Борис Лазарев


Из невозвратной тишины...

* * *


Из невозвратной тишины,

как гром нисходит вдохновенье.

Где всё смешалось: явь и сны

в плавильне сердцева горенья,


творит безжалостный огонь 

слов драгоценные крупицы.

А ты пером их только тронь,

и строчкой лягут на страницы.


Два стихотворения

1

 

Топоры-топорики

день и ночь во двориках,

не спеша, старательно точат палачи.

 

Головы-головушки…

Не рыдайте, вдовушки,

лучше берегите деток на печи.

 

Ой, ты, воля-волюшка,

во широком полюшке

проволокой колючей вся оплетена.

 

Ой, ты, доля-долюшка,

не поможешь горюшку,

видно, начинается новая война.

 

Кровушка-кровинушка.

Плачет сиротинушка,

матушку и батюшку в поле схоронил.

 

Соловей-соловушка,

райская головушка,

трелями-свирелями беды не отвратил.

 

1992

 

2

 

Помолись обо мне,

я на этой войне

не погибну.

 

Я из этой беды,

повинуясь,

судьбы не окликну.

 

Помолись обо мне.

На родной стороне

горше стало

 

бабам деток рожать.

Дай мне сил удержать,

что осталось!..

 

Помолись обо мне.

Не утопнуть в вине,

правя тризну.

 

Что сума, что тюрьма?

Не свихнуться с ума,

горемычную видя Отчизну.

 

Помолись обо мне.

В дальний путь. В тишине.

На дорогу…

 

Под дубовым крестом,

под цветущим кустом,

ближе к Богу.

 


Ты где-то далеко рассыпал по сердцам...

* * *

 

        памяти Сергея С.

 

Ты где-то далеко рассыпал по сердцам

восторги и сомнения.

Такие пустяки, что не заметил сам:

игра и жизнь – уже без вдохновения.

 

Мы – маленькие дети, и Отец,

нас с радостью впускает

в Свои просторы. Где из нас – творец

без лжи и лести вырастает.

 

И пронести бы это до конца,

доверившись однажды. Но вот время

как будто считывает с нашего лица

невыносимо тягостное бремя.


Сетевые разборки

          БК

 

Чур, потворствовать не стану

равнодушию. – Поклонник

горькой ягоды. – Тирану

вкус сластит пчелиный донник.

 

Вкус обманывать, что резать

безнадёжного больного:

раздавить кузнечным прессом,

и подкладывай другого.

 

Не больного, но чужого…

Офигительная байка.

Гуру всё одно – хреново,

как отобранная пайка.

 

Вряд ли ведают: читатель,

критик вредный, просто зритель,

что змеюга-искуситель –

наш, увы, работодатель.

 

И изводят души даром

заповедные кликуши

с жаром, с пылом и с кошмаром,

затыкая рот и уши.


Рыжий блюз

Ты станешь рыжей, как закат,

твоим исканьям нет предела.

Горит твой восхищённый взгляд,

всепобеждая серость смело.

 

«Глазунья» рыжая глядит

на мир уснувший, потаённый.

Один рыбак не спит, сидит,

в мечтах о рыбине огромной.

 

Мычит Рыжуха на дворе,

зовёт хозяйку из-под мужа.

  (зовёт хозяйку из постели.)

А той так сладко на заре,

так зябко выходить наружу.

  (спускает ноги еле-еле...)

 

И рыже-розовый рассвет.

К полудню – спелый померанец

(над головой мильоны лет),

для здешних мест как иностранец.

 

Об этих «рыжих» петь, да петь,

судьба к ним явно благосклонна.

Поди, их в мире одна треть,

две остальные – светло-тёмных?!


Во власах серебрится свет...

* * *

 

     Е. Фроловой

 

Во власах серебрится свет,

за глазами шагнёшь – бездна.

От твоих дорогих тенет,

как в узилище, душно, тесно.

 

А тебе всё одно – петь,

выть, рыдать, волхвовать душу.

По ночам за стихами лететь,

временные заслоны руша.


Сосед

     Памяти В. Травкина

 

За ширмой вымученных строк

прелестна нагота.

А он пристроиться не смог,

мешала слепота.

 

Нет, не физическая боль,

её превосходя,

стесняла крохотная роль

обычного вождя.

 

…Всё относительно вчера:

и жизни разворот,

и вынос тела со двора,

и сторож у ворот.

 

Жизнь, точно смотана с клубка, –

запутанная нить.

Он знал, конечно, коротка,

и не боялся жить.

 

Не претендуя ни на что,

он преданно любил:

до дыр истёртое пальто;

цвет высохших чернил;

 

букеты полевых цветов;

хранил тепло друзей.

 

…Сочилось солнце меж крестов,

сходило. Час теней.

И не нужны стихи.


Ближе к вечеру

Сквозь полостную рану-щель,

неплотно затворенной двери,

сочится свет багряного заката.

Прозрачных сумерек свирель

чуть слышно плачет о потере 

дня, уходящего куда-то.


На подоконнике уныло,

отбросив квёлые листки,

вздыхает пряная герань.

На шторе бабочка застыла,

цветные крылья-лоскутки

вплетя в узорчатую ткань.


В пространстве комнатных теней,

полутонов, полураспада,

в момент дремотной немоты

вечерней свежестью елей

невыносимой духоты

смывает первая прохлада.


Дожди покоя не дают...

* * *

          ...будто что-то впереди.

                      С. Кирсанов   


Дожди покоя не дают.

Смятенье чувств. Уют

пустого дома.

Мне одиночество знакомо.

Тени по комнатам снуют…

Хандре на смену дрёма

найти пытается приют.

 

Приходишь собственно к себе,

без стука. Видимо, борьбе

никак без жертвы.

И это странное, во-первых,

желанье – жить не по злобе

колеблет нервы.

Как при бессмысленной ходьбе

 

по кругу. Сумерки стеной.

В стекло уткнувшись, плачь, хоть вой –

реви беззвучно.

А, во-вторых, благополучье

почти не ценится порой.

Кем отпускается поштучно

простое счастье между мной,

 

тобой?.. Дожди. Который день дожди.

Мне шепчет вечер, подожди,

пройдёт ненастье.

И вправду затихают страсти,

когда и жизнь вся позади.

Лишь отсвет призрачного счастья,

как если б что-то впереди.

 


Неотправленное письмо

          И. Б.

 

Ты мастерски множишь слова,

но век мой короче, чем дважды два

мыслей, выброшенных в пространство,

в мусорный ящик непостоянства

американских квартир.

 

Ты соорудил мир,

в нём, видимо, можно жить,

дело другое выжить,

сиречь, не пропасть.

Ты предлагаешь сперва упасть

до собственных микроидей,

что искуситель-змей.

Вот ведь и голуби вовсе просты,

и ты

знаешь об этом.

Но не берёшь себе имя поэта,

помня, – с клеймом не скрыться.

 

И океаном не отделиться

от научивших любить берегов.

Душу стихов

не запечатаешь в кейс-дипломат.

Скатываешься на мат,

думаешь, он сроднит?..

Сердце твоё саднит.

 

Это похоже всё на магнит,

где оба полюса здесь.


1995


Медленно поезд вползает в вокзал...

* * *

 

Медленно поезд вползает в вокзал.

Щёголь-старик приглашает в танцзал

 

девушку – прячет, смущаясь, глаза.

Тучи сгущаются. Будет гроза.

 

Крупными каплями шлёпает дождь.

Вечер. Стихает вокзальный галдёж.

 

Хлопнула дверца, рвануло такси.

Банки. Бутылки. Обрывки фарси...

 

Вывески в сумерках пялят глаза

на опустевший и грязный вокзал.

 

Плавно качается сбоку луна.

Девушка снова одна.


В твоих ладонях мир не помещался...

* * *

 

В твоих ладонях мир не помещался.

Кто для тебя я – «жалкий мот»?!

Ты всё-таки ушла. Я, кажется, остался.

Да и могло ли быть наоборот.


Ты с каждым глотком молока...

* * * 

         Дуне

 

Ты с каждым глотком молока

становилась белей.

Твой голос – удар молотка, отбивающий ковку,

звенел, когда ты, утверждая своё, превращалась в плутовку,

при этом сиянии глаз, всех небес голубей.


Считалочка

Куры – дуры,

утки – жутки,

индюки – как индюки,

 

гуси – жирные «маруси»

жили-были у Бабуси,

а Бабуся – у реки.

 

Три коровы – жрать здоровы,

два быка – силовика,

овцы блеют, два барана –

два отпетых хулигана

и коза – одна пока.

 

Боров, свиньи, поросята,

Мурки пёстрые котята…

Весь Бабусин скотный сброд

Жучка верно стережёт.


А хочешь, я не буду слушать...

* * *

         Д.


А хочешь, я не буду слушать

ни крап дождя, ни шум листвы,

ни шлёпанье шагов по лужам

прохожих, даже темноты

не буду слышать.

Ночь прольётся

незримо в безмятежном сне.

Вот только сердце часто бьётся,

напоминая о тебе.


Что ты видишь в моих глазах...

* * *

         Д.

 

Что ты видишь в моих глазах?

Понимаешь ли ты, что спрашиваю?

Время сжалось, застыло в часах

между душами нашими.

 

Между мной и тобой огонь,

точно зарево в сто закатов.

Это пламя рукой не тронь!

– Это наша с тобой расплата.


Звенящая тишина...

* * *

     Где «моя хата»с краю?

     Где моя Родина рядом?

     В ответ: «Ничего не знаю!»

     в сторону взглядом.

 

Звенящая тишина.

Призраки мёртвого города.

Тишина без дна

на другом конце провода.

 

Пронеси мимо них беду.

Разведи по домам попутчиков.

Скоро я за Тобой пойду,

в лучшем случае.

 

Разбери этот мрачный дом:

обветшал, непрочен.

Кто бывает исправно в нём –

непорочен.

 

Из немногих найдётся тот:

кто из ближних.

На «чужой роток» завести платок

не излишне.

 

Где мой дом, как есть:

хата, flat, избёнка?

Как дурная весть, –

тощая бабёнка:

 

не прижаться, уткнувшись в грудь,

не поплакать.

Забирает без счёта «жуть»,

в цепких лапах.

 

Не такой представлялась жизнь

и уж точно кончина.

Больно видеть кривлянье тризн,

потеряв дорогого сына.

 

Вездесущий волчара-страх

жмёт к обочине человека.

Шарят души зверьём впотьмах

дольше века…

 

Есть насилие в красоте

безобразия.

Чёрный кашель в квадрате Земли

эвтаназии.


Автобус приходит, когда он не нужен...

* * *

Автобус приходит, когда он не нужен.
Апрель – выпал снег… Голос явно простужен.
Не мой, у той дамы, спешащей за мужем,
ругая его на ходу.

Но Бог с ней, с бегущей по лужам за мужем.
Кому-то автобус, наверное, нужен.
Снег – первоапрельская шутка. К тому же
я скоро к метро подойду.


Март

Густотёртый кисель сладковатых пастелей
на подмокшем картоне лиловых небес.
Этих блёклых картин не увидишь в апреле,
но без них невозможен весенний каприз.

И осколки, разбившейся вдребезги, чаши
непроглядных метелей, занозливых вьюг
на глазах превращаются в хлюпкую кашу
под смешливое треньканье вёртких пичуг.


Строптивый март...

* * *

Строптивый март – зимы заложник,
невольничья судьба…
Под ноль сгорает жир подкожный.
И веришь, что борьба

не лучший путь к самостоянью,
но повод для вражды.
И платит март законной данью:
продлением зимы.


Кто-то живёт впустую...

* * *

 

Кто-то живёт впустую.

Кто-то живёт в пустыне.

Жизнь ту и ту непростую

присно и ныне.

 

Над головою солнце

с рожденья и до заката.

Красное – у японца,

чёрное – у солдата.

 

Кто-то в трудах посильных.

Кто-то в мечтах у моря,

«рыбку» иметь «на посыльных»

в Монако или Андорре.

 

Век всё одно короче

нашего представления.

Жизнь между датами, впрочем, –

камень её преткновения.

 

От пуповины до гроба…

Хоть бы и не родиться

некоторым. Утроба

не различает лица.

 

Матери сосцами

вскармливают исправно;

с любящими отцами

вырастут и подавно.

 

– Вот и рождаются дети.

(К слову, у нас их восемь.)

Как хлеб. Как стихи. Как ветер.

– У Бога милости просят.


Мне с тобой яснее ясного...

* * *

Мне с тобой яснее ясного.
За рубиновыми далями
обещали много красного.
Только мы их просандалили,

то есть вытоптали младостью.
Чист янтарь, волной обкатанный,
мушка в нём застыла сладостью,
леденцом. 
                   В мешке с заплатами

спит завистница упрямая.
– Сколько ей таиться, прятаться?
Вечера стоят багряные.
Мужики пришли к ней свататься.

Не сойдутся, вырвут силою.
– Будь, по-твоему, разлучница.
Моему сыночку милому
за тебя досталось мучиться.

Оттого и шелковистее
выткан путь в страну весеннюю.
Календарь метался листьями
семь недель до Воскресения.

Семь любимых братьев-отроков
семь дозоров брали стражею.
Люд тянулся сорок сороков.
Лёд ломился под поклажею.

Не обречься данью-выкупом.
Думы чёрные проносятся.
Горе луковое лыковым
называться нынче просится.

Прозови его хоть лаковым,
всё одно не будет липовым.
Луч шнырял между бараками,
ветер жался к брёвнам, всхлипывал.

Ни креста, ни «Вечной памяти…»
Подорожник жмёт к обочине.
В том краю все избы заняты,
или вовсе заколочены.

Зарешёчены.
                        Завешено
небо... 
              Спит земля родимая...
И глядится из прорешины
Купина Неопалимая.


Март 53-го

                            А. С.

Мартовская весна,
гулом земля поёт,
поберегись от сна,
топит ослабший лёд.

Крошит на сроки срок
лагерная весна.
– Пора заучить урок,
какого тебе рожна:

чтоб по команде «встать»
слёзы лились ручьём...
Душу ворует тать,
сравнивая с жульём.

– Повремени, зэка,
смерть у тирана есть,
будет гулять века
эта благая весть.

Только тебе с того
в памяти номер вшит.
И если ты не тово,
лучше не ворошить.

Тож не собьёшь в слова.
Жди пока твой черёд
выйдет. Господь сперва
мучеников берёт.


Не беда...

* * *

Не беда, что вечерняя свежесть прокравшихся сумерек
лишь коснулась твоих, ветром взбитых, волос.
Не беда, что следы от твоих модно-лаковых туфелек
море смыло волной и, смеясь надо мной, унесло.

Я не знал, когда мы неожиданно встретились,
что скупая судьба мне подарит всего три часа.
Три часа, – как во сне, ты и я не заметили.
Распалённый закат, наряжавший в пурпур небеса.

А тебя в небеса уносило земное создание,
сделав смелый вираж, как прощальный на память поклон.
Я не верю судьбе, я тебе говорю «до свидание».
– До свидание, море и в сумерках твой небосклон.

Я не верю судьбе, я тебе назначаю свидание…
Море в сумерках роз и, сползающий в ночь, небосклон.

1993


И падал снег...

* * *

…И падал снег. Сходились в танце руки
на холоде последних вечеров.
И молчаливый бег февральской скуки.
И тёплое дыханье слов.

Под торжествующие скрипки Альбинони
в оцепеневшем беломраморном дворце
кружились тени.
                             На магнитофоне
заканчивалась плёнка.
                                       На лице,
смущённом ожиданьем поцелуя,
искрился перламутровый закат.
…А снег всё падал, в сумерках рисуя
уже не существующий твой взгляд.

1993


Каждый вечер, будто гвоздь...

* * *

Каждый вечер будто гвоздь
в немоту холодных стен
я вколачиваю грусть,
набежавшую за день.

Не зажгу я в доме свет,
пусть, как пыль, осядет тьма.
Кресло, книжка, старый плед…
Дом мой – крепость и тюрьма.


1987


Запиши в дневник, что не смог понять...

* * *

Запиши в дневник, что не смог понять, 
ибо память – ящик пожарный, забита песком, 
и её аргументы воротят вспять: 
к пожелтевшим карточкам в фотоальбом. 

Но и в карточках – смысл, пока ты жив. 
Много ль времени понадобилось тебе 
после смерти отца, вещи в сумку сложив, 
на помин раздать голытьбе?! 

Нет, не все: в аккурат, скажи, 
подошла рубаха в мелкий горох 
твоему меньшому?! А эти ножи, 
что торчат на кухне, как чертополох?!

И, кажись, тебе повезло с детьми. 
Много дали бы, знаю тех. 
Не бери у них, от жены возьми: 
всё дороже, чем твой успех. 

Им же, детям, собрав, скажи 
то, что сам не успел понять. 
Ибо память их, что твои ножи, 
точно также воротит вспять.


Февраль. Скребёт лопатой дворник...

* * *

Февраль. Скребёт лопатой дворник
вовсю. Подмигивает детям,
спешащим в школу. Вторник.
Снег с понедельника препоны лепит

всем, кроме лыжников и горе-рыбаков,
для тех мороз пошёл на убыль.
…Светает. Сквозь завесу облаков
просвечивает солнца вмёрзший рубль.

К полудню разойдётся, посмотри:
где полусинь, облепленная снегом,
проклюнется, проглянет изнутри,
чтоб ненадолго отразится светом,

оттаявшими льдинками…
                                              Замри!
Как детский сон, зимы причуда:
впорхнули, вспыхнули на ветках снегири.
И также скрылись за тарелкой пруда.

Потрескалась и вытерлась эмаль,
исчерчена, искромсана лыжнею.
Последом катится подрезанный февраль.
Маячит март: весна не за горою.


2012 


Короток день зимой...

* * *
                       свящ. И.Е.

Короток день зимой.
Сжалась душа впотьмах.
Гул тишины, что вой,
в сердце наводит страх.

Перед небытием...
Что впереди – Бог весть,
что позади – Бог весть.
– Стало событием.

Ну же, проснись, очнись!
– Это просто зима.
Бесценность её сродни
причудам её письма.

Искусная филигрань,
последней зимы излёт.
Воздух в такую рань
звенит, как конёчный лёд.

И этот в который раз
может глоток живой,
ворвавшись на вздохе, в нас,
смятённых, вернуть покой...

Что впереди – Бог весть,
что позади – Бог весть.


* * *

* * *

Бедная жизнь богаче, чем жизнь богатая бедностью.

* * *
Сами трудности не делают человека счастливым, а вот их преодоление...

* * *
Любая спорная информация есть зло. Знания способны изменить человека.

* * *
Обобщение — это удобный способ для осуждения и страх перед ответственностью.

* * *
Клевета всегда безответствена, но не безнаказанна.

* * *
В памяти остаётся только событие, детали же достраивает наша фантазия.

* * *
В истории участвуют миллионы, а остаются единицы.

* * *
Чем дольше начало, тем быстрее конец.

* * *
Время, ты лукаво, постоянно обманывая нас! Но победа за нами...

* * *
Как только правда остаётся одна, она становится ложью.

* * *
«Чужая душа — потёмки» — не чья-то душа в темноте, а мы, осуждая человека, остаёмся без света.


На Рогожке тихо...

* * *

На Рогожке тихо. Вечер на кладби́ще.
По дорожкам ветер одиноко рыщет.
Меж слепых надгробий прыгают вороны.
Да скрипят, старея, тополя и клёны.

Мимо усыпальниц, ковкою увитых,
и могилок брошенных, воедино слитых,
побреду задумчиво на закат пылающий...
Здесь и я когда-нибудь обрету пристанище.


Забери моё сердце последнее...

* * *

 

Забери моё сердце последнее,

болью попросту извести́.

Скоро «скорая» выявит среднее

состояние тяжести.

 

И не будет известия большего;

в тишине благодарности всхлип.

Прогорела звезда дольше дольшего;

только межгалактический скрип

 

половиц обветшалого здания

слышу гулко, за дверью пока.

Твоё тёплое рядом дыхание

и дрожащие губы слегка...


Мы плесневеем вместе с нашим скарбом...

* * *

                                            Вл. Разгулину

Мы плесневеем вместе с нашим скарбом,
нажитым на столетие вперёд,
в пронумерованных ячейках, как бы
живём без тягот и забот.

А где-то радужным сияньем
снега блистают на заре,
и, раскрасневшись снегирями,
зима, как встарь – с поводырями,
морозцем щиплет в январе...

Но глохнет в шуме перекрытий
тайком оброненная медь,
ей не дано в руке событий
величием звенеть.

И ты, мой ветреный прохожий,
наследник птичьих стай,
к своей тоске пустопорожней
не привыкай.


Поутру тихо выйду из дома...

* * *
                            Э. Лебедеву


Поутру тихо выйду из дома,
побреду по хрустящему снегу
по дороге ещё незнакомой
через сумерки спящего неба.

Не видать ни единого следа,
всё позёмка за ночь разметала.
Так и жизни проходят бесследно,
так и эта пройдёт, как попало.

Деревянной лопатой в сугробы
сыпет снег непроснувшийся дворник.
Чтобы дети, и взрослые чтобы
шли дорогой своею бесспорной.

Вот и я тихо вышел из дома,
не тревожить чтоб ближних и дальних,
ни друзей, ни случайно знакомых.
Чтобы песен не слышать прощальных.

По дороге своей, или тропке
проберусь к Богу. – Утро займётся...
Смотрит жизнь – не пропащая – с фотки;
может, в чьей-то душе отзовётся?!


Сочельник

                                   Даше

Волхвы боялись опоздать,
спешили за звездой в потёмках.
В пещере будущая Мать
ждала рождения Ребёнка.

Поодаль грелись пастухи,
травя истории друг другу;
костра скупые языки
ловила мрачная округа.

Спешил Иосиф, по пятам
бежала бабка-повитуха.
Из Вифлеема шум и гам
уже не доставали слуха.

Ночь непроглядная была
для мест тех тихой колыбелью.
Она в безмолвии ждала,
довольствуясь простой постелью:

соломой, крытой впопыхах,
хладило каменное ложе.
Ко входу жался скот, впотьмах
переступая осторожно

кормушку. – Чуял скорый час,
дыханьем жарким согревая
пещеру... Ставшую сейчас
центром Вселенной – Сущим раем.


Рисунок чувств

                                                 Даше

Люблю смотреть в промёрзшее окно,
скрести ногтём узорчатую морозь.
    Не представляю нас с тобою порознь,
    но вижу наше целое одно.

Люблю смотреть в замёрзшее окно,
распутывать извивы филиграни.
    Я помню наше первое свиданье
    в Нескучном в воскресение...
                                                       Чудно
углядывать в изморози посланья,
венчая буквицы в желанные слова.
    Послушных губ горячее дыханье
    отогревало сердце мне, едва

    души касались холод и забвенье.
    ...И вот смотрю в заветное окно:
рисунок чувств – двух судеб столкновенье,
где наше я в любви растворено.


За окном снег...

* * *
                                    Д. 

За окном снег. За окном зима. 
За окном ночь. За окном дома. 

Ближе всех – ты. Ближе всех звезда. 
На моё «нет» – есть твоё «да». 

– Назови день. – Назову час. 
Позади жизнь. Впереди нас 

ждёт твоя любовь. Ждёт моя боль. 
Ещё есть хлеб. Солона соль. 

Будем мы жить. Будем мы знать: 
путь к Тебе жив. Остаётся ждать… 

За окном ночь. За окном луна. 
Ты моя звезда. Одна.


Частушки

*

Время – хищник кровожадный.
При дверях тоской томимы
души просятся обратно
в этот мир невыносимый.

*

Ветер из дали пунцовой
гул доносит колокольный –
эхом с площади Дворцовой,
плачем от Первопрестольной.

*

Зайчик солнечный вприсядку
по российским беспределам,
где за так, а где за взятку
проплясал всё между делом.

*

На горе-на горочке
мы катались с Боречкой.
Под гору летели
лихо с ветерком.
С горочки – так с горочки,
санки – на закорочки,
к верху – еле-еле,
ну и с матерком.

*

…Волнуется пришлый кореш,
готов расшибиться в доску.
Пахан заправляет. Горечь
и сладость идут в полоску.

Идёт, как с картинки, дурень
с ленцой, незадачлив малость,
подвыпивший и прокурен,
у всех вызывая жалость.

Вовсю будоражит жгучий
язвительный шёпоток столицы.
Сгрудились, нависли тучей,
живут, задрав к небу лица;

ни с Западом, ни с Востоком,
так тысячу лет и боле;
что Север, что Юг – под боком;
свободны, как есть, в неволе.


С. Сокольскому

1

                         В образах твоих мыслей
                        сомневаться трудно,
                        но какая-то спешная тяга
                        к обладанию сразу всем.
                        Лучшее из лучшего –
                        хорошо, если серебро…
 

В молчанье белого стиха, меж строчек
вычёсывая гребнем шелуху
в проколотости вытянутых мочек,
косноязычье на слуху.

Подарок ветреной судьбы –
растление глагола,
тень от немыслимой ходьбы
в оскале частокола.

Зубами стиснута слеза,
что тоже между строчек,
в разрывах – мамины глаза
скопленьем многоточий.

А, впрочем, нет у мудрецов
скабрёзности поэтов,
прокуренности лжепевцов,
величия эстетов.

Нет-нет, да вздрогнет, впопыхах
проветривая голос,
душа, томлённая впотьмах,
в разверзнутую полость

четырёхстенности домов
уродливых построек.
Мне, честно, жаль говорунов,
как жаль посудомоек.

Написан, но бесцветен стих
на белом в клетку поле.
Язык растерянно притих,
читавший поневоле.

В раздумье затаился жест –
готовая интрига.
Не отвечая на протест,
я закрываю книгу.

2 

                            Тебе, мой друг, художник и поэт. 

Бесполы тени
опустошённых судеб.
В окостенелой лени
проломлен будет
след неземного зверя
в отрепьях мира лжи.

Коли глазам не верил,
не верь и в миражи.
Разбей витрину красок,
в палитре есть предел
от лицедейства масок,
до превращений тел...

Очисти. Сор из слова,
пространного внутри
до блеска рокового,
без жалости сотри.
Сомненья, суть которым –
больной рассудок твой,
как похоть Казановы
до женщины любой,
рвут с жадностью на части
души тончайший мир.
Эфиру чужды страсти,
комедиант, сатир.

Уйди. Беги в долину.
И в чистоте лугов
склони покорно спину:
там нет твоих врагов.
Там ветер кормит землю,
разносит семена,
и, ожиданью внемля,
как верная жена,
она восходит к небу
ростками... Ты ж проси
прощения и хлеба.
И данный смысл неси,
покуда терпит время
дней малый оборот,
пока иное семя
в тебе не прорастёт.

3 

                            Тончает жизненная нить,
                            а груз одежд велик.
                            Страх просит смерть повременить...
 

Нам не дойти, не добрести, не доползти,
когда б не знать, что в окончанье прочат.
Слепой не может мир спасти...

.......................

Ты замолчал, задумался, притих.
Стоишь среди пустого храма.

Покой и радость на лице...
Нас скоро перевозчик тронет в спину,
и поплывём на свет в конце

с молитвами Иоанна Дамаски́на.

4


Будет вечер повержен дождём.
Как нелеп и причудлив наряд.
Время в сговоре с календарём.
Межсезонье. Зазывно горят

тротуары витринами луж.
Город вспыхнул пестрядью зонтов.
Под присмотром зевающих клуш
из витрин проплывают авто.

Проплывают и тонут; огни
бело-красной гирляндой текут.
Мы с тобой в этот вечер одни,
я его в твою честь нареку.

– Назову. Дождь стирает слова,
обещанья, сближая людей...
Твой басок с хрипотцой, едва
через год кто-то вспомнит, ей-ей!

Будет вечер повержен дождём.
Как нелеп и причудлив наряд.
Время следом за месяцебрём
обернётся, как пить дать, назад.


1988

Стол. Стены. Шторы. Потолок. 
Окна чернеющая рана. 
Черновики корявых строк – 
всего лишь вид самообмана. 

Ещё не поздно умереть, 
но поздно заново родиться.
Как страшно заживо истлеть, 
бездарно раствориться. 

Не оживает телефон 
звонками среди ночи. 
Так тишины желанной стон 
моё безмыслье точит. 

Моим безумьем ворожит 
пустынное жилище. 
Хрусталь буфетный дребезжит. 
В щелях, под дверью свищет. 

Колышет шторы... За окном 
гуляет ветер вволю. 
Мир перевёрнутый вверх дном. 
– Скорей на волю, что ли?! 

Бежать от пыли, сна, от стен. 
И с ветром руки-крылья 
сквозь сумрак, через сонный плен 
ударят в ночь.
                          Бессилье 
отступит…


Крадёт декабрь осени ненастье...

* * *


Крадёт декабрь слякоть и ненастье,

иллюзии осенние продлив.

Как будто кадры призрачного счастья,

как будто исковерканный мотив,


дни тянутся уныло и безлико.

Пора прошла, её не воротить.

И небо цветом сердолика

под вечер умеряет прыть.


Так запрасто срывает ветер с веток...

* * *

Так, запросто срывает ветер с веток
ненужные засохшие листы.
Вторую осень без лужковских кепок
и речи русской меньше...
                                            А менты –
теперь полиция. Маразм вовсю крепчает.
Невежество в преддверии конца,
обещанного майя, выручает
двух хлопцев из кремлёвского ларца...

Что ж, осень поздняя по-русски безоглядна,
красуется – ноябрь сошёл с ума.
В том смысл жизни проступает внятно:
грядёт суровая и долгая зима.


дек. 2012


Прошу принять мой покаянный труд...

* * *

Прошу принять мой покаянный труд. 
Пусть запоздалый, неумелый. 
Его скорей всего затрут 
иные страсти: скороспело 
посев загубят сорняки. 
Но, Боже правый, вопреки 
моей душе охолоделой 
пошли ещё раз пережить 
до боли тяжкие минуты, 
когда греха слетают путы, 
а сердце учиться любить.


Ведь это, пожалуй, чудо...

* * *

…Ведь это, пожалуй, чудо.
Проснуться утром пораньше.
Пробраться по-тихому в кухню.
Сварить кофе покрепче.

Сидеть без какого дела,
уткнувшись глазами в стенку.
Пока не проснулись дети,
поймать тишину спросонья.

Есть тайны в любом жилище,
их помнят безмолвные стены.
Истории жизни и смерти,
кто будет читать эти книги?!

Мой дом не коснулся смерти,
даёт Бог набраться силы.
И чувства тем и дороже,
чем ближе к последнему утру.

Зима. (В это время летом
жизнь двери с петель срывает.)
Снежок. Бледно-серым светом
дом будится и просыпает.


Ты будешь каяться...

* * *

1

Ты будешь каяться, чтоб гердой мчаться к Богу:
суть времени – отыскивать дорогу,
точнее, путь. Цель разрешит итог:
глазами вечности сквозь мглу узреть Восток.

2

Так страхом смерти разрушаем жизнь,
что зачастую грех – беспечность,
мы, жалкие заложники у лжи,
легко теряем человечность.


Поздняя дорога...

* * *

1

Поздняя дорога –
золотая пряжа.
Потерпи немного,
сыщется пропажа.

Шёлковые нити
из дождя и пыли
Ангел мой, Хранитель,
из кувшина вылил.

Розовым закатом
сшит небесный купол.
Так и мы когда-то
наряжали кукол;

шили сарафаны,
заплетали косы.
Белые туманы
в утренние росы.

Вырвались из плена,
добрались до края...

Богослово.

2

...Оказалось сценой,
что казалось раем.

Оказалось драмой,
что казалось жизнью.
И её остатки
как лекарство выпью.

Где тот русый мальчик –
голубые глазки, –
веривший, как в чудо,
каждой новой сказке?!

В каждой новой песне
слышится тревога.
Золотая пряжа –
поздняя дорога.


Лимерики

* * *

У министра финансов Кольбера
между стенок его шифоньера
был устроен тайник,
где король Людовик
прятал три шоколадных эклера.

* * *

У министра финансов Кольбера
было два стаффордширских терьера.
Выходя с ними в парк на прогулку,
он кормил их французскою булкой
для поднятия их экстерьера.

* * *

У министра финансов Кольбера
потрясающая карьера.
Самого Фуке
отправил в пике
на зависть парижским "химерам".


* * *

Старый доктор из Тарусы
разводить любил турусы
о целебности трав
среди местных дубрав
пациенткам младым из Тарусы.

* * *

Старый доктор из Тарусы
подарил соседке бусы.
Но сосед-ретроград
вернул бусы назад.
С горя запил наш врач из Тарусы.

* * *

Старый доктор из Тарусы
знал лекарство от укусов.
За больные места
принимал по полста.
Вскоре спился наш врач из Тарусы.

* * *

Самурай из далёкой Японии
до слёз обожал симфонии
Чайковского Петра;
слушать мог с утра до утра.
Был глухим самурай из Японии.


Я перестал во сне летать...

Я перестал во сне летать,
не вижу прелести полёта:
то ли состарилась кровать,
то ли испортилось в ней что-то.

Я перестал летать. А прежде,
паря под вечностью небес
в чернильно-розовой одежде,
я сверху видел чудный лес.

Над чудо-лесом проплывая,
я мог играючи рукой,
стряхнув с макушек птичью стаю,
нарушить тишину, покой…

Я перестал во сне летать.
Возможно, что от уймы дел
стал больше днями уставать.
А, может, просто повзрослел.


...или о пользе чтения

                      Ване

Утро моё последнее.
Дышит рассветом грудь.
Мне ль горевать, что летнее
время не обмануть.

Не было б в жизни радости
оно бы и так прошло.
Ныне в большой опасности
чтения ремесло.

Отвоевали крохами
языковой рубеж,
только вот ахами-вздохами
не залатаешь брешь.

Мож, под хмельком и вспомнится,
как спотыкался слог
у полуслепой надомницы,
жадно читавшей впрок.

...Или судьбой заботливой
(сколько минуло лет!)
зэчке словоохотливой
в памяти выжжен след:

как за бутырской скукою,
располовиня срок,
выдалась книжка – мукою
в шесть стихотворных строк…

Верится мне, доходчивей,
а повелось, честней
знать хочет слово отчее
маленький книгочей.


Памяти мамы

                         Капелька влаги

                         на жухлой бумаге

                         пятнышком расползлась.

                         Может, дождинка,

                         а может, слезинка

                         вдруг со щеки сорвалась.

 

Окроплю твоей любовью я свой стих.

Защемило сердце болью. – Дом затих.

По застывшим занавескам съехал сон.

Ход часов в квартире слился в унисон.

 

Побегут воспоминанья прошлых лет,

промелькнут перед глазами. – Мамы нет…

Одинокое жилище. – Ни души.

Жизнь затихла, выжидает, не спешит.

 

Воск оплавленной свечи оставил след.

Паутинки мелких строк сплели рассвет.

Ночь закончилась стихами на столе.

Дождь прочтёт их отражение в стекле.

 

25. ноябрь 1990


Я забываю, как тебя зовут

Спокойней, тише и нежнее
мои воспоминания
по осени, в восторге увядания,
когда весь мир, по-моему, добрей.

Я забываю, как тебя зовут.
В часы ночные дней последних
вдруг вспыхнешь ароматом губ
в уже отжившем, беззаботно-летнем;

и разольётся изумруд
не детского, но редкостного смеха.
Ко сну глаза частенько лгут,
им в том потеха.

Я забываю, как тебя зовут.
Мираж, виденье?! – Точно призрак,
снег выпал без оглядки. Лгут
от условности капризной;

и тратят слишком много сил 
на незабвенное прощенье.
Ещё вчера дождь моросил,
а ныне снег – во искупленье.  

...и жизни опыт – горький труд,
увы, беспечные забавы.
Воспоминания лукавы,
я забываю, как тебя зовут.


Ты распадёшься на множество точек...

* * *
(два стихотворения)

                            Памяти О. Комаровой
1

Ты распадёшься на множество точек,
соизмеримых, пожалуй что, с пылью,
на безымянность размноженных строчек
с чуть уловимою тягой к бессилью.

Ты – это тело, одежда, пристанище
временное и ненадежное.
Ты – это сцена, арена, ристалище.
Ты до безумия неосторожная…

8. февраль 1995

2

Может быть, вырвешься строчкой из космоса.
Может быть, летом веснушчатым глянешься;
чиркнешь синицей-московкой под окнами;
запахом свежего чая потянешься

с кухни, где мама хлопочет. И бабушка
дремлет в качалке на даче под вишнями.
– Это всё в прошлом осталось, за скобками,
молоди кажется скучным и лишним.

Так ведь и нам, прожигателям звёздочек,
галстуков, прочей идейной хреновины,
польский журнал мод казался отдушиной,
тёртый blue jeans из-за моря – диковиной.

Катится время от века притворное,
не за горами и встреча обещана.
Осенью жизнь затихает, и вскорости
ящеркой юркнет и скроется в трещине

памяти, времени, в космосе – в вечности… 

22. ноябрь 


Глупец...

* * *


Глупец,
что ты хочешь увидеть,
когда столько блеска.
Он ослепляет.
Если только запахи укажут дорогу.
Обопрись,
безрассудство ждёт тебя,
иногда оно лучший поводырь.
Ты хочешь прозреть?!
Но слепые видят мысли
не только живых…
В услышанном
больше правды,
чем в сказанном.
А потеря –
всегда лучше приобретения.
Вскинь руки и отдай,
тебе ничто не принадлежит.
Впереди вечность.
...или пустота
пожрёт нас
своими желаниями,
страхами,
своей бесполезностью.
Выбирай.
Истина – Бог.


Конструкт...

– Это, пожалуй, слабо,
надо бы брать с запасом.
Жаба – не баба, жаба
дуется. Выкрутасам

скоро придёт, поверьте,
крышка. А он всё дует
с запада северный ветер.
Дует на нас впустую.

Вчуже за океаном –
праздник сплошной – фиеста.
Нашим аэропланам
пара часов до места.

Дурит, как мальчик-с-пальчик:
водит сусанин за нос.
Я тут смотрел журнальчик
про одного тирана…

Или про двух лопоухих
зайцев: один был белым,
а вот другой был (сухо
во рту с похмелья) – дебелый.

– Вырву, – грозился, – с корнем
я на Руси заразу!
Детина чаял о горнем,
а вышло, как есть, маразмом.

Смотрим теперь киношки
про то, как летать учились.
Жабе наскучили мошки.
Родина бабы – Чили.


У памятника А. Суворову

                          Quartier des General Suwarow
                               5/6. Oktober 1799.
                               Elm, Glarus

Ботфорты, шпоры, шпага, пелерина.
Почти бесплотен он на вздыбленном коне.
И видит Бог не сломленные спины –
остатки армии на чуждой стороне.

Швейцарский бог. Российской славы время.
…Уж не походным шагом, налегке.
Русоволосое суворовское семя
нам видится во встречном пареньке.

Эльм, Швейцария


Что для тебя душа...

* * * 

Что для тебя душа – лоскут, тряпица, нитка шерстяная,
или до дыр изношенный пиджак,
в котором и на людях показаться стыдно,
но и с которым не расстаться вжизнь?!

Ты говоришь о ней как лавочник-тряпичник.
– Возможно, сердцу дорого тепло
и с возрастом в почёте бережливость?!
...И всё же тянет покопаться в гардеробе:

глядишь, и сыщется вещица по душе.
Стряхнешь её.
Примеряешь.
Оправишь...
Что для тебя душа?


Одному поэту

                         И к Тебе взываю снизу:
                              – Отпусти грехи
                              Твоему рабу Борису
                              За его стихи!
                                    И. Лиснянская

1

Ты славен, горд, всесилен – ты поэт.
И равнодушие тебе не свойственнее скуки.
Тем дерзновеннее, настойчивее муки –
не совести – стихорождения на свет.

И время, как пространство, для тебя
безжизненно, – пустыней:
ночами крепишься, стихами теребя,
а днём оно заботами простынет.

И так корячишься (ужель сизифов труд?!),
как море пенишься, осаливая берег.
Тебя и здесь и там, конечно, ждут,
но кто поэта в том удостоверит?

Кто вызовется тихо провести
по краю ангельскому с детским абсолютом –
ненадолго, иначе не снести:
жизнь к старости безжалостна и лю́та.

2

Так властен ли в ночи сутажный глас,
метущийся по строчкам позументом…
В шарах фонарных догорает газ,
а лжа проворная снуёт по постаментам.

И в хвост и в гриву лупит коновод,
как под шрапнелями лицо роняешь в грязи.
Великий страх справляет кукловод
за занавесом русской коновязи.

*

Что вам, студентики, отцовский тяжкий крест.
Слепые мальчики, презревшие пророков,
вы разорили столько Божьих мест,
что века в век не разобрать по срокам.

3

Что ты мог,
что хотел?
Безударный слог –
даровой удел.

...И кричал вовне,
изнутри тишком
с ими наравне
поддавал парком.

Закадычный друг,
соглядатай,
поедом испуг –
враг заклятый.

Не ровён ан час
раз откормленный,
ото всех зараз –
ломтик форменный,

словом, фирменный,
ладом выручен,
за двугривенный
мигом выучен.

Так и следует
ровня космосу
за победами
и за вёснами.


Сказка конца 80-х

Перепуталось всё – перекрасилось.
Простокваша рассыпалась снежною пудрой.
Козлоногий комар утверждает, что «мудрый
из мудрых» с рукой на френчовой груди
прежде был позади, 
а теперь впереди.

Перессорились все – поразъехались.
Прослезился фонарь и потух навсегда.
Спит картавый упырь, но растёт борода;
в рыжью гущу забился затейник-сверчок,
крепко сжал кулачок
и сопит, дурачок.

Ну а те, кто остался, измучились.
Время судорожно бьётся в больничном покое.
Умирающий хищник хрипит; к водопою
рванулись потомки тщедушных вождей.
Ухмыльнулся злодей:
нет страны – нет затей!

А что было потом, то неведомо.


О поэте

                Стихами в следственной тетради
                    себе подпишешь приговор…
                    Слетят на землю строки-пряди
                    с небес, расстрелянных в упор.


Безумием отравленный родник
в годину лютую из пламени возник,
и бьёт досель погибельным ключом:
сечёт лихие головы мечом.

Мячом вкатилась на небо луна,
расставленные ловко сети сна
прорвав. – Не спите, рыбаки,
великий лов грядёт в превечности реки.

Реки, молчальник, времени канву,
лежать остались мёртвые во рву.
Плети, чернец, дороги канитель,
им уготована пуховая постель.

Пастель осыпалась. А рисовальщик слеп,
и помнит только про фамильный склеп
да про снега, где затерялся смех:
ему за век – он, видимо, из тех…

Из тех суровых приснопамятных времён,
когда вся география племён
легко менялась под щербатый рык,
до нас добрался всё-таки язык.

Язык – ярмо. Язык – и твой ярлык.
Язык – и первый и последний крик.
Замысловата букв вязь.
Душа, безмолвствуя, в молитве родилась.


Кто ты, безумец своевольный...

* * *
                                            N

Кто ты, безумец своевольный? –
Властитель, суд творящий над рабами,
или придворный шут, забавы ради
толпе бросающий зазорные слова.

Не зная чести, ты протягиваешь руку.
Льстишь, пряча за спиной клинок.
О, если б можно было крикнуть: «Ненавижу!..» –
нет, ни тебя, но лжи искусное злословье.

Нет жалости в тебе, так грела б скупость
чувств в благодарность от общенья.
И радовало б искреннее слово –
суровое и горькое до слёз.


Я не буду ни с кем больше спорить...

* * *

Я не буду ни с кем больше спорить.

Да что спорить, себе же дороже.

Соберусь и уеду на море,

там мне ветер-гуляка поможет.

 

Притулюсь на игривую гальку,

подгадаю под вечер закатный.

– Где там волны сливаются с далью

и доносятся эхом раскатным?!

 

Я забуду про всё, – что мне книги! –

мысли ветру отдам, пусть уносит.

И усну под капризные крики

бедных чаек, кружащих над морем.


У памятника Сергею Есенину

                 Я памятник себе воздвиг…
                              А. Пушкин

1

Пегас у ног
навеки слёг
чугунным изваяньем.
И та, которая звалась
«кабацкой», подле разлеглась
мертвецки пьяной «дрянью».
А ты, рязанский кот-баюн,
как и всегда чубаст и юн,
любим простым народом,
застыл в английском пиджаке
в бульвара медленной реке
под русским небосводом.

2

Что на Тверском облюбовал –
твой гений дерзко ревновал
уже в начале века,
пытаясь Пушкина достичь,
тем и закладывал кирпич
в фундамент имяреку.

Потом, известного вполне
в насквозь продравшейся стране
за «шалую тальянку»,
под пролетарское «ура»
тебя загонят, как вора,
в удавку-лихоманку.

По злому умыслу иль не
теперь стоишь чуть в стороне
от площади Поэта
(лет шестьдесят как не Страстной),
где ты в компаниях, лихой,
пил водку до рассвета.

И там, у стен монастыря*,
достойный отпрыск Октября,
забыв святую веру,
черкал поганые стишки.
А рядом бражники-дружки,
хихикая, без меры

тебе, крестьянскому сынку,
отступнику и простаку,
платили звонко
монетой горькой на Руси.
Да, видно, взялись извести
тем русского мальчонку.

 
* «Из книги воспоминаний имажиниста Матвея Давидовича Ройзмана «Всё, что помню о Есенине». Однажды ночью М.Д. Ройзман, С. Есенин, В. Шершеневич, Мариенгоф, Ник. Эрдман, Кусиков, Грузинов, художник Дид-Ладо и ответственный работник Всероссийской эвакуационной комиссии «с длиннющим мандатом» вышли после полуночи черным ходом из кабака «Стойло Пегаса» и под охраной милиционера расписали стены Страстного монастыря оскорбительными надписями.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Затем, пришедши на площадь утром, вся компания с радостью наблюдала, как беззащитные женщины под гиканье толпы пытались как-то стереть кощунственные строки со стен обители».


От прыти казацких мальчишек...

* * *

                    Родина ниоткуда, как не любить до крику?..

                             Ю. Кублановский


От прыти казацких мальчишек

до плети монгольских конниц,

от края полярных вспышек

до гор большеглазых модниц

 

крестом Русь глядит на запад,

с востоком глаза смыкает.

Как сладко в медвежьих лапах

малиновый рай засыпает.

 

Трещит под боком валежник,

зверь чует весну в берлоге.

Сквозь толщу зимы подснежник

пробьёт себе путь.

                                  В тревоге

всегдашний мечтатель-путник:

укоротились дали;

то ли дурит паскудник,

то ли зане про**али

 

имперцы soviet-разлива.

– Что приуныли, братцы?

Совестливым без ксивы

вряд ли есть шанс пробраться.

 

Да, и куда? – Известно.

Прячет глаза стыдливо

обманутая невеста,

в побоях жена пугливо,

 

мать, потерявшая сына,

от слёз утонувшие в горе.

– Что же, ты, даже алтына

не стоишь, – как девка в позоре?!

 

Довольно. – Затратное дело

искать в доме мусор прилюдно.

– Смело, товарищи, смело,

дожать её будет нетрудно.

 

С Дона – тревожные вести.

Курилы  – занозой на пятке.

Север, как север, хоть тресни.

И юг. – Птица вольная. Цацки

 

имперские держит покуда

в лапах, раскидисты крылья…

Родина ниоткуда,

вижу тебя в бессилье.


Заложи, как водится, за воротник...

* * *

Заложи, как водится, за воротник
Легче посохом будет вдарить в висок сыновний. 
То ли помер, то хуже – сник. 
Кровь ржавеет соком морковным 

на потёртых джинсах. Ты их купил, 
а точнее вырвал из рук фарцовых, 
за две сотни. – Весь год копил. 
Безобиден гнев на щеках пунцовых. 

Что у пьяного зол язык – 
это ясно. Хитро, но верно, 
трезвый спрячет рассудком рык. 
И не будет обманом скверна. 

Так и жили мы, впопыхах, 
задыхаясь во лживых правдах: 
эссэсэровский трезвый страх 
пряча в пьяных свободах как бы… 

Заложи, легче будет снести позор: 
не тогда ли кривили честью. 
Ныне совестью беспризор- 
ные упиваемся новой лестью.


Ю. Кублановскому

1

Впереди утомленье,
холод выспренних строк.
И скорей будут вызваны ленью,
чем твоим долгожданием впрок.

От известных привычек
удаётся сбежать,
но сознанье кавычек
не способны разжать

ни испуг, ни признанье,
то есть комплекс вины
добавляет страданье,
а в масштабах страны,

то бишь Родины малой,
верхневолжский поэт,
точно шмель запоздалый,
рыщет по полю цвет.

Впиться, в пору прижаться,
голова ведь седа.
Не успел разобраться,
а теперь уж когда?!

Легковесное время…
Да и было ль оно.
Нынче русское племя
в дураках – заодно.

Посему, на подушке
закипая лицом,
ночью враз, что удушье,
себя вспомнишь отцом

на литфондовской даче;
по живому вослед,
сокровенное пряча,
кинешь в трубку привет.

И забудешь. Привычней,
чем упрямых корить,
феню телеязычных
на бумагу сводить,

дескать, в том и свобода.
– Что твой мюнхен-париж?!
У родного народа
не в чести, брат, сидишь,

за статейки-разборки
получая гроши,
совладелец московской каморки
и хозяин бессмертной души.

 

Переделкино


2

Срываешься (будто птица – влёт,
заслышав малейший шорох:
двустволка прицельно бьёт,
зря, что ли просушен порох),

с всегдашним попутчиком, ветерком,
в приволжских пенатов рай.
Где с берега матерком
доносит собачий лай.

Где с сумерками река
время воротит вспять.
Где мальчик издалека
торопится жизнь понять.


3

                    Чайку относит ветром  
                         вместе с криком её...
                              Перекличка. Ю. Кублановский

Перекличку затеял кудлатый старик,
заручившись одышкой и рюмкой водки.
Океан безбрежен. ...И виснет крик
в лучшем случае тут же, глядя на фотки
тех, с кем выпито не по одной
и без закуси – не в пудах дело,
когда жизнь за линией фронтовой
по тылам мается очумело.

...Перехватишь, благо локатор цел,
пару-тройку в живых мишеней.
Глаз остёр, но разбит прицел,
что склоняет к законной лени
– стариковской. И ждёшь, как встарь
ждали кровных с полей сражений...
Мокнет в чае до каши сухарь
обещаньем скупых иждивений.

p.s. Двери заперты. Холод. Глушь.
...И бредёт обессилевший путник
в вечном поиске сродных душ,
слову русскому преданный трудник.


По семечку, по темечку...

* * *

                            Даше 

По семечку, по темечку,
по слабому росточку,
по веточке, по весточке,
по алому цветочку...
Всё соберу в ладони,
на сердце спрячу. Тихо.
Здесь в колокольном звоне
нас не найти, трусиха.


За одно твоё слово...

* * *

За одно твоё слово «да»
я бы жизнь отдал, не жалея.
Но уносят нас поезда
в неизвестность, всё дальше, быстрее.
И мне кажется, что уже нет
ни тебя, ни меня в этом мире.
Только осени ярый цвет.
Только тени в холодной квартире.


Предчувствие

                                      Ночь. – Норд-Ост. – …
                                                  М. Цветаева

Уцелей, попробуй, под свинцом разящим.
Наблюдают в оба за происходящим.

Не перемигнётся чёрной поволокой.
На коне несётся из ночи глубокой

воин легкокрылый... Или отрок беглый
от судьбы постылой в одеяньях белых

спрятаться не может. Трусовато сердце.
Завелся под кожей страх у иноверца.

  p.s. Написано накануне трагических событий (Норд-Ост); проезжал мимо ДКШЗ.


Неторопливо, не спеша...

* * *

Неторопливо, не спеша
летела по небу душа.

А по земле (жестокий век)
бежал безумный человек.

Душа по-прежнему летит,
тот человек в тюрьме сидит.

Баланду ест, на нарах спит.
Душа одна в ночи летит.

Она летела на Восток.
Внизу под ней чернел острог.

Вздохнул острожник тяжело.
И стало на душе светло.

Срок вскоре вышел, говорят.
Теперь они вдвоём летят.


Давай увидимся, старик...

* * *  

                От громадной тоски, чтобы вдруг не заплакать невольно,
                    к молодым небесам за стеклом я глаза поднимаю …
                          И. Бродский

                    Жизнь достигает порой
                    такой удивительной плотности …
                         Д. Бобышев


Давай увидимся, старик,
наперекор делам, судьбе, дороге – напрямик,
как птицы встретимся в полёте, в облаках,
пока мы здесь, под солнцем, не в веках
(надеюсь, что Господь продлит их череду).
Давай увидимся, как птицы, налету,
столкнёмся грудками в воздухах голубых,
коснёмся опереньем золотым
сияний солнечных. И разлетимся кто куда,
чтоб больше не сходиться никогда.

Но помня друг о друге,
у жизни на последнем круге,
на заключительном витке,
одним дыханием на волоске
от смерти
мы выдохнем прощение друг другу.


Ты захочешь вернуться...

* * *

                    «…дважды тебе не войти в одну и ту же реку»

                              Гераклит

 

Ты захочешь вернуться. – Я знаю, тогда будет осень.

И в дыхании ветра, и в ряби утиных прудов.

И бездонное небо, лишь осенью чёрное в просинь,

будет также влюблённых хранить в позолоте садов.

 

Ты захочешь вернуться. – Ну, что же, окончилось лето.

И в нарядах, повисших на плечиках, тает тепло.

И оранжево-жёлтый сменился на цвет фиолета.

И потерянный временем взгляд преломляет стекло.

 

Ты захочешь вернуться. – Весна расправляла одежды:

легковесные ситцы, прозрачные, как небеса.

Перелётные птицы на гнёздах сплетали надежды.

И в божественном хоре венчались в чём есть голоса.

 

Ты захочешь вернуться. Зима – лишний повод для скуки.

Оголившийся день прикасается к свету едва.

Замедляется ход. По углам – посторонние звуки.

Тем заметнее чувства, весомей простые слова.

 

Ты не сможешь вернуться. – Тогда будет осень…


Коллаж 1993

Уголки нервно сжатых губ
прерывают линию рта.
Из ноздрей, как из ржавых труб,
источается чернота.
Бледно-серую сетку глаз
обжигает кровавый свет.
На эмульсии – взгляд en face:
чёрно-белый фотопортрет.

          В толчее обнаженных спин,
          твёрдокаменных пиджаков
          под парами прокисших вин,
          под давлением потолков
          трутся лисы, визжат коты;
          расползается дикий вой
          разлагающей простоты
          перед всёпожирающей тьмой…
          Потянулся физический смрад
          грязнотелого естества.
          Обречён гуттаперчевый сад
          оголтелого шутовства.

Тянет лямку послушный гвоздь,
впился в шею пеньковый шпагат.
В темноте запоздалый гость
пробирается наугад.
На стене пустоты обрез
обрамляет морёный багет.
Вспышка – в вечность летящий экспресс –
на мгновенье прорвавшийся свет.

          На обычные лица людей
          оседает привычная пыль.
          По дорогам колючий репей,
          по степям шелковистый ковыль.


К душе

Перестань, не кричи!
Бесполезно, никто не услышит,
ветру вопли твои ни к чему.
Не подходят ключи?!
Но за дверью она ещё дышит,
и ты рвёшься туда потому.


Твой профиль...

*  *  *


Твой профиль. Поворот лица.

Небрежно сброшенная чёлка.

В глазах – назойливая пчёлка.

И разговоры без конца.

 

И обещанье – не забыть,

когда и так любовь без края.

Прости, я сердце подлатаю.

Мне тоже хочется любить.


Поленовский дневник

июнь

 

По косогору вниз к реке

на лягушачий квак в осоке…

Вся жизнь твоя бежит в Оке,

в её неизмеримом токе,

 

Поленовских красот приют.

Усадьбу родовую пряча,

древа, как рекруты в строю,

на охраненье – не иначе.

 

Пичуг стогласый перелив

в слух обращается повсюду…

Здесь душу вечности излив,

жизнь принимается как чудо.

 

сентябрь

 

Срывает лето ветр кудлатый

с приокских выжженных лугов.

Не приспособиться к утратам

желанных сердцу берегов.

 

Какая связь, с какою силой

влекут родимые места,

на склонах отчие могилы

и абрис древнего креста.

 

Когда закатом разливая

для глаз невиданную даль,

природа отроду немая

затянет, как бы напевая,

великорусскую печаль.

 

И до нутра дойдет, ей-Богу,

её непревзойдённый слог,

что тянет выйти на дорогу

и побрести, не зная ног.

 

апрель

 

                              Кавецким

 

Крошево, слякотно, мартовски ветрено,

даром гарцует апрель.

Всё в ожиданье – весною заверено:

будет резвиться капель.

 

Будут ещё по далёкому волоку

слуги зимы лиховать.

Будет и всяко селение колокол

к светлой заутрени звать.

 

Будет природа в предбрачном томлении

часа желанного ждать,

и на дозор по закону творения

встанет зелёная рать.

 

май

 

                              отцу А.

 

Ведь для чего-то утро настаёт,

когда уже не веришь в пробужденье;

свои колена соловей поёт,

конечно же, не за вознагражденье;

 

ковыль беспечно вянет на ветру;

бродяга-шмель с жужжанием чуть слышным

отыскивает в зарослях нору,

не помышляя, кажется, о высшем;

 

шум леса не расстраивает слух?!

Но тут вдруг птица в отдаленье крикнет,

как будто кто-то именем окликнет,

что на мгновенье перехватит дух...

 

И стихнет. Сердце: «тук, тук, тук…».

Ступая тихо по подножью,

ты понимаешь: каждый звук,

движенье, шорох – слово Божье.

 

июль

(РУССКИЙ ХАРАКТЕР)

 

                              И. Лиснянской

 

Что в берёзах – покой и тихость,

то в дубах – разухабистость, лихость.

А в осинах, рябинах, клёнах

есть стыдливость девиц влюблённых.

В тополях – бодрость духа, стойкость,

в елях – пышность, а в соснах – стройность.

И в черёмухах и в сирени –

нега, томность и много лени.

 

октябрь

 

Таинственный и строгий

стоит осенний лес.

Листвой шуршат дороги.

И розовость с небес

 

оплавливает воздух –

вечерняя заря…

Деньков погожих роздых

в начале октября

 

нам дарит неоплатно

Поленовский приют.

И в сумерках приятно

из памяти встают

 

чредой воспоминаний

усадебные дни…

Здесь вольный дух скитаний

простой душе сродни.

 

Здесь всё объято Русью,

куда ни посмотри,

с какой-то лёгкой грустью

и радостью внутри.

 

* * *

 

Тарусские извивы

и Бёхова холмы.

Раскидистые ивы

по берегам видны.

 

Как старые вояки,

отвоевав свой  век,

в густом вечернем мраке

пристали на ночлег.

 

Оплакивают время,

истекшее в реке,

как будто тяжко бремя

сторожье на Оке.

 

июль

 

Июльских сумерек цикады

в полифонии вечеров

звучат с Поленовской эстрады.

Аллеи парка, эспланады

в лучах зарниц-прожекторов...

 

Пылают окские закаты,

малиновят, червонят лес.

И громов дальние раскаты –

рукоплескание небес.

 

май

 

Таруса дальняя и близкая

огнями с косогора пятится,

сползает в ночь улиткой склизкою,

под панцирьком тумана прячется.

 

Внизу Ока вздыхает, охает.

Чернеют омуты русалочьи.

Как водяной губами шлёпает,

плотва не спит, играет в салочки.


август

 

Я ночи возвращаю сон…

И утро узнаю

по свету, льющему с окон

мелодию свою.

 

май-июль

 

Лежать и думать ни о чём...

Вот конь заржал в саду.

Вон ястреб в небе голубом

парит. А там, в пруду,

 

карась блеснёт и в темень вод

уйдёт от рыбака.

Об лавку трётся рыжий кот,

мурлыча, гнёт бока.

 

Лежать и думать ни о чём.

Вдыхать полыни дух,

распаренной горячим днём.

И, как ребёнок вслух

 

мечтает о счастливом дне,

бубнить себе под нос

стишок о звёздах, о луне

под робкий шум берёз.

 

Лежать и думать ни о чём.

Как летом ночь черна!

Мир перевёрнутый вверх дном

окутан тайной сна.

 

И этот дом, и этот кот,

и конь в моём саду –

короткий сон: круговорот

вещей в ночном бреду.

 

март

 

На ветках тополя уселись две вороны,

мы их спугнули мимо проходя.

Брал ветер мартовский поленовские склоны

набегами холодного дождя.

 

июль

 

Всё ближе, ближе осень. Ближе

её надуманная прыть.

Дни лета жаркого в Париже

так скоро вряд ли позабыть…

 

Июль. Грибы и запах прели,

(все дни в дождливой канители),

рыбалка с раннего утра

почти без рыбы, как муштра.

 

Но в вечерах, помимо скуки,

нет-нет проглянет, обагрит

закат кармином ветви-руки

деревьев в парке. Колорит

 

почти что сумеречного леса

неповторим. – Художник знал.

Даже залётный, ни бельмеса

не смысля в том, куда попал,

 

пройдёт, спускаясь по аллее,

вниз к ожидаемой реке.

Где небо, краем багровея,

ждёт встречи, здесь, невдалеке.


Закрыть глаза и плавать...

* * *
                          моему Коле

Закрыть глаза, и плавать.
Сон наполняет паруса
своим бездуновеньем мгновенно.
И если ты плывёшь,
то точно уж не капитаном,
но верным кораблю матросом.

Представь себе,
что ты проспал всю жизнь!
Что не губителем был и не трусом,
а просто спал:
купался в снах, не тронутых пороком,
как спят младенцы, выйдя из утробы.

Но разве сон лишит тебя борьбы?
А Бог любовью наделил с зачатья.
То значит – так ли страшно жить?!
Мне это говорит мой опыт.
А сон накатывает,
когда усталость есть и сладкая минута.


Покровским выбелит снежком...

* * *

Покровским выбелит снежком
сырую землю...
Пробраться за город тишком,
покамест дремлют

цепные ветры ноября –
зимы предтечи;
пройтись, под ноги не смотря,
по русской речи.

Пересказать из уст в уста
листвы хрустенье.
И вновь понять, что жизнь проста
на удивленье.


Двадцать лет спустя

                                        Даше

Будет вечер повержен дождём.
Как нелеп и причудлив наряд.
Время в сговоре с календарём.
– Межсезонье. Зазывно горят

тротуары витринами луж.
Город вспыхнул пестрядью зонтов.
Под присмотром зевающих клуш
из витрин проплывают авто.

Проплывают и тонут; огни
бело-красной гирляндой текут.
Мы с тобой в этот вечер одни,
я его в твою честь нареку.

– Назову. Дождь стирает слова,
обещанья, сближая людей...
Два десятка – в итоге, едва
ли мгновенье, ей-ей!

Будет вечер повержен дождём.
Как нелеп и причудлив наряд.
Осень балует нас октябрём

с неминуемой тягой назад.





За холодной стенкой...

* * *

За холодной стенкой
коммуналки на пять персон
балует с «леткой-енкой»
вдовый сосед Либерзон.

Крутит свою пластинку
старый, больной чудак.
Ривку сменял на финку
Еньку из Келломяк.

Вспомнил, как чай из мяты
на даче вскружил юнцу
летом в тридцать девятом
голову.
              А к концу
двинул свою машину
усатый, почуяв куш.
И сгинули, как в пучину,
сотни тысяч советских душ.

А с ними и, не начавшись,
предчувствие первой любви,
и девушка, не узнавшая,
как до рассвета поют соловьи.

…крутит Изя пластинку,
всхлипывает не в такт.
Жизнь прожил под сурдинку,
да хорошо, что так.


Марине

                    Я верую: моя кончина –
                        переселенье в мир иной.
                        Уверившись, как я невинна,
                        ты в небе встретишься со мной.
                            Кетевана. Бараташвили
                                  (Пер. Б. Пастернака)

1


Мне бы твоё варенье
из алых губ.
Да за твоё прощенье
будешь ли люб.

Что же губам, то знамо,
в кровь перекусаны;
не по зубам – обманом,
на шею бусами.

И в стужу – не с мужем,
а лихо – спи тихо.

Будет твоя Елабуга,
спящая под колёсами…
Легче обидеть слабого,
чем угодить с вопросами,

голубью глаз изверившись.
– Не отступайтесь, друженьки!
Солнце парижское щерится
на брошенную супруженьку.

* * *

Подлогом ли, волоком
(благо косы острижены)
с сердцем исколотым,
миром унижена,

за мужем – за ворогом
(продана) преданно
к лютому ворону,
к смерти неведомой

бросишься. – Бросят все!
к тридцать девятому.
Знала ли?! Спросится
с века проклятого

славой-обручницей
за душу повинную,
там чтоб не мучиться
горькой Мариною.

 

2


– Не умирать же в ноябре
в простудном, жалком и промозглом
одной на сваленном добре
под небом серым и беззвёздным.

Не умирать же в ноябре.
Когда – глянь! – лето на исходе…
Война… Бурьян на огороде…
И дети – чьи-то – во дворе.

Не умирать же в ноябре.
Прости мне, Боже, слабость эту.
Нет сил, скорей, на волю, к свету.
Душа, как птица на заре,

вспорхнёт, не шелохнутся веки.
Прощай, мятежный мой приют.
Прощайте, милые, навеки.
А там, Бог даст, и отпоют.


3

Строг на тебя запрет:
выпросила сама:
год – и полсотни лет.
А там сума да тюрьма.

Свят для тебя запрет.
В сердце щемит – тесно,
и времени как бы нет
для бедной души – темно.

Мрак, хоть глаза коли.
То-то штыкам разгул.
Там – из твоей дали –
не до пулемётных дул.

И где им твоё понять,
коли за жизнью смерть
будет костьми стоять,
колебля земную твердь.

А Стан лебединый забудь:
крылья не сберегли,
уткнулись в земную жуть,
не поднялись с земли.

Не вознеслись – ушли.
Что в небо полки́ звала –
не зря полегли
в сиянии купола.

Так, где же тебя искать:
под кровом? – за краем ли?
Не разобрать.
… страдаем ли?


4

Не дождалась, – не ожидала:
ни часа, – ни времени.
Не домолилась, не узнала
имени – семени.

Не к племени кочевому
чрез млеко привязана,
а колоколу вечевому
долей обязана.

Тарусы наложница,
вопль эмиграции,
россов заложница
до реставрации:

здесь революции:
здесь истребление
боголюбивого
русского племени.

Ты шёпотом,
а он баском,
ты с клёкотом,
а он – броском,

когтистой лапою
в берлогу – шасть!
И тихой сапою
в рябую масть.

Не дождалась, – не солгала,
что Богу клятвы и поруки.
Иначе видеть не могла
уже беспомощные руки.


5

Может, займётся свет
над той – над испуганной
не исчисленьем лет,
не честью поруганной,

но, тайно соединясь
в верховиях неб немыслимых,
за душу её борясь
до муки её осмысленной.


6

Ты далека, вернее, далеко.
Где и куда, нам точно не известно,
тебя забросило, закинуло, внесло –
в какие вечности? И всё же интересно,
возможен ли досрочный переход
в иные плоскости, в иное положенье;
и может ли такое продвиженье,
влиять на здешней жизни ход?


В твоей душе играют ангелы...

* * *


В твоей душе играют ангелы:
ход белых – чёрные проигрывают.


Сны

                        Софье

Будет сон длиннее ночи.
Будет ночь плутать во мраке.
Город умер. Что есть мочи
воют улицы-собаки

над безлюдьем. На безлунье –
тусклый свет на дне колодца
от звезды в печали-зыбке
колыбельной разольётся.

И отступит страх животный
перед страхом вдохновенным.
Так рождаются пилотом, над
землёй взлетая бренной.

Так рождается философ,
зацепив случайной мыслью
за клочок бумаги.
                               Строфы,
строки, слоги, буквы, смыслы…
                                        Льют
            на голову поэта
            разобиженные други:
            кто проклятьем, кто советом
            лечат крымские недуги.

            Трупят новые Землячки
            несогласных в беспределье
            сетевом, френдам подачки –
            лайков смрадное веселье.

            Скоро выйдут из тумана
            незадачливые парни:
            пляски рудого Майдану
            в незалежній стануть гарні…


Ночь проходит. Брезжит утро.
Гендель вспомнил сарабанду.
Меркнет в дымке перламутра
звёзд печальная гирлянда.


Ты рассказывал нам сказки...

* * *

Ты рассказывал нам сказки 
голубыми вечерами. 
Как диковинную редкость, 
голос бережно хранили 
твой, запрятанный в страницы 
мудрых книг. И сновиденья, 
опасаясь полнолунья, 
затихали; мирный Ангел 
сон растягивал послаще… 

В детстве путь короче к Богу.


Что осень голову морочит...

* * *

 

1

 

­Что осень голову морочит –

известная пора!

Уже рябина кровото́чит.

И холодно с утра,

 

когда детишек тащишь в школу

по зарослям машин.

И сумрак цвета кока-колы

над утром властелин.

 

А обещание – без снега

октябрь перенести –

удачный повод для побега

на электричке в Черусти.

 

Где, как известно, захолустье

приветит беглеца

и от столичного холуйства

отвадит пришлеца...

 

2

 

Где за чертой дороги торной

(забудешь про часы),

петляешь тропкою проворной...

Трезорка сзади беспризорный

с повадками лисы

 

пристанет (временный попутчик),

что ж, веселей вдвоём.

Крадётся сумерек лазутчик

тенями по стволам и сучьям,

сужая окоём.


Случилось это в октябре...

* * *

Случилось это в октябре.
Во всём царила скука.
Ты привезла в подарок мне
три георгина...
                          И разлуку.


Октябрь

Загореться. И не сгореть,
опаляя остроты чужых
или чуждых, скорее, людей.
Вдруг состарившись, не умереть,
обнадёжив и близких,
и просто друзей.

Расступись!
Разреши мне пройти сквозь тебя,
не увязнуть в тугой оболочке.
Эту жизнь, можно только любя,
прорасти, процвести...
                                        Как листочки
разрывают весной в шелуху
кокон почки.

Стой! Октябрь безумно хорош,
он напомнил тебе: возвращение скоро.
Он вообще – это ты. Он из редких вельмож,
ты поймёшь из его разговора.

Ты способен понять
и не то:
чувства большего стоят.
Что в глубинах искали
                                        Немо́ и Кусто,
то принёс голубок терпеливому Ною.

...Замирает листва.
Дайте ей напослед насладиться.
В этих редких осенних лучах
                                              очевиден расчёт.
А у сердца одно – есть желанье влюбиться.
И поэтому жизнь бесконечно течёт.


Жизнь

                                         Д.


Ты будешь осенью мила.

Я раздарю твои наряды.

По пустякам не тратя взгляда,

в глазах появится жела-

 

нье быть самой собою.

(Из разговоров не понять.)

Лес раздевается листвою.

А ты – способностью менять,

 

предпочитая вдохновенье,

разнообразие цветов,

до головы моей круженья

с невыразимой жаждой слов.

 

Бледны слова пред красотой,

так необъятно буйство красок.

Ты просыпаешься весной,

тем завершая время сказок.

 

А дальше… Дальше будет лето,

ты будешь плавать и летать.

Отлитый в сердце слепок света

не тронет ржа, не вырвет тать.

 

Несуществующее время,

его всегдашнее нытьё,

не исказит, не переменит

слепого счастья бытиё.

 

…И осенью, – что непогода,

и так ли худо поскучать?! –

по замыслу сама природа

поставит смертную печать.


Не рифмы жизни

...взяла, объявилась, 
легковерная мысль. 
– Ты бредишь во мне 
и скрываешься также внезапно. 

Одинокому страннику 
легче в бесплодной пустыне 
отыскать 
откровения сердца живого. 

Как заботится плоть, 
завершая свой бренный достаток, 
по крохам собрать, 
расточимое прежде, добро. 

Кровь – движения вечного реки, – 
без конца оживляя себя, 
бежит ниоткуда 
и по руслам своим в никуда. 

Почему улыбаться 
лишь хочется тем, кого любишь?! 
Если это игра, 
то заведомо с жалким концом. 

Вот и дух твой крепится, 
чует темени глаз, 
лезет вверх по крюкам и заметам, 
оставляя земную юдоль. 

     ...и немного о смерти. 
    – Ты в безверье страшна. 
    Я стою перед дверью, 
    справа, слева – стена. 

    Ни зазора, ни щели, 
    только холод стены. 
    И, как знак, еле-еле 
    звуки арфы слышны. 

    Кто-то трогает струны, 
    увлекая игрой. 
    Я прощаюсь с подлунной. 
    Ухожу за Тобой. 

    За Твоими святыми. 
    Сколько их у Тебя? 
    За слепыми, увечными, жалкими, злыми, 
    и за теми, кто предал Тебя. 

    Ничего не скопившим 
    из земного добра. 
    Кроме близко любивших… 
    Я готов. Мне пора?


Всё дело не в тебе...

* * *

Всё дело не в тебе.
Тогда ведь сыпал дождь непроходимым рядом
и август обещал прохладу, под конец
закрашивая ранним листопадом
бульвары городских колец.

Всё дело не в тебе.

…И осень наступила
промозглостью на редкое тепло.
Ломая перепонки хилокрылым
цветастым зонтикам,
гнал ветер-помело влюблённых с улицы,
немногим оставляя
короткое признание в любви.

Всё дело не в тебе… 


И жгла бы осень...

* * * 

…И жгла бы осень, дай ей волю. 
За неразборчивостью почерк 
изводит, изнуряет что ли?! 
Трясётся липовый листочек 

на ветке праздно. Безнадёжно 
проходит лето сумасшедших. 
Красавец-юноша возможно, 
так к чувству лёгкому приведший 

девицу, к осени – в обузу. 
Теперь её заботят книги; 
вчерашний мачо – просто лузер, 
и прахом летние интриги. 

И смуту- (летние наряды 
кого ещё волнуют) -осень, 
как старомодные обряды, 
перед лицом зимы проносят.


Под углом твоим-моим зрения...

* * *

Под углом твоим-моим зрения
образовалось жилище.
Минимум трём поколениям
будет светлей и чище.

Там, где в заботах прячется
сила покрепче тверди,
жизнь покатится мячиком
до самой смерти.

В этой простой теории
нет невозможных правил.
В нашей с тобой истории
расчёт никогда не правил.

В Божьих руках всё сходится
(жалиться нет причины),
жизнь по любви заводится:
с рожденья и до кончины.


Ветер подул с юга...

* * *

Ветер подул с юга:
птицы рано засобирались.
В поисках верного друга
на солнце горит физалис.

Кто ты, предвечный спутник,
устраивающий судьбу?
– Господи, Твой этюдник
ещё не закрыт!
                           И бу-
дет на то причина
узнать эту осень. Ждёт
дева рождение сына –
первенца.
                  Перелёт
к тёплым краям заказан:
птиц не обманешь, нет.
Противо(нам)показан
мечтатель на склоне лет.

Вот, и с последним солнцем
вскрикнув в осипший вечер,
жизнь покачнётся донцем.
– Северо-западный ветер.


Узкий берег. Камни да камни...

* * *

Узкий берег. Камни, да камни
поражают формой и цветом.
На кустов полутёмных подрамник
холст тумана натянут рассветом.

В этой дымке, движении смутном
глаз острей различает границы.
Между вечным и сиюминутным
жизнь, как минимум, поместится.

Между прежним и предстоящим
есть зазор красоты неподдельной.
Наша жизнь предстаёт настоящей,
если отпуск ей дать двухнедельный.

Не в медвежий, но с близкими угол
скрыться, спрятаться, побороться за счастье.
Не по глупости, не с перепугу,
а с душою по-детски кричащей

развернуться в течении быстром,
где восток розовеет с восходом,
и поплыть в этом призрачно чистом
состояньи любви, мимоходом

проплывая безлюдье и камни,
берегов в отдаленьи отшибы,
старый кем-то забытый подрамник
и кустов полутёмных изгибы.


На часах скоро восемь...

* * *
                                P. Schmidt

На часах скоро восемь.
Вечер прячется в окнах.
А за окнами осень.
И под окнами мокнут

одиноко и странно
легковерные птицы.
Дождь смывает исправно
городские страницы.

Не придумать искусней,
чем начать повесть снова;
где-нибудь в захолустье
без вранья городского,

без привычек, без правил,
полагаясь на случай.
Заодно бы оставил
ворох листьев колючих,

наметённых под дверью
осенним распадом.
Есть в народе поверье:
уходить без огляда.

Уходить. Пока силы
(не небесные) носят.
Пока ветер стокрылый
поёт между сосен;

между прочих деревьев,
видавших под кроной
детский радостный гомон
и признанье влюблённых...

Пока вижу и слышу
в сердце боль необъятна.
Вечер входит под крыши
незаметно, но внятно.

 

Москва-Weesen

май. 2019