в нишу и замрет пугливо:
Мол, я больна, отстань, не тронь склерозных!

Притворщица! А кто кричал угрозно
На совесть, топая нетерпеливо,
Чтобы проснулась, чтоб волна прилива
И в сердце – жар безжалостный, занозный?

А эти неуемные скачки!
То школьница, то с мелом у доски –
Других учу. И смелость тут как тут.

Или сюрприз: рублю все узелки
(Немая сцена – прочь – шаги легки), –
Не маясь тем, что все не так поймут.

11.
Не маясь тем, что все не так поймут,
Я уходила прочь. Не раз. Не два.
В безвестность. В ночь. А вслед всегда молва –
Жестокий, скорый, несуразный суд.

Не перемоют косточки – умрут!
А впрочем, злобных домыслов обвал,
Как камнепад, всегда напоминал
О том, что путь опасен, узок, крут.

Казалось мне, что вижу за версту
И зло в узор свой точно не вплету –
Уже виски посеребрила нить.

И все же – почему так грубо рвут
Рисунок бытия то там, то тут?
Хочу сама себе все уяснить.

12.
Хочу сама себе все уяснить.
Понять. Простить. Да мало ль – список длинный.
Не пройден мною и до половины –
Хочу успеть, покуда длится нить.

Успеть бы те слова соединить,
Что будоражат, как вино в графине.
Сам по себе факт, может, и старинный,
Но столь таинственный, что не вместить

В сознание, как бесконечность – в душу,
Не разгадать (наверно, и не нужно),
А в снизку те слова соединить,

Приняв его, словно улыбку мира,
И нежно, чуть коснувшись, тронуть лиру,
Серебряную пропуская нить.

13.
Серебряную пропуская нить,
Слова, как драгоценные каменья,
Соединяю в диво-жерелье
И даже не пытаюсь оплатить

(Да и возможно ль как-то оценить?) –
Ту муку сладкую, то упоенье,
Когда рекой течет стихотворенье,
И ни отринуть, ни переступить.

Ах, только б не слукавить, не словчить,
В своих несчастьях мир не обвинить,
А то слова обидятся, уйдут.

Прав друг Поэта – вот бы так суметь! –
Чтоб строки – словно рядом бродит смерть –
Сквозь душу, полную свобод и пут.

14.
Сквозь душу, полную свобод и пут,
Я пропускаю годы, дни и миги,
Листы переворачивая книги,
Ни сердца не жалея, ни минут.

Признаний много. Что ж, стихи не лгут –
Вмиг зрение души заметит сдвиги,
А строки, добровольные вериги,
И совесть, наш придирчивейший кнут, –

Напомнят: был поселок, словно скит,
И вновь трепещут памяти листки,
И насыщается душа покоем,

И тают в дымке страхи и печали,
Лишь вспыхнут строки, ставшие началом:
«Пока, подобно брошенному полю…».

15.
Пока, подобно брошенному полю,
Которому все снятся колоски,
Хранят душа и память все листки
(Добро – охотно, злое – поневоле),

Воспоминаний из любви и боли
Я кружево плету – не от тоски.
Мне дороги в прошедшее нырки.
И там уже неважно – брассом, кролем,

А можно нА спину – чтоб небо, звезды,
И плыть вдоль нити, плыть, пока не поздно,
Не маясь тем, что все не так поймут.

Хочу сама себе все уяснить,
Серебряную пропуская нить
Сквозь душу, полную свобод и пут.


Пять лимериков

***
Автандил был горячим и строгим:
Из себя выходил, но к немногим.
А когда возвращался,
он о коврик старался
аккуратненько вытереть ноги.

***
Джек в коттедже с витой белой лестницей
покупал у друзей околесицу.
Оставлял им в задаток
тренажеры для пяток.
Все несли околесицу к лестнице.

***
Из аула привычка у Саши:
Как жара — так ресницами машет.
Сразу два опахала!
Даже слуг Тадж-Махала
переплюнул ауловый Саша.

***
Как-то мальчик из пятой квартиры
обошел все московские тиры.
Восхищалась толпа:
во все тиры попал
меткий мальчик из пятой квартиры.

***
Клиентуру московский хирург
добывал в часы пик поутру:
так зевал, что на месте
сразу челюстей двести
вправить мог златорукий хирург.



Лакомка

Будущее склевываю по зернышку,
каждое – на вес золота,
выбираю из картинки по камешку
миги-искорки самоцветные,
черные кидаю в прошлое,
на замки запираю стопудовые…
Опадает пыль-печаль на' землю
серым облаком – рабьим мороком,
а сквозь облако – капли радости пробиваются,
не дают упасть, не дают пропасть –
велят будущее по зернышку склевывать.


Лесоповал

Вывозят лес.
Железом искорежены дороги,
Входящие в зеленое пространство,
Как в масло – нож.
И длинные «Далилы» вереницей
Спешат вершить насильственную стрижку.
Лесные жители глядят пугливо
На злые топоры и бензопилы:
Страшней пожара эти колесницы
С прицепами-платформами, куда
Укладывают стройные стволы
Казненных без свидетелей деревьев.
Вывозят Русь…


Где-то вдали

Где-то вдали, вдали
Есть лоскуток земли.

И не сказать, чтоб рай
Тот приворотный край.

Жизнь коломная там,
Реки вина в уста.

Всё на погляд берут,
Кражу не чтут за труд.

Там, где века – леса,
Стонет земля, лыса.

Лось и лиса, косой
Гибнут под колесом.

Кромка – порубки скрыть.
Колкий репей да сныть.

Вывоз закончен весь,
Веси – сироты днесь.

Мне бы опять туда –
В поле да к двум прудам.

Ласточкино гнездо
Оберегает дом.

Росный блестит брильянт –
Россыпь их, где бурьян.

Там над простым стожком
Крест золотым стежком.

Узкое устье дня
Нежно пленит меня.

Мне бы от блоков-плит
На лоскуток земли.

Мне бы – чтоб дни текли
Где-то вдали, вдали…


Танец

В Тель-Авиве синей ночью
Снова вижу, как когда-то,
Призрак праздного шабата –
Присный танец одиночек.

Машинальный жест отточен,
Правда, па совсем не схожи
И у каждого под кожей
Сердце рвется, кровоточа.

Взгляд в себе сосредоточен,
Отрешен от всех, отчаян.
Ярость тяжкого молчанья
Метит племя одиночек.

Шелк доверия непрочен.
Нам бы лада – мы играем
В тесный обруч с острым краем –
Круг сомнамбул-одиночек.

И танцуем что есть мочи,
Видишь – здесь никто не хнычет.
Горстка нас – и нам привычен
Горький танец одиночек.

Видел небо звездной ночью?
Люди лгут и тут исправно:
От Цефея до Центавра –
Сплошь созвездья одиночек.

Всяк меридиан порочен,
C паутиной неразлучен –
Скоро, скоро все разучим
Скорбный танец одиночек.


Город

Этот город когда-то раскрыл мне объятья, и я
Окунулась в него, как в прозрачную, чистую воду.
Я любила в нем все: двор-шкатулку, кусочек жилья
С раскладушками на ночь и кошек без племени-роду.

Этот город тогда говорил на родном языке,
Узнавал и впускал нас в подъезды в любую погоду.
Зло, конечно, в нем тоже жило – где-то там вдалеке,
За забором удобных пословиц: мол, не без урода.

Этот город стал губкой-гигантом. Он впитывал все,
Разбухая, ломая бараки, преграды и кости.
Но звучало еще между нами словцо «новосел»,
А сейчас это слово наводит на мысль о погосте.

Этот город стирает страницы того бытия,
Строя сотни высоток с ажурной оградой. А впрочем,
Островок еще есть (дом-малютка и школа стоят),
Но меня он не может узнать или просто не хочет.

Этот город… То жар, то озноб – он давно нездоров.
Он себя потерял и не ищет. Он, видимо, сдался.
Ни вернуть, ни помочь, ни забыть, ни понять его снов.
Этот город, боюсь, разлюбить мне уже не удастся.



Стамбул

И снова стамбульские сны, словно воды Босфора,
Сменяя друг друга, сиреневой лентой текут,
И ластится, ластится яви обманный лоскут,
Снять с неба звезду обещая всем – скоро, мол, скоро.

И снова молитвенный ливень со всех минаретов,
И редкое зрелище – кружится в танце дервиш,
И сердце не ведает, бодрствуешь ты или спишь,
И в прятки со счастьем играет судьба твоя где-то.

И снова величье надменных массивных мечетей
Луну обличает в потере вечерней звезды.
А город торгует и все продает, даже дым,
И годы слагает к подножию тысячелетий.