Никогда не возвращайся
В прежние места.
Геннадий Шпаликов
Начинаю жизнь сначала.
В будний вечер, как обычно,
С Ярославского вокзала
Отбывает электричка.
В тишине стучат колёса,
По стеклу сползают льдинки,
Проезжаю мимо Лося*,
Мимо сосен у Тайнинки.
На закате светят сосны
Золотистыми свечами.
Говорю: «Прощайте, сёстры»,
А они не отвечают
И качают головами,
Мол, не верят, что обратно,
Из краёв обетованных
Не вернётся младший братка.
И, как раненая птица,
Полуплачем, полукличем,
Крикнет соснам электричка,
Что назад - не возвратиться…
*
Лось, Тайнинская – названия остановок
В Москве - флажки трамваев,
над городом – салют,
колонны Первомая по улицам идут.
Навеки с нами Ленин! За мир и за прогресс!
Проходят строем члены ЦК КПСС.
В порыве страсти шапку подняв над головой,
печатающим шагом идёт по мостовой
родной товарищ Брежнев, четырежды герой,
и все за ним - с надеждой, все за него - горой.
Неимоверно счастлив, восторгом обуян,
шагает по брусчатке товарищ Микоян,
за ним товарищ Пельше, победа или смерть,
не больше и не меньше, приятно посмотреть.
Нет – планам Пентагона! Нет - ястребам войны!
За нами миллионы трудящихся страны!
Проходят дружным строем, трубят во все концы
прорабы перестройки и гласности гонцы.
Идут, поют фальцетом, шагают вдоль трибун
подруги Клара Цеткин и Роза Люксембург,
две пламенные искры в неистовом огне,
одна сидела в Истре, другая - в Тишине.
На бога не надеясь и чёрта не боясь,
идут Анжела Дэвис и солнцевский Михась.
Смакуя «Клаб Гавана» и тёртый пармезан,
шагает Че Гевара, упёртый партизан,
в малиновом берете, с гранатами в мешке,
взведённая «Беретта» висит на ремешке.
За ним идёт Усама, добрейший из Усам,
мёд из универсама стекает по усам.
Прочь руки от Ливана, Анголы, Сомали,
Луиса Корвалана, Мохаммеда Али!
Колонны реют красным, за мир, за май, за труд!
Трудящиеся массы
идут.
По воле его и слову рождается новый день,
от первого до седьмого у Господа - много дел.
Горит фитилёк в огарке, часы отбивают счёт,
готовит Господь подарки и почтой на землю шлёт.
Подарки его прекрасны, чудесны со всех сторон,
любуется ими мастер и вкладывает в них он
любовь, доброту, удачу и много других щедрот.
Господь ничего не прячет, всем поровну - отдаёт.
Подарки живут, мужают и в море земных проблем
со временем забывают, кто их дарил и зачем.
И в чьих-то чудесных душах всё чаще звучит мотив -
мол, мы, как подарки, лучше, подарочнее других,
мол, мы – не такого сорта, как прочая гопота,
не та, мол, у них обёртка и ленточка, мол, не та.
А кто не согласен с этим, тех, Господи нас прости,
орудиями приветим и танками угостим…
Работает Божья почта.
Столетия напролёт подарки с пометкой «срочно»
на землю всё шлёт и шлёт.
И адрес ещё под маркой выводит его рука,
и в чудо своих подарков он верит ещё
пока.
Я, работник буровой, Юрий Нестеров,
не исполнил план по пошиву крестиком,
потому что размышлял с утра до ночи,
как поднять на буровой нефтедобычу,
как повысить обороты по экспорту,
разбирался в предложениях экспертов.
Результаты предприятий-аналогов
изучал по иностранным каталогам.
Но возможности мои резко сужены,
к сожалению, являюсь осужденным,
и меня который день сотоварищи
в изоляторе содержат под арестом.
Прокурором поселения Пушкино
незаконно было дело возбуждено.
Никогда не посещал данный пригород,
и считаю - был ошибочным приговор.
Подпись, дата, два часа, время местное
Заключённый 305 – Юрий Нестеров
Резолюция начальника СИЗО:
В общем, стих посредственный
написал подследственный
Словно в детские года, в страны, реки, города
собирались и под вечер мы играли иногда.
Я - гудел верзила Жиль - в старой гвардии служиль,
за французскую корону я польжизни положиль.
Поиграль, ву компренэ, на реке Березинэ,
в память о казацкой шашке есть зарубка на спинэ.
Много-много кавалер всех изысканных манер
там последний раз играли в а-ля гер ком а-ля гер.
Джон кивал - ОКэ, ОКэ, я на Альме был рекэ,
неприветливые парни - во Владимирском полкэ.
И три геймс не в поддавки мы сыграли у реки,
никому не пожелал бы с ними встретиться в штыки.
Но майор сказал - вай нот, надо двигаться вперёд,
в красных брюках невозможно скрытно совершить отход.
Я – вступал Акира-сан – помню озеро Хасан,
игроки в пылу азарта разбежались по лесам.
Но за Халхингол-рекой ходит бабуска с клюкой,
все, кто с ней играли в игры, обрели себе покой.
Господин сэнсэй Сосо поступил нехоросо -
императорскому танку прокололи колесо.
Пауль говорил – майн готт, шла игра в один воротт,
Джон и Жиль, конечно, скажут, что совсем наоборотт.
Главная пошла игра после четырёх утра,
много прибыло работы у апостола Петра.
Но за Волгой, вас ист лос, поиграть не удалос,
видно в плане «Барбаросса» что-то где-то не срослос.
Есть примета, что в пути с реками ты не шути,
что в одну и ту же воду не получится войти.
Будет новая беда – будет новая вода.
Потолок «воды» и дальность
повышаются
всегда.
На реке на Ялике в первый раз, наверное,
Уродились яблоки необыкновенные.
Розовая кожица с бронзовыми нитями,
Сами в миску сложатся, только руку вытяни.
Да поставь на скатерть их, наливные, сочные,
Но ворота заперты, окна заколочены.
Ни людей, ни призраков. Не видать, не слышится.
Хлопнет ветер изредка ставнем покосившимся.
А за палисадами звёздами неяркими
Падают и падают с мерным стуком яблоки.
Пропадают гордыми, гибнут обречёнными,
Превращаясь в горькие, превращаясь в чёрные.
Кто ещё не умерли, те глазами чистыми
Что-то ищут в сумерках, как-то смотрят пристально.
На реке на Ялике, отлетая душами,
Умирают яблоки никому не нужные...
С этим поделать нечего - длится за годом год,
Женщина в платье клетчатом верит в меня и ждёт.
День был сырым и ветреным, снегом был занесён.
Женщина «Да» ответила и отдала мне всё.
С этим поделать нечего - ни просто так, ни в дар
Женщине в платье клетчатом я ничего не дал.
Ни дорогого дома, ни золота, ни камней,
Только колечко скромное с буквами «А» и «Е».
Только немного нежности. Только за годом год
Мы остаёмся прежними, словно всё снег идёт.
Снегом во веки вечные, сколько, не знаю сам,
Времени мы повенчаны где-то на небесах.
Если её я встречу там, нежность в душе храня,
Женщина в платье клетчатом, может, простит меня…
Подари мне просто так алый мак, Цвета утренней зари, подари. Я на каждый лепесток пару строк Попытаюсь сочинить, может быть. Привези из тёплых стран океан. Берег с дюнами вблизи, привези. В изумрудную волну, в глубину, Как во сне, я уплыву наяву. Подари мне наугад водопад, С белой пеной изнутри, подари. Я в кипящий водопад, все подряд, Брошу льды и холода навсегда. Привези издалека облака, Синий вечер как-нибудь не забудь. Я закутаюсь слегка в облака, Буду тихо ждать весну и усну. Привези мне лишь одну тишину, Сны цветные по пути захвати. Пусть появятся во сне, в тишине, Tе, кого я не забыл и любил…
Тяжёлыми шагами пойдём.
Может быть и вы, товарищ лейтенант,
ещё услышите нашу походку.
Михаил Шолохов
Слушай, лейтенант,
не в ногу, тяжким шагом пеших рот,
нескончаемой дорогой поредевший полк идёт.
Пряча взгляд, сжимая зубы, полк шагал из боя в бой,
голые печные трубы оставляя за собой,
и крутил гремучий жернов, перемалывал войну,
выходил из окружений, выживал, как мог, в плену,
клей и кошек ел в блокаду и под метрономный счёт
шёл по закоулкам ада, по нехоженым ещё.
По «изысканным» и разным:
полк закапывали в ров
живьём,
травили газом и сжигали вместо дров.
Но назло смертям и сводкам по дороге полк шагал,
отрабатывал походку и шаги
утяжелял…
Лейтенант,
когда рядами роты двинутся вперёд,
и, когда святыню-знамя знаменосец развернёт,
и, когда сквозь дым и копоть замерцает сталь штыков,
и до линии окопов будет двадцать пять шагов,
слушай,
слушай эту поступь, и почувствуешь - пока
не меняется походка у полка.
Под рубашкой не носит крест
и свинины совсем не ест,
пахлава и плов - на столах,
не Христос у него – Аллах,
и не храм у него – мечеть,
и полдня до него лететь,
мы живём, проходя круги,
в разных землях, мирах других.
Мы - различны, различны с ним,
а похожи всего одним -
невзирая на сто причин
наши руки не отличить.
Наши руки, как двойники,
некрасивы, сухи, жестки,
от цемента и от воды
так шершавы и так тверды,
что, бывает, стыдишься их,
неухоженных рук мужских.
Но веками везде вокруг
миллионы таких же рук
кров, тепло, красоту, уют
сотворяют и создают.
И у них не бывает ссор,
свой язык и свой разговор,
свой закон и обычай свой,
не бывает меж ними войн,
и для них во все времена -
бог один и земля одна…
А сегодня товарищ мой
улетит в дальний путь домой.
Мы простимся обычным днём.
Просто руки пожмём.
На другой стороне луны
по-другому пекут блины
и, другой рецепт полистав,
подбирают другой состав.
Словно тёплый живой кефир,
наливают в кастрюлю мир.
Хоть не крепок мир и не нов,
он - основа других блинов.
Насыпают взамен муки
по родной стороне тоски
и любви добавляют с ней,
так другие блины вкусней.
Перемешивают потом
с милосердием и добром,
обязательно нужен труд,
вместо соли его кладут.
На другой стороне луны,
видя ночью другие сны,
на исходе другой зимы
существуем другие мы.
И с другой стороны луны,
забираясь на валуны,
мы другие нам, что есть сил,
машем, топаем, голосим:
«Нам вернуться бы к нам, ребят!
Вспомнить бы про других себя
и других посмотреть бы снов,
и поесть бы других блинов…»
Только, вот беда, у луны
не найти другой стороны.
Никогда она не видна.
Никому она не нужна.