Ави Дан


"В бугульме и сарапуле..."

В бугульме и сарапуле
Что-то зреет тайком
И скребет и царапает
И сквозит холодком

У товарища в телике
Головы в глубине
На оке и на тереке
И в тебе и во мне

Нас не выбить из стремени -
Мы родились в орде!
Только списки расстрельные
Не исправишь в ворде

В полосе лесопарковой
Заблудившись на нет
Между сциллой и харьковом
Чтобы выйти на свет

Чтобы труса не празднуя
Не пеняя судьбе
В эту пору прекрасную
И т.д. и т.п.


"Ходит по морю чавыча..."



(считалочка)

Ходит по морю чавыча
Кряж стоит принаряжен
Воздух черный закавычен
И почти вооружен

Нет на свете астронома
Чтоб любил такую ночь
Ты – сардина я – саркома
Выходи из круга прочь!

Аты-баты шли солдаты
Раз-два-три-четыре-пять
Где комбаты? Где штрафбаты?
Кто пойдет теперь искать?

Я сажусь в пустой троллейбус
Там где буква и число
Все что снилось все что пелось -
Мхом и ложью поросло

Магаданская навага
Говорит из-подо льда:
Камень ножницы бумага
Карандаш огонь вода

И плывут над колымою
Две могилки два креста
В область полную покоя
В непохожие места

.


"Подходит володин к володе..."


Подходит володин к володе
И страшную папку дает
Про то как володю в народе
Зовет недалекий народ

А там - непечатное слово
Что злая молва родила
Мол якобы вова - не вова
И прочая ла-ла-ла-ла

Не ждал он такого подвоха
Такого удара под дых
И стало с володею плохо
Прибавилось словом седых

И слезы катились скупые
И капали на документ
Да что ж мы за люди такие
Товарищ скажу президент


"Как говорил намедни путин..."

Как говорил намедни Путин
Коварен враг евона мать
И хочет сволочь нас запутать
Поскольку нас не запугать

Чтоб потеряв свою невинность
Мы тупо гнили на мели
Какой-то выдумали виндоус
Какой-то гугл изобрели...

Повсюду говор заграничный
Устал я слышать без конца
Но наш ответ - ассиметричный -
Сотрет улыбку с их лица!

Душа моя наружу рвется
И улыбаясь в полный рот
Как наше слово отзовется
Я точно знаю наперед

Пускай гейропа хмурит брови
Пусть дядю сэма бьет озноб
А нам того и надо кроме
Другого не было бы чтоб

Завидна участь человека -
Права народная молва! -
Когда стоят за ним от века
Простые русские слова:

gulag cheka chekushka trojka
kulak kazak edinoros
pogrom babushka perestrojka
moujik raspil otkat zanos


.


Около ноля


Оконное кино
Луна висит ощерясь
Унылое гoвнo
Несет с экранов ересь

Пейзаж не из простых
Народ сто лет не порот
И можно из пустых
Бутылок строить город

О чем молчит пиит
На кухне наливая
Когда кругом стоит
Эпоха нулевая

Стоит и морщит рот
В холодное оконце
И ждет когда взойдет
Обещанное солнце

Темны ее дела
И пуля тоже дура
И черная дыра
Глядящая из дула






"Икс поменялся с игреком местами..."



Икс поменялся с игреком местами
Поскольку кореш игрек был иксу
Они о счастье родины мечтали
И были популярней чем алсу

А превратился в выжатую тряпку
У бе нашли цирроз и простатит
Це выпил яду де ушел в отставку
И разбежался прочий алфавит

И лишь они трудились год за годом
С мечтательной улыбкой на лице
Икс с игреком любители народа
С и кратким пририсованным в конце



"Летела красная стрела..."



Летела красная стрела
Цвела открытка-незабудка
Алена горькую пила
На закусить без промежутка

Она о чем-то о своем
О женском взор в окошко вперя
Шептала: мы еще споем
Сама себе не слишком веря

Сияла полная луна
Мелькал огнями бологое
И было в общем не до сна
Когда у женщины такое

С ее ресниц стекала тушь
Я мялся мямля осторожно
Она меня спросила: буш?
И я сказал что в общем можно

Стояла в питере жара
Жизнь продолжалась понемногу
Мы досидели до утра
И хорошо и слава богу




"К чему бы это волочкова..."


К чему бы это волочкова?
Каких под действием пружин
Сдала балетная спецшкола
Кровавый путинский режим?

Не с головою ли поссорясь
С катушек настя сорвалась?
Или проснулась просто совесть
И ей накласть уже на власть?

Или карьера балерины
Обратно валится из рук
Когда в каире бедуины
Гудят освоив феисбук?

Едины - так или иначе -
Отныне настя и народ
А что костюмчик от версаче -
Так это с возрастом пройдет



"Темно ноябрьское утро..."


Темно ноябрьское утро
Земля закатана в асфальт
Луна отсвечивает будто
Болванка в сорок гигабайт

По небу звезды ходят кругом
Скрипит небесный дисковод
И мы уходим друг за другом
Сам черт - куда - не разберет

Зажжется лампочка “game over”
Прощай родной тромбофлебит
И не помогут вам панове
Ни контрл ни альт и не делит

В кремле в потьме в глухом ауле -
Смерть самый главный демократ
И кроме боли кроме пули
Никто не будет виноват


"Хорошо бы скачать свою жизнь на флэшку..."

Хорошо бы скачать свою жизнь на флэшку
Да забросить подальше ее на полку
Как однажды девчонку любил агнешку
Сладкоежку блондинку и балаболку

Как шептала она мне по-польски: dobrze
На бильярдном столе в расписном халате
И красиво кричала: о боже боже
На иврите санскрите и кирибати

И хотя я терпеть не могу бильярда
И с тех пор не мешаю коньяк и водку
Иногда вспоминаю в пылу азарта
Фантазерку спортсменку и полиглотку


"Не думай – нечего! – о вечности..."

Не думай – нечего! – о вечности
В глазу не чуя ни в одном
Пока любезное отечество
О чем-то личном и родном

Молчит завалено сугробами
Обнесено себя вокруг
Зимы широтами суровыми
Как шпроты сбившиеся в круг

Ему б куда-нибудь в анталию
И там - с душою дорогой -
На юга солнышке оттаивать
Махнув на прошлое рукой

Но кем-то видимо положено
Сидеть ему среди болот
Где все насквозь переморожено
На сорок тысяч лет вперед


Пушкин и генератор светских бесед



Кому Пушкин, а кому и сукин сын. С ним действительно можно иметь дело. Подчас, Пушкин, как гениальная картина художника, кажется нам почти живым, в то время как мир вокруг него бледнеет, приобретая черты заезженного черно-белого фильма. Образ жизни Пушкина не отличается в корне от нашего – просто Пушкин быстрее. Будет Пушкин – будем жить. О как, товарищи, бывает! – где Пушкин мертв, там люди умирают! Если Пушкин продлевает жизнь, то, пожалуй, мы будем жить вечно. Мы раздули Пушкина до размеров туманности Конская Голова, но не смогли придумать ему эквивалента в другой реальности. Но если мы наделим Пушкина эмоциями, пусть механическими, не попадем ли мы в ловушку собственного разума? Ведь Пушкин – это как техника: универсальный всегда по какому-либо параметру уступает специализированному. Да, Пушкин может делать трудные вещи легкими, но если меня спрашивают: «а Пушкин на лампах или на транзисторах?», я обычно отвечаю: «Пушкин – на бронепоезде». Каков вопрос – таков и ответ. При чем здесь Пушкин? Пушкин не может расти в носу. Тем более – в ушах. Современная медицина бессильна против Пушкина. Бывает так: ты замер и замерз, и нет вокруг ни трав, ни птиц, ни ветра... и в мире правит Пушкин...

Настоящий мужчина за Пушкиным в карман не полезет! Эта мысль существует только внутри моей головы, а снаружи нет ничего, кроме Пушкина. Создается впечатление, что новости, которые публикуют СМИ, не всегда объективно отражают окружающую действительность. Они что же там думают, что нас волнует только Пушкин? Пушкин – это каток. Сначала ледяной, потом - асфальтовый. «Я знаю Пушкина, следовательно - я существую!». Не помню, кто это сказал. Но точно - кто-то из великих. А Пушкин доводит нас до самого края вечности и дает нам возможность в течение нескольких минут постичь ее величие.

Вчера вечером перед сном решил полистать Пушкина. И обнаружил, что ничего в лучшую сторону не изменилось. Впрочем, край депрессии – это обвинять Пушкина в несовершенстве. Мы думали, что это – баян (но уж очень нажористый). А это Пушкин. В конце концов, в памяти остаются только хорошие моменты пусть совсем маленькой, но совместно прожитой жизни и можно заранее порадоваться тому, сколько еще волнующих важных событий и впечатлений принесет нам Пушкин.


Развивая Петрова


1

Помню – спросонья пораньше за пивом вышел,
В голове гоголь-моголь рифмуется с шишел-мышел;
Солнышко светит, листва лепечет, цветет урюк,
Время по кругу ходит: цурюк, цурюк.
Падшим во гневе ангелам, впавшим в детство,
Негде ни приземлиться, ни приодеться.


2

Но, предположим, что я не пошел за пивом,-
Галстук напялил, костюм с голубым отливом.
Сел в броневик и поехал решать дела.
Значит ли это, что жизнь у меня - была?
Жизнь проведя в ожидании сплошного завтра,
Лишь к сорока начинаешь врубаться в Сартра.


3

В этом как раз и кроется суть интриги:
Время убить и от следствия скрыть улики.
Скажем, албанский уехать учить в Бобруйск
(“Дайте один плацкартный в Святую Русь!“)
Даже когда все катится как по маслу,
Главное – это вовремя сбросить маску.
Книжку прочесть со скуки, пожать плечом,-
Главное – чтоб была она ни о чем.

Или, спросонья обратно забыв дорогу,
Выйти в киоск за пивом на босу ногу.



"Пузырьков брюссельская капуста..."



Пузырьков брюссельская капуста –
Кулерман плесните кипятка
У меня сегодня дубль-пусто
Вся в мозолях левая рука

Вас издать сказали мне отчасти
Все равно что петь за упокой
Я не вас ист дас по этой части
Ни по этой части ни по той

Как бы это нам не вышло боком
Как вчера сказало бибиси
Это раньше слово было богом
А теперь валяется в грязи

Ни к чему ему передаваться
На волнах вплывая в каждый дом
А поэтом можно оставаться
И на этом свете и на том




Некрофобия



а потом подошли еще товарищи из обкома
положили венок и чуток постояв ушли
и тяжелое небо обломова и баркова
чьих могил ни менты ни критики не нашли

повалилось клубясь и кланяясь за кулисы
и куда-то его в елабугу унесло
с карамзинской сырой водою из бедной лизы
потому что бедняге тоже не повезло

александр сергеевич выглянул из-за тучи
и над кладбищем дружно грянуло: вашу мать!
а потом я с утра напился на всякий случай
но об этом лучше не вспоминать


Возвращение



…как будто жизнь начнется снова.
И.Бродский



Пошла река, ополоумев,
Косые льдины прут как танки.
И гений русского надсада
По зайцам лупит из берданки.

Дела идут, контора пишет.
Пенсне Лаврентий в пальцах крутит.
Бессмертный бог лежит – не дышит.
Никто будить его не будет.

Привыкший к видам запредельным,
В душе не балую холуя;
А с чемоданчиком картонным
К тебе, отудобев, иду я.

А в чемоданчике – газета
(В ней снимок траурный, нечеткий)
И томик старого поэта,
И кое-что по мелочевке.

Я прохожу вдоль рельсов, морщась,
Перебирая четки пальцев.
И вечность чувствую на ощупь,
Как ткань, распятую на пяльцах.

Идет весна в порядке бреда
Среди российского надрыва.
И все идет своим порядком.
И я к тебе полжизни еду.

Проходит родина, мелькая
По старым тюрьмам в стиле ретро.
Проходит молодость, моргая
Сырыми, серыми от ветра.

Всегда теряюсь я, прохожий,
Перед лицом слепой развязки.
Но это хлебово – от бога.
И не канает за отмазки.

Проходит время как конторщик,
Мне руку жмет, во всем цивильном.
Оно - крамолы заговорщик
На рождестве любвеобильном.

Проходит жизнь, каная мимо.
Проходит смерть – свое не выдаст.
Проходит Волгой пароходик
Вчера, давно, непоправимо.

И ты не жди меня былого,
Когда вернусь я, замирая,
Пройдя к тебе через полмира,
На полуслове…


"Играла старая пластинка..."



Играла старая пластинка,
Катился к вечеру денек,
Родные сердцу палестины
Лежали вдоль и поперек.

За дачным пляжем – крики чаек, -
Ока – печальная река.
Я повстречал его случайно
У привокзального ларька.

В панамке, выцветшей и глупой,
С нелепой тросточкой в руке, -
Архип Семенович, завклуба,
В видавшем виды пиджаке.

С окрестным лесом спорил ветер,
Пел в репродукторе певец,
Когда он вдруг меня заметил
И улыбнулся, наконец:

“Привет, сосед! Уже собрался?”
“Собрался, еду вот”. А он –
С пластинки голос - раздавался
Из незапамятных времен.

“Его Величество Искусство –
«Бессмертья, может быть, залог...».
Я тоже помню это чувство,
Когда весь мир лежит у ног.

Считаешь, что переиграешь
Судьбу, смеешься ей в усы...
Но ты шестерками играешь.
А у нее – одни тузы.

Она сотрет твои усмешки,
Развалит замки на песке...
И, все же, были мы не пешки
В ее негнущейся руке.

Но всякий был самим собою;
И, различая тьму и свет,
Мы не старались стать графою
В гроссбухе сталинских побед.

И нам любилось и мечталось,
И все, что доктор прописал...
А нынче только эта малость –
Все, что осталось”, - он сказал.

“Осколок времени былого...
Узнать бы – где они сейчас?”
Я взял письмо, а в нем три слова:
“Прости, прощай, забудь о нас”.

И - будто холодом подуло,
И ожил мертвый алфавит.
И что-то было в нем от дула,
Когда в лицо оно глядит.

И встали призрачные тени
Кремля над сонною Москвой, -
Как будто обморок смертельный,
Как будто морок колдовской.

Колымский адрес на конверте:
“УСВИТЛ, такому-то А.С.”...
И нет известий после смерти.
А только музыка и лес.

Охрипший голос грампластинки,
Зеленоглазые леса.
Провинциальные картинки.
До электрички полчаса.



Ему толпа холодная от страха...



Ему толпа холодная от страха
Едва дыша заглядывала в рот
А он уснуха спаха и восстаха
И тридцать лет вершил солнцеворот

Сплеча рубил от крови сатанея
И миловал валяя дурака
[Неразб.] [Неразб.] его из мавзолея
(И думали что это - на века)

А кончился запал либерализма
Самим себе не веря на пятак
[Неразб.] [Неразб.] кто нам поставит клизму
Поскольку нам без этого - никак

И я бежал покуда поздорову
Пока как говорится подобру
Куда глаза глядят об эту пору
И провалился в кроличью нору

А это как известно неприятно
Поскольку в темноте не разобрать
Зачем на солнце старческие пятна
[Неразб.] [Неразб.] И в [...] его [.....]


Сцена 7

Роддом. Слева - окошко регистратуры, справа – дверь с табличкой “ГЛАВВРАЧ”, между ними – широкие двери лифта. На стенах зайчата, рыбки, бабочки и прочая мультипликация. Шутливые объявления типа: “К присутствию при родах допускаются только отцы, присутствовавшие при зачатии” и “При рождении двойни третьего выдаем бесплатно!”. Из репродуктора струится тихий голос Горбачева. То и дело слышится: “перестройка”, “ускорение”, “гласность”, “социализм с человеческим лицом”. Две нянечки (одна – пожилая, вторая – совсем молоденькая) останавливаются с двумя тележками возле лифта. Пожилая нажимает кнопку вызова.


1-ая нянечка. Отвезем этих - я в буфет спущусь. Петровна сарделек обещала опять сегодня оставить. Так что, готовь мне без сдачи.

2-ая нянечка. Конечно, Надежда Сергеевна! Прям, не знаю, чтобы я без Вас делала!

1-ая нянечка. Да брось ты, деточка! Смотри, лучше, какие красавцы...

2-ая нянечка. (склоняется над детьми. Весело) Сама бы не была при родах – ни за что бы не поверила!

1-ая нянечка. Да господь с тобой, Тинусь! Я за тридцать пять лет такого насмотрелась – ни в одном кино не увидишь.

2-ая нянечка. Рыжий здоровяк какой! Глазенками так и зыркает! Ха-ха! А этот тихий, черненький... (присмотревшись повнимательней) На цыгана похож!

1-ая нянечка. (склоняется над тележкой. После паузы) На осетина он похож. Я в семьдесят третьем в отпуск ездила, к подруге, на Кавказ. Она в Орджоникидзе работала там в роддоме... Чистый осетин. Точно тебе говорю. Но, это они, джигиты, попервоначалу только тихие. А чуть подрастут – такие, знаешь, разбойники...

2-ая нянечка. Эй вы, близнецы-голубцы! Привет! (машет им) Чудно как-то!

1-ая нянечка. Это, деточка, такое специальное явление в медицине... Что ж это с лифтом-то опять? Название у него... дай бог памяти... То ли телепатия, то ли телемония... Надо у Онищенки спросить. А вот он!

Появляется главврач.

1-ая нянечка. Богдан Степанович!

Главврач. Да?

1-ая нянечка. Богдан Степанович, запамятовала я – как это по-научному... Вы мне еще давеча рассказывали... Когда детки на родителей не похожи...

Главврач. Телегония?

1-ая нянечка. Вот, прости господи, память-то! Телегония!

Главврач. (указывая на детей) Нечаева?

1-ая нянечка. (кивает) Её... Двойня!

Главврач. Да, действительно, случай интересный... Только это все пока... теория... Поэтому, термин, строго говоря, не совсем научный. Вы уж, Надежда Сергеевна особо на меня в этом вопросе не ссылайтесь, я Вас очень прошу...

1-ая нянечка. Понимаю. Что ж я? Я поняла...

2-ая нянечка. Богдан Степанович, а Вы сами в это верите?

Главврач. Тина, голубушка, наука не является предметом веры. Так что, не путайте, пожалуйста, науку с религией! (наклонившись над одним из новорожденных, пристально его рассматривает) А случаи такие регистрируются. Вот, недавно в Швеции был зафиксирован похожий случай. Мамаша - блондинка в седьмом колене, отец вообще - альбинос. Первые роды, без осложнений, все просто замечательно: ребеночек здоровый, улыбчивый, три восемьсот, видимых патологий не наблюдается... Вы спросите: что в этом удивительного? И почему молодая мать упаковками, понимаешь, пьет успокоительное, а папаша-альбинос близок к нервному срыву?

2-ая нянечка. (испуганно) Почему?

Главврач. Почему... Потому что новорожденный как две капли воды похож на Патриса Лумумбу! Вот почему. В общем, начинаются у них проверки-перепроверки... Подменили, там, понимаешь, не подменили... Мать, как я уже сказал, в истерике, отец (и его можно понять) требует генетической экспертизы... И что же вы думаете? ДНК-анализ подтверждает отцовство! А затем и повторная, и все последующие экспертизы различных лабораторий – не только шведских, но и немецких, датских, американских. Ученые разводят руками... Газетчики сходят с ума...

2-ая нянечка. (не сдержавшись) Обалдеть!

Главврач. (довольный произведенным эффектом, продолжает) Да. Можно и так сказать... В конце концов, мамаша признается, что, несколько лет тому назад, будучи еще студенткой, имела непродолжительную интрижку с африканским студентом. Но, естественно, предохранялась – ни о какой беременности и речи быть не могло...

2-ая нянечка. (испуганно смотрит на старшую свою товарку. Та выразительно кивает) Господи! И что же... с ребеночком-то?

Главврач. С ребеночком? Да ничего. Живут они в своем Гётеборге, примерная шведская семья. Правда, история, как я уже сказал, попала в прессу, получила резонанс... Так что, они, там, конечно, местная достопримечательность. А это не всегда бывает удобно - когда тебя каждая собака, понимаешь... знает в лицо. С другой стороны – соседям ничего объяснять не надо. В общем, во всем есть свои плюсы.

2-ая нянечка. Чудеса!

Главврач. (подходит к двери своего кабинета, берется за ручку. Про себя, как бы глядя сквозь стену) Такие вот, понимаешь, пироги с котятами...

Исчезает за дверью.

1-ая нянечка. (пытает кнопку лифта) Не хотит, зараза! Лифтера надо вызывать...

2-ая нянечка. (склонившись над тележкой, весело) Ого! Тихий-тихий, а хватательный рефлекс работает! Такая кроха – кто бы мог подумать... Кстати, а отец-то в курсе?

1-ая нянечка. (не отрываясь от кнопки) Какой отец?

2-ая нянечка. Ну, их отец.

1-ая нянечка. (оставив, наконец, кнопку в покое) В командировке отец. Нашел, тоже, время, прости господи! Ну, будет, значит, ему сюрприз...

2-ая нянечка. Да все обойдется, Надежда Сергеевна! Онищенко ему про шведов этих расскажет... Все образуется (вновь склонившись) Да? Ласказет дядя доктол и папка всё-всё слазу поймет...

1-ая нянечка. (вернувшись к кнопке, недовольно) У нас тут, Тинусь, не Швеция... Вишь ты, дьявол...

Внезапно, широкие двери лифта мягко распахиваются, обнажая внутренний полумрак.

1-ая нянечка. Ну, слава тебе, Господи!

Завозят вовнутрь тележки с детьми.

2-ая нянечка. А не застрянем? У меня сосед в прошлую субботу...

Ее голос тонет во все нарастающей музыке (что-то жизнеутверждающее и финальное, навроде “El Bimbo” Поля Мориа). Одновременно постепенно гаснет наружное освещение и, постепенно же, зажигается внутреннее освещение лифта, который вдруг оказывается бесконечным, освещенным боковым светом, коридором. И по нему, тихо беседуя, идут куда-то в самый конец перспективы две женщины с тележками-кроватками для новорожденных, в которых мирно набираются сил для новой своей жизни парочка таких непохожих друг на друга близнецов.

Спустя какое-то время, одновременно с затихающей мелодией, медленно закрываются двери лифта, и сцена окончательно погружается во мрак.



Занавес



Сцена 6




Камера-гримерка из 2-ой и 4-ой сцены.


Черчилль. Ну, знаете ли! Это уже ни в какие ворота…

Сталин. Учитывая еще, что мы говорим цитатами из советских кинокомедий…

Черчилль. Really?

Сталин. Угу… Naturlich.

Черчилль. Меня! человека тысячелетия по версии “Уикли Стандард”!.. Выставить этаким уркаганом…

Сталин. Паукеру меньше повезло.

Черчилль. Мне что же, благодарственное письмо ему написать?

Сталин. (шепотом, указывая взглядом на потолок) Нарываться не советую… Кстати, он пропал куда-то...

Черчилль. Скучаешь по нему?

Сталин. Все ж, какая-то живая... душа... (умолкает, встретив яростный взгляд Черчилля)

Черчилль. (устало опускается на стул, начинает снимать грим) ...ад я представлял себе иначе…

Сталин. (садится на свое место) Ты ж собирался встречаться с Творцом...

Черчилль. Парень оказался явно не готов к нашей встрече... «C'est la vie», как говорят союзники-французы...

Сталин. C'est la mort…

Черчилль. C'est la merde! Друг мой, мы должны с этим что-то делать!

Сталин. Например?

Черчилль. Например? Например - устроим голодовку... Давай хоть что-нибудь сделаем! И пока кто-нибудь не объяснит нам вразумительно и членораздельно по каким правилам здесь играют...

Сталин. Извини, друг, тут я тебе не помощник. Просто, не хочу однажды утром проснуться живородящей жабой или совком для камина.

Черчилль. Постой, постой... Он что-то говорил насчет того, что ему, мол, “будет нас не хватать”... Что-то в этом роде...

Сталин. Ну, взял человек творческий отпуск...

Черчилль. А у меня, ты знаешь, какие-то нехорошие предчувствия по этому поводу...

Сталин. Странно слышать это от трупа...

Некоторое время занимаются гримом.

Черчилль. (пристально вглядываясь в свое отражение) Мой покойный отец, царствие ему небесное... (при этих словах Сталин вздрагивает и оборачивается) Мог бы стать великим человеком. Да... Огромные куски из его парламентских выступлений я до сих пор помню наизусть. Но... в общем... мозг не справился с сифилисом, и... бедняга скончался в полном умственном расстройстве... А матушку мою, известную красавицу, светские сплетни да мимолетные романы на стороне интересовали куда больше, чем собственные дети... Поэтому няня, воспитавшая меня, всегда была самым близким и дорогим мне человеком. Друзей в детстве у меня тоже не было, так что – она была еще и единственным в этом... том.. мире человеком, с которым я мог поделиться самым сокровенным. Я был к ней так сильно привязан, что не мог заснуть, если, вдруг, кто-то другой укладывал меня на ночь. Но, когда нужда в ее услугах отпала, ее просто... просто выставили за дверь... А через пару лет я узнал, что она умерла в страшной нищете. Между прочим, ее фотографию я всю жизнь носил с собой в нагрудном кармане. Надеюсь, там, где она сейчас, ей хорошо и она иногда вспоминает обо мне и... даже, может быть, она... молится обо мне. Мне бы этого хотелось...

Минутная пауза.

Черчилль. Ну, а у тебя, биджо?

Сталин. (хрипло) Что?

Черчилль. Есть кто-то, кто молится за тебя?

Сталин. (растерянно, неожиданно с сильным акцентом) Мама... наверное... Кэкэ...

Раздается звук гонга.

Черчилль. Нет, ну до чего мерзкий звук, а?..

Голос за сценой. Отбой!

Гаснет большой свет.

Черчилль. (укладываясь) Ну и денек!

Сталин. То, что мы называем одним днем, кто знает - сколько это длится? Может, месяц, может, тысячелетие... А может, только три секунды...

Черчилль. Кстати, Эйнштейн.... давно хотел тебя спросить… Вот, ты попал сюда на двенадцать лет раньше меня. Чем ты занимался все это время?

Сталин. (зевая) То же самое я спрашивал у Адольфа…

Черчилль. И что он сказал?

Сталин. Что-что? Послал, естественно, меня... куда подальше... Мне.. вообще... кажется... (задыхаясь) О... Гос... по... ди...

Черчилль. (приподнимаясь) Джо?

Вскакивает, подбегает к Сталину, трясет его за плечи.

Черчилль. Oh, My God! Джозеф! Ты слышишь меня? Черт! (бросается к дверям с кулаками, стучит) Help! He dies! He dies! Help us! He dies! Кто-нибудь! О, дьявол!

Бросается назад к Сталину, приподнимает его за плечи.

Черчилль. Джо, ты слышишь меня? Ты слышишь меня? Ты бросишь меня тут одного? Ты вообще не можешь умереть. Это... nonsense... Да что же это такое?! What the… (хватается за горло, задыхаясь) My… Lor-r-r-r-r-rd… (хрипит, падает на пол)

Минутная тишина, звучит торжественная музыка (что-то из Баха).

Сцена погружается во мрак.


Сцена 5



Загадочное место из 1-ой и 3-ей сцены. Из наиболее драматичных изменений в интерьере – отсутствие портьеры, окно в крупную решетку и бронированные тюремные двери. Сталин в арестантской робе сидит в кресле. Паукер, одетый “под петушка”, вертится вокруг него юлой, заканчивая бритье.

Паукер. (высунув кончик языка) Еще секундос и – порядок… (смачивает полотенце в кипятке, делает компресс)

Паукер. О-пань-ки! Ну вот. Апполон! Мужчина моей мечты!

Лязгает тюремный засов. Вводят Черчилля.

Сталин. (поворачивает голову. Отстраняя Паукера) Потеряйся-ка… (встает навстречу Черчиллю) Хуясе рыбный день по четвергам… Сколько лет, сколько зим…

Черчилль. (вразвалочку, напевая) Сколько я зарезал, сколько перерезал…

Сталин. Вини-300 грамм, он же - Грязный Вини, он же – Винни-Пух, он же…

Черчилль. Здорово, Рябой!

Сталин. Здоровее видали! Да не вдавались в детали… Ну, иди, я прижму твою жирную задницу к своей израненной груди.

Здороваются. Смеются.

Сталин. (Паукеру). Давай, мамочка, порежь нам колбаски.

Звонит телефон. Паукер бежит к письменному столу, берет трубку.

Паукер. Але. Привет, красавчик. Не, попозже давай… Да Рыжий тут нарисовался… Бля буду! Ха-ха-ха… Не, без понятия… Ага, ага…

Паукер. (кладет трубку) Лаврик звонил. Обещал дуста еще подогнать.

Сталин. (предлагает Черчиллю пачку “Герцеговины Флор”) Не ваше буржуйское фуфло…

Черчилль достает откуда-то из-за пазухи окурок с полсигары, внушительно демонстрирует его Сталину. Сталин делает движение бровями, мол, “дело хозяйское”.

Сталин. (закуривая) Мингрел – правильный пацан, но общака я бы ему не доверил. Все спустит на баб.

Паукер. Точняк. Щас с телками где-то в бане. Говорит: “Я – петух, а Москва – мой курятник!”

Черчилль. (чиркает спичкой о подошву ботинка, закуривает) Карлуша, я думал, грешным делом, что петух – это ты…

Все смеются. Паукер – громче всех.

Сталин. (Черчиллю) Ну, как добрался-то?

Черчилль. Как-как? В конверте долетел!

(смеются)

Сталин. (Паукеру) Слышь, ты, жопа с ручкой, хорош зубы сушить – тащи хавчик там, все дела... Мухой давай! (смотрит на Черчилля) У нас тут с Вини серьезные терки намечаются…

Паукер. Эйн, цвей, дрей… (приносит железный поднос. На подносе: порезанное ломтями сало, колбаса, хлеб, пучки зеленого лука, две алюминиевые кружки и полуторалитровая бутыль бесцветной мутной жидкости. Ставит поднос на столик и замирает в позе официанта, готового принять заказ)

Черчилль выразительно смотрит сначала на поднос, затем на Сталина.

Сталин. Не бздюмо, Виндос! Все правильно в этом правильнейшем из миров. Ты – могила, я - могила, а Карлушу, чтобы не спалил нас потом... пустим на фарш!

Все смеются, Паукер – громче всех. Сталин разливает, передает кружку Черчиллю.

Черчилль. Ну, давай, старик, за тебя!

Сталин. Дай бог не последняя!

Черчилль. (морщится) Не “Поль Роже”, конечно. Но - с пивком потянет… (напевает "Мальбрук в поход собрался", дирижируя в воздухе пучком лука)

Сталин. (закусывает) Насчет пивка не знаю… (Паукеру) А от коньячка бы не отказался…

Паукер срывается с места и буквально через несколько секунд появляется с другим подносом, на котором стоит бутылка “Двина” с порезанным на дольки лимоном.

Черчилль. (крутит бутылку в руке, рассматривая этикетку) Лихо! 50 оборотов?

Сталин. На черный день заныкал пузырек. Да ну и хрен с ним. Гуляй, рванина! (берет бутылку у Черчилля, разливает по кружкам)

Выпивают.

Сталин. Ух, ядреный-ты-зараза…

Черчилль. (закусывает лимоном, морщится) Коба, короче, хорош бадяжить, я тебя слушаю внимательно.

Сталин. (Паукеру) Слейся… с пейзажем… (Паукер убегает куда-то в угол, прячется под стол)

Сталин. Короче, Вини, тема такая... Берлинские оборзели вконец. У Адольфа крышу рвет неподетски. Мало того, что кинул меня, как бобика, так теперь, слышь, вообще все хочет захапать под себя, животное... Пришла параша – он подснежный вроде как… Сам порвал бы козла, без балды. Да боюсь, одному не потянуть мне…

Черчилль. Пора, пора козлине этому рога обломать. Он мне давно уже на пятки наступает, звереныш. Но человечков нужных пока нет… Разобраться с ним по полной... Короче говоря, не в этом сезоне...

Сталин. Вини, порожняк только не надо мне тут гнать. Мне твоих бойцов бы сейчас с полсотни... И Хромого нужно в долю тоже брать – ты, вроде как, в корешах у него, хуе-мое…

Черчилль. Не хипешись, генацвале. Все будет на мази. Я с тобой. Факт? Факт! Да, пока только баблом могу подогреть… Но – конкретно, по-взрослому. Быков своих приоденешь, на хорошие тачки посадишь, волыны фартовые там, сечешь? Хромого я беру на себя.

Сталин. Ну, ты пассажир в натуре… Меня Лысый еще в семнадцатом предупреждал насчет тебя… Значит, по твоим раскладам, я тут один все это дерьмо разгребать остаюсь? А ты с Хромым потом подкатишь на все готовенькое? – Здравствуй, жопа, Новый Год!

Черчилль. Коба, давай не будем… белочку пороть. Сам же мне втирал типа: (передразнивая) «месть – это блюдо, которое подают холодным»... Лысого он вспомнил… Ты бы еще охранку вспомнил.

Сталин. Ну, ясен перец! Куда мне до тебя! Ты ж у нас белая кость, вертишь по-крупному… А Рябой – так ему, гоп-стоп на бану, мелкая сошка! Грязь под ногтями…

Черчилль. (в сторону) По тяжелой по ходу... (Сталину) За базаром, следите, юноша! Дешевого фраера нашел что ли – меня учить… (после паузы, примирительным тоном) Сказал – не в этом сезоне… Даже если я сейчас спущу на него всех собак – он просто порежет их в мелкую капусту и вот тогда точно будет нам всем... в бульвар фасадом – и кирдык. А ты парень у нас крепкий, до весны продержишься, край – до лета… И к лету уже, поднакопив силенок, устроим ему втроем такое пресс-папье… (хлопает Сталина по плечу) Не грустите, тетенька!

Сталин. (отворачивается, изображая недовольство) Да пошел ты!

Черчилль. (весело) Коба! Коба, личико попроще сделай… Разберем этого папуаса на запчасти и скажем, что так и было…(резко вдруг изменившись в лице, не имея в виду Сталина) Сrappy bastard! (наливает себе)

Сталин. (оборачивается) А помнишь, в Архангельске, в восемнадцатом…

Черчилль. (смеется) Ну, вспылил, погорячился. Был неправ…

Сталин. (улыбается, наливает себе) Адольф как раз в это время тогда чуть зрения не лишился.

Черчилль. (сквозь смех) Насчет зрения не знаю – мозгов он лишился точно, маскотня драная…

Сталин. (весело, зачином) Лучше дочь проститутка…

(вместе) … чем сын - ефрейтор!

Чокаются. Закусывают. Смеются.

Долго смеются, долго успокаиваются.



Сцена 4


Интерьер из 2-ой сцены. Действующие лица те же. Оба стоят в дверях на выходе из камеры-гримерки. Некоторое время молча рассматривают друг друга. Наконец, Сталин срывает с себя свой клоунский нос и с отвращением забрасывает его в угол. Черчилль, немного подумав, сует свой в карман. Еще какое-то время оба внимательно разглядывают новую “обувку”.

Сталин. Гадость какая…

Черчилль. Исключительное что-то.

Сталин. (стягивает своих “зайцев”, надетых прямо поверх сапог) Завтра он нас оденет в подгузники… (пинает “зайцев” в тот же угол)

Черчилль. Запросто! (садится, снимает “зайцев” и аккуратно ставит их рядом на пол) И вставит мне соску в рот заместо сигары. Помяни мое слово.

Сталин. (ворчит что-то нехорошее по-грузински) Лаврентия на него нету… (расстегивая френч, подходит к цинковому ведру в дальнем углу камеры, мочится)

Черчилль. (снимая френч) И ведь, ты посмотри, что вытворяет, мерзавец... Два старых клоуна сидят, понимаешь, и делят между собой Европу, словно это рождественский пирог. А я, между прочим - как-никак! - лауреат Нобелевской премии…

Сталин. (заглушая звук струи, вполоборота) Генералиссимус!

Черчилль. …по литературе!

Сталин. Лучший друг физкультурников!

Черчилль. Потомок герцога Мальборо!

Сталин. Отец народного счастья!

Черчилль. (делает над собой форменное усилие, тщетно пытаясь успокоиться) Ладно - держат нас за решеткой, словно каких-то уголовников... Это я еще могу понять. Но – черт бы вас всех побрал! - к чему устраивать этот цирк?!

Сталин. (поворачивается лицом к сцене, оправляется. Внезапно изменившимся голосом) Я ведь... ты знаешь… стихи... писал в юности.

Черчилль. А я кропал заметки в «Дейли Телеграф»… Ну и что? Адольф тоже, вон – картины писал. Рембрандт недоделанный...

Сталин. Господи! Зачем я изменил тебе с политикой! (падает на колени, крестится, начинает молиться)

Черчилль. Ну, ну… не будем так раскисать, дружище. Все, ведь, не так плохо, в сущности, если подумать…

Их взгляды пересекаются.

Черчилль. (отводя взгляд) Хотя… (Проходит к своему столику, садится, начинает снимать грим)

Сталин. (неуверенно читает какую-то молитву, затем, вдруг прервавшись, подымает тяжелый взгляд на Черчилля) Лично я бы предпочел котлы с кипящей смолой! Как брату тебе скажу...

Черчилль. Джозеф, будь ты моим братом, я бы тоже предпочел... котлы.

Сталин медленно подымается на ноги, медленно направляется в его сторону.

Черчилль. (стараясь говорить спокойно) Just a kidding! Просто - шутка...

Сталин. (останавливается рядом с Черчиллем, обводит зал невидящим взглядом) Я позабыл все молитвы. Я ни во что не верю. Я никому не верю. Я сам себе не верю.

Черчилль. Джо...

Сталин. Я пропащий человек...

Черчилль. Прости?

Сталин. Мне отсюда не выкарабкаться...

Черчилль. (осторожно) Нам...

Сталин. (глядя на него пустыми глазами) Что?

Черчилль. Нам... отсюда не выкарабкаться...

Сталин. (механически) Нам. (на негнущихся ногах проходит к своему месту, без сил опускается на стул) Нам-нам-нам... Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нам-Нам...

Черчилль с беспокойством оглядывается на него.

Сталин. (перед зеркалом, глядя прямо перед собой тем же невидящим взглядом) На полу была небольшая лужица крови – еще не успели убрать. Татька лежала на кровати... А на груди... вот тут... у нее... красное пятно. И лицо... стало как у статуи, как из гипса, да? Очень красивое лицо... Кругом бабы орут, стоны, Артемка маленький весь дрожит... Клим мне говорит: «Коба, пойдем, не смотри туда». А меня как приморозило к полу. И только одна мысль в голове: что она из гипса и... рассыплется сейчас на куски... Насилу только отвернулся. (спустя некоторое время, как бы приходя в себя, ,виноватым голосом) Кстати, просто интересно - какое сегодня число?

Черчилль. Число? Знать бы какой сейчас год...

Раздается звук гонга.

Черчилль. Ну, вот и день прошел...

Голос за сценой. Отбой!

Гаснет свет, остается подсветка.

Сталин. (снимает френч, укладывается на нары) Ну что там на Земле сейчас – зима, оттепель?

Черчилль. Если ты про Москву, то можешь не беспокоиться: вечные заморозки...

Раздается щелчок волчка. Луч света проникает в камеру и тут же исчезает.

Надзиратель. (грозно) Вы угомонитесь там у меня сегодня или нет?!

Пауза. Щелчок волчка. Удаляющиеся шаги из второй сцены.

Сталин. (громким шепотом) Дрейк… Дрейк… а это не тот Дрейк, который был пиратом?

Черчилль. Я предпочитаю использовать термин "корсар". Короче говоря, "джентльмен удачи".

Сталин. Мои предки баранов пасли.

Черчилль. Ого! Да у вас - династия...

Сталин. В горах все просто. Трава - зеленая, снег – белый, небо - голубое...

Черчилль. Кровь - красная...

Сталин. Кровь везде красная.

Черчилль. Это да…

Какое-то время ворочаются, стараясь уснуть.

Черчилль. Я тут на днях споткнулся - виском прямо об угол стола...

Сталин. (зевая) Как нож в масло...

Черчилль. Absolutely! А, между тем, мы потребляем пищу, спим, испражняемся, потеем, наконец... У нас растут ногти, волосы...

Сталин. Я как-то пытался вскрыть себе вены маникюрными ножницами... Как сквозь вату...

Черчилль. Черт возьми! Да как такое возможно?!

Сталин. Я бы поставил вопрос иначе: кто мы такие? Будь мы призраками, мы прошли бы сквозь эти стены; будь мы людьми из плоти и крови – мы бы смогли об эти же стены, по крайней мере, лоб себе расшибить. Ни того, ни другого мы сделать не можем. Возникает законный вопрос: кто мы такие?

Черчилль. (осторожно) Ну и... кто же мы такие?

Сталин. (с иронией) Мои предки баранов пасли. В итонах-шмитонах всяких там не обучались... Может быть, Вы нам объясните, мистер “почетный доктор права”?

Черчилль. (почти что кричит) Но должна же тут быть хоть какая-то логика?!

Сталин. Ад – это и есть отсутствие логики.

Щелчок волчка.

Надзиратель. (сонным голосом) Переселю к Чикатило... обоих... к такой-то матери...

Пауза - щелчок - удаляющиеся шаги надзирателя.

Черчилль. Что еще за Чикатило?!

Сталин. Понятия не имею. (зевая) Но вряд ли он похож на Мать Терезу... Короче, не знаю как ты, а я бы поспал... да-а-а... чем-то он нас завтра удивит?..

Черчилль. Кто?

Сталин. Да наш Мольер...

Черчилль. (тяжело вздыхая) Лучше этого не знать...

Сцена погружается во мрак.






Сцена 3



Автор просит прощения у читателя за ремарку, которой открывается первая сцена: увы! - НЕ Москва и НЕ Кремль... Некое место, напоминающее кабинет Сталина в Кремле. Действующие лица - те же, за исключением Кагановича. Разница с 1-ой сценой состоит в том, что у обоих теперь клоунские носы на резинке, а поверх обуви – розовые домашние “зайцы”-тапочки.

Черчилль. Вы сегодня замечательно выглядите, друг мой.

Сталин. То же самое могу сказать и о Вас. Давно не видал Вас таким… нарядным.

Черчилль. Откровенность за откровенность, Джозеф. Вы же понимаете… я проделал весь этот умопомрачительный путь не для того, чтобы осыпать Вас комплиментами. Я приглашаю Вас к доверительному и серьезному обсуждению жизненно важных проблем. Проблем, решить которые при взаимной антипатии было бы непросто…

Сталин. Я готов обсуждать любые вопросы. К тому же, скажу Вам откровенно, Уинстон, всегда чувствовал в Вас родственную душу. Думаю, мы с Вами договоримся. Хотя... нет лучшей основы для совместной работы, чем здоровое недоверие.

Черчилль. Абсолютно в этом убежден. (достает из коробки сигару, не торопясь делает в ней отверстие острой деревянной палочкой, долго продувает ее с противоположного конца, стремясь удостовериться в том, что тяга есть, после чего закуривает от канделябра)

Сталин. Итак, с чего начнем?

Черчилль. Начнем со Средиземноморья. Вы, я думаю, понимаете насколько для Британии важно оставаться средиземноморской державой? В этой связи, я хотел бы обсудить с Вами будущее балканских государств. И прежде всего - Греции.

Сталин. Южный фланг – слабое звено немецкой обороны, это правда.

Черчилль. Итак, Греция. Скажем, 90% влияния - наши, 10% - ваши. Взамен вы получаете Румынию по аналогичной схеме: 10 наших против ваших 90 процентов.

Сталин. (медленно) Согласен. (после непродолжительного молчания) А если - вдруг - мы выскажем свою заинтересованность в Болгарии? Что вы, в свою очередь, попросите у нас взамен?

Черчилль. Югославию... Тем более, что это средиземноморское государство.

Сталин. Всю Югославию?! Уинстон, побойтесь бога! К тому же, нас побережье вообще мало интересует. Нам бы хотелось иметь больше влияния в центральных районах. Одну минуту... сейчас... угу... угу... (пока он пишет что-то в блокнот, Черчилль напевает "Мальбрук в поход собрался"). Вот, как-то так... (протягивает Черчиллю вырванный из блокнота лист бумаги)

Черчилль. (вслух) “Греция: 10 на 90, Румыния: 90 на 10, Болгария и Венгрия - 25 на 75 в пользу СССР, Югославия – 50 на 50... ” Я никогда не был силен в арифметике, но мне почему-то кажется, друг мой, что это... форменный грабеж...

Сталин. Тогда давайте так: пусть будет 90 на 10 для Болгарии, 35 на 65 для Югославии (наш Белград), а о Венгрии договоримся дополнительно...

Черчилль. Мы готовы согласиться с вашим предложением по Венгрии и Югославии, но хотели бы иметь больше влияния в Болгарии взамен на наши уступки.

Сталин. Если для Венгрии соотношение будет 75 на 25, то пусть останется такое же соотношение и для Болгарии. Кроме того, мы даже готовы отказаться от военных баз в Финляндии. Но тогда для Югославии должно быть 60 на 40 в нашу пользу. Это предел, дальше которого мы не пойдем.

Черчилль. Я предлагаю вернуться к соотношению 90 на 10 в Болгарии взамен на соотношение 75 на 25 в Югославии в нашу пользу и... и забирайте себе Албанию, пока я не передумал!

Сталин. Это уже получается минус Черногория. На это мы пойти не можем ни при каких обстоятельствах. Да и на кой черт нам ваша Албания? (закуривает. Продолжает после некоторой паузы) Значит так: 80 на 20 - Венгрия- Болгария, 75 на 25 - Чехословакия. Австрию – пополам, а по Югославии учредим специальную комиссию.

Черчилль. Насчет Австрии я вообще не уверен, поскольку у нас есть все шансы оказаться там первыми. И уж, тем более, странными представляются мне ваши планы на Венгрию. Если мне не изменяет память, в девятнадцатом они получили изрядную прививку от коммунистической... мнм... идеи. Или у Вас есть за пазухой еще один Бела Кун? (смеется)

Сталин. Уинстон, дорогой, кладбища переполнены незаменимыми людьми! И венгры в этом смысле не исключение. Что же касается идей, то если идея стоит на пути к достижению наших целей... что ж, тем хуже для идеи. Поскольку идей у нас всегда навалом, а цель только одна...

Черчилль. Что ж, похвально, мой друг... Похвально. По крайней мере, Ваша откровенность делает Вам честь... (с внезапным энтузиазмом) А давайте пари?

Сталин. Пари? Какое пари?

Черчилль. Ну, скажем, на падающий пепел: у кого пепел упадет первым, тот и проиграл. А проигравший лишается притязаний и на Австрию, и на Венгрию…

Сталин. Знаю я вашего брата капиталиста – у вас же в каждой сигаре по цыганской игле…

Черчилль. (смеется) Ну что с вами будешь делать... Тогда давайте так: Австрию - никому, Венгрия - 80 на 20, Болгария - 90 на 10, Югославию – пополам, Чехословакия с Польшей – 20 на 80 в пользу Запада, а в Кёнигсберге учредите потом какую-нибудь ПСР…

Сталин. Что... простите?

Черчилль. ПСР. Прусскую Советскую Республику. (смеется, довольный) Вам же нужен незамерзающий порт на Балтике?

Сталин. Пруссия нужна, а прусаки... благодарю покорно! Нам своих - вон - ганцев некуда девать, черт бы их побрал…

Черчилль. А мы ими Дрезден с Везелем обратно заселим. Думаю, никто бы не возражал, если бы мы немного укоротили “Великую Германию” в размерах.

Сталин. Да. Чтобы она стала чуть-чуть менее “Великой”.

Смеются.

Черчилль. И – была, не была – забирайте себе Албанию!

Сталин. (весело) Уинстон, при всем уважении: засуньте себе свою Албанию... сами знаете куда. А вот тему Триеста и Дарданелл я бы с удовольствием обсудил... Если Вы, конечно, не возражаете...

Черчилль. Триест… С этим сложнее… Ах, Джозеф! видели бы Вы, как меня встречали итальянцы! Феерия! Флаги, духовые оркестры, красивые женщины… море цветов… Меня приветствовали как освободителя! Скажу Вам как на духу: энтузиазм населения – вот лучший афродизиак!

Сталин. Ну да, а до Вас они с не меньшим энтузиазмом приветствовали Муссолини... Бросьте, Уинстон. Какие могут быть сантименты в политике? Раз мы здесь, значит, мы уже продали душу дьяволу и назад дороги нет.

Черчилль. Ну, хорошо, хорошо. Давайте отложим Триест до следующей встречи. (встает, вместе с ним подымается Сталин) Вообще же, я должен сказать, что чрезвычайно признателен Вам и всем, кто был ответственен за заботу, проявленную обо мне и членах моей группы. Будем надеяться, что следующая встреча будет не хуже.

Сталин. (смотрит себе под ноги, сквозь зубы) Очень на это надеюсь…

Черчилль. Что касается Дарданелл, то, насколько я понял, договоренности, достигнутые в Монтрё, вас уже не удовлетворяют... э-э... в должной степени...

Сталин. Ни в какой степени не удовлетворяют. А еще - очень не хотелось бы устраивать новую русско-турецкую войну...

Черчилль. Понимаю, понимаю... Видите ли, друг мой, какое дело... Двадцать лет назад я уже терял пост министра из-за вопроса о проливах, и мне бы не хотелось...

Сталин. (улыбаясь) Тогда Чехии и Польши не видать вам, как своих у...

Черчилль. (спешно) У...веряю Вас - сделаю все, что в моих силах. И... ради бога - простите меня за Мурманск... если сможете.

Сталин. Бог простит… (пожимают друг другу руки) Кстати, наш тройственный союз некоторые остроумцы уже именуют “Святой Троицей”.

Черчилль. Если так, то Дух Святой – это я. Я летаю повсюду…

Долго смеются, долго успокаиваются. Черчилль утирает слезы.




Сцена 2



Те же. Наполовину гримерка, наполовину – тюремная камера. На переднем плане - косметические столы с зеркалами и подсветкой. За ними – аккуратно убранные нары. Черчилль, кряхтя, стягивает с себя свой полувоенный френч, под которым неожиданно обнаруживается старорежимная арестантская роба в крупную полоску. Каждый усаживается к своему столику. Начинают снимать грим.

Черчилль. И обрати внимание – мы с тобой разговариваем как бы без переводчика! Да, вчера на банкете мистер Павлов был практически незаметен, но вовсе же не бестелесен?! Кстати, он что-то там такое конспектировал…

Сталин. Это все под контролем.

Черчилль. Опять же, этот дурацкий одесский акцент – откуда мне знать про одесский акцент? Бред, полный бред…

Сталин. А спички у меня, кстати, всегда с собой, дорогой батоно Сочинитель… (вытаскивает из нагрудного кармана коробок и, глядя куда-то вверх, демонстративно трясет им над ухом)

Черчилль. А несчастный Каганович? Больно смотреть…

Сталин. Мат-перемат!.. (оборачивается к Черчиллю, доверительно) Кстати, Лазарь Моисеевич – единственный человек среди всей этой своры бездельников и головотяпов... Единственный, с которым я был “на Вы”!.. Запятых, правда, категорически не признавал...

Черчилль. Да... заврался наш писака...

Сталин. И на столе у меня всегда полный порядок… (подымает голову кверху) И в стране, кстати говоря - тоже…

Черчилль. Что он там в прошлый раз нам сказал?

Сталин. Моя, говорит, пьеса, что хочу, говорит, то и делаю…

Черчилль. Вот именно! И ведь как ловко завернул, ты посмотри... Два этаких... скажем так, «джентльмена в первом поколении», сидят себе, понимаешь, чаек попивают, дым коромыслом, а на фронтах творится черт знает что! А я, между прочим, потомок сэра Френсиса Дрейка, разгромившего Великую Армаду!

Сталин. Я тоже, знаете ли – не кот начхал! Отец Народов и… этот, как его… (энергично жестикулирует) дьявол!.. на языке...

Черчилль. Я бронепоездом командовал в двадцать пять!

Сталин. …эффективный… этот… менеджер своего времени!

Черчилль. Эффективный?

Сталин. Эффективнее не бывает…

Минутная пауза.

Черчилль. Ты уж прости меня, Джо. Как-то я назвал тебя простофилей...

Сталин. А я тебя – жирным боровом…

Черчилль. …а я – свирепым бабуином.

Сталин. …лжецом и демагогом.

Черчилль. …самым кровавым диктатором в Истории.

Сталин. …политической проституткой.

Черчилль. Погоди… “проституткой” ты называл Троцкого… Или не ты?

Сталин. Да какая теперь разница?!

Черчилль. Значит, забыли старое?

Сталин. Кто старое помянет…

Черчилль. А этого писаку… я бы…я бы…

Сталин. Этого щелкопера…

Черчилль. На Фолклендские острова куда-нибудь…

Сталин. Ага… на Колыму его!

Черчилль. И пусть он там себе рыбку ловит в мутной воде.

Сталин. Золотишко пусть он лучше моет – хоть какая-то польза…

Голос сверху. Я все слышу…

Оба, как по команде, задирают головы кверху.

Черчилль. (шепотом) Не пойму никак – где у них тут динамики…

Голос сверху. Ребята, хватит грызть кулису. Возвращаемся на грешную землю...

Оба замирают на месте, переглядываются.

Голос сверху. Это метафора.

Сталин. Метафора?

Голос сверху. Фигура речи.

Черчилль. Сэр! может быть, хватит из нас клоунов делать? Мы знаем, что такое метафора!

Голос сверху. Клоунов... кстати, это идея...

Черчилль. (Сталину, тревожно) Что это значит?

Сталин. Ты у меня спрашиваешь?

Раздается звук гонга.

Голос сверху. Ну, все, ребята! Спокойной ночи! Откровенно говоря, мне будет вас не хватать...

Голос за сценой. Отбой!

Гаснет большой свет (подсветка остается). Легкая возня – наши герои укладываются на ночь.

Черчилль. Кровати здесь немного жестковатые, но кормят неплохо. Ничего не могу сказать. Помню в лагере, в Претории, мы долго не получали нормального провианта и недели две питались одной манной кашей. Манная каша на завтрак, манная каша на обед, манная каша...

Сталин. (зевая) ...на-ры...

Черчилль. Что?

Сталин. (про себя) Ну, и кто из нас после этого бабуин?

Черчилль. Что?

Сталин. (громко) Я говорю - то, на чем мы спим, дорогой, называется…

С тяжелым скрипом приоткрывается “кормушка”, на пол падает яркий прямоугольник света. Показывается лицо надзирателя.

Надзиратель: А ну! Разговорчики у меня в камере!

Спустя несколько долгих секунд “кормушка” захлопывается. Медленные шаги затихают где-то в конце бесконечного, как смерть, коридора.

Сталин. (полушепотом) …называется: на-ры. Аристократия, прости господи, недорезанная… (зевает) Спать давай…

Сцена погружается во мрак.


Сцена 1

Антреприза на двух стульях


Действующие лица:


СТАЛИН

ЧЕРЧИЛЛЬ

КАГАНОВИЧ

ПОСКРЕБЫШЕВ

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ

ГОЛОС СВЕРХУ

НАДЗИРАТЕЛЬ

1-ая НЯНЕЧКА

2-ая НЯНЕЧКА

ГЛАВВРАЧ

ПАУКЕР








Москва. Кремль. Кабинет Сталина. Сталин и Черчилль расположились в уютных креслах перед небольшим журнальным столиком. Сталин говорит с едва заметным грузинским акцентом, Черчилль – с хорошо заметным английским. В глубине сцены, у окна, закрытого тяжелой портьерой, стоит Каганович.

Сталин. Дорогой мой, Вы практически ничего не ели вчера за обедом. Уж не думаете ли Вы, что поросенок был отравлен коварными коммунистами? (смеется)

Черчилль. (улыбается, давая понять, что оценил шутку) Дело в том, друг мой, что я, предполагая встретить в Москве голод, этот вечный спутник войны, довольно плотно перекусил еще в самолете…

Сталин. Что же Вы ели?

Черчилль. О, всего лишь несколько сэндвичей. Их приготовила мне в дорогу моя жена.

Сталин. А сэндвичи-то, небось, с овсянкой, а? (шутливо грозит собеседнику пальцем). Вячеслав рассказывал мне чем вы там его потчевали.

Черчилль. Война мой друг, война… Ничего не попишешь.

Сталин. Разумеется, разумеется... Ну, а как Вам сегодня спалось? На новом месте?

Черчилль. Думал, выспаться не удастся. Ведь, у меня прямо под окнами стоит зенитная батарея...

(смеются)

Черчилль. (продолжая) ...однако, учитывая тяжелую дорогу и количество выпитого...

Сталин. (улыбается) Как Вам Ваше новое пристанище? Может быть, что-нибудь (или кто-нибудь) Вас не устраивает? Обращайтесь, прошу Вас, друг мой. Мне хотелось бы чтобы Вы и Ваши люди если и не чувствовали бы себя как дома, то, по крайней мере, ни в чем не испытывали нужды.

Черчилль. Уверяю Вас – все замечательно. Я бы даже сказал: безупречно. Прислуга вышколена и все схватывает на лету. Стоило моему секретарю только обмолвиться, что он большой любитель чая с лимоном, как буквально через полчаса у нас в холле чудесным образом выросло целое лимонное дерево!

Сталин. Что ж, не так уж часто нас балует своими визитами сам Уинстон Черчилль...

(смеются)

Черчилль. Это что! В ванной комнате я обнаружил английскую каучуковую пробку в раковине!

Сталин. Сейчас не понял...

Черчилль. Вообще - у Вас замечательная сантехника здесь, в России.

Сталин. (озадаченно) Какая сантехника?

Черчилль. В частности, идея смесителя холодной и горячей воды. Я нашел это крайне удобным. Думаю устроить у себя дома похожую систему...

Сталин. Ах, да, да, да. Конечно... Кстати – и я надеюсь, что Вы простите мне мою старческую забывчивость (ведь я вчера, кажется, не спрашивал Вас об этом) - как здоровье Вашей драгоценной супруги?


Черчилль. Благодарю Вас, все прекрасно.

Сталин. Лазарь!

Подбегает Каганович. Сталин берет у него из рук небольшую, обитую красным сукном коробочку и, открыв, демонстрирует Черчиллю. Тот заглядывает внутрь и вопросительно смотрит на Сталина.

Сталин. (вставая) Господин премьер-министр! Советское Правительство поручило мне от своего имени и от имени всего советского народа наградить Вашу супругу Орденом Трудового Красного Знамени… за… мнм… неоценимый вклад в укрепление наших союзнических отношений. (наклоняется и шепчет Черчиллю на ухо) На приеме у королевы носить необязательно…

Черчилль. (вставая одновременно со Сталиным, волнуясь) It’s so… so unexpected… Что ж... Позвольте и мне в свою очередь передать через Вас, господин маршал, мою искреннюю благодарность Советскому Правительству за столь высокую честь, оказанную моей супруге… Думаю, Клементина будет тронута.

Сталин. Передавайте ей привет от “старого медведя”…

Жмут друг другу руки, смеются.

Сталин. Ну, вот и славно. (садятся) Лазарь, спички где мои?

Черчилль. (напевая "Мальбрук в поход собрался", предлагает Сталину коробку сигар) Господин маршал?

Сталин. (читает) “Ромео и Джульетта“? Очень романтично…

Черчилль. Увы, моя любимая “Корона” мне сегодня не по карману.

Сталин. А я вот на сигареты перешел (демонстрирует пачку “Герцеговины Флор”) Лазарь! В чем дело?

Где-то в глубине сцены Каганович нервно шарит по огромному письменному столу, заваленному бумагами.

Черчилль. А что же Ваша легендарная трубка?

Сталин. (разводит руками) Врачи не позволяют. (оборачиваясь) Лазарь! Ебить твою мать!..

Черчилль. (пристально смотрит на Сталина, после чего достает из коробки сигару) Врачей надо слушаться, это верно.

Подходит Каганович с коробком спичек в руке, смотрит на Сталина. Сталин кивком головы указывает ему на Черчилля. Черчилль достает из нагрудного кармана маленькую, но изящную гильотину и ловко отрезает кончик сигары. Все смотрят на гильотину, причем Сталин непрерывно кивает, понимающе ухмыляясь правой половиной усов. Наконец, Каганович зажигает спичку и подносит ее Черчиллю. Огонек в его руке заметно дрожит.

Черчилль. (замечая направление взглядов) Вообще-то, я ей крайне редко пользуюсь… (прикуривает) Благодарю Вас, господин Каганович. А скажите… (Каганович переводит горящую спичку на Сталина, при этом стараясь стоять лицом к обоим) Поверьте, бога ради – вопрос мой не праздный… Скажите, как Вам удалось в столь тяжелое для страны время так эффективно наладить работу железнодорожного транспорта?

Сталин. (с видимым трудом оторвав взгляд от гильотины, несколько секунд выжидательно смотрит на Кагановича) Господин премьер-министр обратился к тебе с вопросом. Что ты встал как пень? Мне что ли за тебя отвечать?!

Каганович нервно вскрикивает, дергая кистью. Обгоревшая спичка попадает на брючину Сталина. У Кагановича лицо сначала белеет, затем синеет, после чего приобретает какой-то неопределенный серый оттенок.

Сталин. (стряхивая спичку на пол, весело) Ладно, иди скажи Поскребышеву, чтобы чаю нам принес. Или, может быть, господин премьер-министр предпочитает кофе?

Черчилль. (делая успокаивающий жест) На Ваше усмотрение, мой друг.

Сталин. (Кагановичу) Иди. Стой! Спички оставь…

Каганович уходит.

Сталин. Вот с такими кадрами приходится работать. Коммунизм строить… (закуривает)

Через несколько секунд в дверях появляется Поскребышев с небольшим серебряным подносом, на котором уютно расположились маленький самовар с расписным заварником, два купейных стакана в подстаканниках, сахарница, розетки с клубничным вареньем и связка баранок. Поскребышев аккуратно опускает поднос на ажурный столик, встает по стойке «смирно».

Сталин. (делает отпускающий жест, Поскребышев исчезает) Да, любим мы, русские, почаевничать… Вам сколько сахару, Уинстон? Угу.. угу… И мне нравится чтоб послаще… При нашей-то каторжной работе…

Черчилль. (принимая стакан) Благодарю Вас.

С минуту слышится перезвон чайных ложечек. Черчилль негромко напевает “Мальбрук в поход собрался”.

Сталин. (осторожно отпивая) Вот, Вы говорите: “Третий Интернационал, Третий Интернационал…” (здесь, справедливости ради, нужно сказать, что ничего подобного Черчилль не говорил). Вот они где все у меня уже (делает характерный жест чуть ниже подбородка). Хуже горькой редьки. Соберется восемь с половиной евреев, а шуму от них, как на Казанском вокзале в день эвакуации. А уж какую ахинею они там несут – уши просто вянут! Верите, нет?

Черчилль вежливо кивает, дымя сигарой.

Сталин. Думаю закрыть эту лавочку… К такой-то матери… Вы как на это смотрите?

Черчилль. (выходя из задумчивости) Джозеф, послушайте, вчера на приеме я… немного…

Сталин. …хватил лишнего?

Черчилль. Во-первых, должен Вам сказать, что русское прославленное гостеприимство превзошло самое себя…

Сталин. Спасибо…

Черчилль. Никак не возьму в толк, как со мной такое вообще могло произойти… Поскольку, смею думать, я кое-что понимаю в хорошей выпивке, Вы уж мне поверьте, из выпивки я извлек гораздо больше, чем она из меня…

Смеются.

Черчилль. (продолжая) И тут - на тебе, пожалуйста! С какой-то бутылочки (замечательного, впрочем, здесь нужно отдать Вам должное) коньяку…

Сталин. …старый орел, таки да - выпал из гнезда?

Черчилль. О! Вы знаете об этой истории?

Сталин. Разведка доложила…

Черчилль. Ну, если у Вас так работает разведка, то на кой черт Вам таки сдался, в самом деле, этот… мнм… Коминтерн? Ха-ха-ха…

Долго смеются, долго успокаиваются. Сталин утирает слезы.




"Котовский шашкой бреет лысину..."

Котовский шашкой бреет лысину
В моем измученном мозгу;
Мурлычит, висельник, из Глызина
И корчит рожи помазку.

К чему б такая аллегория?
Ягода свесился с печи.
И мельтешат по санаторию
Эдмундовичи, ильичи...

Летают берия огромные,
Бухарин бегает, пострел...
Вколите ж, суки, димедролу мне!
Не то - я сам начну отстрел!


Дятел




Сейчас встану и – good-bye! Auf Wiedersihen, так сказать, arrivederci, shalom
u lehitraot! (Чукча писатель или где вообще?) Встал, оправился и пошел.
Вон из этого гадюшника! Прямо сейчас. Угу, сейчас-сейчас. Сейчас,
только, накатаю чуток, килобайт на 800 – они там ох...ют все от восторга.
Не, нельзя так. Хорош. Хорош! Всё, всё, встаю... Уже все. Да что ты будешь делать!
Тппрру-у-у-уу, залетныя! Стоп машина! Стоп! Please, stop it!
Stop it, silly vegetable! You can do it! Just do it, yep! Я могу! Hell yeah! Я могу остановиться,
да. Дописываюпредложение - и все. Угу. Всеязакончил. Надо - это просто - заставитьсебя остановиться. да. прощепаренойрепы.видитемнеэтоничегонестоитпростособралсясду

хомсказалсебевсёхватитнуграфоманияжевчистомвидедаэтоужепохожена
богзнаетчтоэтоужечертзнаетначтопохожежеэтовообщенепохожениначто
непохожепрекратинасейчасжеживотноетормозиэтопростожерукиубралотклавыза
дницувытащилнаизкреслапошелпрогулялсясмотрикакойух
денеккакойхорошийденекпогодкашепчетшепчетптичкипоюттравкабл@дьзеленеет
лепотаблагодатьтебетутчтомедомчтолитутнаебетутчонамазаномазаносидишь
туткакдятел-тук-какдятел-тук-тук-какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел
какдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятелкакдятел

какдятел


"А то что больше некому летать..."


А то что больше некому летать
Так это оттого что ползать – тише
И только остается пыль глотать
Мешая ложь с любовью к горным лыжам

По выжженной пустыне колеся
Средь пепелищ размахивая флагом
Поскольку дорожить – увы! – нельзя
Ни править невостребованным прахом

Я сам стою за родину горой
Словесный отрабатывая слалом
Любовью может странною порой
Любя друзья родимый либенсраум

Присев на ветку сонная едва
Какая-нибудь живность соберется
Разинув клюв чирикнуть раза два
Вдруг – хрясь! – напалм (откуда что берется?) –

Шашлык что называется готов
А то что нравы мягче стали – верно
Любовь течет по венам – будь здоров!
(И вводится обычно внутривенно)

Вот так порой оглянешься кругом –
Не джунгли а сплошная хиросима
Паленым пахнет птичьим молоком
А в остальном – пристойно и красиво

По крайней мере – ровно и светло
Хотя порою – муторно и тошно
Но говорить об этом западло
А то что птичке крышка – это можно




Гольдмахер и Дерипопка

Инспектор. Инспектор Гольдмахер. Ваши документы!
Водитель. Кто?!
Инспектор. Инспектор Гольдмахер! Ваши документы!!
Водитель. (похоже на приступ неконтролируемого смеха) Го-го…гы…ма…хер…
Инспектор. В чем дело?
Водитель. Ха-ха-ха! Го… гы… го… О, Господи! Держите меня!
Инспектор. (недовольно) С Вами все в порядке?
Водитель. (вытирая слезы) Да… Нет… Не знаю… Ой, я сейчас умру!
Инспектор. (сердито) Выходите из машины!
Водитель. (вываливается из машины, держась за живот. Падает на асфальт) Гольд… нахер… Ха-ха-ха!
Инспектор. (гневно) Вам плохо?
Водитель. Мне?.. Это… Нет, мне хорошо… (протягивает документы) Ха-ха-ха…
Инспектор. (читает) Кондратий Христодулович Дерипопка?
Водитель. (перестает смеяться, поднимается на ноги) Он самый.
Инспектор. (сгибается в три погибели, хватается за живот) Дерипопка! ох-хох-ох… Дери… ох-ох-хех… Дерипопка! Сейчас меня кондратий хватит!
Водитель. (язвительно) Вам помочь?
Инспектор. (с трудом разгибаясь, возвращает документы водителю) Мо…ох…мо…ха-ха-ха…жете ех…ах… ать… Дерипопка! (вслед отъезжающей машине, вытирая слезы) Все-таки, надо было сказать ему, чтобы багажник закрыл…

Водитель. (останавливая машину за поворотом) Ну, все, думал - кранты мне…Гребаный ты замок… (Выходит из машины, заглядывает в багажник. Там лежит связанный по рукам и ногам мужчина, рот его заклеен упаковочным скотчем)

Водитель. Лежишь?
Мужчина. М-м-м-м-ммм…
Водитель. Чего?
Мужчина. М-м-м-м-ммм…
Водитель. Не ссы, Нахератиков, прорвемся. Минут через сорок будем на месте. Ферштеен? Смотри там, не обмочи мне новую запаску, баклан…

Закрывает багажник, закрепляет его скотчем.

Водитель. (оглядываясь через плечо) Гольдмахер! а? Твою мать! Чего только на свете не бывает…





.


Тяжелый случай


Дело было в гостях. Зашел разговор о силе случая. «Сижу дома, - рассказывает один. – Телек смотрю. Вдруг - звонок. Подымаю трубку. ”Алло!” “Роман?” - приятный женский голос. “Ну, для начала, - говорю, - неплохо было бы познакомиться...” Короче говоря, завтра у нас годовщина». Все одобрительно засмеялись, а мне почему-то стало обидно за Романа. Может, он впал в такую апатию, что уже ни Реднапп, ни Хиддинг не в состоянии были его расшевелить? А может, парень перебрал с антидепрессантами и скончался в прямом эфире на радио от сердечного приступа? Или - купил яхту и уплыл на край света? И стал губернатором на Чукотке? И теперь уэленские умельцы, покрывают его изображениями моржовую кость, нежно щурясь и ласково приговаривая: “Рома, однако, это человек...”?

Дорогие девушки! Красавицы наши ненаглядные! Будьте внимательны при наборе цифр! От одной неправильно набранной цифры может зависеть судьба анекдота, чемпионата и даже целого народа.

Храни вас Господь...
Сохрани и помилуй!


Кто нас обидит...



Путин. Кто нас обидит, двух дней не проживет!

Медсестра. ...двух часов не проспит!

Футбольный судья. ...двух штрафных не пробьет!

Официант. ...двух зарплат не пропьет!

Интеллигент. Друзья! Я счастлив, что наконец-то наступило время общественного консенсуса, который...

Все. Кто этого впустил?! Вон! Пошел вон отсюда! Мудак! Дешевка! (выталкивают за дверь)

Путин. Шакалить пошел, иуда...

Все. Скатертью дорога!

Путин. А теперь к делу, товарищи...



"С утра включаешь зомбоящик..."

С утра включаешь зомбоящик -
А ну как баррель упадет?
У микрофона славный парень:
Не пьет, не курит, складно врет.

А мне что? Хавать эту шнягу?
Я лучше спать обратно лягу.
В кино с подружкою схожу.
Или в окошко погляжу.

народ бежит на электричку
соседский бобик метит снег
жизнь превращается в привычку
и продолжает свой разбег

как в детской песенке поется
мельчает крутится ужом
с утра ни курится ни пьется
и не играется с ножом



"Когда твои шаги застигнутые громом..."


Когда твои шаги застигнутые громом
Затихнут в глубине двора минуя свет
Не стану я как штирлиц зашифрован
Переходить на птичий диалект

На чьей-то ветке (тоже выйдет боком)
Просиживая за полночь часы
Пока вода бежит по водостокам
И говорит по-дружески: не ссы

Прорвемся помолясь и образумясь
Безумец я а кто сейчас в уме?
И чушь нести красуясь и рисуясь
О птице счастья о говоруне

За окнами и так хватает влаги
Дурных стихов и прочего вранья
И пачка писчей чистая бумаги
Честней стократ чем были ты и я

Честней чем предсказали маркс и глоба
Про черно-белый века передел
Юстиниан с ногою эфиопа
Два тапочка и ангел улетел



Динозавр


Он из тех нестареющих советских мальчиков-молодогвардейцев, на чьём письменном столе под ворованным листом казенного плексигласа всегда можно обнаружить вырезанный из старого “Огонька” портрет Михалкова (Маркова) с жизнеутверждающей клятвой-слоганом: “С ТОБОЮ, ПАРТИЯ!”.


У Гальяни иль Кольони
Закажи себе в Твери
С пармазаном макарони
Да яичницу свари


“Автор полагает, что дешевыми аллитерациями ограничивается высокое искусство поэта: аль, иль, оль – и дело в шляпе; поэмка, так сказать, состряпана. Между тем, вопиющая безграмотность этого, с позволения сказать, текста, прямо-таки завораживает. Ну, что это за пармазан еще такой, прости господи? Что это за макарони? И где это видано, чтобы яичницу варили?! И почему именно в Твери, а не, скажем, в Нижнем Новгороде? К сожалению, в последнее время молодые поэты не только перестали работать со словарем, но и просто вдумываться в то, что они пишут. Жаль. Очень жаль. Автор, несмотря на молодость, вне всякого сомнения, не безнадежен и при должном...”

Впечатление такое, что он до сих пор еще пьет молоко из треугольных пакетов.






Паноптикум



1

Фильдеперсовая рубашка,
Сверху – кепочка-гегемон.
Говорящая чебурашка,
Нестареющий покемон.


2

Воблоглазая барракуда.
Гладко выбритая щека.
Приблатненное чудо-юдо.
Добрый Добби из губчека.


3

Говорящего род бамбука,
Он за старшего здесь пока.
Только булки пружинит, будто
Ждет какого-нибудь пинка.


4

Смесь лакея и стендаписта.
Видом – дуче и дичь несет.
Зашифрованный сын юриста.
И в очко, говорят, везет.


Нахтигаль - птица певчая



– А этот я по рецепту из журнала готовила, - сказала Лидочка, разливая чай из расписного пузатого самовара. – Вам сколько сахару?

Заикин достал сигарету, закурил и задумался. Ленивое солнце медленно переваливало через придорожные холмы в поисках очередного ночлега. По небу проплыла стайка неизвестных науке животных – Заикин пустил им вдогонку струю голубоватого дыма.

– Две, – сказал Заикин, наслаждаясь окрестными сумерками. Вечерняя сирень источала нездешние ароматы, и птица Нахтигаль пела там свою волшебную песнь любви.

“C’est tres bien, – подумал Заикин, – c’est tres bien ”.Он затушил сигарету о подоконник и слегка ослабил мучивший шею галстук. “Нахтигаль…как же это по-русски-то будет, а? Канарейка, что ли?.. Вообще, у канарейки голос не тот. Во-первых. Потом, канарейка, она ж – дура, по определению. А этот – вишь ты какие рулады выдает, прям, я не знаю, Робертино Лоретти какой-то…” Заикин перевел восхищенный взгляд на Лидочку. Лидочка , смущенная, захорошелась и зачем-то погладила яркую рубиновую брошь, приколотую под воротничком модного городского платья. Заикин посмотрел на брошь.

– Это мне от бабки, наследство, – улыбнулась Лидочка. – Хорошенькая, правда?

Заикин расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

– Что-то жарковато сегодня, а? Лидия Васильевна? Весна нынче...– Заикин снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула.

– Я Вам сахару положила, две ложки, – сказала Лидочка.– Пейте, а то сейчас остынет.

Заикин подсел к столу и украдкою вытер потные ладони о скатерть.

“Славный выдался вечер,– думал Заикин, обжигаясь горячим чаем (музыка неизъяснимой прелести доносилась из сада). – Ну все хорошо. Просто замечательно… Если б только не эта б...ая птица…

– Обязательно попробуйте это варенье,– щебетала Лидочка на другом конце стола.– Малина очень удачная получилась в прошлом годе. Честное слово, я, прям, сама удивляюсь. Надо только, знаете, сахару…

“Малина…,– слово насторожило Заикина. – Может, это малиновка?” Он внимательно посмотрел на Лидочку. Лидочка улыбнулась и, кокетничая, встряхнула пышным перманентом недельной завивки.

“Ну, это вряд ли”, – подумал Заикин.

Неестественных размеров плюшевый кот сидел на диване и, плохо имитируя кукольную невинность, не мигая глядел на Заикина. Выражение его глумливой физиономии могло означать только одно: “Да, брат, хреновые твои дела… Ну, я-то, положим, помню про птичку, а ты, гляди, так, чего доброго, и помрешь, не вспомнив…” От души пожелав ему сгореть дотла при первом же пожаре, Заикин достал сигарету, задумался и закурил. “И ведь ходил же я когда-то на этот вонючий юннатский кружок, – думал Заикин, мысленно кусая ногти, – рефераты писал…”

Где-то вдали, временами выныривая из сигаретного дурмана, о чем-то увлеченно вещала Лидочка; слов, правда, было не разобрать – в мозгу тихо кружились полузабытые птицы из курса школьной зоологии; и Заикин, как мог, кивал ей, с умным видом выпуская дым из ноздрей.

Лидочка говорила не останавливаясь, с самозабвением отдаваясь любимому занятию. Заикин раздавил окурок в блюдце с малиновой жижицей и, прикрыв веки, попытался сосредоточиться.Под монотонное жужжание Лидочкиного голоса сделать это было не сложно. Так, спустя какое-то время, из темных глубин памяти были извлечены на свет божий карликовая камышевка, серый бюль-бюль, белокрылый жаворонок, каменка ушастая и даже королек красноголовый (Regylus ignicapilus), чего Заикин от себя уж никак не ожидал.

Шло время.

Заикин, как завзятый спирит, вызывал из бездны небытия души похороненных им еще в далеком детстве пернатых друзей. И если кто-нибудь, знающий Заикина ближе автора этих строк, видел бы его в это время, уверен, что он был бы удивлен увиденным. Исчез вдруг куда-то склонный к полноте и юмору жизнелюб, душа общества, бессменный и незаменимый тамада всех холостяцких попоек отсюда и до райцентра; а сидел перед нами спавший с лица гефсиманский мученик, и “члены его сделались как воск, и силы его иссохли”. И пряди волос его стали черны от пота. И две огромные вены вздулись на лбу от непосильного напряжения.

В довершение ко всему, из чрева настенных ходиков, блестя бусинками глаз, выскочила вдруг шустрая птица на деревянной жердочке. Можно было подумать, что какая-то, чрезвычайной срочности новость не дает усидеть ей на месте. Но, как не подмывало ее поделиться этой новостью с окружающим миром, однако же, заметив (и вовремя заметив!) Заикинскую руку, нервно шарящую по столу в поисках “чего-то тяжеленького”,передумала и, так ничего и не сообщив, исчезла. Тихо прикрыв за собой дверку.

“Ну уж не кукушка — это точно”, – пробормотал Заикин, дрожащей рукой пытаясь вернуть на место огромных размеров вазу, наполненную конфетами с подозрительным названием “гусиные лапки”.

– Пеночка, – услышал Заикин Лидочкин голос.

“Какая в ж... пеночка?!”, – Заикин чуть было не выронил вазу.

– …пеночка снимается шумовкой все время варки…

Чувствуя легкое головокружение, Заикин поставил вазу на место.

Нужно было что-то решать.

– Лидочка, – сказал Заикин голосом раненого животного. – Можно я Вас теперь так буду называть?

– Паша…, – глаза ее увлажнились, – да я ведь…

Заикину стало дурно.

– Лидочка, – сказал он, – могу я задать Вам один вопрос?

Лидочка слегка подалась вперед, как бы изобразив в одном лице строгую, но любящую мать и прилежную ученицу.

– Скажите, Лидочка, – Заикин даже зевнул от напряжения, – скажите, у Вас нет э… немецкого словаря?

Этот, казалось бы, невинный вопрос вверг бедную женщину в состояние, близкое к тому, что в прошлые времена называли апоплексическим ударом: глаза ее приобрели бесцветное выражение, кончик носа нехорошо подергивался, лицо цвета вареной свеклы показалось Заикину незнакомым.

– Немецкого…словаря?

Заикин уже сам был готов провалиться сквозь землю.

– Да, – сказал он, – серый такой, знаете, немецкий…

– Нету у меня, – сказала Лидочка неожиданным басом и посмотрела на Заикина так, как-будто впервые его увидела, – у Зинки, вон, у учителки наверно есть. У ей книжек всяких полно.

И добавила почему-то - ни к селу, ни к городу:

– Баба она незамужняя…

Заикин посмотрел на часы.

– Ууу…мне пора, – голос его звучал бодро, но фальшиво, – дел, знаете, невпроворот… Мерси за угощение.

Лидочка молчала и по выражению ее лица невозможно было сказать, о чем она сейчас думает. Похоже, она всерьез заинтересовалась самоварной росписью.

Подождав для приличия с полминуты, Заикин встал, снял со спинки стула пиджак, перебросил его через руку, а руку сунул в карман. Такой способ он видел в одной французской кинокомедии.

“Лажа какая-то получилась”, – подумал Заикин. Потоптавшись еще в прихожей, он пробормотал что-то вроде “ну, я пошел”, после чего толкнул дверь наружу и вышел.

В небе загорались первые звезды. Они смотрели на Заикина недобро и в холодном их мерцании чувствовался невысказанный упрек. Народу нигде не было видно – только под фонарным столбом, единственным на этой улице, мелко роилась комариная канитель. Заикин пошел вдоль забора, пытаясь настроить себя на оптимистический лад.

И сразу же уши его наполнила мелодия, сказочная в своей простоте и прелести.Прислушиваясь,Заикин невольно остановился . “ Вот же ж б...ь какая, – подумал он со смешанным чувством ненависти и восхищения, – распелся, сука, на ночь глядя…” Он задумался, достал сигарету и закурил.

Внезапно ему послышалась какая-то посторонняя нота, пробившаяся сквозь пение залетного гастролера; видимо, это Лидочка включила радиоприемник. Заикин, от нечего делать, прислушался.


соловьи соловьи
не тревожьте солдат
пусть солдаты
немного поспят



сообщило радио.

Песню эту Заикин тысячу раз слышал. И сам, бывало, напевал (по пьяному делу). Но почему-то именно в этот раз она произвела на него впечатление совершенно необыкновенное.

Воздев руки к небу, подобно иудейскому первосвященнику, воздающему хвалы Господу во время Жертвы Всесожжения, Заикин (довольно лихо) сплясал на своем пиджаке какую-то не то джигу, не то самбу; после чего, подняв пиджак, прошелся с ним тур – в некотором роде, наверное, думаю, все же – вальса; и, наконец, совершив все эти малоподдающиеся описанию эволюции (в полнейшей, причем, тишине, т.е. не проронив ни звука), сплюнул на землю догоревший уже окурок (в том самом месте, где кобыла Синицына в прошлую пятницу разбила себе колено) и, медленно забирая в сторону, посвистывая, светясь, скрылся за поворотом.


Декабрист


Иной раз от необходимости ежедневного бритья впадаешь в депрессию, а тут - иди, тащись через всю Москву стоять с Каспаровым на морозе с кривым плакатом в окоченевших руках. По ящику, понятное дело, нечего давно смотреть, кроме «Кривого зеркала» с Глебом Павловским - или кто там? – я их путаю... Но, все равно – книжку можно почитать, покурить в подъезде с соседом: ты ему анекдот про Путина, он тебе – про Медведева; посмеялись, поплакались, разошлись. Милое дело. Но нет – стоим мы с чемпионом на Пушкинской - три тополя на Плющихе: я, он и какая-то дореволюционная бабуля николаевского призыва и, по-хорошему, не знаем что мы себе тут раньше отморозим: пальцы или тестикулы. У бабули, в этом смысле, конечно, все шансы выйти в финал. Понятно, что в центре города, никто не даст тебе, вот так вот, за здорово живешь, принести себя на алтарь демократии. Прилетит звездный десант в гермошлемах, надают демократизатором по кумполу, отвезут в Басманный отдел зачистки. Там и согреешься. Оно, вроде бы, и ничего как, но даже в теплом обезьяннике чувства, что «неплохо сегодня погуляли» почему-то не возникает. Нет какого-то внутреннего удовлетворения. Чемпиону хорошо - у него одних монарших особ да президентов с пол телефонной книжки, а мне завтра на работу, между прочим! А какой из меня работник со сломанным ребром? Олег Федорович, конечно, опять будет биться в истерике, кричать «Уволю к такой-то матери!». Увольняй, кормилец. Но для начала – за сентябрь зарплату, хотя бы, отдай... А то, что из Машули моей не выйдет княгини Волконской (ни Волконской, ни Трубецкой), это я и так давно уже понял... Домой к полуночи доберешься, в замочную скважину попасть бы с третьего раза, вся голова в бинтах, а там уже начинается «концерт по заявкам радиослушателей». «Живут люди как люди, - начнет опять свою канитель, - детей растят. Ты когда, робеспьер ты недоделанный, ребенка в этом году последний раз в цирк водил?» Иди, объясняй ей потом, что «свобода – лучше, чем несвобода»... По телевизору Павловский с Жириновским на пару - никакого цирка не надо, а Новый Год, и вправду, на носу. Мы-то свое ведро оливье давно съели, нам оно уже всё поровну, если честно, а детям хочется праздника. В Ледовый Дворец ты его своди, на Кремлевскую Елку билет достань, костюм супермена на утренник, подарки в сапожок, икру на стол – а где денег взять, когда третий месяц зарплату не выдают? Нет, декабристам проще было – ни тебе ипотеки, ни мирового финансового кризиса. И так, бывало, задумаешься о природе вещей, о скотском нашем состоянии – жить просто не хочется. Глаза закроешь, а там все то же – грязный обезьянник, наглые менты в тетрис играют с твоим мобильником, тут же Машуля моя, в халате и бигудях, узбек какой-то с оторванным рукавом, бабулька давешняя - читает Маркса в оригинале и... вдруг! ОН! Спортивная походка, прямая осанка, глядит недобро – в сопровождении двух охранников влетает в отделение и – прямо к нашей решетке. Менты так и обмерли все на месте. «Откройте,- говорит, - эту дверь». Голос тихий, но твердый. Узнаваемый. Отпирают ему решетку, заходит он внутрь и - прямо ко мне! «Извините, говорит, Василий Степанович, так, мол, и так, вышло у нас недоразумение. Вы уж не держите на нас зла» И тут же майору какому-то: «Целуйте руку этому человеку!». Майор подбегает, руку у меня вырывает, начинает целовать, лизать ее – в общем – цирк! Мне и стыдно, и щекотно, и весело... «Такие люди как Вы, - говорит, - любезнейший и милейший Василий Степанович - гордость России! Нам, - говорит, - такие люди, как Вы нужны. Не отвлекаться, майор! Потому что нам нужны, - говорит, настоящие люди, а не это гов... гав... гав! Гав! ГАВ! ГАВ!!! »


Буш, фу! Нельзя! Фу! я кому сказал... Бушидзе...

Черт! Как меня уснуть-то угораздило?… Уморило, видать, это «Кривое зеркало», с этим, как его... Не важно... Приснится же такое... С собакой надо погулять - вон, как пропеллером крутит, невтерпеж человеку. Заодно и за пивком сбегаю – поправить нервную систему. Да? Любишь гулять? Сейчас пойдем погуляем, джордж ты мой дабл ю младший... Пока мамочка с работы не пришла. А где у нас тут поводок? Вот у нас где поводок... Идем, идем... Да не бухчи ты, тоже мне, шляпа деловая... Все, все, сейчас лифт придет... а, Петрович, привет! Что курим? Спасибо, у меня свои... Новый анекдот слышал? Нет? Ну, слушай: «Встречаются, значит, Путин, Обама и Саркози...»



"Вчера приснился мертвый путин..."

Вчера приснился мертвый путин
Опять наверное к дождю
Поскольку взглядом больно мутен
Как и положено вождю

В гробу обитом дерматином
Там где почетный караул
Он в кимоно своем спортивном
Лежал и в ус себе не дул

Зачем лежит? Чего он хочет?
Какого лазаря он ждет?
Кругом хлопочет и бормочет
Глазами хлопая народ

Давай капризничать не будем
Иди чего-то покажу
Какой хороший дядя путин
Сказала мама малышу

Он с детства был прилежным очень
И пионерским вожаком
И маму слушал между прочим
И кушал кашу с молоком

Был другом детям и животным
Не лез ни в драку и ни в грязь
Испекся миленькай чего там!
Сказал вдруг кто-то прослезясь

И понеслось и зашепталось:
Не может быть! Не может быть!
И людям правда открывалась
С которой нужно дальше жить

Невосполнимая утрата
Явилась в мертвенной тиши
И люди спели про комбата
За упокой его души


В горах Тянь-Шаня и Памира



В горах Тянь-Шаня и Памира
Несложно тронуться умом.
Но грезит русская Пальмира
О горнем небе голубом.

Закройте форточку в Европу
(But don't you care a fuсking dаmn)! -
Вольтерианскому микробу
Мы все равно не по зубам.

Наш облик чист и разум ясен.
Нас Ленин вдаль зовет, маня.
Вот, только в области подрясин
Немного лопнута* броня...




* С небольшой иллюстрацией т.с. вдогонку.









"Я плохо спал, я пил и плакал..."

Я плохо спал, я пил и плакал,
А он все длился, этот бред -
Как будто их сажали на кол
И в целом мире счастья нет.

Как будто мрака мы и света -
И правил нету в ней - игра;
Как будто умер кто-то где-то.
И нам отчаливать пора.

Еще каких-нибудь полбанки -
И нам откроются с тобой
Миры, пришитые с изнанки
Души, что туча, грозовой.

Где, с беззаконием гранича
И безразличием дыша,
Одна кровавая добыча
На острие ее ножа.

Так, под эгидою Киприды,
Таясь, в глухую эту ночь
Приходят мартовские иды
И мозг с катушек сносят прочь.


"Хвала богам и дерибасу..."



хвала богам и дерибасу –
тиха украинская ночь
ты хочешь многого и сразу
а мне – хоть город обесточь

фонтан черемухой покрылся
и кучер выбился из сил
здесь пушкин кажется влюбился
и снисхожденья не просил

на то оно и порто-франко –
всяк мстит по-своему судьбе
и засыпает молдаванка
с пятном чернильным на губе

поэт нелепицы нелепит
ночь тонет в звездном молоке
крапива лжет и доктор бредит
на арнаутском языке


''Душа не пропита...''



Душа не пропита,
Слегка косая,
Навроде хоббитов
От Хокусая.

Так, под шафе чуток,
Слегка навзводе.
С утра до вечера
При всем приходе.

В мешок не спрячется,
Не выдаст спьяну.
Тоскует, плачется
По Емельяну.

По Стеньке Разину,
Где плещет Волга,
Давно сама себе
И суд, и вохра.

А что ревнивая -
Пейзаж не портит.
Зато - ленивая
И зла не помнит.

А ей печалиться -
Себе дороже.
Поскольку чалиться
Еще дай боже.





"Пиджак сидит часы идут..."



Пиджак сидит часы идут
Кругом молчание повисло
А эти линзы вам идут
Сказал без мысли и без смысла

А это платье вам к лицу
Хотя оно скорее - к телу
Давай сказала по винцу
И переходим ближе к делу

Не знаю даже как сказать
Сказал откупорив чинзано
Двух слов не в силах я связать
Какой ей-богу ты сказала

Мне утром нужно на вокзал
И я не знаю как сказать вам
А ты мне все уже сказал
Сказала сбросив на пол платье

Пиджак висит часы стоят
Дымят разверзшиеся бездны
Поскольку чувства говорят
И разговоры неуместны





"В городе-герое Ленинбурге..."



В городе-герое Ленинбурге,
Где старался Петр-корабел,
Собирал Степанович окурки
И такую песенку он пел:

"Разбрелись по залу депутаты,
Разлилась по телу благодать,
Разошелся гений на цитаты...
А бутылки некому сдавать.

Солнце жарит, как из пулемета,
Словно говоря:"Физкульт-привет!"
Я - дитя советского народа.
А его на свете больше нет.

Мне от жизни многого не надо.
И года мои уже не те.
Я продукт времен полураспада
И свечусь, как елка, в темноте".

Но куда-то несся шумный Невский
И дымил Литейный, весь горя.
И ни спеть, ни выпить было не с кем
В этой колыбели Октября.

И тогда, признав свои ошибки,
Жизни изменив круговорот,
Он ушел, собрав свои пожитки.
И пропал у Кировских болот.

Стал ему теперь неинтересен
Пыльный сфинкс с ведром на голове.
И с тех пор не слышно больше песен
В городе-герое на Неве.




"Голос из телеящика, сбитый из лжи и грязи..."




Куда ж нам плыть?



1

Голос из телеящика, сбитый из лжи и грязи;
Город, похожий на опухоль мозга в последней фазе;
Люди, живущие будто в сплошном цугцванге
(Если не хочешь остаток жизни прожить на свалке,
Двигайся в темпе, как здесь говорится, вальса;
На прошлое не оглядывайся, о будущем – не зарекайся.


2

С вышестоящим органом спор у кого длиннее
Не заводи, поскольку им там наверху – виднее.
Вообще - не бузи, не дергайся, не доводи до драки;
Дома потом, при случае, оттянешься на собаке.
А если кому не нравится жить по таким законам,
Пусть он идет играется, фраер, в лапту с ОМОНом).


3

Что ты все ходишь, дружок, со своей записной любовью,
Будто Колумб с яйцом и Буридан с морковью?
Разве что (не без музыки в мире), баран бараном,
Выйдешь из парикмахерской в свет со своим баяном;
Как Моисей, без компаса, ряженый в пух и праду,
Транзитом через Албанию - к лубянскому эмирату.


4

Всякий главбух по опыту знает: согласно смете,
Полная демократия – только в любви и смерти.
Помни об этом, едучи в клетке, как канарейка,
В которой уже кончаются ноты и батарейка,
Одетый во все казенное, в сторону лесопилки -
Последний из поколения, выращенного в пробирке.


5

Выйдешь на тихой станции, чтобы ходить пред Богом
В поле под Сыктывкаром, заросшем чертополохом.
Там, за казенной проволокой, кудрявой, как Джугашвили
В молодости (тем более, как не крути – приплыли),
Слепишь себе чернильницу из заварного теста
За копирайтом мумии, вынутой из контекста.


6

Жизнь все равно не найдет твой вопрос уместным.
Отговорится кладбищем, общим местом.
Также – земля. Пусть она нам, свернувшись в глобус
(Муниципальный чиновник составит опись,
С вечным пером над портвейном воспрянув духом),
Тоже, летая по небу, будет пухом.





"Москва обабилась, провинция спилась...."


Москва обабилась, провинция спилась.
Власть отвратительна, как руки на затылок.
Ни петь невмочь, ни выть уже не в масть,
Ни выйти в партизаны из бутырок,

Mein lieber Брут, берлогова души
(Скарятинский, душите недомерка);
Лопатник в зубы, труп - за гаражи
Плюс в пятнах крови золотая табакерка...

такая изотерма января
досталась нам видать минусовая
как почта говорю голосовая
в один конец иначе говоря




"Когда начнут жечь книги на Манежной..."


Когда начнут жечь книги на Манежной
И говорить с трибун, грозя перстом,
Пройди Москвой заснеженной и нежной
И думай о хорошем и простом.

Она стоит, внимая снегопаду;
Есть в этом мире место им двоим.
И шепчет снег Никитской и Арбату.
И укрывает саваном своим.

Ночь-пешеход, фонарь-канатоходец,
Прохожий белым мимо человек.
Войди в проулок, узкий, как колодец
И вверх смотри на падающий снег.

Как будто с рельс сошел волшебный поезд
Как в ленте черно-белой и немой.
И шелест крыл Его небесных воинств
Беззвучен над тобой и надо мной.

Бог есть любовь – так было и так будет.
Бог есть в нас всех. И власть Его тверда.
И вот, зима с небес приходит к людям
И укрывает снегом города.

Все прощены: и праведник, и мытарь.
И это чудо свыше нам дано.
И ты стоишь у шторы приоткрытой
И смотришь вниз, и машешь мне в окно.



Эволюция

история одного поисковика



11 сентября человек погибло, усама бен ладен, курс доллара, за стеклом скачать, матрица трейлер, wolfenstein enemy territory чит-коды патчи скачать, mp3 скачать бесплатно, зайцев.net, 50 cent, курсовые рефераты, переводчик on-line, библиотека онлайн, схема метро, doom 3 cd key, freelancer jump hole locations, макс пэйн 2 крэк скачать, стихи на 8 марта, udaff.com, креветко, жирик жжот, звездный десант скачать, юкос, баррель это литров, гаммадион, хроники третьего рейха, карты деньги два ствола скачать, вор должен сидеть в тюрьме, саддам хусейн, басаев, масхадов, хаттаб, шамиль, счастливы вместе, дом 2 солнце скачать, сайт знакомств, виагра, стихи про любовь, анал, орал, садо-мазо, гламур это в переводе с, крутые телки, котлеты отдельно мухи отдельно, превед медвед, диплом в москве стоит, метелица, мосжилнедвижимость, auto.ru, бригада, крысы в метро, жмурки скачать, бумер скачать, тимати, квартиры в москве, job.ru, офисные помещения, клубная карта москвы, шматрица, косово, милошевич, караджич, кавказцентр.ru, киркоров жжот, гей-парад, лужков, крутое порно, видео-приколы, халява.ru, asta la vista baby, любэ, наши, гороскоп, гомики в неволе не размножаются, виа гра, она утонула, позитив, коробок в москве стоит, брат 2 скачать, единая россия, ксения собчак, мочить в сортире, дима билан, мочить в сортире, жанна фриске портфолио, идущие вместе, одноклассники.ru, жирик жжот, нацболы зажигают, наша russia, сочи 2014, от мертвого осла уши, в переводе гоблина, коловрат, перун, ярило, даждьбог, грызуны рвутся в нато скачать, реактор в бушере, кубик в москве стоит, ющенко убей себя апстену скачать, черноморский флот состоит из, портал русского народа крыма, хохлы не славяне? сопли жевать, сукашвили съел свой галстук скачать, собаку гитлера звали, кокойты, град 58 армия, план путина 2020, аршавин всем сосать, кондопога, москва город герой, глоба крах америки, она утонула, чурки оборзели скачать, срн, ронс, рне, дпни-тула акция, черная сотня, протоколы сионских мудрецов скачать, православный набат, за веру царя и отечество, телок.net, кризис, курс доллара курс евро, русский марш, жиды и пидарасы, работа.ru, работа в интернете, цены на жилье, биржа, путин про обрезание, хачи в бутово скачать, жирик жжот, пусть жену учит щи варить, парад на красной площади, сплотиться вокруг интересов народа, патриарх, обама шоколадный заяц скачать, руки прочь от севастополя митинг, речь вп годовщина, гимн россии, официальный сайт верховного правителя, каспаров суд скачать, лукашенко в думе скачать, памятник дзержинскому, суд резник немцов хакамада, пятая годовщина, воскресные казни на красной пл. скачать, управление общественных работ передачи принимаются, блокада севастополя, натовские зверства в сухуми скачать, жирик жжот, военкомат химки, митинг на пл. сталина, любимый фильм вп, подвиг разведчика скачать, паек на работника иждивенца январь 2020, сайт первого канала в кольце врагов выпуск 13.03.20, карточки на водку за март, войска территориальной обороны, пораженцы в калининграде, показательная зачистка скачать, репа турнепс рецепты, метро крысы, собаку верховного правителя зовут, дугин, головное отделение смерть шпионам, война скачать, официальный сайт министерства этнического контроля, смерть генерального контролера вызвана, аргун, чистая вода в москве есть в, восьмая годовщина, имарат нота, верховный мулла, шейх мансур, нальчик, дербент, сулджгула, батальоны смерти, иркутские беженцы, нота дальневосточной республики, патриарх процесс, русские витязи, басманный отдел зачистки, норма выработки москва, молдавские шпионы секуритате, крыса в москве стоит, отдел зачистки химки, русское вече в петрограде, национал-предатели списки мссп, пайка иждивенца в москве, слово и дело, официальный сайт министерства социальной справедливости и порядка, курсы окружных санитаров, кровь смывается, XVII съезд, накануне, кровь смывается лучше всего, чем смывается кровь? чем смывается кровь?! чем смывается кровь?!!!!!




"Как бродячая времени свора..."

Виктору Житарчуку





Как бродячая времени свора,
Дни и ночи бегут налегке.
И клубится дымок беломора
На свободы сплошном сквозняке.

Жив курилка заядлый - и ладно.
Дым отечества сладок в груди.
И Москва - как цитата из Данта;
Жаль, Вергилия нет впереди.

Как колеблемый громом треножник,
Меж пудовых шепчу голосин:
"Приложи мне к душе подорожник;
Мене текел скажи,- упарсин!"

Бог весть чем под завязку затарен,
Среди прочей земной суеты,
Прикипел, как завзятый татарин
К закоулкам своей кзылорды.

Закольцована семо-овамо,
Золотятся во тьме купола.
Мила мыла, но кончилась рама.
И незнамо куда завела

Лихоманка, судьба, донна Вита -
Дна не видно, - ни зги, ни межи.
Спой мне, Буба, свое чито-гврито,
Слезы вытри и зла не держи.











В окрестностях Вифлеема

1

Правя бессонник ночи (впрочем, забыв о рюмке),
Здравствуй, Эвтерпа, детка” скажешь, нашарив брюки.
Из дому выйдешь, бросив взгляд над крапленой картой
Осени, чтобы после “Ладно, – сказать, – не каркай”,
Где в постном небе сыра больше, чем лес опасней,
Птице картавой, которая бредит басней.

2

Звездное тает морзе – место куда уедем,
Чтоб там над вечным спиртом с вечным сидеть соседом.
Чтобы, ломая спички, музыка черным криком
Не проросла с сомненьем взгляда на сердоликом;
Чтоб ей не выйти горлом, где оступилась бритва.
И розоперстой гостье тоже не сбиться с ритма.

3

Ветер вменяет падшей осени. Век натикал
Сколько ему осталось времени вслед ботинкам
По коридорам топать города, чей младенец
Тоже пугал не вовсе во поле краснодевиц;
Но, то ли бывший плотник, то ли почил для вида,
Он, говорят, из дома вышел царя Давида.

4

А он ходил во Храме с плеткою, где менялы,
И говорил: “Собаки, купите ли меня вы?”
И, закурив, народу враг, помирая страхом,
Он уходил на небо облаком, лакистрайком;
Чтобы себя пиитом, после, болея мозгом,
Не отыскать прибитым чернью к позорным доскам.

5

Осень внимает пашням Бога всегда живого,
Где не бывает плуга. Мы не вернемся снова
К этим продрогшим кленам, к этим озябшим липам,
К этим листам и кронам, к этим озерам, ликом
Схожим с браздой небесной и говореньям возле
Бреда. Мы были прежде. И мы не будем после.

6

Это нам станет жизни, осени, слова, жеста;
Станет земля нам пухом. Святы ее ложесна.
Ляжет листом эпоха миру и нам пределом.
Что же любовь – дерюга? Разве ее поделим?
Если под этим солнцем, где и тебя любили –
Осень и только ветра шелест, плаща и пыли.

1999




Nostalgie blues


Ты помнишь старый городок,
Речную отмель,
Протяжный с пристани гудок,
Твой рыжий “Опель”?

Дым пашен, споры о пустом,
Пожар заката,
Страну, лежащую пластом
Покуда взгляда

Хватало; также и вина
С потусторонним
Букетом выпасть из ума
Нам, посторонним.

По щиколотку грязь дорог,
Как филин ухал;
И плыл, и плакал русский бог
Где пыльный угол.

Се – наша Родина! Аминь.
Нас там стояло.
Звезда по имени Полынь
Цвела, сияла.

Кто спал, кто головы кружил,
Кто спился с язвой,
Кто в хоре пел и жил как жил,
И пал под Вязьмой…

…а кто-то, зрением остер,
Хлебнув сивухи,
Крыла совиные простер.
И в этом духе.

…………………………………


В окошке сирая Луна,
Воронья банда…
Мы тоже выгорим до дна,
Сиречь, таланта.

Пусть, где весна и благодать,
Под стук подробных
Копыт не ехать умирать
На сонных дровнях,

Мы тоже вспомним и поймем,
Когда простимся,
Траву, которой не помнем
И не приснимся.

Ни за горами, ни года
Спустя, ни возле
Парома курсом в никуда.
Ни, вряд ли, после.

1999


"Кокойты был, Кокойты и остался..."



Кокойты был, Кокойты и остался:
Принарядился в статус иностранца,
Но сбросил, словно старое седло.
Копытом землю роет удивленно:
Позор не смыт, бумага не орлена
И глазом косит весело зело.

Так выпьем же за здравие Кокойты!
(Какой ни есть, пусть даже никакой ты) -
Свой сивый мерин лучше, чем не свой.
Кокойт на переправе не меняют!
Пускай они со временем линяют
И водку пьют на даче под Москвой.

Даешь простор копытам и кокойтам!
Нас не сломить европам и - какой там! -
Америкам и лживым Би-Би-Си!
С отцовскою буденовкой из шкапа -
Свинья не съест; задушит, разве, жаба
В объятиях - грудная - Саркози.

Дерзить России кончилась малина!
Пылает гневом сердце осетина;
Не затушить души его пожар!
Лафа халявы милует Цхинвали.
Не поминайте лихом, генацвале!
Auf Wiedersihen! Good bye! Au revoir!






"Пока на свете есть тоска..."


Д. Г.




Пока на свете есть тоска
И павловский рефлекс,
Вооруженные войска
И регулярный секс,

Пока дымит родной завод
(Коптит, но гонит план),
Пока поется и зовет
Сиреневый туман,

Пока есть Ксения и Стриж
С Эфраимом Грачом,
Пока есть Лондон и Париж,
Чтоб знали что почем,

Пока спросонья айболит
Трындит и рот жует,
Пока над городом горит,
А в нем - наоборот,

Пока проходит жизнь моя
В борении и труде,
Чего-то в жизни стою я
Как личность и т.д.,

Пока поется роковой
У бездны на краю,
Я бог! я - счастлив! я - живой!
Я дома! я в раю!



"А я тобою нелюбим..."



А я тобою нелюбим.
Бог нелюдим и мир безлюден.
Мы есть. Мы рядышком сидим.
И скоро, видимо, не будем.

На заповедные холмы
Садятся ангелы несмело.
Как заколдованные мы
Среди Иудина удела.

Вот мимо нас они идут,
Заваливаясь, как бы с похмелья.
И крылья следом волокут,
На мокрый снег роняя перья.

Так и моя забудет плоть,
Душой скорбя и холодея,
Вести свою простигосподь
От твоего азохнвея.

Я тоже с небом был на ты,
Заподлицо, запанибрата.
И лили светы с высоты
Любви взыскующие грады.

А нынче небо – решето.
Ночь рваным ситом затянуло.
Я пил не с теми и не то.
И мне уже не встать со стула.

И не осталось ни на грош
Тоски по городу поминок,
Где я топтал стопы подошв –
Всей пыли не собрать с ботинок.

И мне уже не отогреть
Всех твоих ангелов, Иуда.

Которым некуда лететь.
И ниоткуда.


"Отнекиваешься, ускользаешь, уходишь в сторону..."

Памяти Иосифа Бродского




Отнекиваешься, ускользаешь, уходишь в сторону,
Не даешь взять себя за живое;
Доверяя лишь полым бюстам, подобно ворону
Из известного стихотворения. На счету за душою –
Как бог есть - ни гроша. И за спиною крошево
Дней, любовей, границ, орфоэпия улиц, чужие крики:
Можешь больше не возвращаться!.. И нас мучают тени прошлого,
Как заметил Орфей, оборачиваясь последний раз к Эвридике.

Зябко кутаясь в плед: “Найти то самое место из Гераклита …”
Этот вечер вышел из камер-юнкерского камзола,
Где летейская стужа по-прежнему из окна разлита
Для тебя на Литейном. И жизнь есть соло
Путника, чьи следы, как ни пыли, зарастут пыреем
Ранее, чем окажешься на краю окоема. “К черту!”–
Мы отвечаем и, делая первый шаг, навсегда стареем,
Проступая на ткани времени профилем полустертым.

Так однодневка-бабочка, римлянка одинокая
И кружевница около, головоломным слогом
Прядет по краю облака, пария небоокая,
Кроны, руины города. В сущности, в том немногом,
Что еще терпит зрение, перебиваясь карими,
Мы и живем обломками, бывшими нашим Римом,
Где, одержима вечностью, пишет крылами пария,
Некто в час одиночества, тая в необозримом.








"Когда в дождях случился промежуток..."




Когда в дождях случился промежуток
И в доме не найти было вина,
Нечаянная в это время суток,
Упала в переулок тишина.

И, пользуясь величием момента,
Отрада воровского ремесла,
На эту половину континента
Луна за водокачкою взошла.

Синонимом, наверное, упадка,
Она изображала свой накал
Как лампочки хандра и лихорадка.
И в каждой луже плыл ее овал.

Подобием последнего желанья,
Когда во двор выводят в неглиже,
Изнанкой своего существованья
Он ощущал потребность в мятеже.

И, сонному пейзажу приохотясь,
Разбуженный меж рельсами дрожал,
Напрасно о гармонии заботясь
Пока его трамвай переезжал.


"Смерть сядет на скамейку у крыльца..."

смерть сядет на скамейку у крыльца
заговорит от третьего лица
достанет папиросу из казбека
она сегодня парень холостой
эпоха называется застой
и что-то там про благо человека

краснеет за окошком первомай
ползет с моста беременный трамвай
и жизнь - всерьез и смерть не понарошку
в районе сорока пяти годов
соседка скажет кажется готов
и вызовет ментов и неотложку

все ясно на сто тысяч лет вперед
радионяня спляшет и споет
господь един и партия едина
жизнь удалась народ с утра - хорош
и грязными руками здесь не трожь
как говорил мальвине буратино



Пасхальный пиют рабби Яная (VIв.)


С древнееврейского





И было в полночь.
В свете звезд неверном
Немало нам чудес явилось дивных.
В начале первой стражи прозелита
Благой сподобил, стан свой разделив,
В ночь сокрушить врага рукою твердой.
И было в полночь.
Ночью Вседержитель
Во сне предал суду Авимелеха
И страхом царь Гедара был пленен.
И, ужасом объятый арамеян,
Отворотил оружье среди ночи.
И было в полночь.
Длань свою простерши,
Ты первенцев Патроса поразил
Во тьме ночной. И, вставшая во мраке,
Во мраке вод нашла свою погибель
Рать египтян. И было это в полночь!
И было в полночь.
Ангелотворящий
Израиля подвигнул на боренье,
Чтобы и впредь достало ему сил.
И гром девятисот квадриг железных
Нагида обратился прахом ночи.
И было в полночь.
Ярость Азраила
Нашло самонадеянное войско
Под стенами Сиона и погибель.
И в пепел пред тобою громкий идол
Средь ночи был низвергнут с пьедестала.
И было в полночь.
Избранному мужу,
Спасенному из львиных ям, открыл Ты
В виденьях ночи смыслы бытия.
И предан в руки смерти той же ночью
Упившийся из храмовых сосудов.
И было в полночь.
Бденьем полуночным
Тобою грозный царь лишен покоя.
Топтал врагов, как виноград в давильне
Для ждущих наступления рассвета.
И обещал нам утро новой жизни.
И было в полночь.
Близится эпоха,
Когда ни дня, ни ночи не бывает.
Есть лишь один Владыка дня и ночи.
Он Город Свой хранит и днем, и ночью.
Пусть светом дня зажгутся звезды ночи!


И было в полночь





"Все тебе одному, рабу божьему: вечный аминь..."




Чем пластинка черней, тем ее доиграть невозможней.


Иосиф Бродский





Все тебе одному, рабу божьему: вечный аминь
Безразличной просвирни, сугубый пиджак сибарита
Под шинелью Фомы, где средь прочих оплеванных спин,
То ли злая мишень, то ль бубновая метка нашита.

Поелику мигрень, - среднерусской словесности птах
Не по аглицкой фене над строчкой забытою бьется.
Как об стену горохом. И слышится эхо в горах.
(Никогда не узнаешь чем слово твое отзовется.)

Где ты ныне блазнишь фрау Музу, с грехом пополам
Выбираясь зрачком из пернатого хора наружу,
Аполлон подворотен, живущий по всем адресам;
На пиру праотцов с кем баюкаешь вещую душу?

Иль барыгой угрюмым, забывшим свою Гефсимань,
Выходя из-за туч и впадая в безмолвье, как в ересь,
Наблюдаешь закат сквозь стакана туманную грань.
Разминувшись с землею (точнее сказать - разуверясь

В землянике молвы, что красна ли едва на миру),
Пустяком пятаков - вверх орлами - от райской таможни
Откупиться ль душе, чтоб звездою упасть на юру,
Где, чем крест тяжелей, тем уже умереть невозможней.

1996


"Мандарины в шампанском..."


М.Р.



Мандарины в шампанском,
Оливье полведра.
С фейерверком, с шаманством
В темном чреве двора.

Видишь - стрелка споткнулась
На вершине зимы.
Будто время вернулось,
Проступая из тьмы.

Время полных стаканов
И кухонных ножей,
Время серых полканов
И цепных сторожей.

Время Первых Каналов,
Записного вранья,
Время волчьих капканов
Для тебя и меня.

Время ясельной жвачки
Для игры в дурака
От подачки к подачке
И звонка до звонка.

Скажешь: "крибле и крабле" -
И концов не сыскать.
Только старые грабли,
Чтоб на них наступать.

Только лучше, оскалясь,
С волчьей правдой в груди,
Чем под нож подставляясь
В скотобойню идти.

Лучше лечь под обрезом,
Изогнувшись в прыжке,
Чем, клейменным железом,
Остывать на крючке.

Кроме Крабле и Крибле
Нет на нас лесника.
Кроме правды и кривды
От звонка до звонка.



"Шумит полночная Москва..."

А.Г.




Шумит полночная Москва,
Кипит ночная дольче вита,
Кружится спьяну голова
Под пасодобль "Рио-Рита".

Амуры душат анаконд,
Халдеи трутся у фонтана.
В тарелке стынет антрекот
Из тоже старого барана.

Опять похерен гименей;
Жизнь бьет в одну и ту же точку.
Сидит за столиком орфей
И глушит водку в одиночку.

Почто стезя его горька,
Зачем судьба к нему немила?
Смотрите все на дурака,
Иначе - полного дебила.

Цербер толпится у дверей,
Вертит хвостом напропалую...
Сидит за столиком орфей
И глушит горькую втихую.

Дымится мозг его в пылу
Страстей нездешнего разлива;
Пылится арфа на полу
И к стулу жмется сиротливо.

В кармане с томиком Парни
Что ищет он на дне графина?
Метрдотель его храни,
Помилуй психа, Прозерпина!

Любовь отсрочек не дает
И "Прозит!", херен, не гундосит,
Когда за яйца нас берет.
И чаевых себе не просит.

Он знает: вот оно оно -
Иное дно, пусть имя дико.
Поскольку кончено кино
И не вернется Эвридика.

На виноградной кожуре
Лежит снег времени - не тает.
Amore more ore re
И он часов не наблюдает.





Ночной патруль в Бейт-Умар

Мое чистилище! цветет черноголов,
Оливы старые плетутся вдоль дороги;
Стучит в висок и балуется кровь,
Выносят ноги.

Что там еще? Разбойная луна,
Бледнее мела,
На небе остывающем, война,
Мужское дело.

Смесь воздуха прозрачная легка
И кровь волнует, –
Как будто изморозь легла,
Зима балует.

Окурок обжигает пальцы мне,
Курок на взводе,
Нас держит лейтенант накоротке
При всем приходе.

Как улица кругла под каблуком
Задир садира*
(К полуночи с утра порожняком
Во имя мира)!

Взвод в панцири зеленые одет
И чуток нюхом.
Напоминает часики, балет.
И ходит кругом

Чужая, как с похмелья, голова,
Полна тумана;
Когда война, теряют смысл слова
Самообмана.

На городок, сдуревший от попсы
И колорита,
Где ходят даже нищие и псы
Походкой Тита,

Мы вышли, чтобы было чем залить
В душе пожар-то;
Но, кроме вшей, тут нечего ловить –
Iudaea capta**.

Когда еще я с вами не грешил,
Приняв на веру,
Мне кто-то ненависть с любовью в грудь вложил,
Чтоб знать им меру.

А смерть не отличает фонаря
От прокурора.
И это примиряет с ней меня.
Чужая флора

Не радует обильем серый зрак,
Сырой картечью.
И я стреляю, если что не так.
Дочь красноречью,

Луна плывет, опавшая с лица,
Почти нирвана.
Да по дворам - восточная ленца
Да дым кальяна.


------------------------------



*Садир (ивр.) - регулярная армия. Здесь -
действительная срочная служба.

**Iudaea capta (Юдэа капта)(лат.) -покоренная Иудея.
Монеты с такой надписью чеканились Титом Флавием,
разрушившим Иерусалим и Второй Храм в 70 г. н.э.







"Одинокая бродит Луна..."




Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй...







Одинокая бродит Луна
Пахнет гнилью свинцовая Лета
Отойди от меня сатана
Я омега и альфа и бета

Я стою на углу и курю
За державу и многая лета
Отойди от меня говорю
С высоты своего парапета

Одинокая светит фонарь
У закусочной на остановке
Позабудешь фортран и букварь
Где Кремлевские боеголовки

В слове смерть на конце мертвый знак -
А и Б доигрались словами -
Не вставляет меня Пастернак
Не коробит тебя Мураками

За хорошую гибель всерьез
За военные астры из жести
Мозг пропустит Чечню про вопрос
И взорвется на этом же месте

Не дави мне на палец курок
Не звените за храбрость медали
Дай мне руку товарищ пророк -
Страшный суд мы уже проиграли

А погибнет в неравной борьбе
Б поникнет седой головою
И останется Г на трубе
По трубе у трубы за трубою






"Мозг окутан как патиной..."

Мозг окутан как патиной
Гробовой тишиной
Из могилы украденной
Из груди неживой.

У кладбищенской готики
Через рельсы пути
Мне натикали ходики
Сорок лет без пяти.

Сном навроде покойника
Спит потерянный бог.
И соседа-разбойника -
На цепи кабыздох.

Спеет ночь новогодняя,
И, себе на уме,
Спит моя вавилония
Головой в оливье.

Спят дома и надгробия,
Спят леса и поля.
И слова наподобие:
"Не ищите меня";

Колоколенки-маковки,
Моргуны-фонари,
В подмосковной Малаховке,
В малохольной Твери,

В соловецкой республике,
В олонецкой грязи
Спят провидцы и жулики -
Хоть святых выноси.

...................................


Разбрелось, обезлюдело -
Ни души, ни огня.
И в душе - телепутина
В паутине вранья.

Византийская патока.
Годовой оборот.
И буддийская пагода
У Кремлевских ворот.


Bagatelle

Эвксинский понт, понтовый океан;
Игрушечный. Со скуки новогодней
Я был тогда не то чтоб слишком пьян,
А, просто, мелким бесом обуян
(Хотя и не якшаюсь с преисподней),
Глядел туда, где Солнце – гаврский франт –
Подельниками вздернут был на рее
С одной лишь мыслью: восемь лет назад
Он зря себя лечил от гонореи.
Какого черта!
Взглянешь вдругорядь
На сонный лик своей полуевропы –
И висельников станешь понимать.
(Читатель, верно, ждет уж рифмы “розы”…
Но – не дождется). Скука в несезон
Диктует слог. Ямбическая сила,
Которую успел воспеть Назон,
Пока его кондрашка не хватила,
Куда-то вверх и вбок меня ведет,
На том еще конце ломая Cellcom.
Она как друг: уж если продает,
То никогда – по сниженным расценкам.

“ Мы будем жить у моря. Будем жить
У моря ”, – застучит речитативом.
Волнуяся, твой след перебежит
Волна. Зане – спасительным спасибом
Отделаться, не сетуя ни на
Судьбу, ни на судебники Китая,
Все лучше, чем татарская луна,
Качающая чайкино со сна,
На полдороге к Ялте, “пейдодна”,
Как медленные души, отлетая.



Неразделенная страсть



Леди Айс не выходит из дома,
Месяцами не ест и не пьет.
Она тайною страстью влекома,
Но в любви, как назло, не везет.

Не желает предмет обожанья
Уступать ее пылким речам.
И хранит гробовое молчанье.
А бедняга не спит по ночам.

Канет втуне ее красноречье.
И лежит, недвижима, она,
И людское клянет бессердечье,
Безнадежно в себя влюблена.


"Я повстречал однажды Раю..."



Господь есть акт милосердия.


Блаженный Августин





Я повстречал однажды Раю
В гастрономическом раю.
С тех пор я в карты не играю
И слов дурных не говорю.

Я помню, как в лихие годы
Средь вечножаждущей толпы,
Я встретил девушку породы
Необычайной красоты;

И в кепке, вышедшей из моды,
Столбом застыв на пятаке,
Стоял, как статуя Свободы
С бутылкой вермута в руке.

Жизнь пролетит как электричка,
Но помнить буду – зуб даю:
Толпа, рупь двадцать, перекличка,
Рукав, оторванный в бою;

И предо мной, во искупленье
Грехов (и плата за грехи),
Как мимолетное виденье
(Сказал бы я, пиша стихи) –

Лукавый ангел, ликом кроткий
И бес в ребро, и черт возьми –
Стояла в юбочке короткой
И издевалась над людьми.

Устав от жизни этой скотской,
Как мотылек на яркий свет,
Я к ней с улыбкой идиотской
Пошел во цвете юных лет.

Она в ответ мне улыбнулась,
Сказала: “Ладно, хрен с тобой”.
И что-то в воздухе качнулось
Над потрясенной мостовой
У Белорусского вокзала.

……………………………..

И дверь закрыла на крючок.
И нежно на ухо сказала:
Ты что, сказала, дурачок.





Снежный псалом


Кончится все ничьей
Музыкой, плеском весел,
Чем-то из тех вещей,
Что оставляет осень

После себя зиме,
Чтобы найти под снегом
Место самой себе,
Зелени, человекам.

Если ненастный день,
Стонут дверные петли,
Зная себе предел,
Мы говорим: “Помедли!”

Смерти пусты сады,
Бездны – ее обитель,
Бо есть Твои суды
Там, где Тебя увидим.

И за свои дела
Только себя осудим,
Сила Твоя, Селла,
Господи наших судеб.

Слава Твоя всегда,
Ныне, ее во имя –
Луны Твои из льда,
Солнца Твои – полымя.

Даже когда чреват
Злобою мир от века,
Суд Твой да будет свят
За пеленою снега.

“Я же – полон и персть
Плоти”,– шептал гульголет*.
Смерти меж нами несть –
Слава Твоя глаголет.

Смерти меж нами несть:
Верую я и внемлю;
Белая твердь небес,
Боже, идет на землю.

----------------------------------------------------------------


*Гульголет (ивр.) – череп. Ср. «голгофа, голгота»
(иск.) – иерусалимский
холм, на котором происходило распятие,
прозванный в народе «черепом» за совершенное
отсутствие на нем какой бы то ни было растительности.



"Среди рутины и репья..."



Среди рутины и репья,
Лет средних, качеств,
Средь мыслей серого тряпья,
Речей иначеств,

Стою, как лето в январе
В районе Мцесты,
Собравшись с духом по море
В иные месты.

Жизнь бьет наотмашь, целя в лоб,
Туда, где правда
Про деревянный гардероб
Полметра на два.

Мозг, перекрученный в дугу –
На карантине.
Выкручиваюсь, как могу,
Что твой Гудини.

Забыты лица, города,
Пароли, явки…
И на сгоревших со стыда
Щеках две ямки.

И ночь, что прет с горы на мы,
Бросая тени
На голубые хохломы
И волн пастели,

Знать, августеет неспроста
В садах Минервы;
Вспорхнуло что-то из куста –
Ни к черту нервы.

Я сплю, я грежу наяву.
Я жду подвоха.
Я мну забвения траву
И кончу плохо.

В озябших пальцах для души
Есть децл тяги.
Да на столе – карандаши
И лист бумаги.

И в сером этом январе,
В окне-мольберте –
Фонтан, забитый во дворе
До полусмерти.



Письмо



Пишу тебе. Чего же ради
Листы насиловать тетради
Невнятной скорописью строк?
Любви? Но ты ее забыла.
Прощенья? Ты меня простила.
И все ушло. И вышел срок.

Пишу тебе, а время льется:
Кто расторопней, тот напьется
Его крамольного “нельзя”.
Летят прожорливые утки
Над головою - сутки, сутки...
И два загадочных гуся.

Не замечая в людях скотства,
Я чувствую свое сиротство
Укором собственной судьбе.
Как перст один на белом свете,
Сижу на древнем табурете
И, вот, пишу письмо тебе.

Но это лирика плохая
Для вертопраха-вертухая,
Любимца ветреных харит.
Мы все судимы поголовно.
Жизнь лишь на вид головоломна.
И всех могила примирит.

Я тоже рифмами контужен.
И, позабыв приличья, тоже
Луну ищу по чердакам.
Пугая там котов заблудших
(И это все еще из лучших
Моих занятий). Но и там

Я чувствую себя нездешним,
Как в меблированных скворечнях,
Где счастье суетно куют;
Где все столы давно накрыты,
Слова дешевые избиты
И тещу к масленице ждут.

А то - в таверне, удосужась,
На женщин навожу я ужас,
Пуская ветры под столы.
Иль, не слезая с оттоманки,
Ловлю озябшее морзянки
Потустороннее "курлы".

Курлы-мурлы, мы бога кляли,
Мол, век свободы не видали,
Гребя отеческую грязь.
И я кричал, рядясь Маратом,
Между Петраркою и матом
От красноречья заходясь:

"Свобода учит сорок весен,
Когда не слышно вовсе песен,
Не верить суетным дарам.
И медь ее слепого блеска
Напоминает больше войско,
Чем супермаркет или храм…"


............................................


Что ж, начинать? Начнем, пожалуй…
Москва, спаленная пожаром
Во рту, дымила из окна.
Скажи-ка, дядя, ведь недаром,
В пандан монголам и татарам,
Привычка свыше нам дана?

Мой дядя самых честных правил.
Но – уважал, как мирный фраер.
Зане народ его любил.
Надев штаны из крокодила,
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил.

"Позор заморскому клеврету!"
"Кривляку Гоголя – к ответу!"
"И Пушкина – не выпускать!"
Кипит на кухне старый чайник.
Сын за отца не отвечает.
И, соответственно, за мать.

“Кипит, - заметил хрен ученый, -
Народа разум возмущенный”.
И в лес ягненка поволок.
Опричь болотных испарений,
Деревня, где скучал Евгений,
Была прелестный уголок.


...........................................


“Сия семейная рутина, -
Сказал Мальвине Буратино, -
Имеет свойство убивать”.

Себя не чувствуя от боли,
Я к вам пишу - чего же боле,
Что я могу еще сказать?



1997





Без названия

Отцу




1

Когда от нас с тобой не останется даже пыли,
Когда забудут язык, на котором мы с тобой говорили,
И человек, различая Бога в толпе имен,
Мерою всех вещей станет в конце времен;

Когда нам не быть и пылью в глазах бытия-зазнайки,
Когда за пастелью вовсе отменят в лесах дензнаки
И сеньора Осень постелит, да жестко спать,
В будущем вне истории, в местности нам подстать;

Когда за и нам деревьями станет не видно леса
Кладбища, крошки мраморной, камня его, железа,
Но, как уходят из дому, подняв воротник пальто,
Сами случимся городом, где не живет никто.



2

Я знаю: никто не откроет для нас ворота
Туда, где кружатся ангелы с лицами идиота.
Мы говорим: ''Ich sterbe''. И отыскать зело
Трудно средь звездной мороки поставивших на зеро.

И где мы вольны не в горницу чью-нито вплыть закатом,
Не различая в голосе прошлого, знать, за кадром.
Но – меж себя глаголая, между миллиард лампад,
Что как попало по небу наскоро невпопад...

Впрочем, когда бессмертие, в горле слова убиты.
Больше рядиться незачем в люди и пирамиды.
Но, как Харон не в силах ни бросить, ни сжечь весла,
Жизнь не бывает прожита, бо ее несть числа.




"Над кроватью лубок с лебедями..."

Над кроватью лубок с лебедями,
Пыльный шкаф, нездоровый на вид.
Только некто, прибитый гвоздями,
На иврите в углу говорит:

“Лама, лама азавтани, эли?”,
Почему ты оставил меня
На исходе любви и недели
В черном теле средь белого дня?

Если я этой смуты виновник
И ответствую, что я таков,
Ниспошли мне волчцы и терновник
И проклятье во веки веков.

Если я этой лжи предводитель,
В гневе разум мой, будто в огне,
Не пиши, мой небесный учитель,
В чудный свиток свой слов обо мне.

Это искус особого рода –
Быть собою самим на кресте;
Только я не искал оборота
С ожидавших меня в пустоте.

Я уйду в те края, где любовью
И бессмертием дышит земля,
В человеках с холодною кровью
Чтоб исполнилась воля твоя.

И пока я в колодки закован
Бренной плоти для всех небылиц –
Твоя воля не знает законов
И любовь не имеет границ.



Другое детство


Над луковичною Москвой,
Слепыми окнами Лубянки,
Где я и сам летал с тобой,
Побривши голову по пьянке,

Заря вставала ото сна
(Она Аврора, но не крейсер)
И жалась бледная луна
За спинки бабушкиных кресел.

Мы выдавали на-гора,
Любились, праздновали труса…
Но нет прекраснее с утра,
Чем Гимн Советского Союза!

Движеньем музыки и сфер
Небесных жизнь моя согрета.
Я скоро буду Пионер
И член Верховного Совета.

И не родился б вовсе я,
Как все девчонки и мальчишки,
Когда б не аисты меня
Нашли в капустной кочерыжке...

.............................................


Так, обнаружив свой анфас
В окне автобуса у школы,
Пройдешь незваным гостем в класс
За одинокие заборы.

И, пряча сонные глаза,
Сочтешь затейливый каракуль
На перекрестке двух “нельзя”.
Пока не видят мама с папой.




Голубка (песня из кинофильма “Мимино”)

с грузинского, вольный перевод





Милая земля, грусть твоя полна дыханием розы;
В сердце сохраню песню я твою, смех твой и слезы.
Радость и печаль с песней я встречал, зиму и лето.
Пусть бегут года, песней навсегда сердце согрето.

Чито, грито, чито маргалито, да…
Чито, чито, чито маргалито, да…


Мирная страна, мне она дана Богом в наследство.
Я тебя пою, родина любви, где мое детство.
Пусть не вечен я, пусть в мое окно старость стучится,
Но придет другой – и песенка моя вновь повторится.

Чито, грито, чито маргалито, да…
Чито, чито, чито маргалито, да…


В шорохе листвы, в говоре ручья – прикрою веки –
В горной тишине песня есть моя, будет вовеки.
Снова слышу я: лебеди поют в дали небесной.
И я скажу друзья; если я умру, то с этою песней…

Чито, грито, чито маргалито, да…
Чито, чито, чито маргалито, да…





На перекладных

1

Я стою, раскурив бычок, попивая пепси.
Кто-то в черном кричит: “Бейтар!”, обрывая пейсы.

Рядом тоже дымит христос изнутри рванины.
Две косички себе заплел: мол, и мы – раввины.

Я люблю волапюк сородичей, их сорочек,
Демократию, чей коран – религия одиночек.

Предо мною встает пейзаж из одних развалин.
Вспоминается странное имя: Товарищ Сталин.

Мне кивает знакомый араб, все лицо в известке.
И я тоже ловлю свой тремп, позабыв березки.


2

Если есть где-то божий суд, в самый раз поститься.
Я забыл, как тебя зовут. Это мне простится.

Там сидит в облаках судья с бородой праотца.
И навряд ли сухой закон, если с неба льется.

Я ввалился к тебе в пальто, даже ног не вытер.
Ты сказала, что был потоп. Только я не видел.

Я сказал, что любовь не хочет дружить со сплетней.
И что лучше уйти под дождь, чем торчать в передней…

Но спросила, когда луна, Олоферна Юдит:
“А куда мы уйдем тогда, когда нас не будет?”


3

Потому что и мы на “ты” с мировой культурой,
Над кроватью висят две полки с макулатурой.

Там пылится твоя открытка за прошлым летом.
Только ходу обратно нету по всем приметам.

Не со мною, забыв о прошлом, чья карта бита,
Ты устроишь теперь судьбу и очаг культбыта.

Я уже возвращался в тот город и речи читал с экранов.
И с огромным букетом встречал меня сам Зюганов.

Но во сне я забыл, почему меня нет в помине
Где я видел его в гробу и тебя в бикини.


4

Разлучивши себя с истоками, чуть сутулясь,
Я по жизни прошел нон-стопом, как некий Улисс.

И земли (я бежал на облаке, сбросив пыльник)
Что-то чуждое мнится в облике. Зреет финик,

Рассветает, дорога стелется, мозг со скрипом
Различает родную брань, овладев санскритом.

(Как в собраньях, где закусь есть и сидят культурно,
Взяв еще по сто грамм на грудь, если речь сумбурна.)

Оттого-то в почете Фрейд и аншлаг в театре –
Потому что любовь не хочет делиться на три.


5

Нам в затылок с прохладцей дышит иная поросль.
Мы сыграем свои последние роли порознь.

Да и жизнь, подчинясь механике – та же лепта
В синема, где, являя зрелище, тает лента;

И когда режиссера, коего (он же зритель),
Когда в зале включают свет, говорят, увидим,

Поделом полагая прошлое знаком титра
(Извини за любовь к рапсодии – жизнь пунктирна),

Не блюдя ни аза, ни ижицы, мучась слухом,
Мы уйдем в небеса киношные друг за другом.


6

Я стою, раскурив бычок, попивая пепси.
Эфиопы поют по-русски блатные песни.

Таиландцы ведут на привязи двух болонок
(Ходят слухи, что каждый третий из них – кинолог).

Зависает в пыли над городом бледный месяц,
Где Иаков во сне свернулся с пожарных лестниц.

“Извините, Вы в Бога верите?” “Не особо”.
“Про потоп хорошо сказала одна особа”.

“Хорошо бы сальца под водочку взять к обеду-т' ”.
Ветер носит. Собаки лают. Машины едут.





"Россия-мать! сырая штукатурка..."



Язык мой – враг мой.




Россия-мать! сырая штукатурка,
Казенщина по стенам и углам,
Прости меня, родная, полудурка
За мой лукавый, с горем пополам

Годами онемеченный обмылок,
Сырой гортани лживый лепетун;
Пусть он бежал ножей твоих и вилок,
Всё в онемелых жилах колотун –

Ату его! – играет кукарачу
И полумесяц пробует на клык
Басманный рай, нам выданный на сдачу
За втридорога прожитый ярлык.

Дрожит холуй за барские копейки,
Строка к строке частит наверняка.
И не уйти ему из-под опеки
Великого Живаго Языка.

А он дрожит и лезет вон из кожи
И правду-матку режет без ножа:
“Платон нам друг, но Родина – дороже!”
Ун зай гезунд погода хороша.

Цветет сарынь, окученная раком,
Московский дождик душу бередит;
С портретов царь, посверкивая зраком,
Ордынским храпоидолом глядит.

За ним – цвета родного триколора,
Откуда площадь Красная видна.
От нашей дури нету димедрола.
И ни покрышки нет ей и ни дна.

“Рожденным ползать…” – далее по тексту.
Возьми свое и бога не гневи.
А прочее – не к сроку и не к месту,
Когда кругом такая селяви.

Когда от порчи многая и сглаза,
В одном сплошном живя полубреду,
Шевелится его сырое мясо
У вечности малиновой во рту.

Он к нёбу льнет, не мудрствуя о стиле,
Готовый к путешествию туда,
Где говорят на птичьем суахили
И лжи не существует никогда.



"Ерболдинская осень на дворе..."





Бахыту Кенжееву



Ерболдинская осень на дворе;
На юг слоны и мухи улетели.
Качается чечен на фонаре.
В Кремле блатарь сидит на блатаре
И у народа нервы на пределе.

Пока еще не все запрещено,
Пока сентябрь над городом колдует,
Поэт глядит в холодное окно
На это черно-белое кино,
Пивко сосет и в ус себе не дует.

Господь не выдаст, ложь его не съест;
Он сам и нож, и брут себе, и цезарь.
Исчезла тень, покинувшая крест -
Поскольку степь да азия окрест -
А он еще по стопочке бы врезал.

....................................................


Из дому выйдешь, век опередив,
В гортань двора арбатского - чего там! -
Играючи, что твой аперитив.
А жизнь течет, как старенький мотив
И смерть стоит за каждым поворотом.

И в сотый раз твердишь себе уже:
"Аз есмь адам, замешанный на глине...",
Пока Москва в сентябрьском мандраже
Рифмуется в таком-то падеже
Сама с собой в речном аквамарине.

Не выйти из воды ее сухим,
Как серебристых струн не береди ты.
Пусть сам ты мим и жизнь твоя как дым -
Суди нас бог, кто более судим -
Есть музыка невнятная другим
И небеса нездешние разлиты.




"Апокалипсис отменяется. Армагеддон повис..."




Апокалипсис отменяется. Армагеддон повис
В воздухе. Дольче не хочет больше любить Габану.
На пределы сидонские сыпется сверху вниз
Энерджайзер Насралла и лупит по барабану.

Дефиле продолжается (Боже, храни гламур!)
Гавриил со своим саксофоном ушел в джаз-банду.
И глядят, улыбаясь, Бин-Ладен и Деми Мур
С голубого экрана, несущего пропаганду.

Смерть живет в моем доме, привычная как "Деньжат
Одолжишь до второго?" в потертом трико соседа,
Где как в ножны железобетонные мозг зажат
По весне, что уходит в климакс, минуя лето.

Как сказал мне однажды Петров, прозевав ферзя
На прогулке по переулку у Маросейки:
"Ты не думал наверно об этом, но жить нельзя
В той стране, где у нас никогда не кончатся батарейки."

Там листва человечества, супер шалтай-болтай.
Да и вас никому уже больше не сжить со свету.
Плюс китайский болванчик по прозвищу Ху Эм Ай,
Что стучит в тишине и мешает уснуть поэту.



"Всяк варяг плывет по своей воде..."

В наше время нужны лишь пепельница и плевательница.


А.А.А.




Всяк варяг плывет по своей воде.
Рабинович спалился на ерунде.

У Петрова нашли в голове шуруп.
В Мавзолее сохнет казенный труп.

Из кремлевской стены бьет фонтаном нефть.
Вместо карты теперь, говорят, медведь.

С голубого экрана течет елей.
Потому что им тоже - кормить детей.

В сердце зреет маленький "Будь готов!",
Чтоб газетной жвачкой кормить скотов.

(У иного бизнеса воротил -
В дефицит неверие буратин).

В сердце зреет маленький хан мамай,
Потому что рифмуется с "мир-труд-май".

Чтоб красиво, с песнею, с матерком
Приносили пенсию на партком.

В сердце зреет маленький кондопог.
Задний разум дрыхнет без задних ног.

Злой чеченец ползает в бузине;
Он по девкам главный в родном селе.

---------------------------------------

В сердце зреет маленький пиночет.
Смерть придет, лица не меняя черт.

Где аптечный крест и трамвайный круг.
И достанет ножик из грязных брюк.



"Городок, добежавший до высохшего ручья..."

Городок, добежавший до высохшего ручья,
Где, споткнувшись о камень, зелень сказала: «Баста!»
Но земля, на которой не слышно криков, поскольку она ничья,
Больше нравится мне гораздо.

Там алеет песок на закате и сердце поет: «Алла
И таращится сверху бездна, грозя арканом.
Смерть вернее всего докажет, что жизнь была.
И расскажет потом об этом своим барханам.

Как бессрочный адам, жизнь ветшает, не зная сна.
Будто Бог тебя ищет, а ты не идешь на окрик.
И не ясно куда утекает время, когда Луна
Выплывает, как мозг из обморока, из облак.

В этой ржи, как в открытом космосе – ни души.
Лишь небесный хрусталь подергивается, как веко.
Пустота – это форма материи, свободная ото лжи,
Отличающей в вышних ангела от человека.

Ты меня научила любить без оглядки и верить своей судьбе.
И не ждать с равнодушных небес огневого знака,
Доверяясь бумаге больше, чем самому себе,
Потому что такое выдержит лишь бумага.

И не раз говорила с усмешкой, сощуря глаз:
«Иисус, Магомет и прочие харикришны…»
Но сама, превратившись однажды в ангела, поднялась
К тем пределам, чей смысл и музыка непостижны.

И когда мы с тобою встретимся в тех краях,
Не страшась ни небесной кары, ни зла, ни сглаза,
Только ветер сорвет три ноты о прошлых днях,
Собирая в пустом эфире обрывки джаза.

Это вряд ли всплывет, говорят, наружу спустя года
На другой стороне беспамятства мутной Летой.
А потом уже не останется и следа
И на этой.




"Отравленный воздух предместий..."

Отравленный воздух предместий,
Пожарной свеча каланчи,
Холодные солнца созвездий
И лун золотые мячи;

Из кожи живой пешеходы,
Из пламени мертвого дым -
Все ищут любви и свободы
И веком живут золотым.

Я воздух вдыхаю украдкой,
Я шепотом "жизнь" говорю,-
Какою бы ни была краткой,
Я всю ее здесь догорю.

Беспамятства блудные дети,
Мы сами себе западня.
Но родины лучшей на свете
Не будет уже для меня.

Осинник стоит в малахите,
Процентщица-осень глуха;
Как слово "люблю" на иврите,
Дрожит паутинка, тиха.

Колеблется лист аллегорий.
Вся в молниях, туча висит.
И лесу небесный Егорий
Копьем, обезумев, грозит.