Вячеслав Куприянов


Полутона Платона

Полутона  Платона  
В  Исповеди  Августина  
Разумно  и  благосклонно  
Проходят  мимо  Плотина.

Платон  в  полутьме  заката,  
Но  песня  его  не  спета,  
Он  весь  в  Эроте  Сократа,  
Он  весь в  идее  рассвета.

И,  сеть  свою  в  суть  забросив,  
Себя  в  осененных  числя,  
Ловит  философ  Лосев  
Внезапные  проблески  мысли.

Вознесены  в  итоге  
Над  суетою  бренной  
Все,  кто  мыслил  о  Боге,  
О  времени  и  о  Вселенной.

А  ты  —  никто,  ты  во  мраке,  
Готов  уже  выплакать  очи...  
Не  верь  —  неизвестность  —  враки,  
И  тьма  —  лишь  идея  ночи!

И  пусть  себе  лиходеи  
Здесь  властвуют  над  умами,  
Плодя  пустые  идеи,  —
Античное  небо  над  нами!


Чуден Днепр

 

Чуден Днепр
Когда не делит свои берега
На левый и правый
Чуден Днепр, когда
Редкая пуля долетит
До его золотой середины
Чуден Днепр при тихой погоде
Когда не льет свои воды
На мельницу нечестивых
Чуден Днепр
И блажен муж
Иже не делит
На левое и правое

Величавую широту

Своей русской души



Листва брала от жизни...

Листва брала от жизни, что хотела,
и солнечный хлестала кипяток,
и растекался в закоулки тела
живительный и чуть пьянящий сок.

А нынче дерево нервозно, как в бессоннице,
и листья у подножия лежат:
они в себя впитали столько солнца,
что ветви не смогли их удержать!

1960


Х.М.Энценсбергер. Песня о тех которых всё касается и которые всё уже знают


Что что-то надо делать и делать немедленно

мы это знаем уже

что еще слишком рано чтобы что-то делать

что уже слишком поздно чтобы еще что-то делать

мы это знаем уже

 

и то что у нас всё в порядке

и что и дальше так будет

и что это не имеет смысла

мы это знаем уже

 

и то что мы виноваты

и что мы ничего с тем поделать не можем что мы виноваты

и что мы в том виноваты что мы с этим ничего поделать не можем

и что этого нам достаточно

мы это знаем уже

 

и что было бы лучше нам держать язык за зубами

и что мы не будем держать язык за зубами

мы это знаем уже

мы это знаем уже

 

и что мы никому не можем помочь

и что нам никто не поможет

мы это знаем уже

 

и то что мы имеем способности

и то что есть у нас выбор между ничем и еще раз ничем

и то что мы должны основательно проработать эту проблему

и то что мы два куска сахара в чай кладем

мы это знаем уже

 

и то что мы против угнетения

и что сигареты становятся всё дороже

мы это знаем уже

 

и то что каждый раз так и происходит

и то что мы всегда оказываемся правы

и что из этого ничего не следует

мы это знаем уже

 

и то что всё это правда

мы это знаем уже

 

и то что всё это было враньем

мы это знаем уже

 

и то что это всё

мы это знаем уже

 

и то что выстоять это не всё а вовсе ничего

мы это знаем уже

 

и то что мы выстоим и всё переживем

мы это знаем уже

 

и то что всё это не ново

и то что жизнь прекрасна

мы это знаем уже

мы это знаем уже

мы это знаем уже

 

и то что мы это уже знаем

мы это знаем уже

 

 



Х.М.Энценсбергер. Загадка


Море больше чем море,

но ты его не видишь.

 

Море, в котором ты плывешь,

но его не замечаешь.

 

Море, которое шумит в твоей груди,

но ты его не слышишь.

 

Море, в котором ты купаешься,

но ты остаешься сухим.

 

Море, из которого ты пьешь,

но ты этого не чувствуешь.

 

Море, в котором ты живешь,

пока ты не умер.



Русская история

 

1

Не они ли пошли

С ледником вместе

Чтобы стать на хребте истории

То ли сибиряками Европы

То ли Третьим Римом

 

 

2

Жили в лесах

По берегам рек

Ставили города

Вырубали лес

По рекам

Вместе с лесом

Спускались к морям

Смотрели за море

На другие берега

Сочиняли сказки

О заморском богатстве

 

3

Отбивались от кочевников

В промежутках между битвами

Били своих

Отбившихся от рук

 

4

Цари

Наследовали царям

Подлый народ

Наследовал подлому народу

В грозные времена

Народ собирался с духом

Творил чудеса

Совершал подвиги

 

5

Время от времени

За народ вступались

Добрые разбойники

Которые кончали жизнь

Кто на плахе

Кто на виселице

Кто в мавзолее

 

6

Разбойники считали

Что народ должен иметь

Мудрецы учили

Что народ должен уметь

Народ верил

Народ старался

Народ учился

Становиться народом

 

7

Но и разбойники учились

И научились считать

Считали-считали

И сочли народ

Недостойным заступничества

Потому что он ничему не научился

И ничего не умеет

Так что пусть народ живет как может

И на разбойников не надеется и не обижается

 

8

Разбойники учились

И поняли что надо

Всего лишь разобраться друг с другом

И затем держаться друг за друга

И считать только деньги

А народу дать возможность

Думать что это он их выбрал

Опираясь на историческую память

О добрых разбойниках

И мудрых правителях

 

9

Итак одни имеют добро

А другие думают

Будто за них думают

Умные цифры

Первых немного

Да много и не надо

Цифры не позволят

Других конечно много

Но цифр все равно больше

 

10

Остается еще умножить

Возвышающий обман Пушкина

На изреченную мысль Тютчева

И получить еще одну русскую идею

Об оправдании добра

 

 

 

 



Урок арифметики


Из пустыни

вычитаем пустыню

получаем

поле

 

Извлекаем корень

из леса

получаем

сад

 

Складываем

сады с полями

получаем

плоды и хлеб

 

делим

получаем дружбу

 

умножаем

получаем

жизнь






Пародия А.Пьянова

Алексей Пьянов

Экологический верлибр
(Вячеслав Куприянов)

Думаем –
мы всемогущи. А сами
плутаем в трех
соснах и за деревьями
не видим леса,
хотя знаем, что лес
рубят, т. к.
до нас долетают
отдельные щепки.
Но поскольку один
в поле не воин, то
плетью обуха
не перешибешь, хотя
сила солому ломит.
Однако при этом квадрат
гипотенузы, как правило,
равен сумме квадратов
катетов, из чего
следует старая истина:
сколько волка ни корми,
он все равно смотрит
в лес. А это, в свою очередь,
происходит потому,
что волка ноги кормят,
а вот собак не рекомендуется
кормить перед охотой.
Но совсем не потому,
что природа не терпит пустоты.
Дело гораздо серьезней!
Пока все!



Пьянов А.С. Что посеешь...: Пародии. – М.: Советский писатель, 1984. – 112 с.


Урок пения на татарском

ҖЫР ДӘРЕСЕ

 

Кеше

Җир йөзендә

Канатлардан элек

Уйлап тапкан

Читлек

 

Ул читлектә яши

Очар кошлар җырлап

Иркен һаваларда

Очу хисен зурлап

 

Канатсызлар шунда

Читек каршысында

Читлекләргә чиксез

Мактау җырын суза

 

 

Перевел на татарский Рафис Курбан


УРОК ПЕНИЯ

 

Человек

изобрел клетку

прежде

чем крылья

 

В клетках

поют крылатые

о свободе

полета

 

Перед клетками

поют бескрылые

о справедливости

клеток

 

 




Далеко-далеко ...

Далеко-далеко
на краю света
в тридесятом царстве
за семью печатями
в четырех стенах
на закрытой странице
растет одинокое дерево
в словаре иностранных слов

О как оно тоскует
о проблеске света


Р.М.Рильке. Гонг


Нет, не для слуха…: звук,

будто тончайший слух,

внимающих, слышит нас.

Чрево пространств. Чертеж

скрытых миров вовне…

Храм до их рождества,

тигль, для выплавки всех,

к творенью готовых богов…: гонг!

 

Сумма молчащих, всех,

признавших самих себя,

бурный возврат к себе

онемевших от дум своих,

в длительность сжатый срок,

звезда, светящая вспять…: гонг!

 

Ты, кого мне не забыть,

на ущербе ты рождена,

этот праздник уже не понять,

вино в невидимом рту,

в несущей колонне вихрь,

путника гибель в пути,

предательство, наше, во всем…: гонг!

 

Мюзо, ноябрь 1925


Gong

Nicht mehr für Ohren...: Klang,
der, wie ein tieferes Ohr,
uns, scheinbar Hörende, hört.
Umkehr der Räume. Entwurf
innerer Welten im Frein. . . ,
Tempel vor ihrer Geburt,
Lösung, gesättigt mit schwer
löslichen Göttern...: Gong!

Summe des Schweigenden, das
sich zu sich selber bekennt,
brausende Einkehr in sich
dessen, das an sich verstummt,
Dauer, aus Ablauf gepreßt,
um-gegossener Stern...: Gong!

Du, die man niemals vergißt,
die sich gebar im Verlust,
nicht mehr begriffenes Fest,
Wein an unsichtbarem Mund,
Sturm in der Säule, die trägt,
Wanderers Sturz in den Weg,
unser, an Alles, Verrat...: Gong!

 




Чюрленис. Море

МОРЕ


Море дышит жабрами на закате
море вздыхает легкими на рассвете
небо дышит морем ночью
и утром вдыхает огонь солнца
и земля
быть может
только камень в море
упавший
с сердца неба


Р.М.Рильке. Лунная ночь



ЛУННАЯ НОЧЬ
Долгим глубоким глотком воздух впивает аллея,
в легких ветвях затихает последний порыв.
Месяц, о месяц, скамьи расцветают, белея,
близость его уловив.

Тишь надвигается. Спать тебе больше не в мочь?
Окно твое ловит звезды на небосклоне.
Ветер наносит с ладони
на лицо твое близкое самую дальнюю ночь.

Париж, начало июля 1911

MONDNACHT

Weg in den Garten, tief wie ein langes Getränke,
leise im weichem Gezweig ein entgehender Schwung.
Oh und der Mond, der Mond, fast blühen die Bänke
von seinem zögernden Näherung.

Stille, wie drängt sie. Bist du jetzt oben erwacht?
Sternig und fühlend steht dir das Fenster entgegen.
Hände der Winden verlegen
an dein nahes Gesicht die entlegene Nacht.




Фуга Чюрлениса

Фуга Чюрлениса


Отраженье
нырнуло
в воду

тихо
без плеска

подрагивая от холода
отчалило
от перелеска

и снова
причалило

уже в другом
месте

от дерева
первоначального
уже не чая
известий

А кто его замечает -
сбежавшее
отражение?

Волны его качают
укоризненными
движениями

Горы
на цыпочки встали
чтоб разглядеть
чудо
и ледяной эмалью
пруд покрывают оттуда

Туман
закрыл перелески
от горного
нетерпенья

и любопытным в отместку
исчезли
все
отраженья

Но зависть
к судьбам
мятежным
бросила тонкий
луч им -

нельзя
стоять побережьем
без желания
стать
летучим!



О книге «Противоречия:" А.Чипига

О книге Вячеслава Куприянова «Противоречия: опыты соединения слов посредством смысла»

22 июня, 2020 Textura

Алексей Чипига  поэт, эссеист. Родился в 1986 году. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького, живёт в Таганроге. Стихи публиковались в журналах «Воздух», «TextOnly», «Пролог», «Новая реальность», на сайте «Полутона», эссе и критические статьи — в журнале «Лиterraтура», на сайте «Арт-Бухта» и др. В 2015 г. вышла книга стихов «С видом на утро», в 2017-м — «Кто-то небо приводит в окно».

 

Вячеслав Куприянов. «Противоречия: опыты соединения слов посредством смысла», Москва, Б. С. Г.-Пресс, 2019

 

Вячеслав Куприянов — один из родоначальников и теоретиков позднесоветского верлибра, увенчанный множеством международных наград поэт, прозаик и переводчик. Выпущенная к 80-летию автора книга избранного Куприянова «Противоречия», безусловно, помогает увидеть отличие его стихов от творчества других верлибристов. Книга большая по объёму и вмещает много маленьких и среднего размера стихотворений, «уложенных» по разделам, названия которых, например: «Время любить», «Даль детства», «Очевидное», «Смысл жизни», похожи на названия рассказов.

И действительно, возникает ощущение, что каждое стихотворение в книге — отдельный герой, для полноты сюжета встречающий других героев — другие стихи. Так, в разделе «На языке всех» каждое стихотворение (кроме первого) начинается со слов «на языке», а дальше раскрывается, на языке кого или чего говорится: воды, огня, птиц, змей. Например:

 

на языке волков
мы —
люди
друг другу

 

Перед нами афоризм странного свойства, заставляющий буквально вживаться в предложенное «мы». Известное крылатое выражение становится поводом для другого, в котором поименованные существа — волки выступают в качестве судей над говорящим. Неизбежная ограниченность высказанного выглядит лакомым куском для любителя исправлений, оттого, надо думать, в стихах Куприянова присутствует угнетающее чувство контроля и нередки образы, связанные с насилием («мой язык сух как порох», «наш путь далёк и кровав», «Илья Муромец поразит стрелой», «Персей отсечёт голову», даже слова языка заставляют время оборачиваться — контролирующая воля непрестанно вступает в борьбу с материей стиха, с внезапным проявлением вольности). Но вот вопрос: воспринимают ли этих обобщённых нас, о которых не раз говорит Куприянов, волки именно как людей, если волки не могут говорить и мыслить по-человечески? Судя по всему, на этот вопрос нельзя ответить. На подобных допущениях строятся многие куприяновские стихи.

Так в стихотворении, входящем в раздел «В этом торгующем мире», составляющем краткий конспект мыслей автора по поводу его отношений с эпохой, описана такая ситуация

 

В этом торгующем мире
желторотые юнцы обратились
к седовласым мудрецам
с вопросом о счастье.

 

Тут так и хочется сказать «допустим». Что же ответили седовласые мудрецы? А вот что:

 

— Миллионы лет нас учат,
что худа нет без добра
и нет добра без худа.
И хорошо бы так
себе добра наживать,
чтобы другим хуже не стало,
чтобы добро не походило
на раздобревшее худо,
короче — счастье
это чувство Меры…

 

Здесь вполне пригодно возражение: чего-чего, а меры в подобном ответе не видать. Спрашивается, зачем мудрецам давать явный повод для насмешек, столь длинно и неуклюже (без единого поэтического образа!) объяснять счастье. Да и вообще, узнаваемы ли хоть сколько-нибудь куприяновские мудрецы и юнцы без внутренних противоречий, о которых ведёт речь поэзия и о которых заявляет название книги? Судя по всему, их фигуры не более чем куклы в дидактическом театре. Когда автор ставит собственное мировоззрение выше всего на свете, из образов уходит жизнь и поэт превращается в толкующего о миллионах лет и не желающего замечать настоящее проповедника.

Однако чувствуется, что миллионы лет и возможность говорить о них чрезвычайно для Куприянова важны, в их перспективе человеческая жизнь мала и сопротивление этой малости — ключ к куприяновской лирике.  Отсюда возникают дидактический пафос и стоицизм учителя, дающего ученикам задание нарисовать морошку в связи с обстоятельствами гибели Пушкина («Пушкину перед смертью хотелось морошки нарисуйте морошку»), как будто бы смерть и морошка неразделимы. Проблема в том, что при такой оптике все вещи мира кажутся противостоящими свободной воле человека, желающего жить настоящим, им не дано укрыться от властного императива истории, а также от сравнения их с тем, что уже было задолго до них. Малейшее высказывание служит прологом к череде уже свершившихся роковых событий, как в стихотворении «Домашнее задание 1»: «физику повторите: тела при нагревании расширяются и сгорают. На кострах и в печах, при инквизиторах древних и при недавнем Гитлере». Где можно исторический процесс обезопасить от людского зла? Конечно, в небе! И вот мы читаем:

 

По Чёрному морю за светом плывёт Потёмкин,
Аврора сдвигает с места шестую часть света,
Вокруг света плывёт и плывет,
Свет плывет
Перед взором взлетающих в небо —
О русская земля,
Ты уже среди звезд!

 

Сравнение с другим стихотворением напрашивается само:

 

Позади мирные переговоры с ирокезами,
коренными жителями, трубка мира,
третейский суд, подписание соглашений,
Вождь племени выпускает дым сначала к солнцу, потом к земле

 

Это «Наша старая листва» Уолта Уитмена в переводе Андрея Сергеева. Несмотря на заимствование приёма, отличие разительно: для Уитмена история его предков позади, однако он старается уловить её в мельчайших деталях, способных повлиять на настоящее; Куприянов же воспринимает её как вечный процесс, данный в ёмких формулах. И самое главное — там, где Уитмен объясняет, что его стихотворение — это приношение неведомому другу, готовому разделить с ним богатство его страны («кто бы ты ни был! Могу ли я не протянуть тебе эту божественную ветвь с листьями, чтобы ты избранным стал, как я?»), Куприянов не делится, а созерцает полёт истории в звёздную высоту. Здесь сопрягаются история и фантазия, ведь то и другое вырастает из языка, из его диктата (вот почему автор так настойчив в своих властных допущениях). Это отчётливо проговаривается в стихотворении «Нельзя ни в чём быть уверенным», где «чёрный ворон» вместо «скорой помощи» такая же данность, как Илья Муромец и Ганимед. Кончается стихотворение так:

 

лишь отсутствие воображения
возвращает тебе
желанный покой

 

Хм, подумаем мы, раз воображение настолько тесно переплетено с книжным знанием, что оно способно нам предоставить? Сомнительные пышно-наивные словосочетания вроде «сумрачного одиночества ранимого райнера мария рильке» (и так пишет его переводчик!) и открытия того, что «всё на свете очаровательно преходяще». Словом, нечто, совершенно неотличимое по степени новизны от седовласых мудрецов.

Тем не менее поэт чувствует гнёт своей несгибаемости, потому так часто говорит о птичьей клетке. И лучшие стихи Куприянова, собранные в этой книге, являют порыв к внезапной вольности, превращающей то, что казалось косным, в друга или источник надежды, что делает их похожими на переводы из Жака Превера. Таковы «Урок рисования 2», стихи о поэтах — «Роберт Грейвз, старый английский поэт», «Михаил Зенкевич».

 

— А я говорил Гумилёву, —
он мне говорит,
белый,
как череп мамонта,
среди суеты,
и только я его слышу,
я киваю ему
пустой молодой головой
и мимо гляжу
на колени
куда-то спешащих женщин…

 

Так что опыт Вячеслава Куприянова-верлибриста убеждает в том, что в любое время можно сочетать свободу с несвободой по своему вкусу, но лучше бороться за первую, чем покоряться последней.

 

Спасибо за то, что читаете Текстуру! Приглашаем вас подписаться на нашу рассылку. Новые публикации, свежие новости, приглашения на мероприятия (в том числе закрытые), а также кое-что, о чем мы не говорим широкой публике, — только в рассылке портала Textura!



Р.М.Рильке. Идол


 

Бог ли, богиня кошачьего сна,

Вкушающий идол, в провале рта

Смакующий зрелые грозди зрачков,

На взгляде настоянную сласть,

В крипте челюсти вечный свет.

Нет колыбельным, – гонг! гонг!

Что ублажает кумиров иных,

В этом боге, исключенном из списка богов,

Вновь пробуждает былую власть.

 

Мюзо, ноябрь 1925


IDOL

 

Gott oder Göttin des Katzenschlafs,

kostende Gottheit, die in dem dunkeln

Mund reife Augen-Beeren zerdrückt,

süssgewordnen Schauns Traubensaft,

ewiges Licht in der Krypta des Gaumens.

Schlaf-Lied nicht, Gong! Cong!

Was die anderen Götter beschwört,

entlässt diesen verlisteten Gott

an seine einwärts fallende Macht.

 

                    Muzot, November,1925

 

 

 




Невесомое скопище сини

Невесомое скопище сини
Опускается в пристальный взгляд.
На зелёный запах полыни
Воробьи молодые летят.

Жить бы мне в этом царстве ретивом,
Где забавой считается труд,
Где кузнечики всем коллективом
Своё звонкое счастье куют.

Но блаженство наивное это,
Память долгого тёплого дня
Длится только короткое лето,
И почти не касаясь меня.


Бараны

 

Посмотрите: в холодную ночь и туман,

По пустыне, где не было прежде дорог,

Там бараны бредут, за бараном баран,

На пути всё сгибая в бараний рог.

 

Там где должен рассеяться видимый мрак,

Где пространство расселиной рассечено,

Как указано было в одной из бумаг,

Кто-то там перекинул большое бревно.

 

Если кто-то упрется в пути, как баран,

Как бы ни был он крут, но другие сомнут,

Ведь с другой стороны из неведомых стран

Им навстречу другие бараны идут.

 

Ну а те, кто сулил им бараний уют,

Расчисляют их путь по намекам светил.

Живописцы их пишут, поэты поют.

Вот и я им шестнадцать строк посвятил.



Вам ведомы кузнечики в траве?..

Вам ведомы кузнечики в траве?

Их тонкий труд не назовешь кузнечным,

Они корпят над зовом бесконечным

К лишенной связи вечной синеве.

 

Но как зато они друг друга слышат!

Пусть кто-то так же вам письмо напишет

И так же, нажимая на зенит,

По линии зеленой позвонит…

 

                         



Урок рисования на непальском


УРОК РИСОВАНИЯ

 

Ребенок не может нарисовать

море

ребенок не может нарисовать 

землю

у него не сходятся меридианы

у него пересекаются параллели

он выпускает

на волю неба

земной шар

из координатной сети

у него не укладываются

расстояния

у него не выходят

границы

он верит

горы должны быть

не выше надежды

море должно быть

не глубже печали

счастье

должно быть не дальше земли

земля

должна быть

не больше

детского сердца

 

 

 

 

English version by Poet Santosh Kumar Pokharel, Nepal

 

The child cannot draw

a sea

 The child can't draw

The land

His meridians do not

converge

and his parallels

intersect.

He releases to the will

of the sky

The Globe, perk!

from his coordinate

network.

 

His distance doesn't

lay either

 And boundaries for him

do not work,

He believes

mountains should be

not higher than hope

And the sea

him perturb.

 

As that shall not be deeper

than sadness

Happiness should be no further

Than the ground,

Earth must be not more

than the child's heart

This all to him does

true sound.

 

July30. 2020 Kathmandu

 

रेखाचित्र पाठ –

कवि सन्तोष कुमार

पोखरेल, नेपाल

 

 बच्चाले सागर को चित्र कोर्न

 सक्दैन

 बच्चाले जमीन को चित्र कोर्न

 सक्दैन

 उसका मेरिडियनहरू

ठाउँ मिल्दैनन् उसका समानान्तरहरू

 प्रतिच्छेदन गर्दछन् ।

 

ऊ आकाशको ईच्छामा

धरती स्वतन्त्र छोड्छ-

उसको निर्देशांक

 ज्यामितिको नेटवर्कबाट।

 

 उसको दुरीमा कुनै फरक

 पर्दैन

 र उसका लागि सीमाहरू

 काम गर्दैनन् ,

 

 उसको विश्वास छ कि,

 पहाडहरू

 आशा भन्दा माथि हुनुहुन्न

 र समुद्र दुःख भन्दा गहिरो

हुनुहुन्न।

खुशी धरतीभन्दा बाहिर

हुँदैन ।

 

 अनि धरती को महत्व

 बच्चाको मुटु भन्दा बढि

 हुनुहुन्न।

 

जुलाई ३०.२०२० काठमाडौं

 

Translated into Nepal by Santosh Kumar Pokharel

 



О книге "Противоречия", Новый мир


ПОЛКА ЮРИЯ ОРЛИЦКОГО 2020

Куприянов В. Г. Противоречия: Опыты соединения слов посредством смысла /
Вячеслав Куприянов; предисл. А. Скворцова. М.: Б.С.Г.-Пресс, 2019 560с.

Вячеслав Куприянов очень точно подобрал название и подзаголовок для своей новой стихотворной книги: «Противоречия: Опыты соединения слов посредством смысла». Для тех, кто запамятовал, напомню: в 1933 году свою сразу ставшую знаменитой книгу стихов Константин Вагинов назвал «Опыт соединения слов посредством ритма». Тут нас ждет первое противоречие: Куприянов, известный апологет русского свободного стиха (верлибра), которые многие в любезном нашем отечестве до сих пор числят по ведомству «формализма», утверждает, что для него на первом месте не ритм (как у Вагинова), а впрочем, это противоречие, очевидно, мнимое: достаточно прочитать хотя пару стихов изновой книги поэта, чтобы понять, что в ней смысл наполнено все: не только слова, но и знаки препинания (когда автор считает нужным их ставить, а это случается очень редко), и отмеченные концами строк паузы (именно здесь, а не в других местах), и длинные паузы, которые мы, читатели, обязаны ставить там, где поэт ставит пробел между строфами. Посмотрим на стихи Куприянова таким взглядом – и мы увидим не привычные, ко всему безразличные столбики букв, а замысловатую авторскую партитуру чтения, помогающую понять именно тот смысл, который заложил в стихотворение сам автор – и
это еще одно противоречие, на этот раз не мнимое: ведь мы знаем, что стихи не могут быть однозначными, не могут значить только то, что в них написано. Но и тут Куприянов нас обманывает:

В ожидании
пламенной жизни
мужественно
спят герои
в спичечном
коробке


Это похоже на афоризм, но смысл здесь вовсе не так прост, совсем не однозначен – попробуйте подумать, и вы поймете.
Куприянов постоянно ставит перед своим читателям подобные непростые задачи, говоря вроде бы простыми словами, расположенными по четкой схеме чтения - и приводит нас туда, куда обычные стихи, даже самые сложные, привести не могут. Вдобавок поэзия Куприянова щедро приправлена авторской иронией, даже если это – самая настоящая, самая пронзительная лирика – а все равно автор словно оставляет за собой последнее слово, последнее право – на противоречие.
В новую книгу вошло большинство стихотворений Куприянова, написанных в излюбленной им (но не единственной ему доступной) технике свободного стиха, за который поэт борется всю свою жизнь – и стихами, и статьями, и устными выступлениями. Похоже, он наконец победил в этой битве.

Юрий Орлицкий

Новый мир, 2020 № 5 С. 214-215.


О книге "Головоломка" Х. М. Энценсбергера

Когда я начал переводить немецких поэтов и, более того, предлагать их для публикации, в редакции обычно спрашивали – а вы знаете Льва Владимировича Гинзбурга? Я отвечал – знаю. Тогда еще более суровым голосом задавали вопрос – а Лев Владимирович вас знает? Я твердо отвечал – знает. Тогда с изумлением начинали читать, что я предлагал. Гинзбург вел у нас в 1-м Московском институте иностранных языков вместе с Евгением Винокуровым литературное объединение «Фотон». Много лет спустя он признался мне, что у них было «партийное задание» поощрять наши занятия переводом и как-то отвратить нас от собственного сочинительства.
  Одним из первых издательских проектов стал сборник молодых поэтов Австрии, Западной Германии и Швейцарии – «Строки времени», вышел в 1966 года в «Молодой гвардии». Для него я и перевел первое, ранее стихотворение Ханса Магнуса Энцесбергера «Находка в снегу» (”Fund im Schnee”):

свое перо в снегу потерял мой брат
ворон
три капли крови пролил отец мой
ворог
лист можжевельника
на снег опустился
нежной невесты моей башмачок
от господина невежды письмо
камень кольцо соломы клок
там где их погребла война
это было давно

порви письмо
порви башмачок
черным пером напиши на листе:
камень бел
солома черна
красный след
ах как хорошо что не знаю я
как невесту мою страну мой дом
как брата
как меня самого зовут

Гинзбург сказал тогда, что так и надо переводить Энценсбергера, он сам его переводил. Подготовка к сборнику, как мне сообщили доброжелатели, велась так: Гинзбург определял, кому из поэтов кого переводить. Куприянову, он сказал, не дадим ничего, он все равно переведет сам, что хочет, а мы потом посмотрим, к тому же что-то не успеют перевести Слуцкий или Самойлов, тогда отдадим это Куприянову, и он быстро переведет. Я как раз и предложил эти стихи Энцесбергера и подборку из Эриха Фрида, который тоже был в результате включен в этот сборник. В приведенном стихотворении небольшим камнем преткновения были некоторые фольклорные моменты, слегка зарифмованные – «ворог – ворон» (der rabe - der r;uber». Надо заметит, что тогдашняя работа с редактором часто упиралось в немецкий и, соответственно, русский «верлибр». Редактор (не только по поводу переводов), подобно ушному врачу, говорил, что русское ухо к этому не привыкло. Надо где-то что-то зарифмовать, где-то «ямбом подсюсюкнуть». Не помогало, а скорее обижало напоминание, что еще в 1790 году Радищев писал в своем «Путешествии» (глава «Тверь»): «Долго благой перемене в стихосложении препятствовать будет привыкшее ухо ко краесловию. Слышав долгое время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно».
    Не отличали от «верлибра» даже подражания античным размерам, вот, например, здесь у Энценсбергера что-то вроде сапфической строфы   (ВОПРОСЫ В ПОЛНОЧЬ):


Где, с моей рукой в руке, подруга,
ты пребываешь, по каким сводам
идет, пока на башнях колокола
грезят, будто они разбились,
твое сердце?

Где, какой вырубкой ты пробегаешь,
ты, чьей щеки касаюсь, что за
ночная дурман-трава тебя гладит,
что за брод в мечтах опутал сетью
твои ноги?

Где, когда пустое небо сереет, родная,
шурша в камыше мечты, ты ищешь
двери и склепы, с каким вестником,
дрожа, обмениваются поцелуями
твои губы?

Где флейта, к которой твой слух приникает,
каким ревом твои волосы беззвучно
вздувает, и я лежу, словно скован,
не сплю и слушаю, и куда уносит
твое оперенье?

Где, в каких лесах тебя водит,
с моей рукой в руке, подруга,
твоя греза?
 
   Отдельной книгой мне удалось издать избранные стихотворения Ханса Магнуса в 2019 году в издательстве ОГИ – «Головоломка», можно сказать, к его 90-летию. До этого многое было в периодике и, в частности, в моей антологии «Зарубежная поэзия в переводах Вячеслава Куприянова», «Радуга», 2009, которая стала последней книгой в этом когда-то знаменитом издательстве.
   В предисловии к «Головоломке» я упомянул такой эпизод: «Вспоминаю старый рассказ моего друга Хайнца Калау, тогда одного из ведущих поэтов ГДР, о встрече с Энценсбергером на каком-то международном литературном форуме. Хайнц Калау посетовал на социалистическую цензуру, на диктат партии в литературе, не дающий писателю свободу для необходимой разумной критики. Энценсбергер ответил ему примерно так: вот вами интересуются власти, спорят с вами, видят в вас серьезного противника, значит, с вами считаются и вас читают, я же пишу, что хочу, публикую, что хочу, и что в результате? Никто не читает!» Кроме прочего, мой интерес к Энценсбергеру связан с его обращением к социологии творчества, к проблеме бытования литературы в обществе потребления, к теории «оболванивания масс», об этом многие его стихи и его эссе, я на подобную тему писал в статье «Поэзия в свете информационного взрыва (1975). О наших общих поэтических интересах невольно написал тот же Хайнц Калау в стихотворении «Метод Славы»:

Когда мой друг Слава из Новосибирска,
строитель, студент и поэт,
должен принять решение, скажем,
быть ли строителем
или инженером
(поэтом он будет все равно),
или думает, скажем,
о единомышленниках в Китае,
словом, о вещах, важных в его жизни,
оно ложится, я сам это видел,
на Землю навзничь,
чтобы ее ощутить
всем своим телом.

И порою Слава, поэт,
там в Сибири, на голой Земле
подолгу не находил решения. Часто
мерз, тугодум, и все же,
говорит Слава, мой русский друг,
с Землей за спиною
думается лучше.

Мне нравится метод Славы.
Поэтому мы порою
лежим в разных точках планеты
спина к спине,
и нет ничего между нами,
кроме Земли.
И одни и те же проблемы
в одну и ту же эпоху.

   Да те же проблемы, что и у Эриха Фрида, Михаэля Крюгера (его книга в моем переводе вышла в 2017 г), у Фолькера Брауна. Естественно, с поэтами прошлого (Гёльдерлин, Рильке) отношения иные…
  С Энценсбергером я встречался каждый раз, когда я оказывался в Мюнхене. Как-то я попросил его написать пару слов о моей книге, переведенной на немецкий язык, но еще не изданной – «Памятник Неизвестному Трусу», он ее читал в рукописи. Он отозвался: «Здесь есть тон, который задает музыку. Это важнее, нежели полагают критики! Очевидно остроумно, с намеком, зло, но отнюдь не прямолинейно. Иногда даже с любовью к человеку. Это видно уже в самом названии. Он не стесняет и задевает каждого». Я бы это отнес и к самому Хансу Магнусу, с его подзаголовком – «Стихи для тех, кто стихов не читает. И чтобы как-то утешится в наше нелегкое время, еще одно стихотворение Энценсбергера – ВОСКРЕСНАЯ ПРОПОВЕДЬ АСТРОНОМА:

Когда речь заходит о наших бедах –
голод гибель убийства и тому подобное –
согласен! Сумасшедший дом!
Однако позвольте мне, пожалуйста,
со всей скромностью возразить,
что это среди всего прочего
довольно благоприятная блуждающая звезда,
на которой мы приземлились,

чистый розарий
по сравнению с Нептуном,
(минус двести двенадцать градусов по Цельсию,
скорость ветра до тысячи км/час
и чертовски много метана
в его атмосфере).
Чтобы вы знали, что где-то
еще более неуютно. Аминь.




Расчетливость

 

Занимаясь неизбежными расчетами –

Сколько еще надо прожить,

Чтобы успеть расплатиться за пользование

Солнцем, морем и ветром,

Пытаясь вычислить, хватит ли времени,

Чтобы отсеять пустое время от полного, гадая

Наступит ли такое будущее, из которого

Станет невидимым проклятое прошлое,

Ломая голову над вопросом, какова цена

Настоящему, которое не ценит тебя ни в грош,

И так далее, и так далее, и так далее,

Я взглянул наконец на небо,

Которое как-то странно накренилось

И, как мне показалось, стало снижаться,

И я увидел, что это пошел дождь,

Но не из туч, а из провалов звездного неба,

И состоящий не из капель, а из

Сплошных нулей, внутри которых

Не было даже пустоты, иначе

Им незачем было бы падать

На не замечающую их землю.



Рифма

                          «Рифма» – в древнегреческом

                          языке означает «соразмерность»,

                          то же слово, что и ритм».

 

    Удивительная вещь – рифма. Вроде бы всего-то – созвучие в конце двух или более строк, но устрани его, и теряется обаяние шедевра. «Я помню чудное мгновенье, ты явилась передо мною, как что-то мимолетное, как гений чистой красы…» Получается что-то сентиментально-возвышенное, но отнюдь не прекрасное. Да, мы разрушили ткань звучания, изменили слова. Оставим слова прежние, но разрушим только графическую запись:

 

                Я помню

                чудное мгновенье, передо

                мною явилась

                ты, как мимолетное

                виденье, как гений чистой

                красоты…

 

    Мы разрушили таким образом ритм, рифма спряталась, однако ясно, что и белых стихов мы не получили. И в том и в другом случае мы как бы разрушили кристаллическую решетку, узлами, атомами которой были рифмы, заканчивающиеся, «оперяющие» строки. Значит, рифма есть явление симметрии, гармонии в языке поэтическом. Преимущество последнего перед языком прозы несколько шутливо описал Пушкин в стихотворении «Прозаик и поэт» (1825):

 

О чем прозаик ты хлопочешь?

Давай мне мысль, какую хочешь:

Ее с конца я завострю,

Летучей рифмой оперю,

Взложу на тетиву тугую,

Послушный лук согну в дугу,

А там пошлю наудалую,

И горе нашему врагу!

   

  Английский поэт С.Т.Кольридж (1772-1834) выводит поэзию из прозы, отнюдь не преувеличивая ее достоинство: «Стихотворение состоит из тех же элементов, что и прозаическое сочинение: следовательно, различие между ними должно заключаться в различном сочетании их элементов вследствие различия их целей. Соответственным различию целей будет и различие в сочетании элементов.. Возможно, что цель эта – облегчить воспоминание о каких-либо фактах или наблюдениях путем искусственного их сочетания; и произведение будет стихотворным лишь потому, что отличается от прозы размером или рифмою или же тем и другим вместе. В этом, низшем смысле можно назвать стихотворением хорошо известное перечисление дней месяцев:

 

Тридцать дней у сентября,

У июня, ноября,

у апреля… и т. д.

   

И прочие поделки того же размера. А поскольку предвкушение повтора звуковых и метрических эффектов доставляет особое удовольствие, то все сочинения, обладающие подобною приманкою, каково бы ни было их содержание, могут быть названы стихами». (С.Т.К. «Избранные труды», М. Искусство, стр. 100-101). Итак, «предвкушение повтора», тяга воспринимающей души к гармонии параллелизма.  

    В своей книге о русской рифме Давид Самойлов определил так: «Рифма – это тот элемент стиха, где сходится значение со звуком, где форма и содержание пребывают, условно говоря, в некой единой точке.»  А вот высказывание Владимира Микушевича: «Магия рифмы в том, что рифмующиеся слова приобретают смысл, которого не имели порознь. Вечный пример: "кровь-любовь" не то, что "кровь" и "любовь". (Из книги "Креациология, или наука творчества")

   Исторически рифма, скорее всего, развилась из явления повтора и параллелизма вообще; сгущения одинаковых звуков, слогов должны отстоять друг от друга на равном расстоянии (сосредоточение аллитерации в метрически определенном месте, т. е. в конце строки), создавая впечатление музыкальных периодов и «доставляя удовольствие». Таким образом, рифма играет формообразующую роль – завершает и определяет строку, а композиция рифмующих строк строит строфу. Так возникают канонические строфические формы – сонет, триолет, октава, а чаще всего четверостишие.

    Исходной формой было двустишие, «куплет», (арабские бейты). Есть буддийский коан:: «Все слышали звучание двух ладоней. А как звучит одна?» Не будем отвлекаться на философский смысл этой сентенции, но ясно одно, стих не терпит одиночества, однострочие  существуют, скорее,  как эпатирующее исключение, например у Брюсова: «О закрой свои бледные ноги», или у Вл. Бурича, который называл этот род стиха удетероном: «А жизнь проста как завтрак космонавта», «Развеможно скать цветку, что он некрасив?» Нужна минимум пара: «Дай эту нить связать и раздвоить!» (А. Тарковский).

    Затем «раздвоенные» рифмами строки перемежаются другими, возникает перекрестная рифма (АБАБ), опоясывающая (АББА), или другие, структурно возможные формы, например, восточные рубаи:

 

        Сегодня вечером я в кабаке напьюсь.

        На деньги, что дрожат в моей руке, напьюсь.

        Весь вечер буду пить, а если будет мало,

       На деньги, что остались в пиджаке, напьюсь!

 

    Здесь, слово, стоящее за рифмой именуется редифом. Рифма может стоять не обязательно в конце строки (рифмующаяся клаузула), но и в начале, как в некоторых восточных поэтиках. Повторенная в середине строки, она называется внутренней. Однако стихи с внутренней рифмой можно разбить на строки, удвоив их количество. Ясно, что в стихе с короткой строкой рифма кажется более весомой, но и их излишняя близость может стать назойливой. Кристалл должен иметь оптимальные размеры. Наиболее стройная форма наиболее хорошо запоминается. Отсюда мнемоническая роль рифмы, особенно важная для устной, дописьменной поэзии, недаром Пушкин повивальной бабкой рифмы нарекает Мнемозину, богиню памяти (кстати, кажется, им самим выдуманную). Мать же ее – эхо, то есть отзвук, удвоение:

 

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.

  Феб, увидав ее, страстию к ней воспылал.

Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога;

  Меж говорливых наяд, мучаясь, она родила

Милую дочь. Ее приняла сама Мнемозина.

  Резвая дева росла в хоре богинь-аонид,

Матери чуткой подобна, послушная памяти строгой,

  Музам мила; на земле Рифмой зовется она.

   

  Видимо, в этом отзвуке, удвоении живет воспоминание о возникновении слова. «Кар» – говорит ворона, отсюда сразу понятно, что слово «карканье» означает воронью речь. Но вся человеческая речь – звучащая, а мир, который она моделирует, не только звучит, но и выглядит, но и воображается, мыслится. Скажем, в природе нет такой вещи, как совесть, честь или застенчивость, они возникли в процессе исторического абстрагирования. Тут уже нет никакой связи между звучанием и значением. Но в созвучных словах мы ищем и со-значение – через рифму.

    Так образуются целые рифменные гнезда. Например: река, ручейка, облака, наверняка, пока и т. п. Из ручейка (не обязательно «с голубого») может начинаться река, или ручеек впадает в реку, ясно, что из подобной рифмопары, так связанной по смыслу, вытекает заранее известная картина. Облака плывут над рекой и в ней отражаются, снова из этой рифмопары вырастает вполне определенный пейзаж. Но уже «река» и «наверняка» – далеки друг от друга по смыслу, потому по ним не угадывается содержание, заполняющее «межрифменное» пространство. Итак, есть рифмопары, дающие большую свободу содержанию, а есть ограничивающие его. Это известно всем любителям игры в буриме. Но особенно опасны для рифмовки слова, имеющие ограниченное количество созвучий, такие как «любовь – кровь», но имеющие еще и смысловое соответствие (кровь в переносном смысле – темперамент). Созвучие «морковь» хотя и существует, но сразу же настраивает на юмор. Так случается и при находке новой, еще не использованной рифмы, если их значения не только далеки, но и как-то несовместимы. Например, Е. Евтушенко рифмует «революция Октябрьская» с бытовым фактом: «сижу я за фетяскою». Неожиданная рифма, но уж слишком «для рифмы», ведь можно в праздник пить и не фетяску, а скажем портвейн 777, не отказываться же от него, если он есть в продаже, хотя и не рифмуется, а то, что рифмуется, в продаже отсутствует. Непредвиденный автором комический эффект. Или у него же - "..мужики ряболицие... / они шли за тебя, револиция." Получается, что революция есть следствие заболевания оспой.

    Во всяком случае, очевидна сложная связь между рифмой и предрифменной частью, обеспечивающая единство стиха. Вот свидетельство Афанасия Фета: «Я бы лгал, собираясь положительно указывать пути возникновения стихотворений, так как не я их разыскиваю, а они сами попадают под ноги в виде образа, целого случайного стиха или даже простой рифмы, около которой, как около зародыша, распухает целое стихотворение». (сб. «Русские писатели о литературе», т.1, с. 445). Пушкин отцом рифмы называет Феба, Аполлона, пишет, что она «музам мила», связывает ее с вдохновением: «Рифма звучная подруга Вдохновенного досуга, Вдохновенного труда…» Известны высказывания Маяковского («Как делать стихи?) об основополагающем действии рифмы в процессе творчества. Современный исследователь и поэт Владимир Бурич заявляет: «…смысл стихотворения в громадной степени зависит от рифморождающих спососбностей пишущего, то есть рифма выступает в качестве стимулятора и регулятора ассоциативного мышления (так называемое рифменное мышление)». («Вопросы литературы» № 2, 1972, с. 136).

    Вслед   за   звуковым   повтором   вообще   («ритмической   метафорой»)   отмечает подобную роль   рифмы Ю. Тынянов: «Столь   же   важным семантическим рычагом (подч. мною, В. К.) является рифма. Условие рифмы – в прогрессивном действии 1-го члена и регрессивном 2-го». («Проблема стихотворного языка», 196 , с. 156). То есть первая рифма порождает вторую, вторая надстраивает над собой новый слой содержания между нею и первоначальной рифмой. Здесь на элементарном пространстве осуществляется «регрессивный», обратный закон творчества: мы пишем как бы с конца (см. свидетельство М. Цветаевой).

    Итак, с точки зрения пишущего, рифма прежде всего обладает орудийной, смыслообразующей и формирующей функцией.

    Необходимость сочинять предрифменный ряд породила определенные изменения в этом словесном ряду: инверсии (обратный порядок слов), воспринимаемые нами как особый «высокий поэтический стиль: метафору, то есть слова в их непрямом значении. Рифменное мышление значительно обогатило словесное искусство новыми смыслами, новыми течениями (Гегель с появлением рифмы связывает возникновение романтизма).

    Но поэты не только боготворят рифму за стимуляцию творчества, но и часто сетуют на ее капризы. Вяземский в 1821 году:

 

      Ум говорит одно, а вздорщица свое.

      Хочу ль сказать к кому был Феб из русских ласков,

      Державин рвется в стих, а попадет Херасков.

 

 А так замечал Генрих Гейне (1797-1856): "Красивые рифмы нередко служат костылями хромым мыслям.

    Вл. Бурич в доказательство возникновения «поэзии несбывшихся намерений» приводит признание С. Чиковани («Работа»):

 

      И начальная мысль не оставить следа,

      как бывало и раньше раз сто.

      Так проклятая рифма толкает всегда

      говорить совершенно не то.

 

    Этот эффект часто используют в стихах юмористы. Таков пример из немецкого поэта начала ХХ века Христиана Моргенштерна:

 

                    Один баран

                    в большой бурана

                    берет бревно на таран.

                    Очень стран-

 

                    но. Думаете, я вру?

                    Мне луна-кенгуру

                    выдала суть секрета:

 

                    Баран-эстет

                    уже много лет

                    для рифмы делает это.

 

    Это поэзия нонсенса, сознательной бессмыслицы, играющей на читательском ожидании. Есть и понятие «рифменного ожидания» (термин Г. Шенгели). Вот как «обманывает» читателя Пушкин при помощи банальной рифмы:

 

                  И вот уже трещат морозы

                 И серебрятся средь полей…

                «Читатель ждет уж рифмы розы,

                  На, вот, возьми ее скорей!»

 

    Если для автора рифма может быть «рычагом», «оператором», осознанным или неосознанным, то для читателя важна другая функция – функция рифменного доказательства. Вл. Бурич определяет: «рифменное доказательство, как одна из форм художественного доказательства, заключается в том, что смысл и звучание настолько слиты, настолько естественно выражена в них «чувствуемая мысль», что создается впечатление их нерукотворности, их изначального существования в языке, в природе». (ВЛ № 2, с.137).

    Нерукотворность произведений классиков кажется нам очевидной. Наша современница признается в трудности борьбы за нее: «На сорок строк – одна строка с нерукотворным выраженьем». (Т. Глушкова, «Белая улица»).

    Рифменное доказательство легче всего проиллюстрировать детской дразнилкой: «Вова-корова», «Федя – съел медведя», устными присловьями и поговорками («муж – объелся груш», «рыбак рыбака видит издалека» и т. п. На этом держались русские скоморошьи прибаутки, перешедшие затем в частушку:

 

                  Я за что люблю Ивана?

                  За лицо бело, румяно…

 

    Рифменное доказательство используется в рекламе, довольно неуклюже в новой, иногда забавно в старой:

 

                      Вот спички Лапшина

                      горят, как солнце и луна.

 

    Рифменным доказательством оживляется пословица, по словам Ф. Буслаева создающаяся «взаимными силами звуков и мыслей. Исследователь пословиц С. Г. Лазутин замечает, что «рифмы в пословицах обычно падают на наиболее значительные слова. Например: «Жить было тихо, да от людей лихо»; «Стой, не шатайся; ходи, не спотыкайся; говори, не заикайся; ври, не завирайся». (Русский фольклор», вып. 12, 1971 г., с. 143). Если в первом примере прием близок принципу Маяковского в работе над рифмой, то во втором мы имеем глагольную рифму, грамматическую, в современной поэзии не дающую эффекта: рифменное ожидание здесь слишком легко предсказывается.

    Но в народной поэзии подобная рифма преобладала. В. Г. Белинский называл ее «рифмой смысла»: «…в русской народной поэзии большую роль играет рифма не слов, а смысла: русский человек не гоняется за рифмою – он полагает ее не в созвучии, а в кадансе, и полубогатые рифмы как бы предпочитает богатым; но настоящая его рифма есть – рифма смысла: мы разумеем под этим словом двойственность стихов, из которых первый рифмует со вторым по смыслу. Отсюда эти частые и, по-видимому, ненужные повторения слов, выражений и целых стихов; отсюда же и эти отрицательные подобия, которыми, так сказать, оттеняется настоящий предмет речи». (т. VI, СПб., с. 464). Описывая русскую народную песню, О. Н. Федоров пишет: «Рифма совершенно противопоказана серьезным жанрам. Почти полностью, например, отсутствует она в похоронных песнях, плачах». Он же называет коренными признаками рифмы «заданность, преднамеренность, регулярность». («Вопросы русской литературы», Ученые записки Пед. Инст. Им. Ленина, том 455, с. 107–108).

    Итак, рифма – явление историческое, диалектическое и национальное. Некоторые народы никогда не пользовались ею (например, японцы). Современная поэзия, прежде всего зарубежная, западная – по преимуществу обходится без рифмы и без размера (верлибр). Наша русская поэзия сегодня представляет собой исключение.

    Любопытны выдержки из анкеты о рифме, проведенной Д. Самойловым. Из 30 опрошенных поэтов 22 безоговорочно считают ее «важнейшим, первостепенным, необходимым» элементом стиха.

    Несколько слов еще о классификации рифмы. Как и клаузула (краесловие, краесозвучие), рифма с ударением на последнем слоге называется мужской («мой муж объелся груш»), на предпоследнем – женской («наши жены – пушки заряжены»), на третьем от конца – дактилической («милые родители, денег не дадите ли?»). Рифма из разных слов (родители – дадите ли) называется составной. Ею виртуозно пользовался Маяковский. При совпадении ударных гласных и расхождении окружающих согласных образуется ассонанс: «Не до жиру, быть бы живу». Ассонанс широко используется в народной поэзии; в испаноязычной, распространен и сегодня у нас. При несовпадении гласных, но при подобии согласных возникает диссонансная рифма: «Я за что люблю Федюньку, – За походочку реденьку» (из уже упомянутой частушки).

    Рифма не является исключительно признаком стиха. Существовали жанры рифмованной прозы, например, средневековые «макамы» в арабской, персидской традиции. Прозой записывают некоторые свои рифмованные произведения поэты конца ХХ века (Леонид Мартынов, Юрий Линник (вставки в стихи), Мих. Матусовский и др.). У меня есть эпатирущее сочинение о рифме, не надо его воспринимать серьезно:

         

 Рифмы, рифы, на которые натыкаются утлые фрегаты смысла,
Рифмы, склеротические тромбы, забивающие артерии речи,
Рифмы, скрежещущие тормоза вездехода современности,
Рифмы, качели, на которых качаются чопорные чиновники,
Рифмы, фирмы по производству франтоватых фраз,
Рифмы, руки попрошаек, протянутые в конец строчки
Рифмы, агенты чуждого влияния, сбивающие с толку все еще родной язык,
Рифмы, коромысла с дырявыми ведрами жидкого содежания,
Разбойники, внезапно выскакивающие из-за угла стихотворения,
Угрожающие засыпающему читателю ударными гласными,
Рифмы с грифом Секретно, рифмы, висящие погремушками
Над великовозрастными младенцами…
Мужские рифмы, чреватые насилием над женскими рифмами
Рифмы, прикрывающие стыд стиха,
Следуя негласному правилу:
Ври, ври, но ври в рифму!  

    Разговоры о том, что рифмы стираются, а затем полностью исчерпываются, начатые еще Пушкиным, пока опровергаются практическими усилиями стихотворцев. Русский язык все еще позволяет не всегда банально рифмовать, изменение словаря языка, хотя и медленно, но обновляет рифмовку. Все более в ход идут неточные рифмы, рифмы – следы рифм (У Ксении Некрасовой). В то же время свободный стих (верлибр) не угрожает рифмованному, он существует автономно, развивая свою собственную традицию. Вл. Микушевич замечает: «Культуре монолита свойствен Стих, культуре знаменательности – рифма, культуре предметности – verse libre.» (из книги "Креациология, или наука творчества") Загадочно, но интересно.




Просьба к сообразительным

               

 

Не надо

меня понимать с полуслова

дайте

договорить

 



Временные радости

 

Наступает

весна человечества:

все хотят

сновать по зеленой травке

никто не хочет

пахать и сеять.

 

Наступает

утро человечества:

все хотят

получать любовные письма

никто не хочет

разносить почту.

 

Наступает вечность:

все кричат –

остановись

мгновенье!

 

Никто не хочет

на других

тратить

свое время


Урок пения на калмыцком

Көгҗмин кичәл

 

җивр урhаҗ

авхиннь өмн,

Нисх җиврәс урд,

Күн терм кеҗ

 

Термд хаагдсн

җивртнр,

Сул нислт

магтҗ дуулна

 

Термин өмн

җивр угатнр

Термин зөвиг

магтн дуулна.

 

 

Перевела на калмыцкий Валентина Боован Куукан


Урок пения



Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток




Урок пения на тувинском

Ыры кичээли



Чалгыннары
частыр мурнунда-ла,
Кижи
Шаараш демир


Чогаадып каан.

Шаараш демир
Иштинде куш
Хосталганы
Ырлап орар.



Шаараш демирлер
Чанын орта
Чалгын чоктар
Ооң чөптүүн
Ырлап орар.


Перевела на тувинский Сайлыкмаа Комбу.


Урок пения



Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток




Как в Лену текут Алдан и Вилюй

Как в Лену текут Алдан и Вилюй,
Так все мы притоки Леты.
Угаснут в разводах ее струй
Наши мечты и заветы.

Размокнут в ней лепестки книг,
Оперение наших слов.
Мозга вытаявший ледник
Уронит в нее улов –

Улов друзей и улов врагов,
Улов любви и вреда,
И это не отразится вновь
В кристалле иного льда.

Так пусть же, как только мы канем туда,
Настанет на Лете зима.
Пусть не течет она никуда
И забудет себя сама.

Пусть будет чистым небо над ней
И глубина под ней.
И пусть там дети наших детей
На льду играют в хоккей.

Пусть просто дети наших детей
Играют над ней в хоккей…


О Достоевском

ИНСТИТУТ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ (ПУШКИНСКИЙ ДОМ)

РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

МУЗЕЙ-УСАДЬБА Л. Н. ТОЛСТОГО «ЯСНАЯ ПОЛЯНА»

Т Е КС Т  И  Т РА Д И Ц И Я

а л ь м а н а х    8

Достоевский как личное дело каждого

 

Классическая литература для русского человека есть мантра. Не

все с ней знакомы, но все верят в её незыблемость. Вот парадокс: в

отличие от отечественной истории, которая переписывается

постоянно, отечественная словесность переписыванию не

подвергается, попробуй потревожь этот монолит «от Пушкина до

Чехова». По поводу роли Сталина в Великой Отечественной войне

спорят все — фигура Льва Толстого обсуждению не подлежит.

Классиков побаиваются. С ними сверяются, в том числе и сегодня: кое-

кто полагает, что Достоевского (а то и достоевщины) в окружающей

реальности сейчас куда больше, чем толстовского или чеховского

«следа». Точнее других могут сказать писатели: то, что для всех —

литературное наследие, для них — дело сугубо личное. Выбрав из

классиков самого проблемного, мы обратились к современникам с

такими вопросами:

 

1

Какой была ваша первая встреча с Достоевским?

 

В мое время в школе Достоевского не проходили и не предлагали для чтения. Читать его

я начал уже в начале 60-х в студенческие годы с «Бесов», издание было «рижское» - из

времен буржуазной республики. А в 1970 году ко дню рождения я получил от Юрия

Владимирвича Рождественского, профессора Московского университета, «Записные

тетради Ф.М.Достоевского», издания 1935 года, с его надписью: «…Эта книжка мне

показалась подходящей для будущего теоретика и практика русского свободного стиха.

Мне показалось, что Ф.М.Д. делал мысль по стиховым правилам» (23.12.70). И верно,

некоторые черновые записи здесь можно прочитать как «свободный стих», с его

повторами, пробелами, с напряжением «внутренней мысли/речи». О чем я и сделал доклад

на одном из конгрессов – «Достоевский и мировая культура». Вот, пожалуйста, пример:

(Записные тетради Ф.М.Достоевского, 1935, Academia. III. Из тетради № 1/3:

-«Страстные и бурные порывы. Никакой холодности и разочарованности, ничего

пущенного в ход Байроном. Непомерная и ненасытимая жажда наслаждений. Жажда

жизни неутолимая. Многообразие наслаждений и утолений. Совершенное сознание и

анализ каждого наслаждения, без боязни, что оно от того слабеет, потому что

основано на [закон] потребности самой натуры, телосложения. Наслаждения

артистические до утонченности и рядом с ними грубые, но именно потому, что

чрезмерная грубость соприкасается с утонченностью. (Отрубленная голова)

Наслаждения психологические. Наслаждения [нару] уголовным нарушением всех законов.

Наслаждения мистические (страхом, ночью). Наслаждения покаянием, монастырем.

(Страшным постом и молитвой). Наслаждения нищенские (прошением милостыни)

Наслаждение Мадонной Рафаэля. Наслаждения кражей, наслаждения разбоем,

наслаждения самоубийством. – (Получил наследство 35 лет, до тех пор был учителем

или чиновником (боялся начальства) (вдовец). Наслаждения образованием (учится для

этого). Наслаждения добрыми делами,…»

Следуя за интуитивными волнами ритма и определяя паузы, можно легко записать этот текст Достоевского как «стихотворение в свободной форме»! А чтобы почувствовать отличие этого «поэтического» текста от «прозаического», можно сравнить его, например, с отрывком из этики Аристотеля – о «наслаждении».

 

2

Считаете ли вы себя «человеком Достоевского» или «человеком Чехова» (или вам кажется более подходящим какой-то другой вариант)?

 

 

«Человек Достоевского» – это человек в пограничной ситуации,

вращающийся вокруг своего или чужого преступления. «подпольный» человек.

Иностранец – читатель Достоевского заблуждается

относительно «русской души» и в результате боится такого человека, не

понимая, чего от него можно ожидать. «Человек Чехова» - это, возможно

человек, который живет, стараясь избегать проблем «человека

Достоевского». На одной из международных конференций в

Баденвайлере (где умер Чехов, где есть «Общество Чехова») я осмелился

прочитать доклад «Чехов и Платон», где сопоставил «человека Чехова» с

Эротом из диалога Платона «Пир». Вкратце, там, в речи Павсания

говорится о двух Эротах: «Эрот Афродиты пошлой поистине пошл и

способен на что угодно: это как раз та любовь, которой любят люди

ничтожные», и Эрот Афродиты небесной, отсюда – «не всякий Эрот

прекрасен и достоин похвал, а лишь тот, который побуждает прекрасно

любить». Оттого и сам Чехов одарил нас афоризмом –«В человеке все

должно быть прекрасно…» У Платона мнение Диотимы излагает Сократ,

переча самому себе: «она доказала, …что он, вопреки моим

утверждениям, совсем не прекрасен, и вовсе не добр.» Итак, с некоторой

натяжкой, можно увидеть «человека Чехова», подобно двуликому Эроту,

как-то неопределенно расположенным между полюсами добра и

безобразия. Но тоже можно сказать и о фигурах Достоевского, более

контрастных.

Если говорить о другом варианте, то я склоняюсь к открытому

русскому «человеку Лескова», более чем многоликому, или человеку

Пришвина, скрытому в своих дневниках.

 

3

Каждый большой писатель занимает важную культурную

нишу. Представим мир без Достоевского: что мы потеряли бы?

или приобрели бы? А вы сами?

 

Наш мир и есть мир без Достоевского, где отодвинуты в 19 век

мучительные поиски человека в человеке, где современник наш

фактически отстранен от проблемной или размышляющей литературы,

он сам приговорил себя (или его приговорили) к «чтиву». Мир «Бесов»

Достоевского оделен от нас двумя эпохами бесовщины, где на смену

идейной бесовщине скоропалительно пришла бесовщина безыдейная,

которая может быть пострашнее предыдущей, поскольку стоит еще на

более зыбкой почве. Вспомним, как возмутился, впервые прочитав

Достоевского, государственный деятель Чубайс, один из столпов

современного общества. Еще недавно где-то заметил Андрей Битов, что

в современных словарях слово «милосердие» маркируется как

устаревшее.

Владимир Соловьев в речах памяти Достоевского отметил, что тот

«применял к России видение Иоанна Богослова о жене, облеченной в

солнце и в мучениях хотящей родити сына мужеска: жена – это Россия, а

рождаемое ею есть то новое Слово, которое Россия должна сказать миру.

Правильно или нет это толкование «великого знамения», но новое Слово

России Достоевский угадал верно. Это слово примирения для Востока и

Запада в союзе вечной истины Божией и свободы человеческой.

Вот высшая задача и обязанность России, и таков «общественный

идеал» Достоевского. Его основание – нравственное возрождение и

духовный подвиг уже не отдельного, одинокого лица, а целого общества

и народа…» Да, классики в своих чаяниях и устремлениях выходили

далеко за пределы собственно литературы. Сегодня мы еще дальше от

«примирения для Востока и Запада», нежели во времена Соловьева и

Достоевского, и это – наш «мир без Достоевского».

 

4 Чьи традиции и мотивы вы считаете более актуальными для

современной русской литературы: Достоевского, Толстого или

Чехова?

 

Я бы не выделял этих авторов, безусловно «топовых», бремя выбора у

каждого свое, но традиция это совокупность, а не уже составленная

иерархия. Талант неподражаем, а мотивы все те же: досада от

несправедливости и несовершенства мира. Может быть, актуальны

Радищев или Чаадаев. Или 20 век ничего не внес для достойного

продолжения традиции? Но как продолжать линию Андрея Платонова?

Мир весьма изменился. Толстой и Достоевский в своих исканиях

озадачены современным им Православием, но нам было бы

продуктивнее проникнутся самим Православием, а не литературными

муками вокруг него.

 

5

 Сейчас все учатся писать. Представим, что Достоевский

открыл школу литературного мастерства. Чему у него стоило

бы поучиться будущим прозаикам? А чему, по вашему мнению,

не стоило бы учиться категорически?

 

Сейчас все учатся писать в связи с общим падением грамотности. Вообще

говоря, писатель передает свой неповторимый опыт посредством

симпатии, отмечая или выделяя того или иного «ученика», он не учит, а

вдохновляет его этой своей симпатией. Достоевский пришел бы в ужас от

нынешних учеников. Учить литературному мастерству, как профессии

сегодня невостребованной и в какой-то мере запрещенной (после выхода на

пенсию публиковаться запрещено законодательно) вряд ли стоит. Стоило бы,

скорее, изучать вполне необходимые правила для составления официальных

документов, блаженно блуждающих по электронным жилам, где говорится и

повторяется, не важно по какому конкретному поводу, – что нельзя ничего

поделать.

Мераб Мамардашвили назвал литературу Достоевского «хорошей плохой»,

в отличие от «хорошей» у Набокова.

Вот как сам Достоевский призывал себя писать (по «Записным тетрадям»):

«…отступления сколько надо и происшествиями начинять по мере

надобности (…) и вдруг заплести многообещающий сюжет. Кончить же

происшествием с треском.» (стр. 95) Или уже совет от Фомы Опискина

(«Село Степанчиково глубокомысленнейшее сочинение в душеспасительном роде, от которого произойдет всеобщее землетрясение и затрещит все Россия.» Мне очень

нравится юмор Достоевского. Или вот, что его занимало: «непонятна эта

метаморфоза из шута в великого человека…» (О Фоме Опискине, но не

только о нем). Один из моих любимых у Достоевского сюжетов – это

«Крокодил» с чиновником, вещающим из его чрева. Великолепная игра с

вымыслом. Учиться стоит полету фантазии, но научиться юмору и фантазии

никак нельзя.

 

Вячеслав Куприянов

 

 



Лицедейство

Что думает о нас невежда,
оценивая наш костюм?
Лишь там, где кончилась одежда,
царит лицо и брезжит ум.

Здесь в заключительном аккорде
творенье высоту нашло:
лицо пришло на смену морде.
Но – повернулось и ушло!

И лишь печальные морщины
на разум тщатся намекать.
Глаза умеют строить мины,
а рот – кривиться и алкать.

Как сито чепухи и чуши –
а что отсеять – вот вопрос –
торчат натруженные уши
и держится по ветру нос.

В ухмылке хам таит химеру,
и по зубам презренье бьет.
Лицо, ушедшее в пещеру,
лицо, упавшее в живот.

Лицо, укравшее игрушку,
лицо, как оружейный ствол.
Лицо, уплывшее в подушку,
Паук на нём тенёта сплёл!

Лицо, где шрам лежит на шраме,
как бы разящее с плеча.
Лицо, как бы в оконной раме,
где еле теплится свеча...

...Но верится, еще немного,
не только в Сыне и Отце,
но промелькнет виденье Бога
в приостановленном лице!




Земное небо

Ветшают старые храмы

отслужив свою службу

пора

сберегать их певчее царство

внутри нас

 

Тускнеют лики

на древних иконах

да сохранится их свет

на наших нынешних лицах

 

Размывает время

черты Спаса на фресках –

время

чтобы стали живее и чище

наши

собственные черты

 



Любовная драма - 1


 

Её он любит, только он – не тот,

Ведь он в любви не смыслит ни блина,

И потому в другого влюблена,

Она с ним половую жизнь ведёт.

 

И тот, кому она ещё жена,

Он был бы рад потребовать развод,

Но медлит, уяснив, что заберёт

Машину с дачей у него она.

 

Тем временем достойный антипод

Узнав, что ожидается приплод,

Твердит, что это не его вина.

 

А муж рогатый, грозный от вина,

Уже с ножом готовится в поход,

Но здесь реклама будет включена


Урок пения - английские варианты

УРОК ПЕНИЯ

 

Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток

 

«Жизнь идет», СП, Москва, 1982


SINGING LESSON

Man
invented the cage
before
inventing wings


In cages
the winged sing
of the freedom
of flight


Before the cages
the wingless sing
of the justice
of cages


Translated by Francis R.Jones
from the book – Viacheslav Kupriyanov, "IN ANYONE'S TONGUE";

Forest Books, London & Boston, 1992

 

 

Lesson of Singing

 

Man

invented the cage

before

the wings.

 

In the cells

they sing winged

about freedom of

flight.

 

In front of the cells

they sing wingless

about the justice of the

cells.

 

 

Translated by Vijay Kumar Tadakamalla

 

 

Singing lesson

 

Man

invented a cage

even before

wings

 

In cages

the winged are singing

about the freedom

of flight

 

In front of the cages

the wingless are singing

about the legitimacy

of cages

 

Translated by Ram Das Akella (Haidеrabad)



 

The Vocal Music lesson

 

Man

invented a cage

even before

wings

 

In cages

the winged are singing

about the freedom

in flying

 

In front of the cages

the wingless are singing

the praises

of the legitimacy

of cages

 

(Translated directly from Russian into English by Ram Das Akella)




Урок пения на языке синдхи

Sindhi

 


پر پکيڙڻ کان اڳ

انسان

ڪيو ايجاد پڃري جو

 

اُنھن پڃرن ۾

پرن

نئين اُڏام / سوتنترتا لاءِ

گُن گُنايا بي شمار گيت

آزاديءٓ جا

 

بنا پرن جي گيت رچي

انصاف جا سرشتا

قائم ڪري ڇڏيا

پڃرن جي ايجاد کان

اڳ

انسان

 

               Translated into Sindhi by Shalini Sagar


УРОК ПЕНИЯ

 

Человек

изобрел клетку

прежде

чем крылья

 

В клетках

поют крылатые

о свободе

полета

 

Перед клетками

поют бескрылые

о справедливости

клеток

 

 




Урок Пения – Sanskrit

Урок Пения –  Sanskrit

 

 

पिच्छानां प्रसरणात् प्राक्

मानवः

आविष्कृतवान् पञ्जराणि.

 

तेषु पञ्जरेषु

पिच्छैः 

नवोड्डयनस्य / स्वतन्त्रतायाः कृते

गुञ्जितानि असंख्य-गीतानि स्वाधीनतायाः.

 

पिच्छ-रहितानि गीतानि

न्याय-व्यवस्थायाः सार्थकतायाम्  

प्रतिष्ठापितवान् 

पञ्जराणां निर्माणात् प्राक्

मानवः.     

           

Translated into Sanskrit by Dr. Baldevanand Sagar

बलदेवानन्द-सागर



Некто, забитый бытом...

Некто, забитый бытом,

Досуга искал по уму,

Письма писал селенитам,

И те отвечали ему.

 

Его величали желанным,

Хвалили его материк,

И тихим его океанам

Сулили за бликом блик.

 

Они ему делали знаки,

Рисуя на лунном челе,

Что слышат, как воют собаки

На белой-белой земле.

 

А это подобно чуду:

Видеть с лунного дна,

Как влюбленных повсюду

Разводит, сводит луна.

 

Он письма хранил в архивах

И прятал их от невест.

О лунных его перспективах

Не ведал никто окрест.



Кошмар

Однажды в прошлом веке
Мы с моим немецким другом
Поэтом Хайнцем Калау
Сочинили вместе такой верлибр:

«Мир
Поумнел.
Какой дурак
Допустил это?»

У Хайнца есть
Такое стихотворение:

«Мне снился кошмар:
Человек отпиливал
Часть своей головы
Чтобы она подходила
Под форменную фуражку.»

Хайнца уже нет в живых,
Но я позволю себе
По старой памяти
Дополнить последнее:

«Мне снился кошмар:
Человек отпиливал
Часть своей головы
Чтобы она подходила
Под цифровые технологии.»

Какой бухгалтер
Задал меру этой части?


Памятник Неизвестному дураку

 

Известно

что иные из нас

воздвигают памятник

неизвестному

дураку

 

Известно

что дурак заслуживает

памятника

только при жизни

 

Ведь на смену

уже известному дураку

приходит неизвестный

и он не потерпит

памяти по уже известному

 

Ведь известный

только бросает тень

на то ясное настоящее

в котором иные из нас

воздвигают памятник

неизвестному

дураку



Этот народ


Кто говорит что народ вымирает
Когда этот народ содержит
Тьмы и тьмы миллионов кошек
(в том числе черных)
Тьмы и тьмы миллионов собак
(в том числе злых)
Добавим к этому
Содержание миллионов голубей
(в том числе голубей мира)
Канареек и попугаев
(в том числе говорящих правду)
Примем во внимание
Разведение золотых рыбок
(в том числе исполняющих желания)
Вспомним еще
Цветущие кактусы на окнах
И придем к выводу
О неистребимости этого народа
Ибо он сохраняет хрупкое равновесие
Между беззащитным животным миром
И растерянным растительным миром


Мир наполняют жуткие фантомы...

Мир наполняют жуткие фантомы,

Угрюмые вожди, за татем тать.

На службе их рабов лихая рать,

Кто драму дней не отличит от дрёмы.

 

И нечестивым снова благодать –

Калечить храмы, наживать хоромы.

И мы, порой уже не зная, кто мы,

Под их дуду пытаемся  плясать.

 

Восстанут ли прилежные потомки,

В отцов швыряя школьные котомки

С науками, которые не впрок?

 

Звучит над миром музыка упрека,

Да сбудется речение пророка:

Последней яви наступает срок.

 

 





В толпе


  Молодые люди, шедшие мне навстречу, показались мне еще не настолько молодыми, чтобы позавидовать их настоянной на звонком здоровье молодости, напротив, в каждом из них таилась неосознанная опасность сломаться, не преодоленная хрупкость , зыбкая незаверщенность, качество, которое нельзя заместить количеством, кстати, невеликом, при ближайшем рассмотрении стало ясно, что их всего лишь трое, при чем одно из этих существ оказалось женского пола, голос, именно голос выдавал половую принадлежность, я чуть было не подумал: ориентацию, но ориентацию не уловить на глазок, да и какой мне смысл до чужой ориентации, правда, будь на улице не так темно, можно было бы уловить лицо во всей его открытости и успеть мгновенно полюбить его, несмотря на невозможность ответного чувства, и можно было бы задуматься о некоторой асимметрии всей это небольшой группы,: двое и одна, к кому из этих двух она более расположена, но и это не предмет для мысли, поскольку эти асимметричные трое не обратили на меня ни малейшего внимания, но не настолько, чтобы пройти сквозь меня, они ловко меня обошли, обогнули, как волна минует входящего в море незнакомца, не обдав даже брызгами, бывает и такой поворот волны, но это в море, а здесь, где властвует не море, а толпа, такая легкость движения может расцениваться, как деликатность, вследствие чего я проникся чувством благодарности к ним, уже достаточно от меня удалившимся, ведь будь они постарше и покрепче, они могли меня просто смести с лица земли, растоптать и не заметить, а еще хуже и неприятней, снять с меня пальто, сбить с головы шапку, отбрать кошелек, прийти в ярость, обнаружив, что кошелек пуст, а у пальто заштопана подкладка, и более других разозлилась бы именно девушка, давно уже ставшая женщиной, и познавшая все возможные разочарования, которые припас для нее наш мир, меняющийся с возрастом не в лучшую сторону, и почему бы не я всему этому виною, бывалый, безразлично бредущий неведомо куда, не имея за душой никакой даже приличной вещи, от обладания которой возможен внезапный прилив счастья в измученном сердце обиженного судьбой человека, да и сам я не разновидность ли именно такого человека, зачем я вышел на прогулку в старом пальто и поношенной шапке, не положив в кошелек хотя бы ту небольшую сумму, способную зажечь огонь в глазах, которые привыкли смотреть на свет, как на худшую сторону тьмы, но кто знает, какова должна быть эта небольшая сумма, если я и таковой на данный период не располагаю, но все-таки хорошо, что, размыщляя таким образом, я уже не останавливал свой взгляд на проходящих мимо, даже задевавших меня плечами, рукавами пальто, иногда более добротного, чем мое, не говоря уже о более дорогих и более модных шапках, которые великолепно держались на своих головах, в которых несомненно копошились собственные мысли, до которых мне абсолютно не было дела, и меня вполне устраивал тот факт, что и мои мысли, частично уже растерянные и забытые мною, не стали и, я надеюсь, никогда не станут достоянием всех тех, кто не умеет, слава Богу, читать чужие мысли на расстоянии, более того, не воспринимающие их смысла даже тогда, когда они высказаны, как говориться, прямо в лицо, а иногда и повторены неоднократно, выкрикнуты, пропеты, записаны, опубликованы, напечатаны, прочитаны, пересказаны уже от своего имени мне же, другим знакомым и незнакомым людям, и в свою очередь от них услышаны снова.



Чудо искусства

  В эпоху Великого Выравнивания Гор императором был Э Ли-фан, что значит Слон. И художник Чу после долгих лет работы поставил на центральной пло­щади столицы огромного слона в позе Наполеона, но без треуголки, так как Напо­леона тогда никто не знал. Благодаря этому у памятника была гладкая поверхность головы, и когда императором стал О Си-ол, что значит Осел, в эпоху Великого За­селения Пустынь на этой голове художник Чу воздвиг в натуральную величину осла с томиком стихов под мышкой, так как указанный император очень любил стихи о себе. Пустыни были вовсе не песчаные бесплодные места, а огромные пустоши, образовавшиеся после Великого Выравни­вания Гор, и там текли бывшие горные ре­ки.

    Так как ледники, питавшие их, посте­пенно таяли, не возобновляясь, началась эпоха Великого Слияния Рек, и правил тогда уже Шим Пан-цзы, что, как ни странно, переводится как Павиан. Худож­ник Чу установил Павиана на голове Осла, а так как для крепости конструкции Пави­ан держался за уши Осла, то вышел он сгорб­ленным и с искаженным от натуги лицом, что, к счастью, не было заметно снизу на­роду простого звания. Сам же император, будучи высокого звания, воспарил духом при посещении своего памятника, заглянул себе в лицо и ужаснулся. Тогда ковар­ный Шим Пан-цзы велел построить напротив памятника башню из слоновой ко­сти, поправ таким образом память своего ближайшею предшественника, а в нее зато­чил художника Чу, сделав ему единственное окошечко прямо напротив искажен­ной рожи Павиана. Этажом ниже, на уровне Осла, он поселил поэтов, чьи стихи, как гласило предание, держал под мышкой Осел. Выглядывая из своих окошек, опальные поэты, не видя ничего, кроме морды Осла, продолжали писать оды его прозорливости. Отсюда пошло известное выражение о башне из слоновой кости.

  Действительность же была такова, что, наблюдая за слиянием рек, Шим Пан-цзы заболел водянкой и слег в могилу, а его за­менил Слон, и началась эпоха великого Вытаскивания Гор. Башню велено было великодушно разобрать на нужды строи­тельства гор, поэты разбежались кто куда, а художник Чу еще долго ходил скрючен­ный и боялся заглядывать кому бы то ни было в лицо. Затем он удалился в еще не­достроенные горы, где случайно наткнул­ся на слоновую кость, упал и умер.

  Молва утверждает, что умер он от старости, а не от страха. По высочайшему пове­лению похоронили его на центральной площади под изваянными им фигурами, величие которых решили не признавать, ибо началась новая эпоха.     Молодой, но уже выдающийся ваятель, в соответствии с духом времени пожелавший остаться неизвестным, установил скульптуру, изображающую художника Чу, ведущего под узд­цы Слона со всем своим некогда имени­тым грузом.

  Так вся эта композиция превратилась в памятник самому художнику, утверждая вечность искусства, и когда здесь проходили римские легионы, потрясенные ла­тиняне выбили на брюхе Слона надпись: « "Ars longa, vita brevis est".




Эрнст Яндль. глаза рильке

 

рильке открыл глаза

все было зримо

ничто было незримо

 

рильке закрыл глаза

ничто было зримо

все было незримо

 

рильке открыл глаза

ничто было незримо

все было зримо

 

рильке закрыл глаза

ничто было зримо

ничто было незримо

 

пока ты не ведаешь дзен

горы это горы

реки это реки

 

когда ты ведаешь дзен

горы больше не горы

и реки больше не реки

 

когда ты достиг просветления

горы снова горы

и реки снова реки


http://www.inst.at/trans/17Nr/1-12/1-12_park17.htm

 




Будда во Славе

             

Всех центров центр, зерно всех зерен,

миндаль, вместивший звездные тела,

для множества вселенных ты просторен,

все плоть твоя. Хвала тебе, хвала!

 

Ничто тебя не сдержит, посмотри:

с безмерностью слита твоя граница,

твой сок стремится брызнуть изнутри,

и свет извне в тебя готов излиться,


чтоб туда, где солнца реют,
ты осуществил полет,
и в тебе незримо зреет
то, что мощь их превзойдет.

 


Buddha in der Glorie

 

Mitte aller Mitten, Kern der Kerne,

Mandel, die sich einschließt und versüßt, -

dieses Alles bis an alle Sterne

ist dein Fruchtfleisch. Sei gegrüßt.

 

 

Sieh, du fühlst, wie nichts mehr an dir hängt;

im Unendlichen ist deine Schale,

und dort steht der starke Saft und drängt.

Und von außen hilft ihm ein Gestrahle,

 

 

denn ganz oben werden deine Sonnen

voll und glühend umgedreht.

Doch in dir ist schon begonnen,

was die Sonnen übersteht.

 




Чудо красоты

  У юной красавицы Лэнь Пик была такая гладкая кожа, что ни одно платье не удерживалось на ней, а тут же соскальзывало вниз. Однажды Лэнь Пик очень опечалилась и запела:

                     Только вечер

                     оденет меня.

                     милый мой,

                     неужели и ты

                     быстро,

                     как платье моё

                    упадешь?

Здесь надо оговориться, что в китайском оригинале эта песня звучит несколько иначе.

 



Чудо денег

    Однажды Яшмовый Владыка спустился на землю и заглянул в первый попавшийся кабачок. Он еще не полностью материа­лизовался и мимо вышибалы прошел незамеченным.

    Хозяин тоже его не узнал и предложил ему рюмку рисовой водки. Яшмовый Вла­дыка не отказался и выпил, и так повтори­лось несколько раз. Когда же он вознаме­рился покинуть это чудное место, хозяин потребовал, чтобы он расплатился.

    Тут про­изошло первое чудо, так как Владыка про­тянул хозяину несколько юаней. Хозяин с возмущением отверг юани, и Владыка пред­ложил ему доллары, что было уже вторым чудом. Но и доллары хозяин вежливо от­клонил.

    Тогда Владыка выложил кучу руб­лей, и произошло третье чудо: хозяин с удовольствием принял их, после чего Яшмо­вый Владыка с достоинством удалился.

 



Чудо пламени

Подъезжая к незнакомому городу, некто путешественник увидел замечательное зарево на горизонте. – Что это такое, - спросил он попутчиков, видимо, более сведущих, так как они не придавали зареву никакого значения.

-              Это жгут свежие газеты, - отвечали ему, - в этом городе бытует поверье, будто правда в огне не горит, поэтому читают только то, что остается после сожжения.

-              А разве что-нибудь остается? – удивился путешественник, скорее всего чужестранец.

-              Практически ничего, - ответствовали ему, но горящие иероглифы дают столь причудливое пламя, что его полыхание заменяет местным жителям лицезрение истины.

          После такого разъяснения путешественник не стал выходить на этой станции для покупки свежих газет, дабы оставить городу необходимые искры для насущного любования истиной.

 



Чудо скрипки

 

  Скрипач плывет в открытом море и играет на скрипке. Это почти два несоединимых искусства – одновременно плыть и музицировать. Не каждому это удается. Хороший скрипач играет небесным птицам, когда он выныривает, и рыбам морским, когда уходит под воду. Плохой скрипач, выныривая, вместо того, чтобы играть птицам, вытряхивает воду из тела скрипки, а когда его накрывает волной, вместо того, чтобы играть рыбам, жалеет, что у него в руках скрипка, а не виолончель, на виолончели плыть было бы  легче. Получается, что плохой скрипач еще и плохой пловец.

  Поэтому, когда в море услышишь скрипку, значит, что это очень хороший пловец.

 



Казнь переводчика

 

Пытаясь понять послов противного государства ответственные мужи еще раз обратились к переводчику:

- Так хотят они воевать или не хотят?

Переводчик перевел этот вопрос послам и, выслушав их ответ на им одним понятном языке, провозгласил:

 - Хотят, но воевать не будут.

 Вскоре после отбытия послов началась война, которую от неожиданности вначале приняли за гражданскую. Осознав происходящее, решили, прежде всего, для воодушевления своего народа казнить переводчика.

- Что же ты все переврал? Стало быть, они сказали, что не хотят воевать, но будут? – спросили его перед казнью. Переводчик покачал в сомнении головой, которую тут же было решено предать усекновению.

Топор палача звякнул, и на плаху скатился, странно шелестя страницами, словарь, единственное, что было в голове несчастного. Палач подхватил словарь и под одобрительные возгласы толпы поднял над своей, спрятанной под маску головой. Казнь совершилась


Детективный сонет

Он их агент. А мы считаем – наш!

Те своего хватают, как чужого!

Побег. Обмен. Преследует сурово

Злодея обаятельный типаж.

 

Когда излишним станет шпионаж,

В тоске по приключениям былого

Зеваки не потребуют ли снова

Угонов, драк, и грандиозных краж?

 

Здесь пригодятся старые картины,

Где выявлены вовремя кретины,

На наше посягнувшие добро!

 

Весь труд ума заменит сила зренья,

А новизну – внезапность повторенья.

Не зря скрипело старое перо!

 



Р.М.Рильке. Осень


 


Листва летит, как будто бы вдали
за небесами вянет сад высокий;

в листве летящей жесты отрицанья.

 

И прочь летит от звездного мерцанья

в пустую ночь тяжелый шар земли.

 

Все, что восходит, снова упадет.

Во всех вещах воплощено паденье.

 

Но есть Один, кто в благосклонном бденьи

рукою легкой держит наш полет.




Глобус - 1961

                         

Ах, этот глобус,

мой маленький!

Ах, как он вел себя,

Когда его вели

На расстрел:

Он пел!

И при том

Он взял

И почесал

Свою лысину,

Свой полюс

Северный!

И сразу полетели

Во все концы

Льдинки-снежинки…

И сразу закричали все:

–      Ага, мы говорили,

Что все равно

Он закатил бы нам

Еще одно

Очередное

Оледененье!


Р.М.Рильке. Будда


Он словно внемлет гулу дальней дали.

Мы замерли, но нам невнятен звук.

А он — звезда, другие звезды встали

в ему лишь зримый лучезарный круг.

 

Теперь он — все. Заполнен окоем,

и нам нет места среди сна и света.

Уйдя в свой мир, он нам не даст ответа,

когда мы здесь к ногам его падем.

 

Ведь все, что повергает нас сейчас,

века веков в его сознанье скрыто.

Что мы познали, им давно забыто.

Он познает минующее нас.

 

1963




Душу сделают железной..

***

Душу сделают железной,

Камень сердцем наделят.

Будет властвовать над бездной

Совершенный автомат!

 

Электронные пророки

В кристаллической глуши

Заготавливают блоки

Для бессмертия души.

 

Здесь душа в печатной схеме,

Воплощенье  цифровом!

В мертвом вспыхивает время,

И немотствует в живом.

 

Докажи теперь попробуй

Силой собственного лба,

Кровью, мозгом и утробой,

Что в твоих руках судьба

 

Жизни краткой и чудесной,

Песни, скрытой тишиной,

Ненасытности  телесной,

И небесности земной…

 

 



Исчезновение


 

Исчезновение. Со временем замечаешь,

Что жаль даже уходящего облака. Исчезновение

Цветов смущает чуткую душу, хотя

Сам сад совсем не колышет. Исчезновение

Снега с полотен Брейгеля Старшего

Смущало бы больше, чем исчезновение

Самого Брейгеля. Исчезновение листьев

С появлением ветра. Исчезновение хлеба

Со стола. Внезапное исчезновение

Стола из комнаты, комнаты из пространства.

Исчезновение человека, не замеченного

Садом, столом, пространством, временем,

Человеком. Исчезновение человеческого

В человеке. Исчезновение любви

В любимом. Исчезновение в любящем.

Исчезновение человека в земле, земли в небе,

Неба в исчезающей душе, исчезновение

Молнии, так и не успевшей блеснуть.

Исчезновение улыбки, не нашедшей

Себе лица.  Счастье исчезновения,

Прежде чем исчезнет все.



Гимн. Эвальд фон Клейст

ЭВАЛЬД ХРИСТИАН ФОН КЛЕЙСТ (1715 – 1759)

 

ГИМН

 

Ни сребролюбие, ни страждущая плоть

Ни жажда битв не стоят песнопенья.

Мой дух летит с земли сквозь муку тяготенья,

Я небеса пою, пою тебя, Господь!

 

Куда меня стремит воображенья пыл?

Я обнимаю высь отважными крылами,

И страсть, и спесь внизу, я выше, над холмами,

Уже от новых солнц я набираю сил.

 

Уже меня смешит напыщенный почет,

Все фальшь, и мир лишь череда страданий,

Все тонет подо мной, все в области преданий,

И лишь небесный свет к себе меня влечет.

 

Великолепие! Взгляд светом упоен,

Какая красота, безмерная услада,

Вместилась вся в меня небесная громада,

В сияньи Господа стоит Господень трон.

 

Не чудо, что его единоличный зов

Создал людей и тварей мириады,

Все горы и леса, озера, водопады,

Духовный мир, и множество миров.

 

Нет в мире для тебя несбыточных чудес,

Уже летят к тебе, неутомимы,

Как песня песней всех в восторге серафимы

Молчи, моя струна! То музыка небес!

 





Микула Селянинович


Пахарь всегда спокоен,

Он сам себе господин.

Один в поле не воин,

А пахарь в поле один.

 

Пахарь один с сошкой,

А дольше – семь сороков,

Кто с мечом, а кто с ложкой,

Полчище едоков.

 

И не во всякой воле

Взяться за рукоять

И просто поднять поле,

Просто землю поднять.

 

Ищет равного воин,

Ищет щит по стреле,

А пахарь всегда спокоен,

Он равен своей земле.

 

Пахарь встает до света,

За светом идет ко сну.

Им вся наша планета

Собрана по зерну.



Святогор - 1


 

Земля была как сплошной пустырь,

Весь мир – набросок вчерне.

И ехал там Святогор-богатырь

На богатырском коне.

 

Много рек ему переплыть пришлось,

Много гор перейти,

И наехал он на земную ось

На этом земном пути.

 

И захотел он землю поднять,

С одинокой орбиты свернуть.

Взялся за ось, – она ни на пядь,

Он же в землю ушел по грудь.

 

Как морем, охваченный всей землей,

Он понял от нас вдали,

Что могут исправить сей путь земной

Лишь все поколенья земли.

 

И если в нас русский дух не зачах,

Мы помним в деле земном,

Что мертвые держат нас на плечах,

Как мы живых понесем.


Оттепель


 

Солнце

Уже не так одиноко

Как над снегами. Робкая зелень

Надежный союзник. Скоро

Май придет

С днем Победы,

Июнь

С днем начала

Войны





Вдохновение

 

  Здесь в чем-то повторяюсь, но это «оригинал» для повтора, а не более поздние заметки.

 

 

«Вложи свою жизнь в стихи.

Повторяю: вложи свою жизнь в стихи, если хочешь ощутить универсальность жизни и быть с ней в гармонии.

 Ты можешь анализировать песню, но не забывай петь.  Критики поэзии живут и умирают, а поэты продолжают жить.

  Анализ умерщвляет, песня оживляет. Только поэт может воскресить прозу. Поэзия произросла из древа жизни, а проза – из древа познания.

Все мы говорим : ложь кратковременна, а истина вечна. Почему поэзия живет дольше прозы, если не потому, что она ближе к истине, ближе к жизни?  Соответственно, если вложишь свою жизнь в песню, будешь ближе к истине, ближе к жизни».

                                                     

Святитель Николай Сербский (Избранное», Минск, 2004,стр. 331)

 

 

 

    Мы говорим, это нас вдохновляет, то есть что-то извне действует на нас, вызывая к жизни творческие силы внутри нас. Мы говорим: вдохновлен идеей, мыслью, сознанием чего-то; это «что-то» скорее всего сознание традиции и стремление ее развить в направлении, понятом как необходимость. Еще мы говорим: твоя любовь меня вдохновляет, значит, состояние влюбленности есть, если и не цель творчества, то его необходимое условие. «Только влюбленный имеет право на звание человека», – писал Блок, и это имеет непосредственное отношение к творцу, человеку вдохновенному.

    В происхождении слова «вдохновение» повинно «дыхание», «вдох» – то, что непосредственно и постоянно связывает нас c внешней средой и что является одновременно опорой звучащего слова, голоса. Загадочный приход слова, явление песни «из бездны» описывает Василий Андреевич Жуковский (1818 г., Граф Габсбургский):

По воздуху вихорь свободно шумит;

Кто знает,  откуда, куда он летит?

  Из бездны поток выбегает –

Так песнь зарождает души глубина –

И темное чувство, из дивного сна

При звуках воспрянув, пылает.

    Итак,– из бездны, из глубины души, из дивного сна…У романтиков это чувство – «темное».  Но это «темное» уже – «пылает», разбудив воображение сочинителя….

 По представлениям древних, Слово обитало вне нас, в кромешном пространстве и имело космическую орбиту. Когда это блуждающее Слово входит в человека извне, возникает чувство подъема, восторга, стремление высказать преображенное Слово. «Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется…» (Пушкин). Обратим внимание на соответствие атрибутов: глагол – Божественный, а слух  – чуткий, то есть речь идет о некой настройке на высокую волну творчества, об активной подготовке к нему. Это значит, что и Слово задевает не каждого, а только «чуткого» к нему, не в каждом остается, чтобы расти, преображаться и перевоплощаться. Слово как бы знает, в кого вселиться. И потому писал Пушкин: «Искать вдохновения всегда казалось мне смешной причудой: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта» («Путешествие в Арзрум»).

    Древние считали, что Слово внутри нас может только искажаться, извлекаться на свет приблизительно и блекло. Отсюда сентенция древнекитайского поэта Лао-цзы: «Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает». Рядом с этим стоит тютчевское: «Мысль изреченная есть ложь». Представление о пережитом вдохновении часто сильнее, чем зримый результат. С другой стороны, ссылка на вдохновение есть чуть ли не критерий истинности высказанного. Поэтому все древние пророки, а вслед за ними многие писатели сознательно скрывали свое авторство: пророки ссылались на авторитет свыше, писатели предуведомляли читателя о найденных или завещанных им чужих рукописях. В церковно-славянском своде Псалмы Давида именуются как Псалмы Давиду, то есть они продиктованы, даны ему свыше, а не просто сочинены самим царем и пророком Давидом.

    Отголосок этих представлений находим и в стихах А. К. Толстого:

 

            Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель!

                      Вечно носились они над землею, незримые оку.

 

    «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать», – иронизирует Пушкин, одновременно разделяя и объединяя в этой фразе вдохновенное и ремесленное, деловое начало. Вдова нобелевского лауреата Уильяма Фолкнера в своих воспоминаниях писала о дарованиях, вдохновлявшихся прежде всего гонорарами, растратившими в результате и гонорары и дарования. Но если говорить честно, то ожидание гонорара также вдохновляет. Шарль Бодлер утверждал: «Вдохновение зависит от регулярной и питательной пищи». А наш современник, латышский поэт Янис Петерс делает в романтических стихах о происхождении «яблони поэзии» реалистическую вставку:

 

                                              (И конечно, растет из денег,

                                              пусть завидна  доля цветка,

                                              но сам поэт – не из дерева,

                                              и работа его – тяжка.)

 

    Виды вдохновения, по Платону, описал А. А. Потебня («Из записок по теории словесности», гл. «Вдохновение»): «Платон различает четыре типа восторга: первый – в прорицаниях сообщается от Аполлона, второй – в таинствах очищения  – от Вакха, третий – в поэзии – от муз, четвертый – от Эрота и Афродиты».  «Коммерческого» вдохновения у Платона не предвиделось.   

Свою пророческую роль сознавал Пушкин, ссылаясь не на кого-нибудь, а на Аполлона («Поэт», 1827):

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

 

 

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орёл.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чурается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…     

От первых двух типов произошло разделение культуры (согласно Ницше) на аполлоническую (Иллюзорно-сновидческую и условно-возвышенную) и дионисийскую (от Диониса-Вакха, вакхическую, идущую от массовых мистерий). У Освальда Шпенглера подобное разделение превратилось в оппозицию аполлонической и фаустовской культуры.

    «О третьем: «Кто без мании (одержание), внушаемой музами, приходит к вратам поэзии, думая, что искусством (екс технес, то есть сознательно, умышленно) сделается из него хороший поэт, тот никогда не достигнет совершенства, и поэзия его, как поэзия благоразумного, будет отличаться от поэзии безумствующих» (диалог «Федр»). Это стало наставлением для многих поколений романтических поэтов. Платону вторит в 1830 году В.Ф.Одоевский: «Тот не поэт, кто понимает то, что он пишет, в вдохновение которого вмешивается рассудок. Поэт лишь тот, кто  есть простое орудие, в которое провидение влагает мысли, непонятные для орудия» (из бумаг, перепл.33). Менее категоричен писатель-реалист, например И.С.Тургенев: «Поэты недаром толкую о вдохновении, - говорил Иван Сергеевич. –  Конечно, муза не сходит к ним с Олимпа и не внушает им готовых песен, но особенное настроение, похожее на вдохновение, бывает. То стихотворение Фета, над которым так смеялись, в котором он говорит, что – не знаю сам, что буду петь, но только песня зреет…– прекрасно передает это настроение. Находят минуты, когда чувствуешь желание писать, – еще не знаешь, что именно, но чувствуешь, что писаться будет. Вот именно это-то настроение  поэты называют «приближением Бога»… И эти минуты составляют единственное наслаждение художника. Если бы не было, никто бы и писать не стал. После, когда приходится приводить в порядок все то, что носится в голове, когда приходится излагать все это на бумаге, – тут-то и начинается мученье» (1873, Н.Островская, Воспоминания о Тургеневе,  «Тургеневский сборник», стр. 78). Стихотворение Фета, над которым смеялись, вот оно, кстати:

Я пришел к тебе с приветом

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало.

 

Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся,

И весенней полон жаждой.

 

Рассказать, что с той же страстью,

Как вчера, пришел я снова,

Что душа все так же счастью

И тебе служить готова;

 

Рассказать, что отовсюду

На меня весельем веет,

Что не знаю сам, что буду

Петь, но только песня зреет.

Сам Фет довольно трезво писал о мере, о равновесии  крайностей: «Все живое состоит из противоположностей; момент их гармонического соединения неуловим, и лиризм, этот цвет и вершина жизни, по своей сущности, навсегда останется тайной. Лирическая деятельность требует крайне противоположных качеств, как например, безумной, слепой отваги и величайшей осторожности (тончайшего чувства меры). Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик. Но рядом с подобной дерзостию в душе поэта должно неугасимо гореть чувство меры» (1859 г. О стихотворениях Тютчева, «Русское слово», 1859, кн.2,отд. II, стр. 75).  Современник Фета Я.П.Полонский в споре с Писаревым дополняет эти рассуждения: «…и форма заодно с мыслью является помимо воли, как бы сама собой. Но как же поэт отделывает стихи свои? Очень просто: он отделывает мысль свою, и форма поучает отделку; он отделывает форму, и мысль становится ярче, рельефнее, нагляднее; мысль и форма – одно; это душа и тело, это – жизнь» (1867, Прозаические цветы, «Отеч. Записки, 1867, т. CLXXI, стр. 735).

Далее по Платону описывается «магнетизм» поэзии, связь вовлеченных в ее «магнитное поле»: «Как цепь железных колец заимствует свою силу от магнита, так муза посылает вдохновение поэтам, которые сообщают его другим, и так составляют цепь людей вдохновенных». (А.А.Потебня, «Из записок по теории словесности», «Эстетика и поэтика», М. 1976, стр. 360)

      Платон не размышлял о вдохновении переводчика, это искусство гораздо более позднее, во всяком случае, в отношении поэзии. Свидетельствует В.А.Жуковский: «Я часто замечал, что у меня наиболее светлых мыслей тогда, как их надобно импровизировать в выражение или в дополнение чужих мыслей чужих мыслей. Мой ум, как огниво, которым надобно ударить об кремень, чтобы из него выскочила искра. Это вообще характер моего авторского творчества; у меня почт всё или чужое, или по поводу чужого – и все, однако, мое (1848, из письма Гоголю от 6/11). При становлении литературы очень важен не только непосредственный перевод, но и заимствование, подражание более зрелым образцам из других языков.  Поэтическое произведение на ином языке, но прочитанное грамотным в этом языке иностранцем, может стать «магнитом» не только для отдельного перевода, но и вызвать к жизни целое направление. Таков русский байронизм Лермонтова, муза юного Пушкина вылетала из гнезда француза Парни, не говоря уже о древнем Анакреонте и т.п.

     Если эта магнитная цепь замыкается единственно на самом поэте, возникает то чувство избранничества, которое сродни полному и безысходному одиночеству. Никто не делит с поэтом его восторг. Но поэт может надеяться на лучшие времена, как уповал на них Е.А. Баратынский в 1828 году:

И как нашел я друга в поколенье,

Читателя найду в потомстве я.

      Наш современник Владимир Бурич в одном из своих верлибров, уравнивая вдохновенное сочинение с вдохновенным прочтением, исчерпывает творческий момент самим написанием стихотворения, хотя можно это истолковать и так, что читатель должен прочувствовать написанное как свое собственное:

 

Время чтения стихов

                     

                       это время их написания

                     

                       прикосновение

стокрылого ангела

книги

 

разговор рыб

ставший слышимый

птицам

 

оно где-то

между подушкой

и утром

 

Стихи мои!

 

Будут пытать

не выдам

сожгут все списки

не вспомню

 

Время чтения стихов

 

Спешите!

 

Оно никогда не наступит

 

    О четвертом типе – любовном воздействии на творчество, лучше всего говорит нам любовная лирика русских поэтов. Пушкин прямо обращается в одном из стихотворений к его виновнику (виновнице):

 Ты рождена воспламенять

 Воображение поэтов

    Есть литературы, тем не менее, где нет любовной лирики (в нашем понимании): китайская. Зато есть мощная пейзажная и созерцательная лирика. Вдохновение от созерцания вряд ли кто описал лучше Афанасия Фета (1820-1892), в стихотворении «Ласточки»:

Природы праздный соглядатай,

Люблю, забывши все кругом,

Следить за ласточкой стрельчатой

Над вечереющим прудом.

 

Вот понеслась и зачертила –

И страшно, чтобы гладь стекла

Стихией чуждой не схватила

Молниевидного крыла.

 

И снова то же дерзновенье

И та же темная струя, –

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

 

Не так ли я, сосуд скудельный.

Дерзаю на запретный путь,

Стихии чуждой, запредельной,

Стремясь хоть каплю зачерпнуть?

    Надо заметить, что Платон отводит поэту чисто страдательную роль, описывая вдохновение подобным вакхическому. Здесь же мы видим отголосок доплатоновской полемики о двух типах творчества – «мудром безумии» и основанном на обучении, ремесле, умении. Примером этих двух противоположностей являлись соответственно Эсхил и Еврипид. И сейчас распространены подобные перекосы, когда полагают, что талант в расчете на вдохновение не должен стремиться к всеобъемлющему, но «иссушающему» знанию.

    Платон разделял искусства на два рода: производительные и подражательные (практические (технэ) и изящные). Первые производят вещи, нужные в обиходе и обеспечивающие физические функции жизни. Это ремесла, земледелие, гимнастика и медицина. Подражательные же не дают человеку ничего, кроме обманчивых копий действительных предметов, практически не применимых. Они служат приятному, но бесполезному провождению времени. Эта игра, но если гимнастические игры имеют целью здоровье, человека, то изящные искусства такой цели не имеют. Платон ставит их в один ряд с риторикой и софистикой (говорить не полезное, но приятное), с парикмахерским и поварским искусствами. Они стремятся угождать толпе.

    Уже иное видим у Аристотеля.   

    Глубже других понимал суть вдохновения гармонический Пушкин: «Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений, следственно, и к объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии». То есть не только чувство является «провокатором» вдохновения, но и разум. Недаром Пушкин упоминает и о необходимости «гениального знания природы». Научное эвристическое мышление смыкается с художественным творчеством через вдохновение. Вспомним Архимеда, выскочившего из ванны с криком «Эврика!» (нашел). Вспомним Пушкина, говорившего в удивлении самому себе: «Ай да Пушкин…» Результат творчества предстает уже не своим, автор действительно иногда изумляется, как ему пришло в голову то или иное откровение, то или иное открытие. Достаточно незначительного внешнего толчка (сигнальный процесс, сказали бы кибернетики) – и долгая подспудная дума воплощается в слове, краске, музыкальной форме, математической формуле.

    Молдавский мыслитель XIX века К. Стамати-Чуря связывал вдохновение с творческой фантазией: «Любое творчество делится на две категории: творчество по вдохновению, являющееся продуктом усилия нервов, и автоматическое творчество, представляющее собой лишь заимствованные идеи, либо переводы, украшенные рифмами, либо прозу, разукрашенную различным орнаментом, не требующим больших умственных усилий». Речь идет о безвдохновенности эпигонства. Далее К. Стамати-Чуря пишет: «Произведения, написанные по вдохновению, – немногочисленные и самые ценные, потому что созданы каторжной работой мысли. Такая работа творит идеи из хаоса, из ничего и, пользуясь зеркалом воображения, отражает эти идеи во всех ясных деталях, концентрируя силу мысли. Это зеркало и есть муза вдохновения, любимая древними греками». «Каторжная работа мысли» – это уже точнее, чем «нервы». Я вспоминаю высказывание К. Чуковского в письме к переводчику Шекспира Юрию Кирию о поэтическом переводе как о «каторжном труде» – перевод, несомненно, тоже требует вдохновенности. Что же касается творения «из ничего», то «хаос», теснящийся в мыслящем пространстве души поэта, как раз и организуется этим внезапным «ничто», то есть опять-таки вдохновением. Сравним со стихами латышского поэта  Ояра Вациетиса:

 

 

                                         – Сделай это, после сделай то,

                                        пусть наступит ночь черней угля,

                                        а за ней восход красней угля.

                                        – Сделал бы. Скажи мне, из чего?

                                        – Ты поэт. Создай из ничего.

 

    В своем труде «Догматические богословие» философ Владимир Лосский дает нам толкование «творения из ничего» в самом высшем смысле, что поучительно знать и поэту:

      «Творение «из ничего» (ex nihilo) есть акт Божественной воли. Поэтому св. Иоанн Дамаскин и противопоставляет его рождению Сына. «Поскольку рождение, – говорит он– есть действие природное и исходит из самой сущности Бога, оно должно быть безначальным и превечным, иначе рождение вызывало бы изменение, был бы Бог «до» и Бог «после» рождения. Бог умножался бы. Что же до творения, то оно есть дело Божественной воли и потому Богу не совечно. Ибо невозможно, чтобы вызванное из небытия к бытию было бы совечно Тому, что Одно безначально и вечно. Сотворение мира не есть необходимость. Бог мог бы и не творить его. Но необязательное для самого троичного бытия, оно обязывает творение существовать и существовать навсегда; будучи условной для Бога, тварь сама для себя «безусловна», ибо Бог свободно соделывает творение тем, чем оно должно быть.

    Так перед нами раскрывается положительный смысл Божественного дара. Если употребить аналогию (но в этой аналогии кроется весь смысл творения), этот дар подобен щедрости поэта. «Поэт неба и земли» – можем мы сказать о Боге, если дословно переведем с греческого текст Символа веры. Так можем мы проникнуть в тайну тварного бытия: творить – это не значит отражаться в зеркале, даже если зеркало есть первичная материя; это также и не значит напрасно раздробляться, чтобы затем всё снова в Себе собрать; творить значит вызывать новое; творение, если можно так выразиться, это риск нового».

  А так предлагает понимать вдохновение Святитель Николай Сербский:              «Когда человек поднимается до Бога, он во вдохновении. Когда Бог снисходит в мир, Он во вдохновении.

  Человек в своем вдохновении пассивен. Бог в Своем вдохновении активен. С одной стороны – самая предельная пассивность человеческая,  с другой – самая предельная активность Божия.

  Иисус Христос являет индивидуализированное вдохновение Бога в мире и мира в Боге.»  «Избранное», Минск, 2004, стр.349)

      Итак, само творение произошло по вдохновению и связывается с актом воли. Если спуститься с Божественных высот на не столь высокую поэтическую почву, получается, что поэт уже творит всегда из чего-то уже сотворенного, а его претензии по созданию из ничего это всего лишь метафора, переходящая в гиперболу. Но акт воли, воления так же чрезвычайно важен.

      Поэт-романтик всегда ощущает недостаточность одного лишь чистого вдохновения, он уже сомневается в нем и ищет опоры в жизни, как это начал рано понимать Д.Веневитинов (1826 или 1827):

  Я чувствую, во мне горит

Святое пламя вдохновенья.

Но к темной цели путь парит…

Кто мне укажет путь спасенья?

Я вижу, жизнь передо мной

Кипит, как океан безбрежный…

  Здесь у Веневитинова повторяется эпитет «темный», как прежде у Жуковского. Более поздний поэт уже яснее видит перед собой необходимость акта воли. Прекрасно выражено это у Александра Блока:

О. я хочу безумно жить:

Все сущее – увековечить,

Безличное – вочеловечить,

                        Несбывшееся – воплотить!

      Русский писатель и революционер М. Л. Михайлов так упрощает задачу светского литератора: «Надо только, чтобы поэт черпал содержание своих произведений из глубины своей собственной жизни, своего собственного опыта…» Можно еще добавить – из глубины всего культурного опыта, схваченного нашим сознанием. «Другой источник вдохновения современного поэта – это негодование на дикие судьбы нашего общества, сменяющие подчас грусть, порожденную тем же печальным хаосом, окружающим нас». Следовательно, гражданское чувство есть необходимый источник вдохновения социально востребованного поэта. Но это чувство должно идти действительно из глубины познанного, понятого, открытого в действительности. Подобное гражданское отношение к творчеству у разночинцев, а затем у демократов отходит от романтического представления, согласно которому поэт является певцом всего «неземного», что особенно подчеркивалось в прежние времена: так В.Бенедиктов обращается в 1854 году к «своей музе»:

    Благодарю тебя: меня ты отрывала

От пошлости земной, и, отряхая прах,

С тобой моя душа все в мире забывала

И сладко мучалась в таинственных трудах.

     Сегодня такие стихи мало кого трогают.

    Вообще говоря, слово «вдохновение» хорошо бы сравнить со словом «подвиг». Слишком просто под подвигом понимают только нечто внезапное, спонтанное, моментальное, тогда как в традиции подвиг ближе подвижничеству, то есть деятельности, длящееся всю жизнь. То же и с вдохновением – сила его не в том, как оно играет творческой судьбой художника, а скорее в том, насколько художник овладевает своим вдохновением, делает его неотъемлемой частью своего творческого поведения. Вот крайнее утверждение Флобера: «Все вдохновение состоит в том, чтобы ежедневно в один и тот же час садиться за работу».

      Евгений Замятин удачно сравнил готовность к творчеству (к вдохновению) с состоянием насыщенного раствора: «Химики знают, что такое «насыщенный раствор». В стакан налита как будто бесцветная, ежедневная простая вода, но стоит туда бросить только одну крупинку соли и раствор оживает – ромбы, иглы, тетраэдры – и через несколько секунд вместо бесцветной воды уже хрустальные грани кристаллов. Должно быть, иногда бываешь в состоянии насыщенного раствора – и тогда достаточно случайного зрительного впечатления, обрывка вагонной фразы, двухстрочной заметки в газете довольно, чтобы кристаллизовать несколько печатных листов» («Закулисы»). И он же приводит ряд примеров, как это у него происходило, вот один из них: «В 1915 году я был на севере – в Кеми, в Соловках, в Сороке. Я вернулся в Петербург как будто же готовый, полный до краев, сейчас же начал писать – и ничего не вышло: последней крупинки соли, нужной для начала кристаллизации, еще не было. Эта крупинка попала в раствор только года через два: в вагоне я услышал разговор о медвежьей охоте, о том, что единственное средство спастись от медведя – притвориться мертвым. Отсюда – конец повести «Север», а затем, развертываясь от конца к началу, и вся повесть (этот путь развертывания сюжета – у меня чаще всего)». Интересно сравнить этот «обратный» путь развертывания сюжета с построением стихотворения не от первой, а от последней строки. А в прозе здесь мы приходим к различию сюжета (последовательность событий, фактов, составивших «насыщенный раствор» будущей прозы) и «фабулы» (как «крупинка соли» выстраивает повествование, отличное во временной последовательности от линейного «сюжета). Это то, как различает «диспозицию» и «композицию» Л.С.Выготский на примере построения рассказа Ивана Бунина» «Легкое дыхание».

      А вот Александр Сергеевич Грибоедов, написавший не так много, весьма остроумно открещивался от насилия над собственным талантом: «Меня слишком лениво посещает вдохновение… Бегичев в последнем письме утешает меня законом упругости, что пружина, на время сжатая, коль скоро исчезнет препятствие, с большим порывом отпрянет и на свободе сильнее будет действовать; а я полагаю, что у меня дарование вроде мельничного колеса, и коли дать ему волю, так оно вздор замелет» (1825, письмо к Кюхельбекеру от 27/11).

    Наши благородные классики досадовали и на противоположное воздействие чудного творческого восторга на певцов, лишенных дара певческого голоса, кои не стеснялись молоть свой вздор. Примеров у современников можно найти множество. Об этом - стихи Е.А.Баратынского:

Глупцы не чужды вдохновенья;

Им также пылкие мгновенья

Оно, как гениям, дарит:

Слетая с неба, все растенья

Равно весна животворит.

Что ж это сходство знаменует?

Что им глупец приобретет?

Его капустою раздует,

А лавром он не расцветет.

    Таково сомнительное вдохновения постмодерна, когда на творческое усилие сочинителя подвигает стремление превратить в пародию все, ставшее в свое время классикой, погрузить нечто положительное в отрицательный и отрицающий контекст. Это явно облегченная задача. В эту задачу входит уничтожение иерархии ценностей, отрицание вкуса и уравнивание его с безвкусицей. «Темное» романтиков становится еще более темным и превращается в смысловую «неразрешимость» у Деррида и его последователей – «деконструктивистов». Устанавливается беспардонный праздник китча. Происходит деэстетизация эстетики. В результате сам процесс творчества направлен против себя самое, отрицается всякое вдохновение «свыше», так выползают на поверхность химеры (отнюдь не хтонические, скорее кишечно-полостные) – детища назойливого давления (выдавливания) снизу! С этим связана скороспелость практики постмодерна, она настойчиво стремится «успеть» себя исчерпать, «состояться» до того, как заметят ее исчерпанность и никчемность.  «Смерть автора» (Р.Барт) не предполагает вдохновения.

 Есть еще, видимо, сложная зависимость между возвышенностью, удаленностью, благородством объекта вдохновения и ценностью плода творческих усилий и устремлений. Это определяет срок жизни произведения, но и удлиняет срок его вынашивания и создания. Творческая жизнь в гармонии с вдохновением – это и есть сущность таланта. Вдохновение – мгновенный дар, воспитывающий дарование. Чуткость таланта – в правильном определении для себя дистанции между желанным вдохновением и осознанным умением воплощать действие вдохновения.

 







О хамах

В этом торгующем мире

желторотые юнцы обратились

к седовласым мудрецам

с вопросом о счастье.

Мудрецы отвечали:

– Миллионы лет нас учат,

что худа нет без добра

и нет добра без худа.

И хорошо бы так

себе добра наживать,

чтобы другим хуже не стало,

чтобы добро не походило

на раздобревшее худо,

короче – счастье

это чувство МЕРЫ…

Выведав тайну счастья,

засмеялись юнцы без меры,

их смех перешел в хохот,

когда они поучали

еще более юных –

– Ха-ме-ле-оны лет

нас учат – все

в этом мире хи-

меры, и только ха-

мы по-настоящему счастливы…

В этом торгующем мире.







Р.М.Рильке. Из "Часослова"

Бред этот сторож.

Он не спит во сне,

он каждый шаг, вздыхая, хочет взвесить

и подбирает имя тишине

и нарекает: восемь, девять, десять...

 

Он треугольник носит при себе

и им стучит, кривляясь, по трубе

и, немощный играть на ней, поет

мотив гнусавый ночи напролет.

 

А дети спят, у них тревоги нет,

их утешает, что на страже бред.

 

А псы с цепей уходят и вокруг

больших домов бессмысленно кружат.

Они дрожат, его заслышав стук,

и их страшит шагов его возврат.

 








О книге Х.М.Энценсбергера

Когда я начал переводить немецких поэтов и, более того, предлагать их для публикации, в редакции обычно спрашивали – а вы знаете Льва Владимировича Гинзбурга? Я отвечал – знаю. Тогда еще более суровым голосом задавали вопрос – а Лев Владимирович вас знает? Я твердо отвечал – знает. Тогда с изумлением начинали читать, что я предлагал. Гинзбург вел у нас в 1-м Московском институте иностранных языков вместе с Евгением Винокуровым литературное объединение «Фотон». Много лет спустя он признался мне, что у них было «партийное задание» поощрять наши занятия переводом и как-то отвратить нас от собственного сочинительства.

  Одним из первых издательских проектов стал сборник молодых поэтов Австрии, Западной Германии  и Швейцарии – «Строки времени», вышел в 1966 года в «Молодой гвардии». Для него я и перевел первое, ранее стихотворение Ханса Магнуса Энцесбергера «Находка в снегу» (”Fund im Schnee”):

 

свое перо в снегу потерял мой брат

ворон

три капли крови пролил отец мой

ворог

лист можжевельника

на снег опустился

нежной невесты моей башмачок

от господина невежды письмо

камень кольцо соломы клок

там где их погребла война

это было давно

 

порви письмо

порви башмачок

черным пером напиши на листе:

камень бел

солома черна

красный след

ах как хорошо что не знаю я

как невесту мою страну мой дом

как брата

как меня самого зовут

 

Гинзбург сказал тогда, что так и надо переводить Энценсбергера, он сам его переводил. Подготовка к сборнику, как мне сообщили доброжелатели, велась так: Гинзбург определял, кому из поэтов кого переводить. Куприянову, он сказал, не дадим ничего, он все равно переведет сам, что хочет, а мы потом посмотрим, к тому же что-то не успеют перевести Слуцкий или Самойлов, тогда отдадим это Куприянову, и он быстро переведет. Я как раз и предложил эти стихи Энцесбергера и подборку из Эриха Фрида, который тоже был в результате включен в этот сборник. В приведенном стихотворении небольшим камнем преткновения были некоторые фольклорные моменты, слегка зарифмованные – «ворог – ворон» (der rabe - der räuber». Надо заметит, что тогдашняя работа с редактором часто упиралось в немецкий и, соответственно, русский «верлибр». Редактор (не только по поводу переводов), подобно ушному врачу, говорил, что русское ухо к этому не привыкло. Надо где-то что-то зарифмовать, где-то «ямбом подсюсюкнуть». Не помогало, а скорее обижало напоминание, что еще в 1790 году Радищев писал в своем «Путешествии» (глава «Тверь»): «Долго благой перемене в стихосложении препятствовать будет привыкшее ухо ко краесловию. Слышав долгое время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно».

    Не отличали от «верлибра» даже подражания античным размерам, вот, например, здесь  у Энценсбергера что-то  вроде сапфической строфы    (ВОПРОСЫ В ПОЛНОЧЬ):

 

 

Где, с моей рукой в руке, подруга,

ты пребываешь, по каким сводам

идет, пока на башнях колокола

грезят, будто они разбились,

твое сердце?

 

Где, какой вырубкой ты пробегаешь,

ты, чьей щеки касаюсь, что за

ночная дурман-трава тебя гладит,

что за брод в мечтах опутал сетью

твои ноги?

 

Где, когда пустое небо сереет, родная,

шурша в камыше мечты, ты ищешь

двери и склепы, с каким вестником,

дрожа, обмениваются поцелуями

твои губы?

 

Где флейта, к которой твой слух приникает,

каким ревом твои волосы беззвучно

вздувает, и я лежу, словно скован,

не сплю и слушаю, и куда уносит

твое оперенье?

 

Где, в каких лесах тебя водит,

с моей рукой в руке, подруга,

твоя греза?

 

  Отдельной книгой мне удалось издать избранные стихотворения Ханса Магнуса в 2019 году в издательстве ОГИ – «Головоломка», можно сказать, к его 90-летию. До этого многое было в периодике и, в частности, в моей антологии «Зарубежная поэзия в переводах Вячеслава Куприянова», «Радуга», 2009, которая стала последней книгой в этом когда-то знаменитом издательстве.

  В предисловии к «Головоломке» я упомянул такой эпизод: «Вспоминаю старый рассказ моего друга Хайнца Калау, тогда одного из ведущих поэтов ГДР, о встрече с Энценсбергером на каком-то международном литературном форуме. Хайнц Калау посетовал на социалистическую цензуру, на диктат партии в литературе, не дающий писателю свободу для необходимой разумной критики. Энценсбергер ответил ему примерно так: вот вами интересуются власти, спорят с вами, видят в вас серьезного противника, значит, с вами считаются и вас читают, я же пишу, что хочу, публикую, что хочу, и что в результате? Никто не читает!» Кроме прочего, мой интерес к Энценсбергеру связан с его обращением к социологии творчества, к проблеме бытования литературы в обществе потребления, к теории «оболванивания масс», об этом многие его стихи и его эссе, я на подобную тему писал в статье «Поэзия в свете информационного взрыва (1975). О наших общих поэтических интересах невольно написал тот же Хайну Калау в стихотворении «Метод Славы»:

 

Когда мой друг Слава из Новосибирска,

строитель, студент и поэт,

должен принять решение, скажем,

быть ли строителем

или инженером

(поэтом он будет все равно),

или думает, скажем,

о единомышленниках в Китае,

словом, о вещах, важных в его жизни,

оно ложится, я сам это видел,

на Землю навзничь,

чтобы ее ощутить

всем своим телом.

 

И порою Слава, поэт,

там в Сибири, на голой Земле

подолгу не находил решения. Часто

мерз, тугодум, и все же,

говорит Слава, мой русский друг,

с Землей за спиною

думается лучше.

 

Мне нравится метод Славы.

Поэтому мы порою

лежим в разных точках планеты

спина к спине,

и нет ничего между нами,

кроме Земли.

И одни и те же проблемы

в одну и ту же эпоху.

 

  Да те же проблемы, что и у Эриха Фрида, Михаэля Крюгера (его книга в моем переводе вышла в 2017 г), у Фолькера Брауна. Естественно, с поэтами прошлого (Гёльдерлин, Рильке) отношения иные…

  С Энценсбергером я встречался каждый раз, когда я оказывался в Мюнхене. Как-то я попросил его написать пару слов о моей книге, переведенной на немецкий язык, но еще не изданной –  «Памятник Неизвестному Трусу», он ее читал в рукописи. Он отозвался: «Здесь есть тон, который задает музыку. Это важнее, нежели полагают критики! Очевидно остроумно, с намеком, зло, но отнюдь не прямолинейно. Иногда даже с любовью к человеку. Это видно уже в самом названии. Он не стесняет и задевает каждого».  Я бы это отнес и к самому Хансу Магнусу, с его подзаголовком – «Стихи для тех, кто стихов не читает." И чтобы как-то утешится в наше нелегкое время, еще одно стихотворение Энценсбергера – ВОСКРЕСНАЯ ПРОПОВЕДЬ АСТРОНОМА:

 

Когда речь заходит о наших бедах –

голод гибель убийства и тому подобное –

согласен! Сумасшедший дом!

Однако позвольте мне, пожалуйста,

со всей скромностью возразить,

что это среди всего прочего

довольно благоприятная блуждающая звезда,

на которой мы приземлились,

 

чистый розарий

по сравнению с Нептуном,

(минус двести двенадцать градусов по Цельсию,

скорость ветра до тысячи км/час

и чертовски много метана

в его атмосфере).

Чтобы вы знали, что где-то

еще более неуютно. Аминь.

 

 

 

 

 

 

 

 






О покорных

 

В одном

некогда бывшем мире

запретили

питаться

чем-либо иным, кроме

птичьего молока.

 

И покорные

вымерли.

 

В живых остались

лишь власти,

утвердившие этот запрет,

но тайком

потреблявшие мясо,

 

и сосланные

в отдаленные места

враги запрета:

посаженные

на хлеб и воду.

 







Об идиотах

В одном
некогда бывшем мире
идиоты жили в болоте,
где на семи кочках
стояла их древняя столица
с разветвленной сетью подземелий
на случай мировых потрясений.
Идиоты умело топили друг друга,
выходя сухими из мутной воды.
Идиотизм возвышал всех,
кого он засасывал, и возвышенные идиоты
звали отставших к сияющим вершинам идиотизма.
Всю эту идиотскую идиллию нарушали

лишь находящиеся в глубоком подполье
недовольные существующим идиотизмом
кретины





О людоедах

В одном
некогда бывшем мире
почитали
людоедов превыше всего.

Прогресс бытия
люди видели в производстве
заменителей самих себя
на благо
людоедов.
Но людоеды любили людей,
а потомственных роботов не сочли за благо.

Люди
видели свое благо
в процветании людоедов,
поскольку вырождение людоедов
могло лишь свидетельствовать
о разложении людей.

Людоеды утверждали
что человек незаменим
и потому люди
для утверждения
своей незаменимости
видели свою задачу
в создании совершенного
робота –
людоеда

В одном
некогда бывшем мире.


В этом неправедном мире...

3.

 

В этом неправедном мире

изобрел некто средство –

как сразу и навсегда

избавиться от паразитов.

И тогда члены постоянного

комитета по постепенному

избавлению от паразитов

при помощи этого средства

избавились от изобретателя –

сразу и навсегда –

и говорили при этом –

этот паразит хотел нас лишить

свободы творчества

в нашем

свободном мире







Память

Viatcheslav Kouprianov

 

Mémoire

 

Sept villes se disputaient le droit

d’avoir été la patrie Homère,

lui-même avançait à l’aveuglette

mais il savait avoir pour patrie

l’Iliade et l’Odyssée.

 

Ovide fut chassé de Rome

non pas dans la Scythie mineure

mais dans l’infinie modernité,

et s’il nous accompagne de mois en mois

la raison en est son Art d’aimer

et non pas le courroux d’Auguste.

 

Le temps multiplie

la résonance du mot proféré,

sa voix retentit

dans chaque parole juste.

Il se saisit des âmes

pour les lancer sur les flots de la vie

en quête de nourriture spirituelle.

 

La nasse de sa mémoire

est aussi solide que le ciel étoilé.

Sur les cartes du monde

le temps efface les frontières

des saints empires.

Ineffaçables les confins

de l’Enfer et du Paradis

qu’avait entrevus sur terre

Dante l’ancien.

 

Traduit du russe par Henri Abril

 

 

 

 

 

 

 

 

ПАМЯТЬ

 

Семь городов оспаривали право

считаться родиной Гомера,

а он зависел от случайного поводыря,

но сам был родиной

Илиады и Одиссеи.

 

Был изгнан из Рима Овидий

не в Малую Скифию,

а в необъятную современность,

и если он с нами из месяца в месяц,

причиной тому «Искусство любви»,

а не гнев Августа Октавиана.

 

Время увеличивает

сказавшего свое слово.

Голос его

звучит в любой справедливой речи.

Он умы уловляет

и пускает их в море жизни

с духовной пищей.

Сеть его памяти

крепка, как звездное небо.

 

На картах мира

время стирает границы

священных империй.

Непреходящи

черты Ада и Рая,

увиденные на земле

ветхим Данте.

 

 






Нечто о поэзии

 Нечто о поэзии: «Кажется, нет предмета в мире, о котором бы сказано было с такой претенциозностью и столько банальных гипербол, как о поэзии», – в статье «Что такое поэзия» замечал Инокентий Анненский. Перечислив расхожие мифы о поэте-пророке и о поэте-демоне, он осторожно подходит к своеобразному толкованию поэзии: «Сами по себе создания поэзии не только не соизмеримы с так называемым реальным миром, но даже с логическими, моральными и эстетическими отношениями в мире идеальном. По-моему, вся их сила, ценность и красота лежит вне их, она заключается в поэтическом гипнозе. Причем гипноз этот, в отличие от медицинского, оставляет свободной мысль человека и даже усиливает в ней творческий момент. Поэзия приятна тем, что заставляет нас тоже быть немножко поэтами и тем разнообразить наше существование». Сегодня «реальный мир» полон  стараний поглотить «мир идеальный», не оставить ему никакого места. Идеальное – это что-то бесплотное и бесплатное, и если что-то еще может казаться бесплотным, то бесплатного в этом мире быть не должно, это недосмотр. Все, что «разнообразит наше существование», должно быть ограничено платной индустрией развлечения. Мы начинаем приспосабливаться к этому миру и уже с подозрением смотрим на человека с томиком стихов, а не с криминальной повестью в руках.

    Любителя словесности может здесь утешать непреложный факт, что происходит подобное падение вкуса не впервые. В 1831 году в работе «Девятнадцатый век» («железным» называл его Баратынский), Иван Киреевский перечислял те качества «практического» человека, которые мы бы приписали именно нашему периоду: «…прозаизм, положительность и вообще исключительное стремление к практической деятельности. То же можно сказать и о большинстве публики в самых просвещенных государствах Европы». Конечно, «положительность» – это свойство скорее уже не нашего времени. Потому далее Киреевский опровергает мнение, будто «время поэзии прошло».

    Австрийский поэт Гуго фон Гофмансталь сто лет назад восторженно возвещал уже мало кому интересную ныне истину: « …именно то является поэзией, что лихорадочно стремится назвать самое вещь, с совсем иной энергией, нежели тупой повседневный язык, с совсем иной волшебной силой, нежели вялая терминология науки. Если поэзия делает нечто, то именно это: она из каждой картины мира и мечты с жадной страстью вылущивает именно сокровеннейшее, существеннейшее, подобно тем блуждающим огням из сказки, которые повсюду слизывали золото».  У нас же стала из вещи «вылущиваться» лишь ее продажная цена, а в цифрах мало поэзии. Новый «стиль» вообще не требовал хорошо говорящего человека. Язык стал более упрощенно преподаваться в школе, устная речь стала менее грамотной и не всегда вразумительной. Появились востребованные менее грамотным читателем книги, массовый детектив, женский роман, серийная литература, которую сочиняли уже не писатели, а коллективы разработчиков. Часть невостребованной литературы ушла в интернет, образовалась своеобразная интернет-элита.

  Понять новый тип читателя, который выбирает для себя упрощенного, «нелитературного» автора, помогли мне мои чтения в немецких школах. В русские школы писателей перестали приглашать, да и школьникам, заготовленным для рынка, стало это не любопытно. В начале 90-х мой коллега пригласил меня в свой класс почитать стихи. Немногие хотели бы слушать, но прочие им мешали, создавая общую обстановку гвалта. Я в смятении обратился к «классному руководителю», но он не без уныния поведал, что и на его обязательных уроках ученики ведут себя также. Подобную деградацию университетской аудитории я наблюдал в МГУ с конца 80-х, правда, студенты просто занимались каждый своими негромкими делами.

  Еще поразивший меня пример. В Петрозаводске (начало ХХI века) для школьников устроили потрясающий концерт – оркестр народных инструментов исполнял  гениальную «Метель» Свиридова, а чтец читал текст Пушкина. Так вот, часть юных голов нацепила наушники и слушала то, что они считали нужным, более своим, в чем-то самих себя, любимых. Ритм покачивания голов говорил о том, что они пребывают в танце. Хорошая метафора восприятия «вечного» «современным». Ю.Каграманов писал о воздействии первобытных африканских ритмов на современную музыкальную культуру. Не так давно в подмосковном санатории я увидел, как воспитывается эта культура. Определенные дни недели посвящены «детскому диско». Некоторый родители смиренно ждут своих малолеток в коридоре, учителя (возможно, физкультуры) исполняют роль диск-жокеев. Не хочу сказать, что это бесовское действо. Но действо языческое, хотя и с забытым ритуалом: человек танцует в себе зверя, таков разворот тела, в отличие от классического («вывернуто») танца (балет), которому надо долго учиться…   

  В Германии существует практика (кстати, отмирающая) встреч с писателями в школах, обычно это организуют заинтересованные учителя. И если Россия, как считают до сих пор на западе, - читающая страна, то я еще не встречал немецкого учителя, который бы не посетовал перед моей встречей с его учениками, что те ничего не читают (кроме учебников), а поэзию не понимают вовсе. Мой же опыт говорил другое: они и слушают хорошо, и, судя по их вопросам, в разной степени понимают и в большинстве своем стараются понять. Хотя, можно подумать, а что тут понимать, либо это задевает, тогда аудитория внимательна, либо это скучно. Читал я обычно в старших классах, когда живой рассудок уже как-то образовался и еще не начал входит в узкую колею специализированного быта. Но был редкий случай, когда пришлось читать детям 12-13 лет. Стихотворение «Змея» (разумеется в переводе):

И корней нет,

чтобы остаться,

и крыльев нет,

чтобы улететь.

 

Медленно

переползает

с груди

на грудь.

 

  Одна из школьниц стала недоумевать: зачем это вы пишете, – «крыльев нет», ведь у змеи на самом деле нет крыльев! То же самое и с корнями. И тут пришлось вести беседу, в ходе которой я вдруг понял: у этих детей отсутствует образное мышление! Можно даже предположить отсутствие вообще отвлеченного мышления. Они привыкли понимать речь только в предметном плане. Конечно, немецкие дети не читали Пришвина, да и наши уже не читают (некому посоветовать), вот как он сам удивлялся: «Почему это равняется настоящему открытию, если даже общеизвестную мысль, о чем люди говорят повседневно, удается высказать образами? Не потому ли это бывает иногда, что люди, повторяя мысль, утрачивают смысл ее и вновь узнают, когда мысль является в образе?»

    О Пришвине я им рассказывать не стал, с пословицами и поговорками они тоже не были знакомы, но растолковать, что значит – пригреть на груди змею, было не сложно. Потом я говорил, что такое басня, почему, когда говорят о животном, то намекают на человека. Учитель сочувственно вмешался и стал объяснять, чем отличается поэзия от прозы. Я-то думал, они это и так уже должны знать!  В общем, нашли взаимопонимание. Но самое неожиданное было после урока, когда учитель, приглашавший меня уже не первый год, признался, что он только теперь, после этой, как мне казалось, азбучной беседы, понял мои стихи. Вот тебе на, подумал я, зачем же он тогда меня приглашал? Понимал, что это для чего-то нужно, и старался и сам понять – для чего?

  Второй такой случай совсем недавно, в другой школе и с другим учителем, у которого я тоже выступал со стихами не в первый раз. И тоже оказались младшие школьники, десяти-одиннадцати лет. Учитель сразу заявил: чтобы стало понятно, надо читать немного, и каждое стихотворение предложить тут же «нарисовать» на доске. Я подумал, что можно предложить «нарисовать» такой мой верлибр («Урок пения»):

 

Человек

изобрел клетку

прежде

чем крылья

 

В клетках

поют крылатые

о свободе

полета

 

Перед клетками

поют бескрылые

о справедливости

клеток

 

  Можно будет нарисовать клетку, где сидит человек с крыльями (поэт?), а перед клетками людей «бескрылых». И поговорить о том, почему нельзя нарисовать «свободу» или «справедливость». Почему не получится «комикс».  Но в классе, как ни странно, не оказалось доски. Тогда я предложил пантомиму: я читаю стихи – «Как стать жирафом», «Как стать дикобразом», «Как стать крокодилом», наконец, «Как стать человеком». Дети с удовольствием изобразили «крокодила», улеглись на брюхо, разинули пасть, но никак не нашли способ «позеленеть от злости», но это только увеличивало всеобщее ликование. Кстати, ни у кого не вызывало вопроса, почему эти стихи не имеют ни рифмы, ни размера, ибо в зарубежной поэзии свободный стих – верлибр – вполне является нормой. Более странно, когда сегодня поэт рифмует. Но это уже тонкости развития поэтического языка. Удивительно было то, что после «удавшегося» урока уже второй учитель мне признался, что только сейчас понял, что такое стихи.

  У меня сложилась такая схема. Совсем маленькие дети на благополучном, как кажется, Западе, познают мир искусства через музыку и картинки, к нам это тоже приходит: комиксы, что-то вроде кино для идиотов, но в книжной обложке, чтобы с детства отбить охоту понимать слово не только в роли указания на предмет, а во всей полноте своих значений и звучаний. Потом школьники благодаря речевому преподаванию  даже таких наук как физика, химия и математика становятся открытыми и для полноты поэтического иносказания. Потом уже они становятся специалистами, профессионалами, ремесленниками, даже учителями, и детское расширенное восприятие слова и мира сужается до чисто делового и бытового. Это, кстати, начинается уже в студенческие времена, когда основным развлечением является болтовня в студенческой пивнушке как продолжение довольно безмолвной толкотни в дискотеках. Уже у взрослых, кроме естественных забот о доме и о семье, иногда партийных интересов, появляются и приветствуются различные хобби, от велосипедных прогулок по выходным дням до коллекционирования пауков-птицеедов. Интерес к литературе может быть причислен к хобби, когда надо отвлечься от телевизора. Читают, прежде всего, конечно бестселлеры, над созданием которых трудятся соответствующие менеджеры, которых иначе как сталинским определением – «инженеры человеческих душ» – не назовешь.  Мы пришли к тому же самому с той лишь разницей, что там бестселлер определяется по количеству проданных книг, а у нас «назначается» издателем, пользуясь простодушием читателей.

  Наше движение в строну так называемых ценностей западной цивилизации во многом определяется непониманием того, куда надо двигаться. В странах с благополучной экономикой и устоявшимся «стилем» жизни возникает неизбежный культурный застой, ибо культура («возделывание» в буквальном переводе с латыни) требует душевных затрат, «творческого поведения», которые при наличии комфорта кажутся излишними. С другой стороны при замедлении личной творческой подвижности человек становится зависим от средств массовой коммуникации, от которых он ждет «совета», что читать, на какую выставку стремиться. Мне много чему приходилось удивляться. 

  В Берлине некий художник болгарского происхождение накрыл огромной матерчатой телогрейкой огромное здание Рейхстага. Не понятно, в чем здесь искусство, чем любоваться, но посмотреть на знаменитое здание в телогрейке съезжались зеваки из разных концов немецкой земли. Толпы. Охотно покупали сувениры: игрушечный Рейхстаг в «телогрейке». Сборник поэзии в ту же цену мало кого заинтересует.  На поэтический вечер приходит редко больше дюжины слушателей. Большой популярностью пользовалась длительная выставка «Телесные миры», где выставлены трупы, с которых ободрана кожа. Почему-то никто не задается вопросом, что это люди, которые должны быть по-человечески похоронены. У нас промелькнули сообщения, что трупы для последующего обращения в произведение искусства были закуплены нелегально у нас в России, в моем родном Новосибирске. Промелькнули и заглохли.

  Те, кто нас направляет в сторону раскованного Запада, хотели бы, чтобы мы забыли нашу историю, нашу традицию, нашу культуру. Без этого груза будет легче на шею накинуть ярмо обладателя прав человека, мало уважающего чужие права и не особенно истово относящегося к своим обязанностям. Беда еще в том, что человек Запада «отдыхает» от культуры в относительно сытом обществе, мы же хотим в нашем отнюдь не устроенном мире изображать из себя самодовольную самодостаточность. Жаль.

  Так что же мы теряем, отстраняясь от поэзии? Мы теряем, кроме всего прочего, критика в себе. Если мы понимаем совершенное стихотворение, как образец великолепно построенной речи, то мы можем предполагать автора этой речи образцом творческого человека. Ведь вся жизнь человека остается постоянным поиском человека в себе, существа говорящего и слушающего, думающего о себе и других.

 Хорошо завидовать белой завистью великому поэту, мечтая создать (или хотя бы почувствовать желание такого соперничества), что-либо равнозначное. Но именно «белой завистью», снова беру в союзники Пришвина: «Чтобы настоящим быть художником, надо преодолеть в себе злобную зависть к лучшему и заменить преклонением перед совершенно прекрасным.  Зачем мне завидовать лучшему, если лучшее есть маяк на моем пути, и зачем мне падать перед совершенно прекрасным, если я в нем в какой-то мере, пусть даже в самой малой, но  участвую: тем самым, что я восхищаюсь, я чувствую.»

  Творческое созерцание, чувство этой «малой меры участия в прекрасном» вряд ли кто описал лучше Афанасия Фета (1820-1892), в стихотворении «Ласточки»:

 

Природы праздный соглядатай,

Люблю, забывши все кругом,

Следить за ласточкой стрельчатой

Над вечереющим прудом.

 

Вот понеслась и зачертила –

И страшно, чтобы гладь стекла

Стихией чуждой не схватила

Молниевидного крыла.

 

И снова то же дерзновенье

И та же темная струя, –

Не таково ли вдохновенье

И человеческого я?

 

Не так ли я, сосуд скудельный.

Дерзаю на запретный путь,

Стихии чуждой, запредельной,

Стремясь хоть каплю зачерпнуть?

 

  Здесь сочинитель берет в себе в соперники всю природу, стихию со всем ее чудом жизни. Все здесь держится на опорном глаголе «дерзать», который у нас измельчал до ребячливого: «сказать дерзость». Здесь есть о чем подумать. Поэзия – «запретный путь»? Ведет ли он к познанию «Стихии чуждой», или к топтанию возле своего – «скудельного» я? И не просто – «чуждой», к созданию - вот уж убогое понятие! - «лирического героя», а еще и «запредельной», здесь уже и метафизика и трансценденция, не даром Фет переводил Шопенгауэра. И не в этом ли трусость вплоть до ненависти к «запредельному» у присной памяти масс-культового Евтушенко, ополчившегося на «фетят»… Куда мудрее был Владимир Соколов: «Вдали от всех Панасов / И мелочных сует / Со мной опять Некрасов / И Афанасий Фет». Соединил вроде бы не соединимое, и остался поэтом, но он уже да наших читателей-современников не доходит, ибо не опекался кино и телевидением, как его антипод…

  Французский поэт и мыслитель Поль Валери утверждал: «Но всякий истинный поэт непременно является также и первоклассным критиком. Оспаривать это значит совершенно не понимать, что такое работа мысли, борьба с превратностью времени…» (стр. 428, П.В., «Об искусстве», 1976). Этот «критик в себе», согласно Валери, должен как-то соотносить себя с остальным, объемлющим его миром речи: «Поэт, таким образом, обрекает себя и расходует себя на то, чтобы выделить и образовать речь в речи; и усилия его… направлены на то, чтобы создать язык для существа более чистого, более могущественного и более глубокого мыслями, более напряженного жизнью, более блистательного  и более находчивого словами, нежели любая действительно существующая личность.» (стр. 450). Нечто похожее высказывал прозаик Достоевский: „При полном реализме найти человека в человеке. Это русская черта по преимуществу…» (стр.465, Д. «Об искусстве», 1973)

    Одной из составляющих этого «внутреннего человека» является совесть.  Вот эту «русскую черту» старается изъять из наших душ  наше бойкое время. Ты, такой как есть, достоин большего, убеждает нас реклама. «Бери от жизни все!» – даже отнимая это у другого. Некоторые ролики так буквально и пропагандируют нам какой-нибудь вожделенный продукт: он так желанен, что – надо это показать – и показывают – как_его вырывают из чужих рук, или просто крадут. Взял что-то в рот, вот тебе и райское наслаждение. С этим связано изменение чувства юмора: если здоровое чувство юмора требует мгновенной вспышки понимающего ума, и мы смеемся над «разгадкой» чего-то неожиданного, именно остроумного, то сытый юмор задан положением, когда неприлично не смеяться, если смеются все, таков зачастую смех в телевизионных ток-шоу, отличающийся лишь пристойной трезвостью от гогота  подвыпившей компании. Какое уж тут возвышение смехом!

  Остроумные стихи смешат, злят (если это эпиграмма, высмеивающая определенное лицо), развлекают. Серьезные стихи требуют более напряженного и более длительного сопереживания. Чтение стихов – это еще и состязание с поэтом. Тот прилив духовной энергии, который переживает поэт в момент творчества, должен передаться его далекому собеседнику  даже через века. Неожиданное толкование дают нам богословы: душа поэта в мире ином радуется, когда вы читаете его стихи. Вдохновение мистически связывает поэта со всеми его будущими читателями.

  В происхождении слова «вдохновение» повинно «дыхание», «вдох» – то, что непосредственно и постоянно связывает нас c внешней средой и что является одновременно опорой звучащего слова, голоса.  

    По представлениям древних, Слово обитало вне нас, в кромешном пространстве и имело космическую орбиту. Когда это блуждающее Слово входит в человека извне, возникает чувство подъема, восторга, стремление высказать преображенное Слово. «Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется…» (Пушкин). Обратим внимание на соответствие атрибутов: глагол – Божественный, а слух  – чуткий, то есть речь идет о некой настройке на высокую волну творчества, об активной подготовке к нему. Это значит, что и Слово задевает не каждого, а только «чуткого» к нему, не в каждом остается, чтобы расти, преображаться и перевоплощаться. Слово как бы знает, в кого вселиться.

    Классик свободного стиха Владимир Бурич (1932 – 1994) в одном из своих верлибров, уравнивая вдохновенное сочинение с вдохновенным прочтением, исчерпывает творческий момент самим написанием стихотворения, хотя можно это истолковать и так, что читатель должен прочувствовать написанное как свое собственное:

 

Время чтения стихов

                                     

                                    это время их написания

 

прикосновение

стокрылого ангела

книги

 

разговор рыб

ставший слышимый

птицам

 

оно где-то

между подушкой

и утром

 

Стихи мои!

 

Будут пытать

не выдам

сожгут все списки

не вспомню

 

Время чтения стихов

 

Спешите!

 

Оно никогда не наступит

 

 

    «Разговор рыб, ставший слышимым птицам». Американский поэт Карл Сэндберг в начале прошлого века высказывался похоже: «Поэзия – это дневник морского животного, которое живет на суше и грустит о полете». Поэтическое настроение – это уже полет. Сила вдохновения  не в том, как оно играет творческой судьбой художника, а скорее в том, насколько художник овладевает своим вдохновением, делает его неотъемлемой частью своего творческого поведения. Но внутренняя духовная жизнь может быть мучительной, если она не находит выхода в слове, или находит, но – незрелый, неудачный. Это переживал Тютчев, как известно, называвший «мнимопоэтическими профанациями внутреннего чувства» и «постыдной выставкою напоказ своих язв сердечных» подобную скороспелость, не всегда отвергаемую сентиментальным читателем: «Боже мой, боже мой, да что общего между стихами, прозой, литературой, целым внешним миром и тем… страшным, невыразимо невыносимым, что у меня в эту самую минуту в душе происходит…» (из письма А.И.Георгиевскому, 1984) Отсюда и – «Мысль изреченная есть ложь».

  А вот крайнее утверждение Флобера: «Все вдохновение состоит в том, чтобы ежедневно в один и тот же час садиться за работу». Тем не менее, – на  ловца и зверь бежит, – вдохновение само откликается на мастерство вкупе с талантом. Вот свидетельство Афанасия Фета: «Я бы лгал, собираясь положительно указывать пути возникновения стихотворений, так как не я их разыскиваю, а они сами попадают под ноги в виде образа, целого случайного стиха или даже простой рифмы, около которой, как около зародыша, распухает целое стихотворение». (сб. «Русские писатели о литературе», т.1, с. 445). Еще раньше писал откровенный Пушкин: «Искать вдохновения всегда казалось мне смешной причудой: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта» («Путешествие в Арзрум»).

 Михаил Пришвин создал целую науку о творческом поведении.

    Не следует принимать поэта за чудака. Есть афоризм: маленькое поэты – большие оригиналы. Наши классики досадовали по поводу скверного воздействие творческого восторга на певцов, лишенных дара певческого голоса. Вспомним стихи Е.А.Баратынского:

 

Глупцы не чужды вдохновенья;

Им также пылкие мгновенья

Оно, как гениям, дарит:

Слетая с неба, все растенья

Равно весна животворит.

Что ж это сходство знаменует?

Что им глупец приобретет?

Его капустою раздует,

                                    А лавром он не расцветет

 

 Многих смущает, а иные берут на вооружение высказывание Пушкина из письма, адресованного Вяземскому, мол, поэзия, прости Господи, должна быть глуповата. Глуповата, это еще не значит, глупа. Прикидываться можно, но в своих пределах.

 Академик В.М.Алексеев, знаток поэзии Китая, одной из богатейших поэтических традиций, писал: «Ч т о  е с т ь  п о э з и я  в о о б щ е? По существу и содержанию: момент прекращения связи с реальным существом вещей и превращение их в вымысел и картину. Поэзия – это симфония членораздельных звуков и слов, тонов и интонаций, письменных слов и речей, т. е. музыка в слове…» Здесь он во многом повторяет Аристотеля, чья «Поэтика» до сих остается главным учебником для поэтов: «…задача поэта – говорить не о том, что было, а о том, что могло быть, будучи возможно в силу вероятности или необходимости. Ибо историк и поэт различаются не тем, что один пишет стихами, а другой прозою (ведь и Геродота можно переложить в стихи, но сочинение его все равно остается историей, в стихах ли, в прозе ли), – нет, различаются они тем, что один говорит о том, что было, а другой о том, что могло бы быть. Поэтому поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия говорит больше об общем,  история – о единичном.» (Аристотель, Сочинения, М., «Мысль», 1984, т. 4, стр. 655, «Поэтика», пер. М.Гаспарова). 

 Хотя китайская поэтика строит поэта иначе, нежели Аристотель (китайский поэт – это прежде всего ученый), а также иначе, нежели индийская поэтика, академик Алексеев показывает нам общность поэтической мысли: «…У всех народов, во всех языках существуют циклы понятий, представляющих собою, несмотря на крайнее разнообразие слов, их выражающих, нечто постоянное. Радость жизни, солнце, луна, любовь, ношение в себе правды, тоска по жизни, о которой только мечтаешь, и т. д. Не менее постоянны и выражения этого вселенского чувства в слове… …Поэтому поэзия всех народов есть также величина в общем постоянная и равнозначная повсюду

 Очень важные слова: «ношение в себе правды». Снова напоминание о совести, о внутреннем человеке в противоположность человеку внешнему, поверхностному.  Поэзия помогает понимать другого человека, так же как и сопереживаемая музыка, но она еще и дает слова для этого понимания. Через поэзию могут понять друг друга такие разные люди, как христиане и мусульмане, буддисты и даже атеисты. Если отвлечься от чисто богословских противоречий. И даже такие разные люди как взрослые и дети, как мужчины и женщины. Ибо для чего еще лирическая поэзия? Разве не прав был Александр Блок в этой своей стиховой строчке:  «только влюбленный имеет право на звание человека»?

 






Ночь. Никто не постучится...

Ночь. Никто не постучится,
И никто не позвонит.
В лампе белый свет звенит.
И раскрытая страница
Буквы темные качает.
Опускается туман,
И сгущается, не тает.
Возвышающий обман,
Нас уже не утешает.
До смерти знакомый стих,
Недочитанный затих
На устах. Из рук моих
Ветхий Пушкин выпадает.


"Урок пения" на бурятском языке

ДУУНАЙ ХЭШЭЭЛ

 

Хүн

Далиhаа түрүүн

Торые

Бүтээбэ

 

Торон дотор

Далитайшуул

Ниидэхын эрхэ сүлөөе

Дуулан магтана

 

Тороной үмэнэ

Далигүйшуул

Тороной үнэн зүбые

Магтан дуулана

 

 

Перевел на бурятский язык Баир Дугаров

Улан-Удэ


 

 

Урок пения



Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток

 






Саранча

САРАНЧА

 

А пока еще тихо спит саранча

под мирный стрекот кузнечиков,

под струнные ансамбли цикад,

музицирующие хоры невидимок,

как будто это поют, еще

не съеденные, сами растения.

В каких забытых пустынях

превратятся песчинки

в бесчинствующих пучеглазых

живых врагов всего живого?

Какие грозовые облака

падут на землю кровожадным дождем

из тьмы и тьмы летящих голодных ртов,

нежданных соперников

еще неоперившегося человечества?

Но пока еще тихо спит саранча,

пока еще тоска по мировому господству,

животная жажда съесть навсегда

свой собственный голод

не сплотила ее в живое цунами,

когда в каждом сухом крыле

заиграет зудящий танец с саблями,

и ринется воздушная пехота

сметать с земли все земное,

под самые корни, и тогда всему,

что еще выживет, негде будет

укрыться, кроме как стать

новой почвой для воскресения

безвременно павшей травы…

 

 







Урок пения на марийском языке

Язык: марийский

 

Муро туныктыш

 

Айдеме

четлыкым

шулдыр деч ондак

ыштен

 

Четлыкыште

шулдыран

мура

эрык нерген

 

Четлык ончылно

шулдырдымо

четлык тӧрлыкым

мурен мокта.

 

Кусарыше: Светлана Григорьева-Сото.

 

УРОК ПЕНИЯ

Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток

 






"Урок пения" на эвенском языке

Икэнэдек

 

Бей

хепкаркамка-на

детлэ дюлдэлэн

орин.

 

Тала дегил

ач хутусла

дэгготтэвур

икэр.

 

Хепкэр анчиндулан

 ач детлэлэчь

дяпка хэпкэр бисивэн

икэр.
 

 

Перевела с русского на эвенский

Анна Чайко (Магадан)

 

 

http://www.lyrikline.org/ru/stihotvoreniya/urok-peniya-10635#.VWswrpDwbWM

УРОК ПЕНИЯ

Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток




Урок пения на языке малаялам

Malayalam

പാട്ടിന്റെ പാഠം

 

ചിറകുകൾ

കണ്ടുപിടിക്കും

മുമ്പ്

മനുഷ്യൻ കൂട്

കണ്ടുപിടിച്ചു.

 

കൂടുകളിൽ

ചിറകുമുളച്ചവർ

സ്വാതന്ത്യത്തെക്കു

റിച്ചു പാടി

 

കൂടുകൾക്ക്

മുന്നിൽ നിന്ന്

ചിറകില്ലാത്തവർ

കൂടുകളുടെ

നീതിയെക്കുറിച്ച്

പാടി

 

Translated into Malayalam by Seena Sreevalson


Урок пения


Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток








Мелочь

Мелочь просыпалась
Из опрокинутой жестянки нищего.
Некоторые прохожие бросились помогать
Искать раскатившуюся мелочь.
Некоторые незаметно положили что-то
Из найденного в свои карманы.
Некоторые добавили что-то
Из своих карманов.
Некоторые просто
Спешили пройти мимо.
Ибо для них все это
Слишком мелко.


Урок пения на языке телугу


పాట పాఠమ్


మానవుడు
రెక్కలకు ముందు
పంజరము
సృష్టించాడు

రెక్కలున్నవాళ్ళు
పంజరము నుంచి
ఉడ్డీన స్వేచ్ఛ
పాడుతారు

రెక్కలులేనివాళ్ళు
పంజరాల ముందు
ఈ పంజరధర్మమం
పాడుతారు

Translated into Telugu by Srinivas Reddy


УРОК ПЕНИЯ


Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток





Незримые войны вирусов


 

Кто знает, какие кровавые войны

ведут бескровные вирусы с микробами,

как один безликий вид

поглощает другой безликий вид

не теряя и не обретая вида,

но как они без глаз и ушей

определяют безошибочно

образ врага,

не имеющего ни глаз, ни ушей,

как они побеждают,

не имея рта, чтобы прокричать ура,

они не погибают,

а только переходят из одного чрева в другое,

накапливая ужас для победы

уже над нами,

настроившими свои умы глаза и уши

на поиск чуткого и зрячего

ужасного и необходимого

образа врага,

но по нашему собственному

образу и подобию.

 






Предисловие к книге "Противоречия"

Свобода стиха Вячеслава Куприянова

Литературная судьба Вячеслава Куприянова необычна. Но какого современного читателя можно удивить необычной литературной судьбой? И сколько уже различных вариантов необычности читатель повидал! Раннее признание / позднее признание, фантастически быстрый расцвет таланта / стремительный закат, гипнотическое влияние на коллег по перу / равнодушное забвение…

  Необычность этой судьбы в ином. Куприянов дебютировал в печати более полувека назад. Опубликовал не один десяток книг — на русском и иных языках. Получил признание ценителей поэзии. Пережил несколько культурных эпох. Продолжает писать с неослабевающей творческой силой. И всё же при всех внешних признаках литературного успеха что-то здесь не так. Нет, не с поэтом. С аудиторией. Ее не то чтобы совсем нет. Скорее, она почти никак себя не проявляет. Книги Куприянова регулярно расходятся, — значит, читатель где-то есть, — но, скажем, серьезная критика, которой его стихи более чем заслуживают, малозаметна, а филологических исследований о них и того меньше.

  А ведь по статусу автор с полным правом давно мог бы превратиться в медийную фигуру от литературы. Но — не случилось. Он не мелькает на шумных сборищах, не возникает в ток-шоу на телеэкране и даже печатается по большей части не в самой известной периодике. Он просто поэт, занятый своим прямым делом. В нынешнее время, когда в искусстве всё больше и имитаторов, и самозванцев, такая позиция выглядит совсем уж редкостью.

  Вероятно, странная ситуация недопроявленной известности поэта и недопроясненной значимости его творчества для отечественной культуры объясняется одним словом: верлибр. Куприянов занимается не только верлибром, но всё же ассоциируется в первую очередь с ним. С одной стороны, верлибр — настоящий, а не подделка — и есть то самое брюссельское кружево, о котором когда-то говорил Мандельштам. Он весь держится на ажурности, значимых пустотах и отсутствии присутствия. С другой — подлинный верлибр плотен и прочен, как искусно сработанная витиеватая кованая решетка, исполненная истинным мастером своего дела.

  В России верлибр вроде бы давно — минимум век — не экзотика. Но именно «вроде бы». Давно уже изданы переводы Чуковского из Уитмена или «Александрийские песни», а верлибр по-прежнему остается явлением пусть и знакомым широкому читателю но, говоря откровенно, мало востребованным.

  Верность верлибру делает Куприянова, по определению Слуцкого, «широко известным в узких кругах». Если современная русская поэзия — остров в океане масс-культа, то верлибр — почти резервация на таком острове. Это странно, несправедливо и трагикомично, но, увы, это так. Проводятся фестивали верлибра, его охотно издают, по нему защищаются диссертации — но, несмотря на свою узаконенность, верлибр всё равно «остается на подозрении». Косвенным доказательством тому служит факт, что ни один из великих русских поэтов только верлибристом не был.

  Будем надеяться, ситуация изменится. И свободные стихи Куприянова, собранные под одной обложкой, позволяют смотреть на будущее восприятия верлибра в России с оптимизмом. Итоговая книга поэта намеренно составлена исключительно из текстов, написанных свободным стихом. И теперь самое время внимательно прочесть их и оценить в совокупности.

  Нельзя сказать, что Куприянов «пишет стихи». Скорее, улавливает вещество поэзии в свободные формы и предъявляет его нам. Еще два века назад один классик в письме к другому классику заметил: «Большая часть людей принимает за поэзию рифмы, а не чуство, слова, а не образы. Бог с нею!..» (Батюшков — Жуковскому). Вот здесь-то, как раз, тот самый обратный случай встречи с подлинным: мы видим не холодную демонстрацию версификации, не механистически упорядоченные тексты, оснащенные спецэффектами тропов и риторических фигур, но Чувство и Образ — в их неразрывном единстве с Мыслью.

  Едва ли не самая очевидная черта стихов Куприянова — интеллектуализм. Это не просто умные, а остроумные тексты. Они не промывают мозги, они проясняют сознание. Банальное словосочетание «стихи от ума», которое по умолчанию воспринимается как

обвинение, здесь неуместно: сочинять и надо от ума, а не от его отсутствия. А кроме того, встреча с мощным интеллектом — всегда счастье, даже если интеллект этот размышляет над невеселыми материями.

  Остроумие не есть юмор, но у Куприянова всё в порядке и с юмором. Вообще, по мере знакомства с его сочинениями становится ясным одно общее правило: без чувства юмора обращаться к верлибру нельзя. К силлаботонике — пожалуйста, и история поэзии

знает множество замечательных авторов, писавших двусложниками и трехсложниками без тени улыбки. Но, видимо, есть нечто в самой природе верлибра, что естественно связывает его со стихией комического. Может быть, это ощущение относительности всех

догм и правил и умение посмотреть на привычное под неожиданным углом зрения. Короче говоря, свобода. В том числе — и свобода стиха.

 

Артем Скворцов


Плач горбуна

 

Я горбун

меня пригнула к себе земля

чтобы я не задевал головой солнце

горы кланяются мне

когда я прохожу  мимо

но оттого моя ноша не легче

земля дрожит под ногами

когда я иду по равнине

но я не могу сбросить мой горб

в нем все мое счастье

которого я никогда не увижу

о когда-нибудь  из меня

вырастет дерево шелковица

и в моих ветвях совьет свой кокон

шелковичный червь

из чьих шелковых нитей

можно будет соткать

паруса каравелл Колумба

которые под звездным ветром

унесут меня в богатое небо

потому что на земле

уже все открыто и все разграблено

унесут в еще богатое небо

за серебром дикарей луны

за золотом дикарей солнца

 







2 - О, океаны, океаны,

2

 

О, океаны, океаны,

Не слишком ли вы

Подвергаете опасности сушу

Волнами цунами, тушами авианосцев,

Не пора ли вам вернуться

На уровень тихого омута - моря,

Не потревожив при этом

Косяков своих робких рыб?

А вы, моря, сыграйте

На тромбонах своих проливов

Миролюбивую симфонию мирового океана!

И вы, матерые материки,

Вы, грозные континуумы континентов,

Расширяющие пространство своих пустынь,
Вырубающие свои реликтовые леса

Ради производства спичек,

Чтобы поджигать леса,

Не пора ли вам образумиться,

И побывать в тесной шкуре

Обитаемых и необитаемых островов,

Которые еще дорожат

Каждым деревом и каждым камнем?

А вы, острова,

Взвалите на себя все эти горы,

Расстелите эти пустыни,

Пусть убегут далеко друг от друга

Ваши волнами скованные берега!

И посмотрим теперь

Испуганными глазами перелетных птиц,

Что теперь будет с территориальными целостями,

С государствами, вцепившимися в свои границы,

В какие он собьются стада и стаи,

Будут ли они тщательно выбирать

С кем граничить? Кого ограничивать?

Как испугаются малые страны,
Внезапно ощутив себя большими?

И заговорив на чужих языках,
Как удивятся великие державы,

Ощутив себя малыми среди великих?

Как себя поведет беспечное человечество
Уступившее произволу бушующего океана,

Упорно уповающее на лучшее будущее человечества,

Будет ли оно  следовать в этой новой эре

Ветхому Завету Неба,

С тревогой взирающему на нас?

 






О, Океаны

О, ОКЕАНЫ!

1.

О, океаны, вы око за око враждуете с землей,

Не слишком ли вы бережете свое глазное дно,

Полагая, что небо сияет только благодаря своему отражению?

Вы не в силах смирить даже свои собственные и смерчи,

Не пора ли вам уступить свое место умеренным морям,

Пусть моря на какую-то эру притихнут в растерянности,

Не зная, что делать с убегающим горизонтом?

А вы, океаны, когда вы вдруг станете морями,

Расступитесь в тесных местах,

Чтобы дать дорогу народам,

Бегущим в ужасе из одного рабства в другое!

И вы, матерые материки, не поменяться ли вам местами

С островами, обитаемыми и необитаемыми,

Пусть они возьмут на себя ношу ваших гор и пустынь!

О, как тогда изумятся страны, потерявшие из виду

Свои границы? Кто вдруг на ощупь в страхе будет искать

Своих не любимых соседей? Кто кому будет грозить

Уже со дна моря? Не станут ли ныне великие державы

Карликовыми государствами? На каком вулканическом

Островке пребудет Америка превыше всего? Россию

Найдет ли в новых морях Северная Атлантика? О, мои океаны!

О, мои моря! Острова! О матерые материки! О великие

Страны! О, союзные государства! О блоки! О, око океана

За око! Кто кому в ответ на удар

Смиренно подставит свою

Другую океанскую щеку?


бегство стихий

 

Высыхает земля до отказа

Египетские пирамиды

Выпивают всю влагу из неба

Не в силах напоить своих ненасытных мумий

И от их подножий стелется пустыня сахара

 

Города построенные по берегам великих рек

Не в силах напоить всех кто потоком

Хлынул в эти города

И реки спешат уйти под землю

Чтобы спасти свою воду

 

Корабли взбивают своими винтами

Морские волны

Они несут свой огонь через воду

И море стремиться стать твердым

Как суша

Чтобы не дать себя вытеснить

По закону хитрого Архимеда

 

Звезды опоясывают землю

И от ненасытного ока океана

Стремятся прочь со скоростью света

Чтобы не потерять свой блеск

Затерявшись

В брызгах миллиардов

Устремленных в землю очей человека


Обиженные народы

***

 

Обиженные народы обижаются

На обидевшие их народы

Обидевшие народы делают вид

Что никого не обижали

Нечего обижаться

Если народ народу рознь

И в то же время все народы братья

И если даже брат идет на брата

То народу стоит помирить братьев

Чем больше братьев

Тем лучше для народа

Особенно если история заставляет

Как-то обидеть какой-то другой народ

Иначе как еще можно

Войти в историю

Всеобщего братства

 






урок пения на таджикском

Дарси суруд

 

Инсон,

пеш аз бол

қафасро

кашф кард.

 

Дар қафасҳо

соҳибони бол

аз озодӣ

тарона мехонанд.

 

пеши қафасҳо,

бепар ва беболон

аз адолати қафас

тарона месароянд.

 

Перевел на таджикский язык Абдукаххор Косим

 

 

 

УРОК ПЕНИЯ

 

Человек

изобрел клетку

прежде

чем крылья

 

В клетках

поют крылатые

о свободе

полета

 

Перед клетками

поют бескрылые

о справедливости

клеток

 






Урок пения - на валлийском



GWERS GANU


Dyfeisiwyd

y caets

cyn

dyfeisio adenydd;


mewn caetsys,

mi gana’r adeiniog rai

am ryddid

yr awyr;


gerbron y caetsys,

mi gana’r an-adeiniog rai

am gyfiawnder

y caets.


Translated by Ifor ap Glyn, National Poet of Wales



УРОК ПЕНИЯ


Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья


В клетках
поют крылатые
о свободе
полета


Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток







Интеллигентность растений

 

Я представил сейчас себе, что они нам подобны,

хотя это не очевидно. Как будто они мыслят

своим зеленым мозгом. Как они хитроумны,

как бесшумно они растут, пунктуально и твердо.

Их бесстыдная роскошь, с которой они завлекают

и ставят ловушки: запах, мед и плоды.

Они осторожны, они научились ждать.

Превыше человеческой их выдержка,

их страсть к расточительству. Во все щели

проникают они, взрывают стены, струятся

в воде, кишат в прудах и морях,

сеют споры, семена, ризомы,

шпионят, запуская зонды, вращая антенны.

Исследователи без часов и календарей,

измеряют излучения, влажность, температуру,

ветер и тень. Метеорологи,

блюстители климата, счетчики капризов погоды,

эксперты по химии, статике и обмену веществ.

Нет им удержу. Они скитальцы,

завоеватели всей планеты, они

не щадят и друг друга. Больше света!

жаждут эпифиты, больше влаги

требуют суккуленты. Я представил сейчас себе,

что они разумнее нас. Я знаю:

после них хоть трава не расти.

 


Ханс Магнус Энценсбергер, Таксономия

 

- Трава, тот говорит,

что это значит, трава?

Ты имеешь в виду этот сломленный стебель

или тот горец вьюнковый? Ах, нет,

ты не можешь отличить эту режущую осоку

от душистого колоска,

овсяницу от топинамбура?

 

Пойди туда и посмотри!

Посмотри на тобой незамеченный вейник

и не пройди мимо манника –

вот он, на болотистой почве,

со своими крошечными фиолетовыми цветами.

Потом возвращайся, мой милый,

и тогда говори!

 

- Ненависть, другой ему говорит,

что это значит, ненависть?

Что ты собственно имеешь в виду,

когда говоришь – любовь или страх?

Ты посмотри на эти заросли на болоте!

Потом, мой друг, возвращайся,

и тогда говори!

 

- У меня нет слов.

тот говорит

и уходит.

 






Дерево постепенно отдает свои приказы

 

*** 

Дерево постепенно отдает свои  приказы

Листьям, когда какому пора опасть,

 –Все мы под деревом ходим –

Трепещут листья, пока не опали,

И когда они опадут, уходя на тот цвет,

– Вот мы снова все вместе, – скажут они друг другу, –

Изменившись, мы стали ярче

И даже ближе друг к другу,

И теперь у нас куда больше свободы,

Мы можем лететь вместе с ветром, о чем мы

Прежде только мечтали,

Так прошуршим же все вместе дереву свою благодарность,

За дарованную нам эту желтую жизнь после жизни.







Урок пения на языке мапуче

KIMELÜN ÜL


Chi wentxu
Deumanentui chi malal
Petu
Ni deumanentunun müpü


Malal meu
Chi pu müpüngelu ülkantukeingün
Chi kidungünewun meu
Ñi müpüael


Petu ñi mülenun pu malal
Chi pu müpüngenulu ülkantukeingün
Ñi nordungu duam
Chi malal duam


Traducción al Mapudungun: Luisa Curin LLancavil
– 2019


УРОК ПЕНИЯ


Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья


В клетках
поют крылатые
о свободе
полета


Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток



Ханс Магнус Энценсбергер

Ханс Магнус Энценсбергер родился в 1929 году в Баварии, успел побывать в рядах
«фольксштурма», сменил массу случайных профессий, изучал филологию и фи-
лософию в известных университетах Эрлангена, Гамбурга, в парижской Сорбон-
не. После выхода в свет первого сборника стихотворений с характерным эпати-
рующим названием «Защита волков» в 1957 году начинает жизнь свободного
писателя, занимается и издательской деятельностью, выпуская в своей «Другой
библиотеке» подчеркнуто элитарные книги, взывающие к отчетливому интел-
лектуальному вкусу.
Энценсбергер пытается противостоять обывательскому равнодушию сытого Запада.
Чего стоит подзаголовок одной из его книг — «стихи для тех, кто стихов не чита-
ет». Вспоминаю старый рассказ моего друга Хайнца Калау, тогда одного из веду-
щих поэтов ГДР, о встрече с Энценсбергером на каком-то международном литера-
турном форуме. Хайнц Калау посетовал на социалистическую цензуру, на диктат
партии в литературе, не дающий писателю свободу для необходимой разумной
критики. Энценсбергер ответил ему примерно так: вот вами интересуются вла-
сти, спорят с вами, видят в вас серьезного противника, значит, с вами считают-
ся и вас читают, я же пишу, что хочу, публикую, что хочу, и что в результате? Ни-
кто не читает!
Ситуация в культуре сегодня мало изменилась к лучшему, с той лишь разницей,
что с поэтом из бывшей восточной Германии тоже ныне особенно «не считают-
ся», хотя и публикуют с удовольствием его любовную лирику. А Ханс Магнус Эн-
ценсбергер сохраняет за собой статус вечного возмутителя спокойствия, но в сти-
хах чувствуется уже некоторая усталость, вызванная неблагодарностью времени:
оно так и не предоставляет нам надежды на «лучшего» человека, оно подсовыва-
ет нам всё того же «человека массы», который верит лишь своим очередным идо-
лам, или вообще ни во что не верит. Культура для него только легкое развлечение,
не затрагивающее его мозговую деятельность.
Переводить Энценсбергера я начал еще в пору учебы в Московском институте ино-
странных языков. Тогда эти мои опыты одобрил Лев Владимирович Гинзбург, ко-
торый руководил у нас студией художественного перевода и сам переводил Эн-
ценсбергера. К сожалению, так и не удалось выпустить все эти переводы (его в то
время много переводила еще и Маргарита Алигер) одной книгой. Познакомил-
ся я с ним лично в Москве в 1960-е годы на одной из литературных встреч. После
этого часто бывал у него в Мюнхене. Энценсбергер не теряет своей продуктивно-
сти, пишет и стихи и прозу, в том числе прозу для детей, в подаренной мне книге
я нашел и с удовольствием прочитал сцену, которая развертывалась в моем род-
ном Новосибирске, правда, в мрачные годы еще до моего рождения. Энценсбер-
гер пытался там глазами своего героя — немецкого мальчика передать атмосфе-
ру сталинских репрессий. Вообще для Энценсбергера Россия весьма интересная
страна (одна из его жён была русской), и он сожалел, что время не позволяет ему
«освежить» свои воспоминания. До сих пор он делит своё время между Германи-
ей и Н орвегией.
Еще в 60-годы Лев Гинзбург, который один из первых начал переводить стихи Эн-
ценсбергера, пророчил, что тот со временем перейдет на прозу. Это его высказыва-
ние характерно для того времени, когда западный свободный стих считался у нас
именно «западным» явлением, редакторы в то время даже советовали и требова-
ли от переводчика переводить белым стихом («ямбом подсюсюкнуть») или «под-
рифмовать» свой перевод, дабы приблизить звучание к русскому, тогда еще совет-
скому уху. Энценсбергер действительно писал прозу и эссеистику, но поэтическое
начало оставалось для него основополагающим во взгляде на всё более не поэти-
ческую действительность, будь то «их Запад» или «наш Восток».
Что касается его прозаической и драматургической части этого сборника, то сюда во-
шли его сочинения из книги под названием «Мои любимые неудачи» (Зуркамп,
2012), где он опубликовал свои неосуществленные «проекты». Здесь более откро-
венно выражена его публицистическая злободневная заинтересованность, но ес-
ли стихи продолжали жить, сами оставаясь событиями, то эти его «драмы» как-то
не успели пережить некоторые политические фарсы, хотя остались безусловно ин-
тересными даже в набросках и фрагментах. Как писала немецкая пресса: «Кто бы
мог подумать, что неудачи могут оказаться столь занимательными». Я бы доба-
вил: и поучительными.
Одной из его чистых «идей» является так называемая «постоянная Энценсберге-
ра» — это среднестатистическое число потенциальных читателей отдельной но-
вой поэтической книги, равное — 1354 В своем эссе «Сообщения о производстве
поэзии» из его же сборника публицистики «Зигзаг» он утверждал: «Число чи-
тателей, которые возьмут в руки новый безукоризненный сборник стихотворе-
ний, исходя из опыта можно определить довольно точно, как лежащее в преде-
лах плюс-минус 1354». Многие авторы принимают эту константу за чистую монету,
как утешение, что хотя бы это «среднее» число грамотных людей обязательно об-
ратит внимание на их новый сборник стихов. Разделим же с ними эту неувядаю-
щую надежду, задав читателю «Головоломку» Энценсбергера!


Урок пения на Х языках

Урок пения


Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток


SINGING LESSON

Man
invented the cage
before
inventing wings

In cages
the winged sing
of the freedom
of flight

Before the cages
the wingless sing
of the justice
of cages

translated by Francis R.Jones
from - "IN ANYONE'S TONGUE";
Forest Books, London & Boston, 1992


GESANGSTUNDE

Der Mensch
erfand Kaefige
viel frueher
als Fluegel

In den Kaefigen
singen Befluegelte
von der Freiheit
des Fluges

Vor den Kaefigen
singen die Fluegellosen
von der Gerechtigkeit
der Kaefige

Deutsch: Robert Weber
aus "Auffordering zum Flug",
Berlin, 1990


LECCION DE CANTO

El hombre
invento la jaula
antes
de inventar las alas

En jaulas
los alados cantan
de la libertad
de volar

Antes de las jaulas
los no alados cantan
de la justicia
de las jaulas

Espanol:
Joaquin Reza Ramirez de Jurado
(Mexico)



La leзon de chant

L'homme
inventa la cage
avant meme
d'inventar les ailes

Dans les cages
les ailes chantent
la liberte
du vol

Devant les cages
ceux qui n'ont pas d'ailes
chantent a la gloire
des barreaus

Traduit du russe -
Henri Abril


Урок пения - на киче - язык майя

Kґutobal re bix

Ri achi
xu chakuj ri koґk
nabe
che ri xikґ

Pa ri koґk
kogґri chikop
che ri alajil
re rapapik

Cho ri koґk
koqґ ri maj kerapakik
che ri junaminaq
re ri koґk

traducido de Espanol - Humberto Ak Abal (Guatemala)

Lezione di canto (Italian)

L’uomo
ha inventato la gabbia
prima
delle ali

Nelle gabbie
chi и alato canta
della libertа
del volo

Davanti alle gabbie
chi и senz’ali canta
della legittimitа
delle gabbie

tradotto dal russo da MAURIZIO MASSIMO


Урок пения - на датском

Sangtime

Mennesket
opfandt buret
l©Ўnge f©Єr
det opfandt vinger

I bure
synger de bevingede
om friheden
til at flyve

Foran burene
Synger de uden vinger
om burenes
retf©Ўrdighed

Translated by Henning Goldbaek




Урок по пеене - 1 на болгарском

Човекът
е изобретил клетката
преди
крилата

В клетката
пеят крилатите
за свободата
на полета

Пред клетката
пеят безкрилите
за справедливостта
на клетката

Превод от руски: Роман Кисьов



ZANGLES (на голландском)

De mens
vond de kooi uit
voor
de vleuges

In de kooien
zingen gevleugelden
over de vrijheid
van het vliegen

Voor de kooien
zingen ongevleugelden
over de billijkheid
van kooien

vertaald door Miriam Van hee




ЧАС ПЕВАЊА – 1 (на сербском)

Човек jе
измислио кавез
пре
крила

У кавезима
певаjу крилати
о слободи
лета

Испред кавеза
певаjу они без крила
о привлачности
кавеза

препевао Никола Вуjчић




УРОК ПО ПЕЕЊЕ - 1 (на македонском)

Човекот
Го измисли кафезот
Пред да ги измисли
Крилjата

Во кафезите
Пеат крилестите
За слободата
На летот

Пред кафезите
Пеат бескрилните
За справедливоста
На кафезите

Препеви на Ефтим Клетников




ЧАС ПО ПЕЕЊЕ - 1 (на македонском)

Човекот
го измисли кафезот
ушти пред
крилjата

Во кафезите
пеjат раскрилените
за лет
кон слободата

Пред кафезите
пеjат обескрилените
за справедливоста
на кафезите

Препеви на Чедо Цветановски
ВЕЖБИ НА ПЕЕЊЕ И МИСЛЕЊЕ, Струга, 1999




УРОК ПО ПЕНЕЕ- 1 на болгарском

Човек
е изобретил клетката
преди крилата

В клетките
пеят крилатите
за свободата
на полета

Пред клетките
пеят безкрилите
за справедливостта
на клетките

Превод от руски Кирилл Кадийски
ИК Но в Златорог, Ars poetica europea XX, 2006


Урок пения - на словенском

Pevska ura

lovek
je izumil kletko
prej
kot krila

V kletkah
pojejo krilati
o prostosti
letenja

Pred kletkami
pojejo brezkrili
o pravinosti
kletk

перевел Милан Есих (Milan Jesih)





LEKCJA SPEWU – 1 (на польском)

LEKCJA ŚPIEWU

Człowiek
wynalazł klatkę
zanim zdążył
wynaleźć skrzydła

W klatkach
śpiewają skrzydłate
o wolności
lotu

Przy klatkach
śpiewają
pozbawieni skrzydeł
o słuszności
istnienia klatek

przekład Ala Sarachanowa
"Krąg życia" Kraków 1986




SAT PJEVANJA (на хорватском)

ovjek je izumio
krletku
prije
nego krila

U krletkama
pjevaju krilati
o slobodi
leta

Pred krletkama
pjevaju beskrilni
i pravednosti
krletaka


Preveo s ruskog: Fikret Cacan



На румынском:

Lecție de cântat.

Omul
a nascocit colivia
inainte de a crea
aripile

In colivii
aripatii canta
despre libertatea
zborului


Inaintea coliviilor
apterii canta
despre adevarul
custilor

Traducere de
Leo BUTNARU
из книги ADEVARUL COLIVIILOR, Editura Vinea, Bocuresti, 2009.


Vjaeslavs Kuprijanovs

Dziedanas stunda (на латышском)

Cilveeks
izgudroja sprostu
tad tikai
spaarnus

Sprostos
spaarnaii dzied
par lidotbriiviibu

Sprostu priek
dzied bezspaari –
par to cik sprosti taisniigi

с русского – Улдис Берзиньш





Vjateslav Kuprijanov

Laulmistund (на эстонском)

Inimene
leiutas puuri
ennem kui tiivad

Puurides
laulavad tiivulised
vabast lennuhoost

Puuride ees
laulavad tiivutud
et puur
on igluse pant.

Перевел Андрес Эхин


На португальском

O homem
inventou a jaula
antes
que as asas

Nas jaulas cantam
os alados
a liberdade
de voar

Diante das jaulas
cantam os sem asas
a justica
das jaulas

Перевела Ангела Мелим (Рио де Жанейро)




На малайском

Malay -на малайском:

TELADAN DARIPADA NYANYIAN

Manusia
mencipta sangkar
sebelum
mencipta sayap

Di dalam sangkar
yang bersayap menyanyi
tentang kebebasan
terbang.

Di hadapan sangkar
yang tidak bersayap menyanyi
tentang keadilan
sangkar.

 

Penterjemah : Dr. Raja Rajeswari Seetha Raman, Malaysia



На турецком:

ŞAN DERSİ

İnsan

kafesi keşfetti

öncesinde

kanatların

 

Kafeslerde

şakır kanatlılar

özgürce

uçmalara

 

Kafeslerin önünde

şakır kanatsızlar

adaletine

kafeslerin.

 

Translated into Turkish by Ugur Buke



На венгерском:

Magiar



ÉNEKÓRA


Az ember

előbb találta fel

a kalitkát,

mint a szárnyat.

 

A kalitkában

szárnyasok énekelnek

a repülés

szabadságáról.

 

A kalitkán kívül

szárnyatlanok énekelnek

a kalitkák

jogosságáról.

 

Translated into Magiar by Andras Soproni

 

На корейском

Korean


노래 수업

인간은
날개 보다
먼저
새장을 만들었다

새장 안에서
날개 있는 것들이 노래한다
비행의
자유를

새장 밖에서
날개 없는 것들이 노래한다
새장의
정의(正義)를

 

Translated from Russian into Korean by Lee Jong Hyeon (Korea, Seoul)



На японском

Japanese

歌のおけいこ\

 

人間は  

籠を発明したのだ

発明した翼を

前に

 

籠のなか

有翼のものが歌う

自由のことを

飛行のことを

 

籠の前で

無翼のものが歌う

正義のことを

籠のことを

 

Translation into Japanese by Mariko Sumikura, Kyoto

From the book “Duet of Iron”, Kyoto. 2018


На китайском

Chinese

歌唱


发明了笼子

发明翅膀之前


在笼子中间
有翅膀的
在歌唱
飞翔的自由


面对着笼子
没翅膀的
在歌唱
笼子的公正


Translation: Wang Jianzhiao


На арабском

Arabic

درس في الغناء

الإنسان
اخترع القفص
قبل
أن تخلق الأجنحة

داخل الأقفاص
ذوات الجناح تغني
لحري ة
الطيران قبل الأقفاص
كان الذين بلا أجنحة كانوا يغنون
عن عدالة
ا أ لأقفاص

ترجمة نزار سرطاوي

Translated into Arabic by Nizar Sartawi


На иврите


Hebrew

שיעור שירה

אָדָם
הִמְצִיא כְּלוּב
לִפְנֵי שֶׁהִמְצִיא כְּנָפַיִם

בְּתוֹךְ הַכְּלוּבים
שָׁרִים בַעֲלֵי כְּנָפַיִם
עַל חֵרוּת
הַמָּעוֹף

מִחוּץ לַכְּלוּבִים
שָׁרִים מְחֻסְּרֵי כְּנָפַיִם
עַל צִדְקַת
הַכְּלוּבִים

 

Translated by Elena Baibikov


На персидском

Persian

زنگ آواز

 پيش از بال
انسان
قفس را
کشف کرد

در قفس ها
صاحبان پر و بال
از آزادی پرواز
ترانه سر می دهند

در جلوی قفس ها
بی پروبالان
از عدالت قفس
ترانه می سرايند

مترجم: الهام مقدس

Перевела Эльхам Мохаддас (Тегеран)

На непальском


Nepali

 

भाचेस्लाभ कुप्रियानोभ, मस्को, रसिया

अनुभवको गीत

पुरुषले

पखेटाको आविष्कार हुनुभन्दा पहिला

खोरको आविष्कार ग¥यो

खोरभित्र

 

पखेटाहरू गीत गाउँछन्

स्वतन्त्रताको

उडानको

खोरको सामुन्नेमा

 

पखेटा नहुनेहरू गीत गाउँछन्

स्वतन्त्रताको

खोरको ।

 

        नेपाली अनुवाद भीष्म उप्रेती

(Translated into Nepali by Bhisma Upreti)


На маратхи

Marathi

 

गाण्याचा धडा

माणसाने

पंखांचा शोध लावण्याअगोदर

शोध लावला

पिंजऱ्याचा

 

पिंजऱ्यात

पंखलेल्यांनी गायिली

स्वात्रंत्र्याची आणि

भरारीची गाणी

 

पिंजऱ्यापूर्वी

पंख नसलेल्यांनी गायिली

पिंजऱ्याच्या

न्यायाची गाणी

 

वायाचेस्लाव कुप्रियानोव्ह

(मराठी अनुवाद: हेमंत दिवटे )

 

Translated into Marathi by Hermant Divate, Mumbai


На хинди

Hindi

गीत गाते उपदेश

परों के फैलने से पूर्व
आदमी ने
कर दिया आविष्कार पिंजड़ों का.

उन पिंजड़ों में
पंखों ने
नई उड़ान/ स्वंत्रतता के लिए
गुनगुनाये असंख्य गीत आजादी के.

पंख रहित गीतों को
न्याय व्यवस्था की सार्थकता पर
कर दिया स्थापित
पिंजड़ों के निर्माण से पूर्व
आदमी ने.

 

अनुवाद- अशोक आंद्रे
Translated by Andrey Ashok
from the book – Viacheslav Kupriyanov, "Hastakshar sharad ritu ke", New Delhi, 2018


На бенгальском

Bengali

 

গানের পাঠ

                        ভিয়েচাশ্লাভ কুপ্রিয়ানভ 

মানুষ

আবিষ্কার করেছিল খাঁচা

ডানা

আবিষ্কারের আগে

 

খাঁচার ভেতরে

ডানা গাইত

মুক্তি ও স্বাধীনতার

গান

 

খাঁচার আগে

ডানা না থাকায়

খাঁচার ন্যায় বিচার নিয়ে

গান গাইত 

 

#:# অনুবাদ বিপ্লব মাজী 

 

Translted from Russian by Biplap Majee


На табасаранском

TABASARAN (Dagestan)

 

МЯЪЛИЙИРИН ДАРС

Инсанди
кьефес адабгъну
хлинццартIан
улихьна

Кьефсариъ
хлинццар кайидари
мяълийир кIура
тIирхбан азадваликан

Кьефсарин улихь
хлинццар кадрудари
мяълийир кIура
кьефсар гьякь вуйиваликан

 

Translation into TABASARAN by Elmira Aschurbekowa


На киргизском - Kyrgysisch

 

МУКАМ  УНДƟР САБАТЫ

 

Канаттарга адамзат

 эң оболу темирден

тор камдады

 

Эркиндикти

кадырлайт

олтургандар айласыз

капастагы.

 

Канаты жок

учалбастар

кубатташат капастын

барын дагы.

 

Translated from Russian by Aynash Kozubayeva


На армянском


Երգեցողության դաս

Մարդը

վանդակն հայտնագործեց

ավելի շուտ

քան թևերը

 

Վանդակների մեջ

երգում են թևավորները

թռիչքի

ազատության մասին

 

 

Վանդակների առջև

երգում են թևատները

վանդակների

ճշմարտության մասին

 

 

Übersetzt von Shant Mkrtschan


На албанском


Mësimi i këngës

Njeriu

E shpiku kafazin

Para se të shpikte

Flatrat

 

Në kafaze

Flatrat këndojnë

Për lirinë

E fluturimit

 

Para kafazeve

Ata që nuk kanë flatra

Këndojnë

Për lavdinë e shufrave të kafazit

 

 

Translated by Anton Papleka


 

Урок пения: Хазари/дари (Афганистан) Hazaragi/Dari

 

 

درس آواز

مرد

قفس را اختراع کرد

پیش از اختراع بال ها

 

در قفس

بالداران آواز خواندند

از آزادی

از پرواز

 

پیش از قفس ها

بی بالان آواز سر دادند

از عدالت

از قفس ها

 

-------------------

شعری از شاعری روسی ویاچسلاف کوپریانوف

Translated from English to Hazaragi/Dari by Kamran Mir Hazar, poet from Hazaristan/Norway

Словацкий

Hodina spevu

 

Človek

vynašiel klietku

skôr

než krídla

 

V klietkach

spievajú okrídlení

o slobode

letu

 

Pred klietkami

spievajú bezkrídli

o spravodlivosti

klietok

 

preklad: Michal Habaj


 

 Монгольский

ДУУНЫ ХИЧЭЭЛ)

 

Нисэх жигүүрээс

Нэлээн урьтаж

Торыг хүмүүн

Зохиосон гэнэм

 

Торон дотор

Жигүүртэн шувууд

Нисэх эрх чөлөөг

Магтан дуулна

 

Торны өмнө

Далавчгүйтнүүд

Торны шударгыг

Магтан дуулна

 

Translated from Russian into Mongolian

by prof. Navaanzoch Tzedev

 

(Перевод с русского на монгольский осуществлен проф. Наваанзоч Х. Цэдэв-ом)


Юкагирский


Йахтэдин кисьэлэк.

 

Шоромо йоуйэлэк

аамэлэ

киэйэн пириидамунгэт.

 

Йоуйэпкэ

Нодопул йахтэн,ил

ходо омось

мэруйдин.

 

Эл пирииньэлбэнпэ

йоуйэ архаа ођон,и ,

йахтэриит

тан, йоуйэ омооги.


Перевод на язык лесных юкагиров - Любовь Николаевна Дёмина


на шведском

Sånglektion

 

Människan

uppfann buren

långt innan

vingarna

 

I burarna

sjunger de bevingade

om flygandets

frihet

 

Före burarna

sjöng de vinglösa

om burarnas

frihet

 

(Översättning Bengt Berg)


на якутском

Кынаттаах ырыалар

Киһи хаайыыны оҥорто
Кынатын оҥостуон иннинэ,

Хааччаха ыллыыллар сордоохтор
Кынаттаах көнүл туһунан,

Хааччах иннигэр олорон
Кынаты билбэтэх дьоллоохтор,
Ыллыыллар хааччаҕы хайгааннар

 

Перевел с русского на якутский
Михаил Колесов


На литовском

УРОК ПЕНИЯ

 

Dainavimo pamoka

 

Žmogus

išrado narvą

anksčiau

nei sparnus

 

Narvuose

dainuoja sparnuočiai

apie skrydžio

laisvę

 

priešais narvus

dainuoja besparniai

apie narvų

teisėtumą

 

Iš rusų kalbos vertė Vladas Braziūnas

(С русского перевёл Владас Бразюнас)


На украинском

Урок співів

Людина

створила грати
перш ніж

створити крила.

У клітях співають

крилаті
про свободу

летіння.

Перед шпаківнею

співають безкрилі
про справедливість

кліток.


Перевела на украинский

Лидия Тиндарей



На узбекском

ASHULA DARSI

Inson
qafasni
qanotlardan ilgari
kashf etdi

Qafasda
qanotlilar
erkin parvoz haqida
kuylaydi

Qafas yonida
qanotsizlar
qafasning adolatliligi haqida
kuylaydi

 

Перевел с русского на узбекский

Азим Ташпулатов


 На суахили:

Swahili

 

KUFUNGUA MASOMO

Mtu
zuliwa ngome
kabla
mzulia mbawa

Katika mabwawa
kuimba kwa mabawa
ya uhuru
ya kukimbia

Kabla ya mabwawa
kuimba bila waya
ya haki
ya mabwawa

translated by Asiimwe Simon (Uganda)

На грузинском:

სიმღერის გაკვეთილი

ადამიანმა
ფრთებზე
ადრე
გამოიგონა გალია

გალიაში
ფრთოსნები გალობენ
ფრენის
თავისუფლებაზე

გალიების წინ
უფრთოები გალობენ
გალიების
სამართლიანობაზე

ქართულად თარგმნა ნინა მაჩაიძემ

Translated by Nina Machaidze



Язык: вьетнамский

BÀI HỌC HÁT


Con người
phát minh ra chiếc lồng
trước
đôi cánh

Trong lồng
tiếng hát cất cánh
về tự do
của đường bay

Trước cửa lồng
tiếng hát không cánh
về chiếc lồng
công lý

Translated from Russian into Vietnamese by Mai Văn Phấn



Язык: Швейцарский немецкий

Gsangsstund


Wahrschinlech
gits Chefi
scho lenger
als Flügel


I de Chefi
singe die mit de Flügel
wie schön das es isch
chönne z flüge


Vor de Chefi
singe de ohni Flügel
wie guet das es isch
i de Chefi


Swytzerdütsch von Franz Hohler
In: Franz Hohler, „Vom richtigen Gebrauch der Zeit“, Luchterhand, 2006



Язык: шона

Chidzidzo Chokuimba


Vanhu vakatanga
Kuvaka
Chizarira
Vasina mapapiro.


Muzvizarira umu
Vane mapapiro
Vanoshaura
Chishuvo chokubhururuka.


Mberi kwezvizarira zvose
Vasina mapapiro
Vokurukura
Nezverusunguko rwezvizarira.


Translation: Chenjerai Hove, Zimbabwe







Новалис. Гимн



Немногие знают
Тайну любви,
Ненасытность питают
И вечную жажду.
Тайной вечери
Божественный смысл
Невнятен умам земным,
Но если кто хоть однажды
С любимых горячих уст
Дыхание жизни пил,
Чье сердце пыл святой
В дрожащие волны преображал,
Чье восходило око,
Измеряя безмерность
Небесных глубин,
Тот питаться будет от его плоти
И пить от его крови
Во веки веков.
Кто земной плоти
Угадал смысл великий?
Кто дерзнет сказать,
Что понимает кровь?
Все будет единой плотью,
Единой плотью
В небесной крови
Блаженная пара плывет. –
О! если бы море вселенной
Ныне кровью окрасилось
И ароматной плотью
Набрякла скала!
Нет вкушенью конца,
Нет любви насыщения.
Но все не до самого сердца,
И все мало любви во влюбленных.
От все более нежных уст
Все сердечней становится яство,
Ближе, проникновенней.
Все более пылкий восторг
Пронизывает душу,
Все более жаждущим, алчным
Становится сердце:
Так пребудет любовная страсть
От вечности к вечности.
Если бы трезвые
Пригубили любовь однажды,
Обо всем бы они забыли,
И сели бы с нами вместе
За стол томления,
Что никогда не пустует.
Они бы познали любови
Вечную полноту,
И восславили бы вкушенье
От плоти и крови.


Солнце - 5

5.

 

Солнце это солнце

как таковое

а не солнце русской поэзии

или вообще мировой поэзии

хотя и у него есть свой размер

и ритм существования

и оно занимает свое почетное место

в мировой и русской поэзии

хотя это не влияет

на его вращение вокруг своей оси

и на положение среди звезд

солнце

абсолютно свободно

 







Солнце - 4

4.

 

Солнце не появляется

ради минутного затмения

однако только в минуту затмения

мы обращаем на него

свое ликующее внимание

глядя на него сквозь

закопченные стекла

удовлетворяя свою страсть

оставаться во мраке

 

затмение солнца

для которого используется луна

это явление очевидное

в отличие от затмения умов

которое тщательно скрывается

и для которого не требуется

совпадения видимого диаметра луны

с размером обтекаемых полушарий

нашего головного мозга

 







Солнце -3

 

3.

 

Солнце это солнце

которое живет на солнце

и в то же время живет под солнцем

эта внутренняя жизнь для нас незаметна

несмотря на северное сияние

магнитные бури

и солнечный ветер

изобрел же солнце

философ Гераклит

причем сделал это

невооруженным глазом

 







Солнце -2

2.

 

Солнце это

не политическое животное

хотя это оно наплодило

массу политических животных

само солнце

ни левое ни правое

и не золотая середина

солнечная система

не предполагает

избирательной системы

как мы выберем другое солнце

чтобы выдвинуть его

на должность светила

это оно выбрало нас

это оно пытается нас

просвещать

навещать днем

и увещевать видеть сны ночью

мы же бездумно полагаем

что солнце нужно нам для загара

 







Солнце

 

1.

 

Стоит удивиться

как выживает солнце

в полной пустоте вдали от поддержки звезд

в безвоздушном пространстве

как оно дышит

в духоте собственного огня

без духовной и вообще без пищи

съедая само себя

в полной темноте

оно не видит нигде даже

своего отражения

луна слабое зеркало

солнце не видит собственного света

слепое

оно дарует нам зрение

и вот мы с безразличием смотрим

как оно выживает

без родственников

без друзей

без денег







Риск мира

 

Осенние деревья рискуют цвести каждой весной
риск цветения
смертные рискуют рождать смертных
в погоне за фантастическим бессмертием
риск рождения
этот риск оправдывается единством жизни
ее невероятным овладением временами
пространствами

риск жизни
он оправдывается самой жизнью
и потому на каждой живой планете
против риска войны и вражды
накапливается риск мира
риск мира и доверия
который в противовес риску войны и смерти
оправдывается жизнью
не только жизнью которая стала историей
но и
жизнью которая только наступит
которая только тогда наступит
когда мы все наберемся ума чтобы себе позволить
не бесконечное иго обороны
а риск доверительного мира
смертельный риск
мира

 

 







СВЯТОГОР

 

 

Уходя, ты душу вдохнул в того,

кто не в силах поднять твоей сумы переметной.

Твои тайные великие подвиги

остались для нас загадкой.

Ты, быть может, воздвигал на земле горы?

Звезды в небо летели из твоей горсти,

чтобы уже не вернуться.

Арарат или Эверест – холм,

где зарыты твои доспехи?

Явные подвиги Ильи Муромца –

твой дар нашему

земному воображению.

Твое дыхание

рассеяно среди нас.

Кто его соберет, тот

возделает почву для новых звезд

и будет ждать урожая.

Поборникам тьмы

не будет нигде

твердыни. Какие еще небеса

мы тогда поднимем еще

над собой?







Шум


 

Вечно слышится шум

Шум ведь всегда на слуху

Зеленый шум вашего детства

Белый шум белого снега

Синий шум синего моря

Черный шум звездного неба

Красный шум солнца

Горький шум чужой славы

Назойливый шелест чужих денег

Докучный шум неутомимого хаоса

Потрескивание новостей в печи памяти

Неуловимый шумок собственной мысли

Заглушающий порой слабый голос совести

Успокаивающий шум дождя за окном

Пугающий скрип двери

Когда приходит и уходит ветер

Шум ветра над морем и

Шум моря под ветром

Приятный шум ветра в голове

Сытый шум дня

Брошенный на съедение голодной ночи

Шум вечного сна

Не дающий надежды на пробуждение


Рок-композиция для чужого голоса

Это вещая песнь песней для всех времен
И вещать она должна с любого экрана –
Ящер игуанодон
Ящерица игуана
Ящер игуанодон
Ящерица игуана

Это песня для всех языков и стран
И замалчивать ее по крайней мере странно –
Ящер игуано-Дон-Жуан
Ящерица игуана – Донна-Анна
Ящер игуано-Дон-Жуан
Ящерица игуана – Донна-Анна

Да какая разница кто ее поет
Лишь бы на душе стало веселее с нею –
Ящер игуано-Дон-Кихот
Ящерица игуана-Донна-Дульсинея
Ящер игуано-Дон-Кихот
Ящерица игуана-Донна-Дульсинея

Это вещая песнь песней для всех времен
И вещать она должна с любого экрана –
Ящер игуанодон
Ящерица игуана
Ящер игуанодон
Ящерица игуана


Рифмы

Рифмы, рифы, на которые натыкаются утлые фрегаты смысла,
Рифмы, склеротические тромбы, забивающие артерии речи,
Рифмы, скрежещущие тормоза вездехода современности,
Рифмы, качели, на которых качаются чопорные чиновники,
Рифмы, фирмы по производству франтоватых пустых фраз,
Рифмы, руки попрошаек, протянутые в конец строчки
Рифмы, агенты чуждого влияния, сбивающие с толку все еще родной язык,
Рифмы, коромысла с дырявыми ведрами жидкого смысла,
Разбойники, внезапно выскакивающие из-за угла стихотворения,
Угрожающие засыпающему читателю ударными гласными,
Рифмы с грифом Секретно, рифмы, висящие погремушками
Над великовозрастными младенцами…
Мужские рифмы, чреватые насилием над женскими рифмами
Рифмы, прикрывающие стыд стиха,
Следуя негласному закону:
Ври, ври, но ври в рифму!


О Заболоцком


 

В начале 60-х я стал бывать на замечательных Переводческих средах в ЦДЛ, где тон задавали знаменитые поэты-переводчики, которых как поэтов тогда еще почти не публиковали. Но именно они (Тарковский, Аркадий Штейнберг, Семен Липкин, Александр Ревич...) еще помнили живой Серебряный век русской поэзии, не говоря уже о скрытых от нас обэриутах и т.д.  На одном из чтений представил свою «военно-морскую» поэму «Василий Биркин». Там у меня «Плывут через льды дылды подлодок, / В котлах урановых дохнут пары, / А за кормой тучи дохлых селедок / И вязкая слизь баклажаньей икры»…

 

…А дольше снова кошмар, и над

кошмаром течет река,

в устье которой субмаринад

причалил у материка.

…В траве ютятся скорпионы,

способные сожрать корову.

Они кишат там, как шпионы

в уснувшем мозге часового.

….И лишь слонов встречаешь редко,

и снова мысль идет к конфузу,

что где-то их былые предки

с борта отскакивают в лузу…

 

  После чтения этой, тогда еще (и долго еще потом) непечатной юношеской поэмы к мне подошел Арсений Александрович Тарковский и спросил, читал ли я «Столбцы» Заболоцкого. Я их не читал, тогда «Столбцы» да и вообще Заболоцкого найти в библиотеках было сложно. Но так получилось, что мною непрочитанные «Столбцы» как-то проявились в моей юношеской поэме, по крайней мере, с точки зрения Тарковского, они сблизили меня с Тарковским, который одним из первых в старшем поколении решил помогать мне с «выходом  в свет».

  Позже, читая и перечитывая «Столбцы», я находил и нахожу, что эта лихая, гротескная линия, этот литературный абсурд, бытовавший уже в прозе и «поэзии» Гоголя («Поприщин») и Достоевского (капитан Лебядкин, рассказ «Крокодил») оказался мне близок, и, по-видимому, оказал свое влияние на мое творческое умонастроение. Одно из моих любимых стихотворений Заболоцкого того раннего периода – «Лицо коня».(Из поздних – «Прощание с друзьями», и само страшное в своей спокойной простоте – «Где-то в  поле возле Магадана…»  Живые, не басенные образы зверей из его «Столбцов» и поэм, возможно, проявились и в моих «звериных циклах», вплоть до моего романа «Ваше звероподобие», так же напрашиваются на память его растения и цветы, деревья, призванные читать Гесиода. А белый и свободный стих Заболоцкого  (стихотворение «Искусство» ) мог быть одной из опор в моих попытках вернуть эту стиховую форму в современную традицию.

  Сочетание серьезного и несерьезного, высокого и приземленного (это не то же, что «низкое»), традиционного и авангардного в ХIХ веке ярче всего заметно в поэзии Алексея Константиновича Толстого: с одной стороны глубина и возвышенность «Иоанна Дамаскина», с другой – ёрничество Козьмы Пруткова. У Заболоцкого эти контрасты разнесены по времени. Кто-то восхищается фантастикой раннего Заболоцкого, кто-то склонен принимать его позднюю, несколько «остывшую», «классическую» лирику. Мне дорого и то и это. Эти кажущиеся контрасты находятся в дополнительном распределении друг к другу, обеспечивая полноту творческого взгляда. Судьба велела поэту пережить вместе с народом одну из самых горьких страниц нашей истории. Его «Рубрук в Монголии» - гениальная поэтическая историософия : где -

Европа сжалась до предела

И превратилась в островок,

Лежащий где-то возле тела

Лесов, пожарищ и берлог…

  Часто упоминается антимещанский, «антинэпманский» запал «Столбцов», В какой-то мере сегодня эти вычурные фигуры только увеличиваются в наше время управляемого мещанства и деловитого барства. Мне представляется, что Заболоцкий в поэзии  в чем-то осуществлял в свое время ту же задачу, что и Андрей Платонов в прозе, задачу равновесия художественного мировоззрения и современного языка. В воспоминаниях Т.Липавской приводятся слова Заболоцкого: «… Вселенная имеет свой непонятный путь. Но посмотрите на интересный чертеж в книге – распределение шаровых скоплений звезд в плоскости Млечного Пути. Не правда ли, эти точки слагаются в человеческую фигуру? И солнце не в центре ее, а на половом органе, земля точно семя вселенной Млечного Пути». Это из разговора о книге английского физика и астронома Джинса «Вселенная вокруг нас». Над Заболоцким (и над Платоновым!») витали те же, любимые мною фигуры: Николай Федоров, Константин Циолковский, Владимир Иванович Вернадский, Мичурин и Тимирязев… Космос, природа, ноосфера! Заболоцкий любил Гете, который соединял в себе поэта и естествоиспытателя, поэма «Птицы», можно сказать, следует за «Метаморфозами» Гете. Мой верлибр «Птичий язык» начинается чуть измененной строчкой из Заболоцкого: «И птицы Хлебникова, что пели у воды…» О художниках-фантастах в связи с образами «Столбцов» сказано достаточно, я бы добавил сюда русский лубок.

  Еще сегодня ищут связь между ранним Заболоцким и Хармсом и недавними постмодернистами. Но Заболоцкий в «Столбцах» не занимался «деконструкцией, он скорее очеловечивал животных, тогда как последние скорее оскотинивали человека. И жест у него не «доминировал над текстом».

  Мне надо бы сказать о мировом значении /Заболоцкого, я же, оглянувшись, прежде всего увидел, как много он значил и значит именно для меня. Я закончу эти заметки своим стихотворением, слишком легкомысленным, чтобы посвящать его Заболоцкому, и все же:

 

Где-то скворец злобствует,

Вопит, не жалея сил…

Что же ты Заболоцкому

Угол не уступил?

 

Согласно времени года,

Он летал бы, как все скворцы,

И вдоль небесного свода

Вывешивал бы «Столбцы».

 

Поэту хватает крохи,

Если поможет Бог.

Может быть, в чертополохе

Он нашел бы себе уголок.

 

Да, поэзия выше быта!

Поэт бы и с дерева пел.

Скворец отвечал сердито:

У каждого свой удел!

 

 





Книга Франца Холера "Стук"

Книга Франца Холера "Стук" опубликована на русском языке
Текст: Павел Басинский
Российская газета - Федеральный выпуск №7563 (100)

Франц Холер. Стук. Пер. с нем. В.Г. Куприянова. - М.: РИПОЛ классик, 2018.
Эту книгу советую прочитать хотя бы из-за участия в ее создании двух людей.
 
"Стук" - одновременно психологический и абсурдный роман о семейных отношениях.
Во-первых, это, конечно, сам Франц Холер - один из самых известных поэтов, прозаиков и драматургов современной немецкоязычной Швейцарии, получивший там все мыслимые литературные премии. Впрочем, в Швейцарии Холер известен еще благодаря другому своему таланту, который русский читатель оценить не сможет. Он является создателем многочисленных кабаре-постановок и моноспектаклей, в которых сам принимает участие, сопровождая свои монологи игрой на виолончели. В России такой "театр одного писателя" блистательно представляет Евгений Гришковец. Холер изобрел этот жанр раньше своего русского коллеги.
Во-вторых, роман Франца Холера "Стук" ("Es klopft" - буквальный перевод с немецкого: "Оно стучит") вышел у нас в прекрасном переводе Вячеслава Куприянова - переводчика более чем известного и заслуженного. Так, в апреле этого года он удостоился премии "Югра", которая вручается в Ханты-Мансийске не только за русскую литературу, но и за переводы со славянских языков. Напомню также, что Вячеслав Куприянов - один из наших наиболее авторитетных переводчиков Райнера Марии Рильке...
Книгу Холера "Стук", впервые вышедшую в Мюнхене в 2007 году, можно прочитать двояким образом, кому как нравится. Можно - как глубокий и серьезный психологический роман о тонкостях семейных отношений и о том, что где тонко, там и рвется. Можно - как абсурд и гротеск, где каждое серьезное последствие имеет самые несерьезные причины.
Над финалом романа можно плакать, а можно хохотать. Все зависит от того, как вы сами смотрите на семейные отношения, какова ваша собственная мораль в этих вопросах. И в этом, пожалуй, одно из важных качеств швейцарской литературы - вспомните знаменитую в России экранизацию пьесы Дюрренматта "Визит старой дамы" режиссера Михаила Козакова с Екатериной Васильевой и Валентином Гафтом в главных ролях.
Только в романе Холера дама не старая и богатая, а молодая и не богатая, и ее визит происходит по иной причине: она непременно желает родить ребенка от почтенного врача "уха-горла-носа". Но у него уже есть жена и двое детей, мальчик и девочка, - такой идеальный семейный баланс. И он ни разу не изменял своей жене, и вообще жена - всего лишь вторая женщина в его более чем скромной жизни, а, впрочем, больше ему и не нужно для гармонических воспоминаний о прошлом.
Однако, не устояв перед чарами молодой дамы, врач этот баланс нарушает. Дама родила от него девочку, о чем от нее следует отчет в виде фотографии, присланной по почте. Но ничего личного - только ребенок! Герой не несет никакой ответственности. Никакого шантажа в жанре триллера и прочих штук. И даже когда повзрослевший сын врача найдет себе девушку, не надейтесь, что это будет дочь его папы, как это бывает в душещипательных сериалах. Автор и здесь обманет ваши ожидания.
Обманет-то обманет, но заставит прочитать роман до конца. Каким образом удается Холеру это сделать в книге, где, в сущности, ничего экстраординарного не происходит - здесь секрет автора. Подозреваю, он заключается в том, что Холер играет именно на наших банальных ожиданиях, иронически обманывая их.
Но делается это мягко и не зло, так что чтение романа оставит у вас приятное послевкусие. Главное - непоколебимую уверенность в том, что всякая жизненная проблема решаема, только нужно не затягивать с ее решением, а решать все вовремя, по мере поступления проблем. И это будет правильно. Но скучно. Но правильно.
В конце концов, вам решать.
Выбор всегда остается за вами.


Роберт Гернхардт. Признание.

Роберт Гернхардт (1937 - 2006)


ПРИЗНАНИЕ

 

Я маршей не любил язык

И шахмат не держал.

От маршей слишком шум велик,

От шахмат слишком мал.



SELBSTAUSSAGE

 

Ich mach mir nichts aus Marschmusik,

ich mach mir nichts aus Schach.

Die Marschmusik macht mir zuviel,

das Schach zuwenig Krach.

 

 




Р.М.Рильке. Где-то цветет цветок расставанья....


Где-то цветет цветок расставанья и веет,

где бы мы ни были, всюду цветочной пыльцой;

даже в грядущих ветрах вдыхаем мы расставанье.



Р.М.Рильке. Пред небом моей жизни...


Пред небом моей жизни в изумленье

стою, внимая. О большие звезды!

Восход и нисхожденье. Тишина.

Как будто нет меня. Я соучастник? Или

я лишний здесь? В крови прилив, отлив

подчинены ли высшему порядку? Или

мне надо сердца рвение отринуть

затем, чтобы сродниться с этим дальним?

И пусть оно своих страшится звезд, как будто

лишь близкое обманет, но утешит.

 

Париж, весна 1913



Слово на вручении премии "Европейский атлас поэзии"


  Уважаемая заведующая отделом культуры города Банья Лука, уважаемые дамы и господа! Для меня большая честь говорить сейчас здесь перед вами, на земле, которая помнить великих писателей и поэтов, каких как Петар Кочич и Бранко Чопич.

 Но что значит сегодня быть поэтом, признавать себя поэтом, верить в себя, доказывать себя, привлекать к себе внимание, и в тоже время схватывать чужое бытие, признавать предшествующих и верить в грядущих, и внимать времени и пространству, стараясь понять то, что тебя окружает, ласкает, стискивает, старается обойти, пройти мимо, не задеть, покалечить, убить, прославить, забыть, замести следы.

  Очень люблю это раннее стихотворение Райнера Марии Рильке:

 

Мне никто, сироте,

не доверял преданий,

манящих детей к мечте,

хранящих их в жизни ранней.

 

Откуда это во мне?

Кто податель отваги

ведать и древние саги

и слово к морской волне?

 

  Собственно детство не оставило о себе памяти сиротства, а только заботы и желания добра. Моя бабушка, родившаяся и выросшая в якутском селе, научила меня любить русскую книжную классику и грустные сибирские песни, родители до конца своей жизни несли на своих плечах тяжкую ношу моего лирического стремления витать в облаках. Первые стихи я написал в 10 лет, в них я высмеял одноклассника за «невежливость», что закончилось дракой, где я был вынужден поддаться своему более слабому противнику, поскольку внимающая публика жаждала именно моего поражения. Это достойная награда сатирику! Но началом своего поворота к поэзии, я считаю Высшее военно-морское училище инженеров оружия в Ленинграде. Что меня сближает с Рильке, это раннее знакомство с воинской жизнью, к счастью без войны. Рильке оттуда вышел лириком, я скорее продолжал линию критического идеализма. Поражением это уже не было, мою «военно-морскую» поэму приняли с разной степенью воодушевления и военное начальство и мои товарищи, еще не ставшие командирами.

 

Здесь романтика в загоне,

Ум иголкою в стогу:

Лучше лычка на погоне,

Чем извилина в мозгу!

 

Никто на это не обиделся. Много лет спустя, меня, давно уже сухопутного человека, догнала награда, именно за это я получил памятную медаль «К столетию русского подводного флота», ее я считаю самой важной наградой за поэзию. Что еще я вынес отсюда? Что – «Сводят людей – колодцы / А разводят – моря.»

  «Извилина в мозгу» занимала меня не менее чем «трещина мира, проходящая через сердце поэта» (Генрих Гейне). Ценю мимоходом сказанное обо мне поэтом Сашей Ароновым: «Ты в стихах реабилитируешь головной мозг!» Но сам я начинаю думать с движения языка, пока оно не становится движением речи. Язык мой «бьется над правдой». И вот он уже не язык: «он – сердце!»

  Я никогда здесь не чувствовал одиноким, меня поддерживали лично и заочно – Изет Сарайлич и Васко Попа, Блаже Конески и Миодраг Павлович, с других концов земли – Роберт Грейвз и Шеймус Хини, немцы Эрих Арендт и Хайнц Калау, латыш Ояр Вациетис, чех Иржи Груша и поляк Збигнев Херберт.

  И конечно мои русские поэты и филологи, Арсений Тарковский и Михаил Зенкевич (старый акмеист первым сказал мне, что свободный стих у меня «получается»), академики Юрий Рождественский (он первый ввел верлибр в русские университетские учебники) и Вячеслав Всеволодович Иванов, учивший меня «поверять гармонию алгеброй».

  После ухода иных из них и появляется чувство сиротства, которого не было ни в детстве, ни в зрелости. Мир не слушал своих мудрецов и спешил забыть своих поэтов. Мир не внимает словам Гёльдерлина, который уверял, что «поэтически пребывает на земле человек». В поэзии все более слышны эсхатологические мотивы, вместо «человеческого» нам предлагают «постчеловеческое»! Словно сдвигают поэзию, эту высшую форму человеческого творчества, в промежуток между «никому не нужно» и - «Я тоже так могу». Мир отдыхает от мудрости. Мир отворачивается от поэзии. Повернется ли он к мудрости и к поэзии, пока мы живы, зависит от нас: Переосмысляя Пушкина и Иннокентия Анненского, повторюсь еще так:

 

И я в свой век отчизне посвятил

Моей души прекрасные порывы.

Молитвами друзей да будем живы

Среди воров, в мерцании светил!

 

Свинец и злато, вот глагол времен,

А помыслы о вечности негромки.

И сетовать не стоит на обломки,

Где наших не написано имен.

 

Не более иных наш век суров.

Лишь гении глядят на нас сурово.

И стоит петь, чтоб не скудело слово

В мерцании светил, среди воров…

 

 

Я благодарю всех, кто призвал меня на этот праздник поэзии и кто считает, что я здесь нахожусь по праву. Благодарю издательский «Дом поэзии» в Банья Луке, лично господина Здравко Кечмана, всех, без кого не вышло бы моя книга, благодарю мою замечательную переводчицу Веру Хорват, сделавшую так много для русской литературы, благодарю за премию «Международный атлас поэзии», и  надеюсь, что моя книга будет одним из моих оправданий в  выборе судьбы поэта.

 


/m��


Ханс Магнус Энценсбергер, Художник времен года

 

Бедные народы, которым известно что-то только одно, вечная мерзлота или джунгли. Другим приходится делить свою жизнь между двумя, сезоном дождей или засухой. Большинство довольствуются тремя. Мы, избалованные существа, нам позволено из года в год дышать всеми четырьмя ветрами!

 

Кто знает, кому мы обязаны этой драматургией? Мы зябнем, мы ищем защиты от зноя в крытой галерее, мы надеваем меховую шапку или солнечные очки – почему собственно? Эллиптическая орбита, эклиптика, прецессия, перигелий, деклинация – сплошные иностранные слова, которые нас, неучей мало трогают, не то что изморозь, первый натиск урагана, запах земляники, дым огня в камине. Коперник в аттестате зрелости, Кеплер в голове, но наши чувства – сколько же их на самом деле? пять? семь? девять? – они об этом ничего не желают знать.

 

Времена года это что-то для живописцев. Акварель в небе, отражающаяся в зеркале вод. Глинистые, меловые, землистые, водянистые, масляные, пламенные, текучие краски, все на одном небольшом полотне, на тонком куске материи.

Почему многие картины втиснуты в раму? Потому что то, что они изображают, они никак не могут вместить.

 

Художник времен года. То, что невозможно нарисовать, он рисует с особой охотой: снег – так много мазков кисти никто нанести не может – ;облака – они уже далеко уплыли – ; туман – он уже поглотил всю картину – ; ветер, который был невидим, пока он его написал.

 

Художник времен года ничего не чувствует, не слышит, не осязает, когда он смотрит на них. Потом он весь обращается в зрение. Когда они их рисует, он уже больше на них не смотрит. Он рисует их все по памяти, даже самые мимолетные, которые длятся не более одной минуты.

 

И тот, кто подобно нам, не умеет рисовать, имеет глаза. И кто закрывает глаза, вовсе не слеп. Хотя он не видит раннюю весну, но он может ее осязать; если он навострит уши, он услышит приход зимы; кончиком языка он узнает вишневый вкус июня; бабье лето он ощущает кожей и волосами; последнее октябрьское солнце задевает его бегло, как женщина. Электрическая щекотка, погодная зависимость, страх высоты, солнечный удар, мерзнущий кончик носа: пяти органов чувств не хватает, чтобы охватить целый год.

 

Весна: Импульсивный зеленый запах на балконе. Унылые шлейфы навоза на голых полях. Маленькие пропеллеры клена, что-то клейкое в воздухе. Трепет крыльев диких гусей во время любовных игр на озере. Острый запах моющих средств на лестничной клетке перед Пасхой. Тягучее ожидание сигнала к взрыву почек в парке. Снова появляются лошади. На голых ветвях плакучей ивы красноватый налет. На печальных детских площадках оживают детские качели. Там, где лежал лед, блестят в вечернем свете неглубокие лужи.

 

Лето: Струйки песка между пальцами ног. Что-то огромное белое беззвучно и быстро вздымается в чистую синеву. Сенная лихорадка. Зато свежие огурцы. Вдали кваканье лягушек. Смолистый аромат в скользящем зное, и затем холодный душ. Озадаченные коровы: повсюду каркающие сообщения о пробках. Аромат тени под платаном. Если бы только не было ос! Внезапный прорыв в облаках – барабанная дробь лопающих пузырей по жестяной гофрированной крыше. Пивной спертый дух над грохотом летних празднеств. Созревший ячмень, уже пахнущий солодом. Легче всех сейчас живется стрекозам.

 

Осень: Едкий запах горящей картофельной ботвы. Что-то почти металлическое в воздухе при свете молний. Сладковатая гниль падалицы плодов на обочине шоссе. Побледневшая радуга. Последний косарь газона завывает на заднем дворе. Стук каштанов по каменной мостовой. На горизонте косые полосы дождя, сернистый свет. Черные оравы орущих ворон. Жесткий коричневая листва чистит мокрую кожу ботинок.

 

Зима: Он пахнет белым, белый снег, это так, но чем все же? Он пахнет ничем, только самим собой. Как необычная, очень сыпучая соль? Что-то меховое щекочет кожу. В пешеходной зоне запах каштанов, и апельсины тут как тут. Завернутые в вату шорохи цивилизации. Сонные воскресенья. Прежде, когда еще были ледяные цветы – нынче только пощелкивание в трубах отопления. На ресницах медленно тают снежинки. Белое дыхание. Что-то мягкое, красное, жаркое капает на скатерть. В гололед лязгающие грязезащитные крылья грузовиков. По временам южный ветер в коре головного мозга и легкий скрип коньков на пруду.

 

Вечером мы оставляем его в одиночестве перед своим полотном, художника. Перед засыпанием являются нам другие краски, пурпур среди зимы, сияющий лед глетчера в августе. Все времена года вместе, кто знает, сколько их всего, и все они тянутся мимо под сомкнутыми веками.

� 


Слово на открытии Международной книжной ярмарки в Баня Луке, 12.09.17



Уважаемые дамы и господа!
Для меня большая честь открывать книжную ярмарку здесь в Баня Луке, столице Республики Сербской, где 140 лет назад родился великий сербский писатель Петар Кочич, язык которого еще жив, так же, как и наши языки продолжают жить в наших книгах.
. В чем особенность и странность существования книги в эпоху массовой репродукции речи? Во времена, которые мы не стесняемся именовать дикими, времена устной речи, когда ее ареал распространения ограничивался пределом слышимости звука, самой важной персоной тогда был колдун, слово которого усиливалось звуками бубна и погремушек, жест и танец были важнее слова. С появлением письменности важными фигурами стали жрец, хранитель тайн языка и писец. способный записать устную речь, наконец, появилась книга и печать, с открытием подвижного шрифта бумаги и типографского сплава, книга породила школу, создающую класс, способный понять и купить книгу, появился учитель и ученый, хранитель книжной науки. С появлением средств массовой коммуникации, радио, кино, телевидения, речь снова стала сливаться с жестом, артист и диктор стали важнее учителя и ученого. С появлением интернета устная речь стала снова играть роль письменной, со всеми ее грамматическими и орфографическими ошибками, место жреца, учителя и артиста снова вернулось к колдуну, причем к коллективному колдуну, к обманщику, который делает с речью, все, что хочет, но уже не превращая ее в священную или ученую. Каждый может играть роль колдуна в пространстве интернета, умножая уже не познание с его печалью, а умножая собственное незнание, сопряженное с неоправданной веселостью. Главной печалью этого времени стали сами события, известия о которых приходят к нам со скоростью, опережающей сами события, Эту печаль непременно перевешивает столь же быстрое и своевременное ликование рекламы, призывающей нас приобретать не всегда нужные вещи и заниматься не всегда достойными делами.
И тут нас спасает и возвышает над суетой книга.
По учению академика Юрия Владимировича Рождественского с появлением письменности усиливается влияние устной речи, с появлением печати развивается эпистолярный жанр, ученая переписка, расцветает искусство перевода. Каждый новый материал, новая фактура речи усиливает и умножает предыдущие. По этому закону с появлением интернета, с одной стороны пытающегося оцифровать все важное – книжное, с другой сводящее к болтовне любое умственное усилие, итак, по этому закону интернет не губит книгу, напротив, он взывает к лучшему в книге, учится у книги. И стремится вернуться в книгу, овеществиться, увековечиться в книге. Все прочее, как сказал бы Осип Мадельштам, это «ворованный воздух».
Русский философ Иван Ильин писал в прошлом, но близком нам веке: «Современное человечество «христианское» и противохристианское, должно понять и убедиться, что это есть ложный и обреченный путь, что культура без сердца есть не культура, а дурная «цивилизация», создающая гибельную технику и унизительную, мучительную жизнь». У книги, кроме всего, есть сердце, это живущий в ней автор, стучащий кровью слов в чужое сердце читателя, чтобы сделать его близким, своим. Поэт Владимир Бурич видел так состояние чтения:

прикосновение
стокрылого ангела
книги

разговор рыб
ставший слышимый
птицам

Итак, книга еще и крылата! Книга остается вещью, она может быть даром, ее можно передать по наследству, ее можно украсть, но нельзя уничтожить, если она издается, у нее есть история и она сама творит историю. В книгу можно войти и в ней остаться.

Книга – дом
из одних дверей –
бесконечно –
открытие,
открытие,
открытие…

Я поздравляю вас с открытием книжной ярмарки в Бане Луке!


Михаэль Крюгер. Обнимающий дерево

->

Михаэль Крюгер

ОБНИМАЮЩИЙ ДЕРЕВО

 

Мне кажется, что я знаю всех, во всяком случае многих, живущих в моем квартале, кто еще отваживается выходить на улицу. Я знаю, у кого какая собака и кто чем болен, кто по воскресеньям ходит в церковь и тем не менее верит в бога, чьи дети почитают своих родителей и регулярно их навещают, кто страдает от отсутствия душевного равновесия, а кто от избыточного веса, кто в союзе с силами тьмы и кто с силами света. я знаю их всех. Летом, когда мое окно на улицу открыто, я могу уже по звуку шагов определить, кто в каком находится настроении, я узнаю людей по их сдержанному кашлю или по их самонадеянному кашлю, по их вздохам и по их чертыханиям. Я узнаю молчаливых и недоверчивых, разочаровавшихся в жизни неудачников и уверенно спешащих вперед, которые не хотят согласиться с тем, что и они идут навстречу своему несчастью.

  Я вижу их всех насквозь.

  Некоторые их них пытаются мучить меня в моих мечтах, другие только сжимают кулаки в своих карманах, кода они проходят мимо моего окна. Никто не приветствует меня. Никто не посмотрит в мое окно, не махнет мне рукой. Многие из них уже смирились с собственной смертью, другие стараются придать некоторую легкость своему шагу, чтобы миновать свою смерть. Многие их них встречаются в книге моего воображения, не представляя себе, каким образом связаны в ней их житейские привычки с историей их жизни. Они не могут об этом знать, потому что я не разговариваю ни с кем из себе подобных. Я это, кажется мне иногда, некоторое подобие спустившегося на землю бога, бога за окном, которого злая судьба привязала к его трону, с которого он не может сдвинуться, чтобы сойти к людям. Такой бог, который больше не вмешивается, он больше не может исправлять свое творение, но ему осталась божественная способность толковать каждый шаг каждого человека. Люди могут надевать на себя сколь угодно совершенную маску, я все равно вижу лицо, скрытое за ней, вся эта жалкая игра в прятки не может ввести меня в заблуждение.

  Насколько я себя помню, за все это долгое время, которое я вынужден проводить за моим окном, я еще ни разу не ошибся. Я знал, когда от кого ушла жена и у кого проблемы с финансовым ведомством. И естественно, никакие ухищрения моих ближних не могут мне помешать увидеть в незаметном невольном жесте крушение линии жизни.

  Пищу мне доставляет ежедневно мобильная служба попечения, которой я могу часто давать ценные указания, с какой новой клиентурой ей скоро придется иметь дело; все реже капающую почту вынимает польская уборщица, на телефонные звонки я больше не отвечаю. Посредством радио я сохраняю связь с миром. Это старый приемник, который без труда ловит все волны и всех близлежащих домов. Но я пользуюсь им лишь для контроля, чтобы подтверждать мои предсказания, и я, естественно, слушаю известия, чтобы придавать моим локальным наблюдениям более широкий масштаб. Однако я слушаю главным образом музыку. Я осмелюсь утверждать, что все наиболее значительные музыкальные пьесы я уже прослушал множество раз.

  Музыка удерживает меня в жизни.

  В этой жизни есть один человек, которого я не могу понять. Он появляется исключительно с наступлением сумерек, на нем даже летом широкий плащ, и он выглядит, если его рассматривать из моего окна, как некто, кто или разучился ходить или еще только учится. Он появляется ни слева и ни справа, он не прибывает откуда-то, он сразу возникает внезапно, внезапно встает под уличным фонарем, застывает, и, словно охваченный порывом ветра, припадает к мачте фонаря, так что даже свет начинает вздрагивать. Я начинаю его четко видеть только когда свет вздрагивает, до этого он только часть тени или часть улицы, в любом случае, он становится действительной личностью лишь наискосок прислонившись к фонарю. Порой, когда я после долгого дня наблюдений и толкований уже пребываю в прихожей снов, это легкое вздрагивание света заставляет меня пробудиться. Тогда я вижу, как он стоит, совершенно несчастная фигура, дышит тяжело, так что его широкий плащ, скорее даже накидка или  пелерина или мантия слегка колышется, ибо этот несчастный явно дышит не нормально, не как положено, а пыхтит, как будто он пытается напряженным мощным усилием сдвинуть с места свое истощенное тело. Иногда на его растрепанные волосы надвинута кепка, покрывающая еще и уши, даже летом, что не делает его облик приятнее.

  Когда он через какое-то время в этом непредставимом для нормального человека положении приходит в себя, после этой короткой передышки, он направляется нелепыми короткими шажками к стоящему невдалеке дереву, и как только он наконец приближается к нему, обнимает его как бы ища у него поддержки и в то же время удивительно нежно. То, что длится считанные секунды, кажется мне, как будто он переходит с одного конца света на другой. Как будто он пересек целую пустыню, он падает в объятия дерева и в то же мгновение пытается своими руками с длинными худыми пальцами со всех сторон обследовать кору дерева, как будто он хочет на ощупь узнать его. Можно ли еще представить себе более интимную пару?

  Это человек, обнимающий дерево, которого никто не знает и которого я не могу понять Когда его выхватывает свет фар случайно проезжающей машины, он отнимает от ствола обращенную в сторону улицы руку, сжимает ее в кулак и грозит им вослед тому, кто помешал его объятию. Это его объятие может длиться целый час, час свидания, когда именно часов не наблюдают. Час братания или попытка слияния.

  Человек или существо, которому очевидно ничего не осталось в этом мире, кроме этого дерева под моим окном, закутанный в свой развевающийся плащ, накинутый на его пульсирующее тело, прильнувший к дереву, словно при бичевании, какой-то идиот или святой дурень. Никто не знает, откуда он приходит, никто не знает, чем он занимается днем, пребывает ли он в печали или грезит. Он приходит только затем, чтобы обнять это дерево, и не знает , что я наблюдаю за ним при этом его деянии. Или он точно знает, что я сижу за моим окном и испытываю его? Или это он испытывает меня? Может быть, он и есть последний вызов в моей истекающей жизни? Не является ли это объятие с деревом каким-то особенным религиозным ритуалом, которым он хочет показать мне мои собственные границы?

 

  Этот странный святой, как я его сам для себя называю, так или иначе, как только он возникает, приводит в негодность мою теорию о прозрачной предопределенности человека. Я всегда представлял себе бога как существо, которое управляет нами, как марионетками, и таким образом вынуждает нас поступать так, как будто мы от него не зависим; отсюда эти маскарады, как попытки доказать эту нашу независимость. Смысл моей жизни состоял в том, чтобы разоблачать эти маскарады, в игре, играть в которую можно только без поручения, без надежды на вознаграждение или тем более на избавление. Это, если можно сказать яснее, бессмысленная игра. Этот обнимающий дерево, который внезапно вступает в световой круг, напоминает мне о моих границах, когда я, возгордившись своими способностями, начинаю считать себя чем-то высшим.

  Поэтому я счастлив, когда он некоторое время не тревожит меня своим появлением. Но я знаю, что он снова появится. Он придет непременно. Он не может себе позволить оставить меня одного за моим окном.



Осенняя листва...

Осенняя листва ликует за окном,
Она еще жива, она горит огнем.
Вот так проходит день, а вечером вчерне
День завтрашний уже колышется в окне.
Там виден целый мир, печаль моя светла,
Мне грустно оттого, что глупость весела.
В душе горит закат, а в небе он угас,
И свет потухших звезд уже зажжен для нас.


Новая живопись


Вот приходит знаток,

Срывает обои со стен:

Да это никак Ван Гог!

Нет, скорее Гоген…

 

Смотрит то вверх, то вниз,

То скрючит, то выпрямит стан. –

Это, конечно, Матисс!

Нет, пожалуй, Сезанн…

 

Ах, какая нога

Там танцует вдали!

Целая – это Дега,

Сломанная – Дали.

 

Как давно человек

Вдруг изобрел колесо!

Вот и Тулуз-Лотрек

Катит его к Пикассо


Ингеборг Бахман. Корабль загружен...

Корабль загружен летом до отказа,
Уже и парус солнца распростерт.
Крик чайки перечеркивает порт.
Корабль загружен летом до отказа.

Уже и парус солнца распростерт.
Летящая фигура под бушпритом
Оскалилась злорадством неприкрытым.
Уже и парус солнца распростерт.

Крик чайки перечеркивает порт,
и с запада команда погрузиться;
еще успеть глазам за луч схватиться.
Крик чайки перечеркивает порт.


С немецкого

Die große Fracht

Die große Fracht des Sommers ist verladen,
das Sonnenschiff im Hafen liegt bereit,
wenn hinter dir die Möwe stürzt und schreit.
Die große Fracht des Sommers ist verladen.

Das Sonnenschiff im Hafen liegt bereit,
und auf die Lippen der Galionsfiguren
tritt unverhüllt das Lächeln der Lemuren.
Das Sonnenschiff im Hafen liegt bereit.

Wenn hinter dir die Möwe stürzt und schreit,
kommt aus dem Westen der Befehl zu sinken;
doch offnen Augs wirst du im Licht ertrinken,
wenn hinter dir die Möwe stürzt und schreit.




Удаль и отвага Фазиля Искандера

 

  Легендарная книга Фазиля Искандера «Сандро из Чегема» начинается так: «Дядя Сандро прожил почти восемьдесят лет, так что даже по абхазским понятиям его смело можно назвать старым человеком. А если учесть, что его много раз пытались убить в молодости, да и не только в молодости, можно сказать, что ему просто повезло.»

  Писатель и поэт Фазиль Искандер ушёл из жизни 31 июля 2016 года. Ему было 87 лет. Можно сказать, что ему в жизни тоже повезло, хотя убить его не пытались, но от этого бывало ему не легче. Он многое пережил.

  По его словам, «конечная задача искусства, как и религии, – очеловечивание человека». Этим Фазиль Абдулович и занимался всю свою жизнь. И сам своей жизнью дал пример настоящего человека.

  Разумный критик Павел Басинский хорошо сказал о нем: «Фазиль Абдулович Искандер был великим представителем той литературной традиции, которую нам еще предстоит оценить, потому что она, по-видимому, исчезает.    Многое из мировой классики можно вспомнить. Эпос рождается в глубинах жизни народной, но единицам из мировых писателей дано это выразить в литературном произведении. Фазилю Искандеру это удалось. И потому он такой же абхазский писатель, как и русский, как и мировой.»

  С одним я не согласен с Басинским, что эта традиция «исчезает». Нет, мы будем ее продолжать. Да, «он такой же абхазский писатель, как и русский». Понятно, что в Абхазии его любят и помнят. Как-то давно в Абхазии по дороге в писательский Дом творчества в Пицунде машину, где ехал я с женой Наташей (она пишет прозу), остановил абхазский милиционер. Узнав, что мы писатели, милиционер не стал придираться к нашей скорости, а напротив, написал трогательную записку для других дорожных милиционеров, если они нас еще остановят: «Не обижать!» И расписался. В том милиционере, с его веселой важностью, было что-то от Сандро из Чегема! Так что и русскую литературу любят в Абхазии, не в последнюю очередь благодаря Фазилю.

  Его благородная осанка и классический профиль напоминали мне облик древнего персидского полководца. Одним из его качеств я бы назвал благородство, не только внешнее, но и внутреннее. В своей печальной и поучительной сказке «Кролики и удавы» он ехидно высказался так: «Несмертельная доза совести, вот что должны прививать кроликам наши мудрецы.» Иронией он владел блестяще, и в тоже время он принимал на себя дозу совести, близкую с смертельной.

  Как-то нас связал случай через судьбу замечательного поэта – Владимира Бурича. Искандер, сам знаменитый своими мудрыми изречениями, был одним из немногих, кто еще в 70-е годы оценил парадоксальные свободные стихи Бурича, которые еще боялись «пустить в печать».  Возможно, в некоторых их них было что-то странное, зороастрийское, быть может, даже суфийское:

 

Жизнь –

искра

выбитая

палкой

слепого

 

  Тогда было трудно вступить в Союз писателей, тем более со стихами необычными, которые не всегда соответствовали бодрому советскому канону. Тут нужны были рекомендации маститых авторов. Бурича мало кто понимал, даже после позднего выхода его первой книги – «Тексты» (1988). Первую рекомендацию ему дал Фазиль Искандер, а вторую я, хотя был младше Бурича. Но когда дело дошло до приема, кто-то из недоброжелателей вспомнил, что Искандер напечатал скандальную повесть «Маленький гигант большого секса» в не менее скандальном альманахе «Метрополь». Тут же нашелся еще один недоброжелатель, который заявил, да и Куприянов тоже иногда публикует не то и не там. Короче, прием Бурича задержали на какое-то время. Но через некоторое время справедливость восторжествовала, с опозданием, но приняли в Союз писателей автора, которого рекомендовали «не те, кому положено».

  Владимир Бурич умер рано, в августе 1994 года в Македонии на международном фестивале поэзии в Струге. Мы хоронили Бурича в Москве вместе с Фазилем, потом проводили вечер его памяти в музее Маяковского. Фазиль, один из немногих, оставался товарищем Бурича до конца его жизни, он умел ценить чужой талант, умел быть настоящим другом.

  Когда в журнале «Новый мир» вышла повесть Искандера «Поэт», у меня незадолго до этого тоже прошла публикация небольшого романа «о поэте Померещенском»: - «Башмак Эмпедокла». Я тогда говорил ему, что было бы интересно издать когда-нибудь вместе, под одной обложкой, две книги разных поэтов именно «о поэте». Возможно, когда-нибудь это произойдет.

  Мне было близко критическое отношение Искандера, которое он выражал не в статьях, а в своей прозе, и делал это и остроумно и в то же время убедительно и серьезно. В повести «Стоянка человека» он писал «… о низменных тенденциях искусства двадцатого века, его тайном рабстве в служении дурному своеволию под видом абсолютной свободы…» Это касается пресловутого постмодернизма, который расползается по всему миру, будучи давно уже мертвым. Этакая развлекающая свобода для тех, чей разум закован в собственном твердом черепе. И еще о чтении: «Культура – … это не количество прочитанных книг, а количество понятых».

  Я даже в прозе Искандера находил прежде всего поэзию. Его стихи достаточно известны, но я говорю о тех стихах, которые я считаю свободными от размера и рифмы. Я, к примеру, могу расположить выбранный фрагмент его прозы именно как таковой, как верлибр. Возьмем законченный отрывок из повести «Стоянка человека». Назовем это стихотворение, где предложения превратились в строки,  ключевым словом – «Удаль»:

 

 …Удаль. В этом слове ясно слышится – даль,

хотя формально у него другое происхождение.

Удаль – это такая отвага,

которая требует для своего проявления пространства, дали.

 В слове мужество – суровая необходимость,

взвешенность наших действий.

Мужество – от ума, от мужчинства.

Мужчина, обдумав и осознав,

что в тех или иных обстоятельствах жизни,

защищая справедливость,

необходимо проявить высокую стойкость,

проявляет эту высокую стойкость, мужество.

 Мужество ограничено целью,

цель продиктована совестью.
  Удаль, безусловно, предполагает риск

собственной жизнью, храбрость.

Но, вглядевшись в понятие «удаль»,

мы чувствуем, что это неполноценная храбрость.

В ней есть самонакачка, опьянение.

Если бы устраивались соревнования по мужеству,

то удаль на эти соревнования нельзя было бы допускать,

ибо удаль пришла на соревнование, хватив допинга.
  Русское государство расширялось за счет удали.

Защищалось за счет мужества.

 Бородино – это мужество.

Завоевание Сибири – удаль.
…Удаль – отвага, требующая пространства.

Воздух пространства накачивает искусственной смелостью, пьянит.

Опьяненному – жизнь копейка.

Удаль – это паника, бегущая вперед.

Удаль рубит налево и направо.

Удаль – это ситуация, когда можно рубить, не задумываясь.

Удаль – возможность рубить, все время удаляясь от места,

где уже лежат порубленные тобой, чтобы не задумываться:

«А правильно ли я рубил?»...

   Но этот текст, хотел бы я заметить, не только вторгается в область поэзии, напоминая, хотя бы, Уолта Уитмена, но, с другой стороны, граничит с философскими трактатами, я бы сравнил его язык с языком выявляющих сущность вещей сочинений Аристотеля, например, в «Никомаховой этике». У Искандера вообще очень сильна этическая, нравственная сторона его творчества, которая, между тем никогда не переходит в прямое назидание.

    В его стихах и его прозе много высказываний, которые еще будут повторять не только за красоту, но и за истину. Он говорил: "Рынок без этики похож на зверинец с открытыми клетками".То, что мы имеем сегодня!  Здесь он перекликается с другим мудрецом, востоковедом, академиком Юрием Владимировичем Рождественским, моим учителем в филологии и в сочинительстве. В своих лекциях по языкознанию в Московском университет он ставил этику в центр философии языка. Всем управляет верно сказанное слово, а не деньги, не рынок, не экономика. Искандер почти повторяет максимы Рождественского, когда пишет это: «Мы вслед за Марксом заблудились, считая, что экономика это базис, а все остальное — надстройка. Тысячелетний опыт человечества, все религии мира утверждают, что как раз наоборот: именно совесть — базис, а экономика — одна из важнейших надстроек».
    Сначала слово, потом разумное и честное дело. И еще нельзя не согласиться с Искандером, который всю жизнь смеялся над глупостью человека и над неосмотрительностью человечества: «Глупость высмеивается не для того, чтобы истребить глупость — она неистребима. Это делается для того, чтобы поддержать дух разумных».

  Так будем, не забывая Фазиля Искандера, стараться и дальше «поддерживать дух разумных»!

 



Изменчивая мода

мода господа бога на добрых людей
мода на людей с высокими принципами
с напряженным выражением лица и натянутой
улыбкой с широкой улыбкой и узким
кругозором мода на людей
скрывающих свои мысли скрывающихся
от других людей плюющих
на других людей на людей
продажных подозрительных подозреваемых
на первобытных на современных на вышедших
в люди мода на гражданских на военных
на раненых и убитых
на воскрешенных забальзамированных
на умалишенных бессердечных желчных
на человеколюбцев недочеловеков людоедов
мода на людей из народа
на людей без прошлого без будущего
без настоящего без комплексов мода
безбожных людей на доброго господа бога



В некогда бывшем мире


В некогда бывшем

торгующем мире

взрослые расхватали

все детские игрушки,

потому что дети

не доросли до прилавка.

 

Протезы для безногих

расхватали двуногие,

пока безногие ковыляли

на костылях в магазины:

МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ

ВЕЗДЕ ВПЕРЕДИ –

твердили двуногие,

выбегая из магазинов

на четырех ногах.

 

Протезы для безруких

расхватали двурукие,

потому что безруким

нечем было на них

заработать деньги:

СВОЯ РУКА – ВЛАДЫКА –

твердили двурукие,

расталкивая очередь при выходе

четырьмя руками.

 

Объявили всем

световые рекламы:

появились в продаже

глазные протезы –

увидели зрячие,

расхватали стеклянные очи

и говорили при этом

бестолковым слепым:

ЗА ВАМИ ГЛАЗ ДА ГЛАЗ НУЖЕН.

 

Появились в продаже

протезы голов.

Пока до безголовых дошло,

головастые все расхватали,

твердя при этом:

УМ – ХОРОШО, А ДВА – ЛУЧШЕ,

к тому же будет можно

ВАЛИТЬ С БОЛЬНОЙ ГОЛОВЫ

НА ЗДОРОВУЮ.

 

Наконец, объявили

в свежих газетах:

ДА ИМЕЙТЕ ЖЕ СОВЕСТЬ! –

тут имущие совесть

все расхватали

и твердили при этом:

ведь у нас же

СВОБОДА СОВЕСТИ,

так что у нас теперь

БУДЕТ СОВЕСТЬ

И ДЛЯ ПРОДАЖИ.

 

А все началось с того,

что в этом некогда бывшем

торгующем мире

взрослые расхватали

все детские игрушки,

потому что дети

не доросли до прилавка.

 

 



Мы находимся на затянувшемся переходе...

Мы находимся на затянувшемся переходе
Из ледникового периода в парниковый
Оглядываемся в прошлое
И нас бросает в дрожь
Заглядываем в будущее
И нас пробивает пот
Так мы ухитряемся в настоящем
Сохранять свою
Комнатную температуру


Пауль Целан. Как бела ты в сумерках...

 

Как бела ты в сумерках, осина.

Матери моей не быть седой.

 

Зелена Украйна, одуваничик.

Мою мать уже не ждать домой.

 

Туча, ты прольешься над колодцем.

Моя мать оплакивает всех.

 

У звезды орбита золотая.

В сердце моей матери свинец.

 

 



Луна в Китае


Луна

 

Так звучит (звучало на фестивале в Сямэне) в Китае это мое стихотворение: (клип)

http://m.toutiao.com/i6371267718955401730/?wxshare_count=4&pbid=20261355070&from=singlemessage&isappinstalled=0

***

луна
см. на обороте
луна

медаль
см. на обороте
сердце

сердце
см. на обороте
кровь

кровь
см. на обороте
вода

 

вода

см. на обороте

слезы

 

слезы

смех

на обороте

 

жизнь смерть

на обороте

жизнь

 

не оборачивайся

см.

все сначала

 

 

***

 

Mond

s. Rückseite

Mond

 

Medaille

s. Rücksei

Herz

 

Herz

s. Rückseite

Blut

 

Blut

s. Rückseite

Wasser

 

Wasser

s. Rückseite

Tränen

 

Tränen

Lachen

auf der Rückseite

 

Leben Tod

auf der Rückseite

Leben

 

wende dich nicht um  

s.                                

alles vom Anfang an

 



Верлибру в панику...


Поэтическая критика 

 

«ВЕРЛИБРУ В ПАНИКУ И ПАНИКЕ В УГОДУ...»

 

Круглый стол «Эмигрантской лиры» 

(Надежда Кондакова, Дмитрий Мельников, Александр Радашкевич, Вячеслав Куприянов, Леонид Колганов, Лилия Газизова, Марина Кудимова, Виктор Куллэ, Илья Кутик)

 

И долго буду тем любезен я народу,

что этот полутанк с системой полужал

в полуживой строфе навеки задержал

верлибру в панику и панике в угоду.

 

Александр Еременко 


ОТ РЕДАКТОРА ОТДЕЛА

 

Казалось бы, о противостоянии (или содружестве?) верлибра и регулярного метрического стиха на российском литературном поле сказано уже всё. Или почти всё. И тем не менее, время от времени в социальных сетях, как от случайно брошенной спички, вспыхивает и разгорается новый спор. А по комментариям, столь же горячим, сколь и мало аргументированным, можно судить, что тема эта не только «не закрыта», но и не будет закрыта никогда, по крайней мере, до тех пор, пока на русском языке пишут и читают стихи.

Одна из последних стихийных «дискуссий» такого рода возникла недавно в Фейсбуке на странице поэта Дмитрия Мельникова. Короткий, но весьма задиристый его пост показался нам интересным для обсуждения на страницах «Эмигрантской лиры». И автор принял наше предложение. А свои отклики на текст Дмитрия Мельникова и ёмкие эссе на тему «верлибр vs метрика», написали для нас москвичи Марина Кудимова, Вячеслав Куприянов, Виктор Куллэ и Лилия Газизова, живущая в Казани, а также – Александр Радашкевич (Франция), Леонид Колганов (Израиль) и Илья Кутик (США)

Заочный «круглый стол», в котором участвуют как оппоненты свободного стиха, так и его адепты, мы и предлагаем вниманию наших читателей. А эпиграф, весьма подходящий для данной дискуссии, мы нашли у Александра Еременко – поэта столь же ироничного, сколь и серьезного.

Надежда КОНДАКОВА 

 

Дмитрий МЕЛЬНИКОВ (Россия, Москва)

 

В последнее время довольно часто стал заходить разговор о верлибре, в разных тональностях – от уничижительной до восторженной.

Считаю нужным сказать следующее. Верлибр – это не отдельная страна. Отнюдь не суверенная. Это просто один из способов версификации. В русском языке это низший и несамостоятельный жанр. Я не говорю – низкий. Судьба и основной инстинкт русской поэзии в её по крайней мере двухсотлетнем развитии – силлабо-тонические.

Если бы поэтически-интонированная проза, называемая верлибром, предоставляла мне как поэту возможности, превышающие возможности силлабо-тоники, я бы писал верлибром. Или метризованным стихом, без рифмы. Но нет, дудки. Пока ты не вольешь стихотворение в жёсткую, ограниченную и веками выверенную форму, – оно не зазвучит. Музыки не будет, божественной музыки не раздастся с неба, а ведь это и есть единственное богатство, которым обладает поэт. Это, собственно, цель жизни поэта – похитить музыку сфер, пусть даже вызвав зависть богов.

А чугунная болванка с глухим звуком – ну да, можно колотить по ней палкой, прислушиваться и искать гармоники. Только зачем, вот вопрос. Чтобы легче было переводить на английский, хе-хе? Прямо гугл-переводчиком. Главное – правильно ставить подлежащее и сказуемое, не путать местами, а то не дай бог машина не поймет.

И в дополнение к сказанному выше. Да, и верлибр, и метризованный нерифмованный стих занимают подчинённое положение по отношению к силлабо-тонике. Они, собственно, происходят из страха перед рифмой. Рифма диктует стихотворцу. Она его таскает, как катер водного лыжника, попробуй остановись – вырвет руки, сломает позвоночник. Поэтому лучше спрятаться, ну да, понятно, хочется сберечь здоровье. Это верлибр. Латентная форма графомании. Можно в открытую, с рифмой.

Есть ещё ироническая поэзия. Это тоже способ спрятаться. От чего? От прямого лирического высказывания. Почему? Потому что для прямого лирического высказывания надо родиться поэтом. А ирония – это приём. Ему можно научиться. Освоить его. Глухие ведь осваивают язык жестов. Ну так и здесь. Ироническая поэзия – это поэзия глухого. Не думайте, что автор умён, как Аристотель. О нет, он просто не слышит. Он глухой.

Он просто дурит читателя, прикидывается, что слышит, читает по губам. Ложь лежит в основе иронии. Ирония может быть забавна.

Но Пригова всё равно уже никто не цитирует. Прошло одно мгновение по историческим меркам. То же будет и с живущими иронистами. Забудут ещё до смерти. Ну или сразу после.

Но не хотят идти в управдомы. Всё равно что-то царапают. Бендер был умнее.

 

Александр РАДАШКЕВИЧ (Франция, Париж)

 

Дмитрий Мельников прав в том, что основная и подавляющая масса русской поэзии метрична, регулярна, и это есть прекрасно. Возможности метрики и рифмы бездонны и отнюдь не исчерпаны. Что касается музыки сфер, то она гораздо шире и стихийнее силлабо-метрических лекал. Достаточно послушать любое произведение классики, чтобы убедиться в отсутствии маятника и в бесконечных сбоях метронома, в сменах, повторах, перебивах, растворении, развитии и метаморфозных преображениях мелодики. Поэтому божественная музыка в её стихотворном преломлении, упоминаемая критиком, льётся и сквозь густые непричёсанные травы Уитмена, переводами которого я зачитывался в юности, и над обморочной «Ночной фиалкой» Блока, и с астральной палитры Рериха, и в нагих «Александрийских песнях» Кузмина.

Мельников писал бы верлибром, если бы ему это было дано. Но муза диктует ему рифмы, поскольку таково его внутреннее ухо. Я обожаю метрическую поэзию, но моя ритмика и мелодика неизменно и мимовольно выносят к иным берегам, и я следую этому внутреннему слуху в силу и в меру отпущенного дара, стараясь не изменить ни себе, ни через меня явленному. И если говорить о страхе перед рифмой (которого я, грешный, никогда не ощущал), то следует подумать и о страхе перед её отсутствием и перед свободным полётом-парением «без руля и без ветрил». Перед падением, рождающим новую, небывалую форму. И если бы монополией был верлибр, я бы писал «правильным» размером и прилежно рифмовал. Мы свободны только в своей ограниченности.

Эти, по видимости, бесшабашные полёты верлибра живы лишь в своих временных и формальных ограничениях, которые (в моём случае) выстраиваются каждый раз заново и впервые. И если рифма вытягивает и даже потакает обаятельным пустотам и милым проходным, общим местам, то вольный стих, как ни парадоксально, гибнет и растекается от них в ничто. Верлибры, написанные задней ногой и льющиеся на нас сегодня вёдрами, это мутная вода, уходящая в песок раньше, чем она успела сверкнуть на солнце. Поэзия – это не что попало, намаранное всяким, кому не лень. Это по прежнему и по вечному счёту высокое служение, тайна, жертва, некая посвящённость и одержимость «певца любви, певца своей печали», это цветаевское «гетто избранничеств», зарифмованное или нет.

Что касается иронических хлябей, то я бы не уделял столько внимания этим фиглярским играм. Каждый сверчок знай свой шесток. Кому в цирк, кому в храм, кому в интернет-лупанарий, а кому под лунную сень гефсиманских олив. Всё между выбором и предопределением, будь то озвучено и подано метрически или, пардон, верлибрически. И не будем давать друг другу «латентные» клички, «тем более что жизнь короткая такая». Графомания – это норма вещей в пресном глобализируемом мире периода вырождения и разложения христианской цивилизации, она всегда прекрасно себя чувствовала во всех формах и бесформенностях. Была бы картина, а раму всегда найдём.

Перед великим цехом рифмы и размера я лишь кустарь-одиночка. Я не люблю джинсы и кроссовки, как всякую униформу, но я люблю форму. Например, гусарскую или кавалергардскую. Но более всего – развеваемую всеми ветрами, вольную тогу Мусагета. Моя простоволосая, прихрамывающая и неправильная муза давно ведёт меня сквозь теснины пустот «не потому, что от неё светло, а потому, что…»

 

Вячеслав КУПРИЯНОВ (Россия, Москва)

 

Вслед за академиком Ю.В. Рождественским считаю равноправной такую триаду: верлибр, поэзия, проза. Они не мешают друг другу, хотя и взаимозависимы. Верлибр есть вид литературы, симметричный прозе относительно поэзии. Возможно, что пишущим в рифму не придёт в голову написать то, что может быть написано свободным стихом. И наоборот.

Вспоминая дискуссию о верлибре 1972 года в «Вопросах литературы» № 2, я бы соединил все высказывания «против» в одно: Мы, старшие, так не пишем, вы что, рассчитываете на какое-то будущее?». Нынешние высказывания «против» я бы объединил так: «Мы, младшие, так не пишем, вы что считаете, что у вас было какое-то прошлое?». Или – относительно ровесников: «Неужто у вас есть настоящее?». Из тех «старших» иные позже стали обращаться к верлибру: Слуцкий, Самойлов, Тарковский. Слуцкий утверждал, что Блок так не писал, и нам «не надобно». Видимо, не дочитал Блока. Самойлов требовал «гениальности» от сочинителей верлибров, будто любой рифмоплет изначально этой «гениальностью» уже осенён. С Тарковским, к сожалению, я стал меньше встречаться после этой полемики, хотя лично меня он ни в чем не упрекал и именно он пытался меня «ввести в литературу».

Чтобы не повторяться, отсылаю к моим статьям на тему: «Литературная учеба» № 5, 2016. Или www.stihi.ru/2916/03/25/8567. Там 15 статей о верлибре и комментарии читателей. Поэт Иван Шепета www.stihi.ru/2007/05/10-202 считает, что я виноват в разложении русской поэзии. Другая поэтесса уже на сайте poezia.ru, прочитав где-то, что я «один из родоначальников русского верлибра» требовала от меня справки, кто меня таковым назначил, какая инстанция, академия и т.д. И пока в школе не дают примеров свободного стиха, пока нормативную поэтику не начинают с верлибра, до тех пор прилично одетые поэты будут рыскать в поисках голых королей верлибра.

Дмитрий Мельников пишет от лица поэта, который уже владеет «божественной музыкой, раздающейся с неба», он «писал бы верлибром», если бы тот представлял ему возможности превышающие…» Вот, ведь не представил верлибр ему «превышающие возможности», дудки! Мне, как одному из авторов «низшего и несамостоятельного жанра», отвечать здесь ему явно не по чину. Только внимать снизу райскому пению.

Остаются детали. О рифме я высказался здесь: www.stihi.ru/2004/01/03-885/. Как-то я беседовал о рифме с автором «Поэтического словаря» Квятковским, и он мне вдруг заметил, что я ему «открыл глаза на рифму», а я всего лишь тогда сказал, что рифма «квантует» стихотворение, давая знак ограничения строки, заставляя «точкой звука» определить минимальный «квант мысли». Странно писать «двадцатистопным» ямбом. Свободный стих, наоборот, квантами мысли «квантует» свободное звуковое пространство. Проза – это уже размытое (волновое, не квантовое) пространство, охраняющее свою форму из далекой перспективы сюжета. Рифмованное стихотворение вроде банки с консервами, где жесть (рифменный каркас) определяет размер банки и срок её хранения, но не влияет на само содержание. А если влияет, то скорее портит. Обманчивость рифмы хорошо описал Владимир Бурич: http://poezia.ru/works/119197

В рифму труднее переводить, это одна из обид стихотворца. Тогда позавидуем прозаику, да ему и писать проще, он же не рифмует! Так считают те, кто не занимался переводом. Зарубежная поэзия сегодня почти вся без рифм, там так и переводят нашу высшую поэзию на свой «глухой звук». Поэтому с трудом представляют себе величие загадочной русской поэзии, будь то Пушкин или Тютчев! Да и мы до сих пор спорим, например, насколько похожи сонеты Шекспира или Петрарки на русские их переложения? Иногда кажется, «музыку» перевели, а божественного дыхания не ощущается. Рифма не спасает! Ещё одним из горьких упрёков свободному стиху был упрёк коммерческий: нам платят – рубль за рифму, а эти не рифмуют и тоже хотят, чтоб им платили рубль за строчку? Заметьте, ещё когда за стихи платили, уже тогда понимали, что верлибр занимает «подчинённое положение». Дмитрий Мельников представляет себя «поэтом прямого лирического высказывания», но свою критическую прозу он пишет непререкаемым языком сержанта. Когда-то в военном училище я написал для стенгазеты «Новогоднюю песню пожарных»: «Если рассудок живой не угас, / Много родит он вопросов коварных: / Зелинский выдумал противогаз, /. А кто придумал пожарных?». Меня вызвал капитан II ранга Кащеев: «Что вы коварные вопросы задаете? Так и пишите: Пожарных придумал капитан II ранга Кащеев!». К чему я это вспомнил? Стоит ли коварно унижать жанр сам по себе? Басня как жанр явно ниже поэмы, но хорошая басня достойнее дурной поэмы. Хватит огульно унижать верлибр с высоты своего «откровения». Родословная верлибра идет от молитвы, от стиха Псалтыри, если вам затруднительно отыскать его в русском языке – почитайте на церковно-славянском, эта традиция постарше двухсотлетней силлаботоники, вывезенной Ломоносовым из немецкого Марбурга. И пишите не общо, а доказательно, чем плох Владимир Бурич, в чем именно его «латентная графомания»? Чем вреден Арво Метс с его лирическими миниатюрами? Чем грешит питерская школа верлибра, идущая от Геннадия Алексеева? Чем раздражает сочинителей поэм минимализм Всеволода Некрасова, Ивана Ахметьева? Почему следует забыть Ивана Шапко с его недосказанными философемами? Чем опасны свободные стихи Николая Рериха, разве это не часть нашей культуры? Не походим ли мы на тех образованных немцев, которые еще лет 30 назад отказали в издании моей Антологии русского верлибра, ибо там предлагается «им не известный» Рерих? Но есть страх не перед рифмой (тоже еще блоха), а перед честным критическим разбором, чреватым скандалом в нашем либеральном сообществе. Я написал о бессмысленности стихов Геннадия Айги и получил «отпор», даже некоторые страны обиделись, но никто мне не доказал, что это именно то, что нужно новому тысячелетию.

Наш полемист не только хотел бы поставить на место «жанр», но ещё и «запретить» один из гнусных приемов (тропов): иронию. С кого начать, с дедушки Крылова, с Гоголя, или с Козьмы Пруткова? Нет, начнём и кончим Приговым, иных примеров нет! Пригов был для меня первым поэтом, у которого дома я увидел компьютер. Потом у него появился цикл «У меня нет компьютера». Пригов не иронист, он сам компьютер, он и раздражает всей вывернутой наружу компьютерной памятью. Но мне ближе реалист Пригов, когда он пишет «Вот придет водопроводчик / И испортит унитаз», чем поэт «прямого лирического высказывания», этакий романтик рекламы: «Вот придет водопроводчик / И наладит унитаз» (здесь еще можно вспомнить Глазкова!).

И об иронии над иронией: «Ироническая поэзия – это поэзия глухого». Я за поэзию для глухих, для слепых, за поэзию, написанную немыми. Что-то мы слишком обострили свои органы чувств и мигом во всём разобрались, не мысля! У Бурича есть верлибр о пошлости крайностей, некий самоуничижительный приговор нашей самоуверенности: «Я / спокойный и трезвый / как анатомический атлас / стоящий рядом с историей философских учений / придя к выводу / что быть сильным так же пошло как быть слабым / что быть богатым так же пошло как быть бедным / что быть храбрым так же пошло как быть трусом / что быть счастливым так же пошло как быть несчастным / что прикладывать к чему-либо руки / так же пошло как держать их в карманах / прошу вас / считайте что меня не существовало».

Дмитрий Мельников предсказывает ироникам и, тем более, «верлибристам» скорое забвение. Бурич не обладал даром греховного чрезмерного упования на поэтическую вечность. Но он существует даже себе вопреки.

Стихи Дмитрия Мельникова меня убеждают больше, чем его суждения о стихах. особенно интересно его стихотворение о Вознесенском, написанное не без латентной иронии. Насколько ему хватит мужества в опоре на старые рифмы подниматься на новые высоты – не смею предсказать, но сердечно желаю успеха.

 

Леонид КОЛГАНОВ (Израиль, Кирьят Гат)

 

Мне кажется, что о верлибре уже лучше всех высказался Иосиф Бродский: «Классическая поэзия (рифмы, метр) даёт возможность формального резерва: других рифм, другого метра. Модернисты с ихним «верлибром» – пленники плоскости. Это как рисунок в профиль, когда не можешь представить себе фас. Отсутствие других средств. Что тут можно добавить? Вспоминается фраза одного очень хорошего поэта: «Если верлибр не гениален, то докажи, что это не подстрочник». Да, верлибр, если он не гениален, очень смахивает на подстрочник. Но гениальных верлибров очень мало. Прежде всего это «Слово о полку Игореве» с его внутренними ритмами и рифмами. Это монолог Гамлета «Быть иль не быть» и некоторые тексты Уитмена. Больше гениальных верлибров в мировой поэзии я не знаю. Знаю только, что полный переход на верлибр – это полная потеря читателя. Незадолго до смерти русского поэта Иосифа Бродского провозгласили в Америке лучшим американским поэтом. Спрашивается, а где же лучшие собственно американские поэты? Просто из-за полного перехода на верлибр у них полностью атрофировалось чутьё на настоящую Поэзию. Им уже абсолютно по фигу, кого назначат лучшим национальным поэтом: хоть Бродского, хоть недавно получившего нобелевскую премию графоманского барда Дилана. Поэтому Россия остаётся единственным бастионом против наползающего со всех сторон западного верлибра, поскольку он абсолютно чужд русскому языку и русской душе. Чужд на уровне подкорки. И тут уже ничего не сделаешь. Русские люди скорее поймут сложное, но зарифмованное стихотворение (по принципу: непонятно, но здорово), чем чуждый им изначально верлибр. Больше пяти-шести верлибров, особливо длинных, – русский читатель не осилит. А вот настоящую книгу стихов – рифмованную – может проглотить за одну ночь. Русская поэзия может просуществовать ещё много лет за счёт оправданных ритмических сбоев – сбоев на уровне сбоев собственного сердца и дыхания. За счёт разноударности, ассонансов, богатых, а так же – энергетически заряжённых глагольных рифм. Ибо энергетически заряжённая глагольная рифма – это удар Майкла Тайсона! А так же – за счёт переклички звонких гласных: в основном «н» и «з» Так в одном четверостишие могут рифмоваться стоящие в середине слова «н» и «з»!

«Н» – в первой и третьей строчке, «з» – во второй и четвёртой. Чередование согласных «н» и «з» – это высшая мелодичность и чистота палитры стиха. Буква «н» – сама по себе золотистого света, а буква «з» – сам колокольный звон. Весь ранний Мандельштам – это сплошное перекликанье золотой буквы «н». Потом, в 1930-году, он эту ноту потерял, хотя и приобрёл много чего другого. Но золотистую «н» – потерял. Помимо букв «н» и «з» в середине слов можно рифмовать и все остальные звонкие согласные... Нет, нед нужен верлибр русскому читателю.

 

Лилия ГАЗИЗОВА (Россия, Казань)

 

Десять тезисов о верлибре

 

1. Верлибр – это стихотворение.

2. Верлибр никогда не станет столбовой дорогой русской поэзии.

3. Хороший верлибр написать сложнее, чем хорошее регулярное стихотворение.

4. Верлибр подобен неэвклидовой геометрии; чтобы воспринять его, необходимо поменять угол зрения.

5. В хорошем верлибре всегда есть музыка.

6. Верлибр приживётся на российской почве, но пишущих хорошие верлибры всегда будет меньше, чем пишущих хорошие регулярные стихи.

7. К настоящему времени написано огромное количество плохих верлибров, которые влияют на отношение к нему в целом.

8. Современные авторы используют не более десяти процентов возможностей этой поэтической формы.

9. Возможности верлибра мало изучены.

10. Спор о верлибре в России будет длиться вечно.

 

Марина КУДИМОВА (Россия, Москва)

 

Казалось бы, проблема, если она когда-нибудь и существовала, давно себя изжила. Достоевское «всё позволено» развернулось в полную силу прежде всего в искусстве. А в литературе и подавно. Пишите как и что хотите, и непременно найдется издание (конкурс, премия), которому вы окажетесь интересны или нужны для каких-то таинственных маркетинговых целей. Отсутствие читателя давно никому не мешает и никого не смущает. Читатель превратился в этакого Гудвина великого и ужасного, голова которого торчит из одного угла, а слабый голос раздается из другого.

Тем не менее, есть один пункт, из-за которого в нашем стационаре время от времени возобновляется конфликт интересов, и пациент, объявивший себя Наполеоном, яростно оспаривает соседа по палате, утверждающего, что он – Навуходоносор. Этот обостряющийся при всякой перемене погоды диспут касается отнюдь не политической платформы, но поэтической формы. Верлибр и метрическое (квантитативное, изохронное) стихосложение силами своих приверженцев выволакивают друг друга «за волосья на двор» и чешут шпандырем доводов, невзирая на то, что поэтический двор сузился до размеров и функционала этого самого шпандыря – ременного кольца, которым сапожники крепят работу к колену в целях придержания.

Почему это происходит и есть ли средство успокоения страстей? Кто, кому и когда в последний раз мешал самовыразиться свободным нерифмованным стихом? Кого за подборку или книгу верлибров в последние (как и в предыдущие) десятилетия подвергли репрессиям или гражданской казни? Напротив! Фейсбучного бана или корпоративной оплеухи удостаиваются авторы совершенно традиционных регулярных текстов, как это недавно произошло в Израиле между двумя русскоязычными литераторами. Оба, как подорванные, пишут при сём в рифму.

Всё это было бы смешно… Однако в периодическом возобновлении споров «традиционалистов» и «новаторов» кроется нечто, настолько более важное, чем формальная сторона, что говорить об этом приходится снова и снова. Верлибр не стал – и, уверена, никогда не станет – магистральной формой русского стиха. Даже в Серебряном веке, как справедливо отмечают М. Гаспаров и Н. Богомолов, верлибр не был массовым явлением. Самый известный русский верлибр принадлежит А. Крученых: «дыр бул щыл / убешщур / скум / вы со бу / р л эз».

И то, что не свободным стихом написанные шедевры Блока, или не чувственные верлибры Цветаевой, или не глава ахматовского «Реквиема», а околопоэтическое юродство канувшего во тьму забвения будетлянина приобрело черты образца, весьма ярко характеризует особенности восприятия верлибра русским ухом и глазом. Разве что ещё первые строки «Заклятия смехом» юного Велимира Хлебникова всплывают в памяти: «О, рассмейтесь, смехачи! / О, засмейтесь, смехачи!». И т.д.

В России поэзия всегда заключала в себе функцию запоминания. Математический гений – академик Колмогоров – говорил, что после прочтения стихов возникает желание немедленного повторения. Для этого, вне всякого сомнения, наилучшим образом и организована рифмометрическая композиционная поэзия. Верлибр к подобному не предназначен. Этот номер со свободным стихом если и проходит, то с усилием и внутренним сопротивлением. Даже «Я бы хотела жить с вами в маленьком городе» или «Она пришла с мороза…» дальше первой строки запоминаются с большим скрипом. Это не делает хороший верлибр хуже, но заведомо отодвигает его на периферию русского поэтического мира. На Западе стихи не учат наизусть лет 150, поэтому и воцарение верлибра в ХХ столетии там никого не смущает.

Говорить о «заёмности» силлабо-тонических (слогоударных) размеров так же провокативно, как подсчитывать процент иностранной крови в человеке, принадлежащем русскокультурному миру и считающем себя русским. За три века все эти ямбы и хореи, амфибрахии и дактили вошли в плоть и кровь нашу, и «колом» их «оттудова не вышибить» ещё очень долго, вопреки всем усилиям заинтересованных. Желающих подробностей отсылаю к статье А.Н. Колмогорова и А.В. Прохорова «Модель ритмического строя русской речи, приспособленная к изучению метрики классического русского стиха» в сборнике «Русское стихосложение» (М.: Наука, 1985). Наш язык и наша внутренняя метрическая основа оказались идеально приспособленными именно для ставших классическими двух и трёхсложных размеров, нравится это кому-либо или не нравится.

Точно так же от такого мастера, как В. Куприянов, чистой провокацией воспринимаются слова об ограниченности – чуть ли не исчерпанности – рифмы. Для того чтобы убедиться в обратном, достаточно прочесть хотя бы «Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика» М. Гаспарова. Способы рифмовки в русской поэзии столь всевозможны, а морфологические вероятности столь разнообразны, что, как говорится, на наш век хватит. К тому же рифма – феномен контекстуальный, и пресловутые «кровь» – «любовь», поставленные в разные синтаксические условия, обретают совершенно различные коннотации. Ишь ведь, что учудил хитроумный Пушкин в «Онегине» с замыленной уже в его время рифмой: «И вот уже трещат морозы / И серебрятся средь полей... / (Читатель ждет уж рифмы розы; / На, вот возьми ее скорей!)».

Стихоподобие верлибра, сколько бы ни твердили о том, что он «не проза», более того – «сложнее прозы», от собственно прозы отличается лишь графически – путем разбиения на строки или таким анахронизмом, как написанием первого слова в стихе с заглавной буквы. Никаким иным способом это отличие зафиксировать неосуществимо. Интонационно, «с голоса», любую прозу можно прочесть с поэтическим «подвывом» и на этом основании объявить ее верлибром. Затруднение составляет лишь то обстоятельство, что, в отличие от «мысли, вооруженной рифмами», то есть регулярного стихосложения, верлибр в силу специфики построения фразы, теряет звукоряд, лишается эвфонии, имеющей в стихах особое значение и несущей особую нагрузку.

К тому же сегодня многие авторы записывают «традиционные» стихи как прозу. Зачем они это делают, разберёмся в другой раз. Лучше поговорим о принципиальном. В. Куприянов, усердно защищая верлибр и верлибристов, хотя на них никто не нападает, не раз подчёркивал, что образцом этой формы «является любой сакральный текст, гимнография». Священник Алексий Агапов в блестящей работе «В поисках существенных дефиниций молитвословного стиха» также указывает: «Отсутствие в церковнославянском молитвословном стихе строгого метра и регулярной рифмы роднит его со свободным стихом». Позволю себе напомнить слова Н. Гумилева из рецензии 1910 г.: «В первые века христианства, когда экстаз был так же обычен, как теперь скептицизм, почти не было общих молитв, исключая ветхозаветных, и каждый член общины невольно создавал свое собственное обращение к Богу, иногда из одной фразы, из двух-трёх слов. Но зато эти слова были спаяны между собою, как атомы алмаза; про них было сказано, что прежде пройдёт небо и земля, чем изменится хотя йота Писания. И позднейшие составители молитв собирали их в венки уже расцененными рядом столетий».

Вообще отсутствие метра и рифмы совершенно не обязательно ведут к отсутствию в тексте признаков поэзии. Иначе мы не говорили бы о «поэтической прозе», «поэтическом кинематографе» или «поэтическом взгляде на жизнь». В статье священника Агапова читаем: «Оппозиция «стих – проза» не была актуальной для средневекового словесного искусства на Руси. Вместо неё существовали иные: например, жанровое противопоставление «текст для пения – текст для декламации» (церковные молитвословия относятся, разумеется, к «песенному» формату). Стихов в «графическом» смысле слова не существовало до появления в XVII в. виршей». Эта очевидная констатация снимает и мнимое «первенство», и ложную «вторичность» стихоформ и закрывает тему.

Наличие поэзии с античных времен определяется отношением к природе вещей, а не формальными признаках. Как пишет Ю. Орлицкий: «При всём внешнем типологическом сходстве различных дописьменных форм стиха (в первую очередь – так называемого молитвословного) с современным верлибром, следует признать, что исторически это совершенно разные явления. Устный, фольклорный «предверлибр» сложился до трёхвековой традиции «несвободного» русского стиха, а современный – вырос из него. Он возник путем постепенного отказа поэтов от внешних признаков стиховой речи…».

И о. Алексий (Агапов) подчеркивает, что важнейшим функциональным качеством церковной молитвы является «свобода личного опыта в пределах единой традиции».

Именно с точки зрения традиции, канона метрическая поэзия и связана с в православной молитвенной практикой. Более того – на ней и держится. Церковная молитва ритмически сохраняется такими приёмами, как хиазм и анафора. Хиазм – это поэтическое «перекрещивание», по Квятковскому, «в двух соседних предложениях (или словосочетаниях), построенных на синтаксическом параллелизме, второе предложение (или сочетание) строится в обратной последовательности членов». Самый простой пример – из М. Петровых: «Я не могу тебя забыть / И помнить не могу» или из Лермонтова: «Делить веселье – все готовы: / Никто не хочет грусть делить». Ср. в Первом Соборном послании св. Ап. Иоанна Богослова: «потому что любовь от Бога, / и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. / Кто не любит, тот не познал Бога, / потому что Бог есть любовь».

Надо ли говорить, какую роль хиазм как приём играет в русской «размерной» поэзии, сплошь афористической? Даже вынесенная в заголовок цитата из стихотворения А. Ерёменко является хиазмом: «Верлибру в панику и панике в угоду». А хиастические каламбуры (по классификации Э. Береговской) обусловливают лёгкость и естественность запоминания метрических стихов. Взять хоть В. Гиляровского: «В России две напасти: / Внизу – власть тьмы, / А наверху – тьма власти».

Анафора – это повторение однородных звуков, слов либо словосочетаний в начале каждой строки или в начале каждой последующей строфы. В буквальном переводе это слово означает «единоначалие» или «вынесение вверх». Современный поэт Амарсана Улзытуев свою поэтику почти всю построил на анафорах, отказавшись от «заднестрочной» рифмы. Великолепный К. Тарановский, которого любит цитировать В. Куприянов, отметил анафорический строй акафистов, каждая строка которых начинается со слова «Радуйся». Добавим к этому молитву Господню: «Да святится Имя Твое, / Да приидет Царствие Твое, / Да будет воля Твоя».

А теперь проведем немудрящий эксперимент. Изымем анафору «Это», с которой начинается каждый стих известной строфы Пастернака. Получаем: «круто налившийся свист, / щелканье сдавленных льдинок, / ночь, леденящая лист, / двух соловьев поединок».

Меняется не только размер, но весь строй и смысл, ровно так же, как в «Отче наш», если отнять переднесловное «да». Единоначалие выносит стихи вверх, если внутри них все элементы спаяны друг с другом. Верлибры с такой спайкой можно перечитать на пальцах одной руки. Метр и рифма – залог «молитвословности» русской квантитативной поэзии при прочей равной несравнимости с молитвой церковной – образцом «горения духа при трезвенном внимании к Богу» (Феофан Затворник), а не поединком «двух соловьев» .

Я бы сказала, что приверженность к регулярности есть главное препятствие на пути к полному обмирщению поэзии. И если с точки зрения древности церковнославянская традиция тяготеет к верлибру, то с точки зрения традиции современный верлибр и есть такая полностью обмирщенная форма, граничащая, по определению стиховеда С. Кормилова, с маргинальностью. Регулярная поэзия и верлибр давно поменялись местами в литературном процессе. Увы, большинство прочитанных верлибров свидетельствуют о попытке скрыть отсутствие дарования – и не более того. Почему так происходит, объяснить в короткой заметке едва ли возможно и уместно.

При этом, подчеркну, верлибр давно не «гость случайный» в наших пенатах. И если бы его приверженцы не отстаивали в поэзии каких-то особых прав, – например, не возмущались бы всё громче, что этот подвид не изучается в школе, то и ответного недоумения не получали бы. Настырное правокачание сегодня – прерогатива меньшинств. Чтобы стать равным, следует научиться признавать первенство. Пока что русский верлибр не дал ни одного поэта, признанного великим не в своем кружке, а в обществе, которое, сколь бы ни понизился в нём градус внимания к поэтическому творчеству, всё ещё отлично понимает, кто принц, а кто нищий. Принцы продолжают рифмовать – и нет им ни дна, ни покрышки. А в остальном – все абсолютно свободны. Как говорил Томас Стернз Элиот: «Автор верлибра свободен во всем, если не считать необходимости создавать хорошие стихи».

 

Виктор КУЛЛЭ (Россия, Москва)

 

Справедливости ради следует отметить, что изначально стихотворчество имело больше общего с верлибром, чем с привычными формами версификации. Достаточно глянуть на древние сакральные тексты – гимны «Ригведы» или египетских жрецов. Выражаясь современным языком, они же все верлибром писаны. Зарождение поэзии начиналось с поиска отточенной, предельно внятной вербальной формулировки, в которую облечена мысль. Отсюда недалеко до классической формулы С.Т. Кольриджа: «Наилучшие слова в наилучшем порядке». В сущности, дальнейшее усложнение искусства версификации заключалось в том, чтобы сформулировать законы для этого «наилучшего порядка». Так появилось разнообразие метрических форм, появились параллелизмы, аллитерации, а впоследствии – рифма.

Смысл версификационного инструментария изначально носил сугубо прагматическую – мнемоническую – цель. Упорядоченный в соответствии с определёнными законами (ритма, повторов, фонетики), текст легче оседает в памяти. Впоследствии пишущие столкнулись с неизбежным: законы упорядочения речи (как упорядочения любого хаоса) начали воздействовать на них самих. Поэзия стала реализовывать свою антропологическую функцию. Как, собственно, любое искусство. Ведь неведомые авторы наскальных рисунков или создатели храмовых росписей тоже мало что знали о законах перспективы, «золотом сечении» etc – такие вещи постигались эмпирическим путём. И – будучи постигнутыми однажды — закреплялись в коллективной памяти.

Так что верлибр – в моём понимании – едва ли не наивысшая, начальная форма поэзии. Те самые «наилучшие слова», которые крепятся не каркасом формы – а исключительно плотностью мысли, подлинностью чувства. Дополнительными костылями может служить фонетическая организация, уникальная каденция, какая-то языковая игра и прочие приёмы классической версификации.

Беда современного верлибра в том, что, отказавшись от формулы Кольриджа, он отказался не только от «наилучшего порядка», воспринимаемого апологетами верлибра как некая устарелая условность, но и от поиска «наилучших слов». Для меня критерием состоявшегося текста является известная шутка Хармса: писать должно так, чтобы если бросил стих в окно — стекло разбивалось. На практике сие означает именно отбор наилучших слов. Попробуйте мысленно попытаться изменить, «улучшить», чуток отредактировать любую из строк классической поэзии – это приведёт лишь к ухудшению. В случае современного верлибра не так: вмешиваться в текст, шлифовать его, сокращать или расширять можно до бесконечности.

Отказываясь от поисков единственно точного слова, современная верлибристика по сути сама себя выводит за рамки поэзии. Беда ещё и в том, что делает это она достаточно агрессивно: ну не могут верлибристы обойтись без нападок на сторонников традиции – т.е. не самоутверждаться методом от противного. Что уже есть признак шаткости собственной позиции.

Повторяю: на мой вкус, создать хороший верлибр гораздо сложнее, чем самую изощрённую форму классического стихотворчества. Навскидку: венок сонетов, которые ещё и акростихами являются.

Увы, большая часть нынешних верлибристов подобны герою Мольера, с изумлением узнавшему, что он «говорит прозой». Они «говорят верлибром» – полагая, что этим освобождают стих от устаревших форм классической версификации. Но, если вернуться к начальной метафоре с сакральными текстами, то ведь отнюдь не все из найденных археологами письмён древности являются фактом поэзии. Торговых, бытовых и прочих сиюминутных записей на камнях или глиняных табличках сохранилось гораздо больше. Они могут представлять исторический, порой даже человеческий интерес, могут вызывать сочувствие – но к категории поэзии всё же навряд ли относятся. Для аналогичных верлибрических штудий, множащихся в интернете, я предложил некогда недурной термин: «актуальное самовыражение».

 

Илья КУТИК (США, Чикаго)

 

1. Я думаю, что проблема верлибра/не-верлибра в русской поэзии – целиком надуманная. Верней: её просто нет. Есть те, кому хочется (или приспичило) писать вот так (ну, назовём это «верлибром»), а кому – эдак (рифмуя). Первые – не новаторы (отнюдь), а вторые – не консерваторы (ну никак), ибо рифмовать можно всяко, а стихи без конечных рифм – ещё не верлибры. Тем более проза, записанная «в столбик», не есть стихи. Хотя многие считают «верлибром» именно таковую.

2. Проблемы – совсем другие, их, собственно, две. Первая – зачем? Вторая – если да, то как? Первая упирается в свойства нашего языка, великого без всяких там. Вторая – в свойства русской рифмы, которая (по разным причинам) в других поэзиях рифмой даже не считается.

3. Русский синтаксис – ускользает от прямых дефиниций (можно сказать, что он «гуттаперчевый», или «греческий»), и для всех, кто вне его, абсолютно странен, ибо добраться сквозь него до «сути» предмета (а говорение по-русски и есть, по сути, предмет поэтической речи) иностранцу, одержимому «сутью» и даже самому искушённому в русском, чересчур сложно. А если сложно, то и зачем тогда? Мы начинаем говорить с любого места и продолжаем в любом порядке, тогда как в языках, вроде английского или шведского (говорю о тех, которые знаю «в нюансах»), порядок или прямой, или обратный, а цель – логическое развёртывание (т.е. детализация) предмета, тогда как у нас синтаксические предпочтения – это сведение линий в неожиданной точке. С точки зрения иностранца, это всё вне логики; с нашей – их стихи вне той необычности, которая нам в поэзии особенно ценна. Мы полагаем, что ценность поэтической речи – её отличие от прозаической (не забудем, что «искусственность» речи и «искусство» синонимичны), её – поэзии – «надмирность», а рифма – это своего рода индикатор и надмирности, и искусственности. Это касается не только поэзии, но и прозы, и даже (близких, казалось бы, к поэзии) эссе. Если вы пишете их по-английски, то в самом начале сразу говорите то, чем в русском они обычно должны заканчиваться: выводом. По-русски мы ведём к выводу (иногда, многими путями), а по-английски – вывод есть та «печка», от которой «пляшут». Дальше следуют детальные объяснения, как вы, пишущий по-английски, пришли к выводу (который уже объявлен, но не детализирован). По-русски ценна неожиданность вывода (он должен «выстрелить»), по-английски – он должен быть растолкован.

4. Да и грамматика наша самоустраняет те ненужности, без которых другие европейские языки обойтись не могут. По слову «шёл/шла/шло» у нас ясно, кто шёл и что шло/ушло, а по-английски (шведски) необходимо это «кто»: он, она, или оно. Плюс без глагола «есть» не обойтись: английский язык на гамлетовский вопрос просто обязан отвечать – to be. То есть наши склонения по родам и падежам предоставляют колоссальные возможности для (в том числе) новых рифменных образований. Морфология – тоже. Англосаксы слышат в слове главным образом окончания, а мы, в отличие от них, и приставки, и корни, и суффиксы. А это – тоже наше преимущество, фонетическое.

5. Стихи – должны держаться, а не распадаться – на какие-то там образы. Если они не держатся – это худшие примеры советской переводной поэзии (верлибров), или сюр. По-русски держит – звук. Русская рифма – часть общего звука. Можно ей и пренебречь. Но зачем? Для многих языков рифма – не столько фонетический феномен, как у нас, сколько совпадение окончаний. Поэтому в рифме важна не неожиданность звуковых сопоставлений, а то, что с чем рифмуется. Если по русски мир и эфир – банальность и архаика, то англосаксу важно (будь в английском рифма – той же), что мир (через рифму) равен воздуху. Русскому поэту такое бы в голову никогда не пришло. В современной английской или шведской поэзии (но и французской, но и польской) рифма малонужна и даже «неприятна». По разным уважительным причинам. Кстати, пиши я по-французски или по-польски, я б сам давно плюнул на всякое рифмование: зачем рифмовать, если у меня «на руках» сплошные ограничения, вроде ударений только на последнем или предпоследнем слоге? Не лучше ли всё это просто отбросить и начать писать, не притесняя себя: без конечных рифм? Естественно, да. Почему именно французская поэзия объявила свободный стих «новой нормой» раньше многих – совершенно очевидно любому профессионалу, имеющему дело с языком. Что до английской поэзии (или шведской), то там рифма есть только то, где окончания совпадают – или полностью грамматически плюс фонетически, или в глазном варианте. (Я попробовал изобрести русскую «глазную рифму» в своём «Эпосе»: если читать вслух – рифмы нет, если глазами – то она оче-видна.) Например, для русского (слуха) английские слова memory и tree рифма, а для английского – её нет, а вот memory и try – да, рифма (ведь окончания слов полностью совпадают, хотя ударения абсолютно различны). Ещё пример – из области «двуязычого» мышления. В своём первом стихотворении по-английски (и, может быть, своём лучшем на нём), посвящённом памяти Роберта Лоуэлла, Иосиф Бродский срифмовал Lord (Господь) a lot (много). Для русского уха, это совершенно блестящая – фонетически – рифма. Для американского уха – никакая, и даже режущая это самое ухо. Дело тут в том, что в слове Lord «о» длинное, за счёт почти не слышного «r», а в слове lot – это не звук «о», а почти что «а», плюс здесь «о/а» короткое. «Уж лучше бы он срифмовал God и a lot», – сказал мне один знаменитый американский поэт (в God и lot – «о/а» индентичны). Хотя мне (нам) абсолютно понятно, что Бродский уходил от этой именно рифмы намеренно (по-русски уже есть «Бога – много»), и именно потому, что она банальна, а не неожиданна.

6. Продолжать примеры этого рода я мог бы бесконечно. Мы недоумеваем, англосаксы пожимают плечами, и наоборот. Вывод, однако, прост: наши рифмы (или наше фонетическое ухо) считает всё, что в англо-американской поэзии суть рифмы, банальным, а все рифмы у нас, начиная с Маяковского, Пастернака и Цветаевой, для англосакса – не рифмы вовсе, а странные фонетические фигуры, им не очень-то и слышные. Последний пример – из области гипотетического. Пиши Пушкин по-английски, он вместо младость и сладость срифмовал бы, иронизируя, как в «Онегине», youth (младость) и truth (правда) – что точно такая же полная и «типичная» рифма в английском. Но если русский поэт уже 21 века срифмует по-английски youth (молодость) с you (ты/вы), то ни одно англо-американское ухо этой рифмы просто не услышит, тогда как мне/нам/вам она абсолютно слышна.

7. Иными словами, 90% современной (и относительно современной) русской поэзии для иностранного уха – это то, где рифма не осознаётся таковой, а соответственно – «почти верлибр». Если бы иностранцам каждый раз не напоминали (и не убеждали, как бы в пику), что русские стихи – рифмованные, «в отличие от ваших». То же самое с нашими так называемыми регулярными метрами. Метрическая основа русской поэзии часто подчёркивается довольно агрессивно. Хотя поэзия наша уже сто с лишним лет (если не больше) делает с регулярным метром всё, что хочет, лишь бы только уйти от назойливого метрически-запрограммированного звука. Тоника (реже силлабика) давно уже расшатывает силлабо-тонику. То есть, ритмическое понимание метра в русской поэзии вполне равно интернациональному отказу от ямбической и так далее инерции. Более того, множество наших поэтов названы «верлибристами» совершенно не по делу. Айги, к примеру, верлибров не писал. По-русски он писал логаэды, распевные (так же точно он их и читал сам – нараспев). Драгомощенко – тоже писал логаэды, синтаксически замысловатые, где, вдобавок, в любой фразе слишком много инверсий, чтобы считать его поэтическую речь верлибром. Я сейчас говорю не о сути поэзии обоих, а о том, что у нас называют этим (как бы) термином.

8. Верлибр (свободный стих), как его понимают на Западе, а не у нас, есть поэтическая речь, избегающая конвенционности, т.е. договоренности о том, что должно быть присуще той или другой поэтической культуре. То есть по сути наше понимание того, чем должна быть поэзия, и их (верлибра) даже совпадают. Все формы герундия по-английски рифмуются, но это вовсе не означает, что поэт должен это подчёркивать их положением в строке (в её конце). Все глаголы по-французски рифмуются тоже, но это вовсе не означает, что надо перестать пользоваться глаголами. Ибо поэзия – это свобода, а рифмы – не колодки.

9. Теперь о нынешней русской поэзии и её верлибрах. Понятно желание поэта быть переведённым «на языки». Непонятно желание быть – без труда – «переводимым». Раньше было: пиши понятно, иначе «народ не поймёт». Теперь: пиши «верлибры», иначе не переведут. («Верлибр и дурак напишет», – говорил Иван Жданов, имея в виду верлибры именно такого типа). Нынешний мир вообще бежит сложностей, любых (языковых, в частности). И выдумывает себе те, которые вовсе не сложны, но нравится думать (другим), что это сложность и есть. Поэт ставит перед собой задачи, чтобы их преодолеть. И если преодолевает, то он (она) растёт как поэт. Не-поэты ставят перед собой задачу – не иметь задач. А пишет поэт с рифмами или без – это решение, которое делает сам конкретный поэт, а не за него – так называемая современность. Это даже не столько решение, сколько – слух. Стихи – слышат, а не только пишут. Правда, как сказал мне один юный питерский сочинитель, «талант – это устаревшая категория». Амен, юноша!

 

 ПЕРЕД ТЕМ, КАК ПОСТАВИТЬ МНОГОТОЧИЕ:

 

Заочная дискуссия, или невидимый «круглый стол», где участники не столько спорят, сколько неожиданным образом перекликаются (аукаются) друг с другом, тем и хороши, что позволяют нащупать некие реперные точки, важные для каждого из высказавшихся, и в то же время – значимые для понимания некоторых реальных процессов в сегодняшней русской поэзии. Точек этих в прошедшем разговоре оказалось несколько.

1. «Гениальных верлибров в поэзии мало» (Л. Колганов), много меньше, чем гениальных стихов, рождённых в пределах традиционной для русского уха рифмо-метрической поэзии. Очевидно, что «верлибр не стал и никогда не станет магистральной формой русского стиха» (М. Кудимова).

2. Количество верлибров несостоявшихся, не имеющих отношение к поэзии, «написанных задней ногой и льющихся на нас вёдрами» (А. Радашкевич) в современном русском литературном процессе – зашкаливает. И данный факт несомненно влияет на отношение к верлибру в целом. В этом сходятся все – от сторонников свободного стиха В. Куприянова и Л. Газизовой до скептиков Дм. Мельникова, М. Кудимовой и Л. Колганова.

3. Причины такого нашествия «плохих верлибров» (Л. Газизова) в современную поэзию более менее ясны. «Отказавшись от формулы Кольриджа (поэзия есть лучшие слова в лучшем порядке) он (верлибр) отказался не только от «наилучшего порядка», воспринимаемого апологетами верлибра как некая устарелая условность, но и от поиска «наилучших слов» (В. Куллэ).

«Регулярная поэзия и верлибр давно поменялись местами в литературном процессе. Увы, большинство прочитанных верлибров свидетельствуют о попытке скрыть отсутствие дарования – и не более того» (М. Кудимова).

«А чугунная болванка с глухим звуком – ну да, можно колотить по ней палкой, прислушиваться и искать гармоники. Только зачем, вот вопрос. Чтобы легче было переводить на английский, хе-хе? Прямо гугл-переводчиком. Главное – правильно ставить подлежащее и сказуемое, не путать местами, а то не дай бог машина не поймет» (Дм. Мельников).

«Стихи без конечных рифм – ещё не верлибры. Тем более проза, записанная «в столбик», не есть стихи. Хотя многие считают «верлибром» именно таковую... Понятно желание поэта быть переведённым «на языки». Непонятно желание быть – без труда – «переводимым». Раньше было: пиши понятно, иначе «народ не поймёт». Теперь: пиши «верлибры», иначе не переведут» (И. Кутик).

4. Так или иначе возникает вопрос о причинах «агрессивности» адептов верлибра в современном литпроцессе. «Отказываясь от поисков единственно точного слова, современная верлибристика по сути сама себя выводит за рамки поэзии. Беда ещё и в том, что делает это она достаточно агрессивно: ну не могут верлибристы обойтись без нападок на сторонников традиции – т.е. не самоутверждаться методом от противного. Что уже есть признак шаткости собственной позиции» (В.Куллэ).

«Верлибр давно не гость случайный в нашей поэзии. И если бы его приверженцы не отстаивали в поэзии каких-то особых прав, – например, не возмущались бы всё громче, что этот подвид не изучается в школе, то и ответного недоумения не получали бы. Настырное правокачание сегодня – прерогатива меньшинств» (М. Кудимова).

«Есть страх не перед рифмой (тоже еще блоха), а перед честным критическим разбором, чреватым скандалом в нашем либеральном сообществе» (В. Куприянов).

5. И, наконец, ещё об одном аспекте, волнующем участников состоявшегося разговора, – на наш взгляд, очень важном. О читателе.

«Смысл версификационного инструментария изначально носил сугубо прагматическую – мнемоническую – цель. Упорядоченный в соответствии с определёнными законами (ритма, повторов, фонетики), текст легче оседает в памяти» (В. Куллэ)..

«В России поэзия всегда заключала в себе функцию запоминания. Математический гений – академик Колмогоров – говорил, что после прочтения стихов возникает желание немедленного повторения. Для этого, вне всякого сомнения, наилучшим образом и организована рифмометрическая композиционная поэзия. Верлибр к подобному не предназначен» (М. Кудимова).

«Полный переход на верлибр – это полная потеря читателя» (Л. Колганов).

 

Действительно, вопрос о читателе для русской поэзии – не праздный. И хотя Марина Кудимова не без сарказма (но и не без горечи) замечает, что сегодня «читатель превратился в этакого Гудвина великого и ужасного, голова которого торчит из одного угла, а слабый голос раздаётся из другого», стихи в России всё ещё любят.

Авторы, практикующие верлибр, порою столь решительны в защите и столь агрессивны в нападении именно потому, что понимают гипотетическую узость своей аудитории, вполне сводимую к так называемой «университетской поэзии». И правы те участники дискуссии, кто рассматривает казалось бы сугубо профессиональную проблему (поэтическую форму) в плоскости «социализированности» поэзии, то есть, в связке «поэт-читатель». В тысячекратном повторении эпитета «литературоцентричная» по отношению к России кроется прежде всего тайная надежда на эту нерушимую связку. Представлять, что в Москве или Петербурге, Новосибирске, Екатеринбурге или Владивостоке, да по сути, в любом университетском городе страны, поэзия может быть интересна лишь 15-20 слушателям, – скажем, всё тем же университетским профессорам и их нескольким «радивым» ученикам – невыносимо. Это не элитарность, а полное равнодушие к жанру.

В изумительном эссе «Читатель», увидевшем свет более 100 лет назад, Николай Гумилёв писал: «Выражая себя в слове, поэт всегда обращается к кому-то, какому-то слушателю. Часто этот слушатель он сам, и здесь мы имеем дело с естественным раздвоением личности. Иногда некий мистический собеседник, ещё не явившийся друг, или возлюбленная, иногда это Бог, Природа, Народ...

Это – в минуту творчества. Однако, ни для кого, а для поэта тем более не тайна, что каждое стихотворение находит себе живого, реального читателя среди современников, порой потомков. Этот читатель отнюдь не достоин того презрения, которым так часто обливали его поэты. Это благодаря ему печатаются книги, создаются репутации, это он дает нам возможность читать Гомера, Данте и Шекспира...

Только при условии его существования поэзия выполняет своё мировое назначение – облагораживать людскую породу».

Впрочем, это тема ещё для одной возможной дискуссии...

 

Надежда КОНДАКОВА

Дмитрий Мельников Отличное обсуждение, очень содержательное, на мой взгляд.
Спасибо, Надежда Васильевна!

Нравится · Ответить · 2 · 12 декабря 2016 г. в 17:41

Надежда Кондакова Дмитрий, это вам всем спасибо! Все вы болеете за русскую поэзию!

Нравится · Ответить · 1 · 12 декабря 2016 г. в 20:24

Viacheslav Kupriyanov

Напишите ответ...



 

Леонид Колганов Браво Нам!!!!

Нравится · Ответить · 2 · 12 декабря 2016 г. в 19:21

Зинаида Драгомощенко Лилия ГАЗИЗОВА (Россия, Казань
Десять тезисов о верлибре
1. Верлибр – это стихотворение....Еще

Нравится · Ответить · 3 · 12 декабря 2016 г. в 20:39

Виталий Айриян В принципе, верлибр - это отсутствие сверхзадачи. А без сверхзадачи нет творчества и его адекватного результата.

Нравится · Ответить · 1 · 12 декабря 2016 г. в 21:11

Значит, задача - найти рифму, а сверхзадача - притянуть к ней какой-никакой смысл? (В.Куприянов)

 

Viacheslav Kupriyanov ответил · 1 ответ

 

Юлия Мирская Мне - ни поэту, ни литератору - было интересно. Спасибо!

Нравится · Ответить · 1 · 13 декабря 2016 г. в 4:04 · Отредактирован

Владимир Мощенко А меня никто не позвал. НО... всё равно поздравляюю

Нравится · Ответить · 1 · 13 декабря 2016 г. в 8:45

Владимир Мощенко А меня никто не позвал. Но... всё равно поздравляю.

Нравится · Ответить · 1 · 13 декабря 2016 г. в 8:46

LiLiya Gazizova

LiLiya Gazizova Спасибо, Надежда!

Нравится · Ответить · 1 · 13 декабря 2016 г. в 18:21

Valentyna Benderski

Valentyna Benderski Замечательно интересно!!!!

Нравится · Ответить · 4 · 14 декабря 2016 г. в 0:19

Viacheslav Kupriyanov

Viacheslav Kupriyanov Любопытные мнения, не отличающиеся пестротой. Обычно "Верлибру" приходилось защищаться, вначале от того, что его не печатали, потом от того, что его напечатали. И попытки этой защиты были именно ответом на огульные протесты рифмующей рати. Здесь же обвиняется "верлибр" за попытки обосновать свое место в словесности (М.Кудимова)

Нравится · Ответить · 1 · 6 января в 22:32 · Отредактирован

Viacheslav Kupriyanov

Viacheslav Kupriyanov "Нет, не нужен верлибр русскому читателю" - за всех русских читателей отвечает поэт из Израиля Леонид Колганов, для которого образцом верлибра является монолог Гамлета...

Нравится · Ответить · 2 · 6 января в 22:39

Alexandr V Bubnov

Alexandr V. Bubnov :-)

Viacheslav Kupriyanov . «Пока что русский верлибр не дал ни одного поэта, признанного великим не в своем кружке, а в обществе, которое, сколь бы ни понизился в нём градус внимания к поэтическому творчеству, всё ещё отлично понимает, кто принц, а кто нищий» (Марина Кудимова... «Пока что русский верлибр не дал ни одного поэта, признанного великим не в своем кружке, а в обществе, которое, сколь бы ни понизился в нём градус внимания к поэтическому творчеству, всё ещё отлично понимает, кто принц, а кто нищий» (Марина Кудимова)

И Колганов из Израиля и Кудимова из России оценивают «верлибр» (какой? Чей!?) с точки зрения «читателя, которая им лучше известна, нежели неосторожно высказанная своя. Если обратиться к мнению «общества» вслед за Кудимовой, то признание великим согласно тиражам и непреходящим изданиям следует отнести к Эдуарду Асадову. оставляющему далеко позади всех своих сверстников по второй половине ХХ века (от Самойлова и Слуцкого до Тарковского и даже, простите Бродского), а народной «принцессой пошлости», стоящей во главе «рейтинга» уже 21 века будет не очень грамотная Лариса Рубальская. Таковы «великие, хранящие традицию рифмованной речи.

 

Марина Кудимова Это удивительно советская для прогрессиста и заядлого новатора позиция - признание "согласно тиражам". Напротив, Россия всегда любила тайное, заветное, т.е. неофициальное слово. И в этом ракурсе просто должна была бы выбрать " гонимый" верлибр. Но этог...Еще

Нравится · Ответить · 1 · 6 ч

Viacheslav Kupriyanov

Viacheslav Kupriyanov Желаю от всего сердца Марине стать кумиром у массовой и молодежной аудитории. Вроде Верочки Полозковой. Было бы интересно узнать имена других кумиров! Или они остаются "тайными" и их имена оглашать нельзя?

Нравится · Ответить · 3 ч

Viacheslav Kupriyanov ответил · 2 ответа · 2 ч

 

Леонид Колганов Вячеслав Куприянов,знаю Вас лично и знаю вашу -так называемую- поэзию,которая абсолютно вне поэзии.Как находятся вне поэзии абсолютно все верлибристы.Вы не способны на безумства.Вы не способны сходить с ума из-за женщины.Резать себе из за неё вены.Вы не способны даже хотябы раз в жизни напиться....Считаю вас своим личным врагом!!!!!!!!!

Нравится · Ответить · 6 ч

Viacheslav Kupriyanov

Viacheslav Kupriyanov Ужас как страшно иметь врагом еще одного сумасшедшего!

Нравится · Ответить · 3 ч

Viacheslav Kupriyanov

Viacheslav Kupriyanov Кстати, все перечисленные "способности г-на Колганова" у нормальных людей проходят с пубертатным периодом.

Нравится · Ответить · 2 ч

Viacheslav Kupriyanov

Viacheslav Kupriyanov Стихи Леонида Колганова:

«Почвенник на почве подсознанья,
Ведь – другой земли нет у меня,
Ничегонезнанье и всезнанье-
Я несу в себе, как гроб, храня!»

Велики у автора заслуги перед русской грамотой! То ли он «гроб» в себе хранит, то ли он сам «гроб»! Гроб, рифмами повапленный! Ну разве можно на такого сочинителя обижаться? Но ведь у него еще и литературное «мнение» спрашивают, и кто-то с ним соглашается! Не со страху ли? Вот ведь вам еще – «образ автора» Колганова:

«Из себя, как бес, лечу отвесно,
И бреду, как человек впотьмах,
Может, снежный или просто грешный –
Весь – в земле, крови и волосах!»

Увидишь – содрогнешься! Тоже, поди, кумир молодежи? "Как ни странно, тоже рифмующий - в меру умения, конечно".

 



Властители дум



Где они? Некоторые и сейчас

После драки размахивают кулаками

Идут в будущее в ногу со своим прошедшим

По ночам прокрадываются на стадионы

Чтобы пробудить снова в памяти

Иллюзию восторга ликующих масс

По поводу их исключительно смелых мыслей

Они грезят о конной милиции

Осаждающей памятник Маяковскому

Кто донашивает сегодня их заграничные пиджаки?

Кто дослушивает их петушиные крики?

Кто доплакивает их партийные и антипартийные слезы?

Кто выискивает в музеях их расплывчатые восковые фигуры?


Цветы зла возложены на их могилы

Тяжелый рок преследует их тени

Черными квадратами занавешены их окна


Потомки им обещали

Выдать тулупы

Чтобы они могли служить ночными сторожами

Истопниками

В подмороженной ими же стране

В ожидании новой оттепели



Евтушенко впервые…


  

 

Возможно, это был 1966 год, молодых поэтов собрали в Горкоме комсомола (Колпачный пер.?) и перед ними должен был выступить сам Евгений Евтушенко со своими впечатлениями о поездке во Вьетнам, где шла война. Начал он свою речь после паузы, во время которой он то ли изучал, то ли приручал аудиторию:

  «Вы, конечно, спросите, почему я до сих пор не был во Вьетнаме…»

  Еще пауза, чтобы слушатели успели проникнуться неизбежностью этого вопроса., действительно, почему?

  И далее:

  «Одна великая держава…»

    Еще одна пауза, подчеркивающая значительность пока еще не сказанного:

  «Одна великая держава…очень не хотела, чтобы я пролетал нал ней на самолете…»

  Слушатели должны были догадаться, что речь шла о Китае и о не простых отношениях великого человека с этой великой державой. Как могли проследить дотошные китайцы, не летит ли в небе над ними неугодный им персонаж, осталось загадкой.

  Далее мы узнали, что летел поэт через зону, контролируемую американцами, и мог наблюдать, как американские летчики по тревоге покидали бар с наблюдающим за ними поэтом. Он с большой кинематографической точностью описал жестами и голосом, как они, словно в замедленной съемке, не допив свой виски, одной рукой отстраняют от себя бокал, тогда как другая рука уже летит куда-то вперед, опережая, видимо, будущий реальный взлет ведомых ими бомбардировщиков. Описано это было с любовью к описанию этой картины.

  Затем наш оратор попадает уже к «нашим» вьетнамцам. Трогательно было описание кота, которого он пытался погладить, и при этом обнаружил, что тот необычайно легок от голода. Точно было пересказано положение самих вьетнамцев: «мы выбились из нищеты в бедность…»

  Теперь главное. Главным было ожидание того момента, когда начнется очередная бомбардировка. Ему очень хотелось пережить, будет ли ему самому страшно. И тут снова длительная пауза.

  «Но ведь американцы…»

  В голосе звучало что-то среднее между сожалением и гордостью.

  «Но ведь американцы знали, что я нахожусь во Вьетнаме…

…Два дня Вьетнам не бомбили…»

   (Хотел бы спросить, возможен ли такой эпизод в художественном фильме, где воображаемых поэтов пытаются изобразить наиболее похожими на «самих себя» и на «свое время»?)

     Меня тогда удивила сдержанная реакция зала. Удивляет, что никто нигде не вспомнил об этом эпизоде. Я было хотел использовать его в своем сочинении «Башмак Эмпедокла», но я пытался там избегать очевидных параллелей с неким прототипом. Упомянул я эту речь в немецкой газете «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» в статье, посвященной шестидесятилетию Евтушенко. Когда мне предложили написать эту юбилейную статью, я тут же заявил, что мы с ним – «враги» (это он сам так меня назвал, не я первый), но тут редактор Йенс Йессен только обрадовался: тем более интересно. Интересно когда-нибудь сделать обратный перевод этой моей статьи, кажется, 1992 года.

  Когда наш общий друг немецкий культуртрегер  Михель Гайсмайер рассказал об этой моей статье самому Евтушенко, тот с досадой воскликнул: Почему именно этот! На что ему ехидный Гайсмайер ответил: Знаешь, Женя, в мире не так много специалистов по Евтушенко! (Что не значит, будто я себя таковым признаю. Есть же книга об Евтушенко в серии «Жизнь замечательных людей», написанная поэтом Ильей Фаликовым . Я ее не читал, хотя ее появление было предсказано в «Башмаке Эмпедокла»).



Хайнц Калау (1931 – 2012)

 

ВСЕ, ЧТО ИСТИННО

 

Все, что истинно,

умеет быть тихим.

 

Плод созревает в тиши.

Листва опадает неслышно.

Снег ее покрывает немо.

Лед на озере крепнет беззвучно –

смерть приходит, как сон.

 

Зачатие молчаливо.

Солнечный свет не криклив.

Снег уходит в почву без шума.

Безмолвно

пробиваются к свету травы.

Распускаются почки

без взрыва.

 

Все, что истинно,

умеет быть тихим.

 

 

СЛАБОСТЬ

 

Древнее гнева,

старее смерти –

слабость.

 

Не сопротивление

и не сдача –

слабость.

 

Видеть чужую беду –

и не прийти на помощь,

но и не отвести глаз.

Не предотвратить разрушение

и не ускорить.

 

Бояться сделать неверный шаг,

идя неверным путем!

Пристраиваться к любому строю,

но не держать строй.

 

Древнее гнева,

и уже неподвластная гневу,

старее смерти –

и еще неподвластная смерти –

слабость.

 

 

ПРИРОДА

 

Природа,

не гляди нам вслед

печальным взглядом.

Человек

уходит в мир,

который сам себе сотворил,

чтобы уйти

от себя.

 

 

КРОМЕ НАС, ЛЮДЕЙ

 

Я видел однажды:

Печальный

над радостным насмехался,

и я в это дело вмешался.

Деревья аллеи,

два голубя,

дверь дома

и дождь

поспешили тоже вмешаться.

Хотя этот случай –

кроме нас, людей,

никого бы не должен касаться.

 

 

ИКСУ И ИГРЕКУ

 

Если

мою способность думать

я должен

ограничить

вашей способностью

понимать,

тогда не надо рассчитывать

на то, что я буду

(хотя мы служим одному делу)

всегда разделять ваше мнение.

 

 

НАПРИМЕР

 

Например,

динозавры

вымерли

оттого

что непрерывно растущий

мир растений

отравлял их

избытком

свежего кислорода.

 

 

О ПРЕЕМСТВЕННОСТИ

 

Не было так никогда,

чтобы изобретатель паровой машины

заподозрил

творца двигателя внутреннего сгорания

в намерении вернуть

царство извозчиков.

 

 

СЛИШКОМ МНОГО КРИКА

 

Снова и снова

вокруг хорошей идеи

слишком много крика.

 

Природа

творит свое дело

без спешки.

Вот опять –

новая поросль,

но с незапамятных пор

ни одного нового вида

растений,

с незапамятных пор

ни одного нового зверя.

Время от времени

изменяется род или вид,

но никто не находит в природе

новых созданий.

 

Мы – единственные

творящие новое.

Но до чего редка

решительно новая мысль,

зато столько крика…

 

 

О ВЕРШИНАХ

 

Там

на вершинах славы

лежит вечный снег.

Я встречал одного,

побывавшего там:

холод в его глазах

и даже лицо

никак не может оттаять.

 

ЭРМИТАЖ

 

Среди всех этих лиц,

написанных старыми мастерами,

я не нашел ни одного,

не встреченного мною в жизни.

Так молод еще наш мир,

и так велики

старые мастера.

 

 

С немецкого

8C�1� � � ���� 0�0&`&H�f


Листья

Дерево постепенно отдает свои приказы
Листьям, когда кому пора опасть,
– Все мы под деревом ходим –
Так трепещут листья, пока не опали,
И когда они все опадут, изменяя свой цвет,
– Вот мы снова вместе, – скажут они друг другу, –
Изменившись, мы стали даже ближе друг к другу,
И теперь у нас гораздо больше свободы,
Мы можем лететь вместе с ветром, о чем мы
Прежде могли только мечтать,
Так прошуршим же все вместе дереву свою благодарность,
За дарованную нам эту желтую жизнь после жизни.


Харри Мартинсон (1904 – 1978), Нобелевская премия 1974 г.

 

Некто по имени Случай занят раздачей

Карт игрокам, увлеченным безликой удачей.

Лица застыли окаменело и тупо.

Рыбка удачи ловится прямо из супа.

Случай безмолвен, собою прекрасно владеет,

Руку поднимет, в желудках у всех холодеет.

Челюсти сжаты, смята сигара жестоко.

Клевер удачи скрывает густая осока.

Где он цветет? На это ответит лишь Случай.

Выстрел раздастся, и Случай забьется в падучей.

Рухнет карточный домик, но скоро подумают люди,

Что это была, как обычно, нежная рыба на блюде,

Не повезло никому, просто Случай из пистолета

Лично услышал, что песенка Случая спета.

 

С шведского

Y~ ��X�u�uP


Благовест

Воздух лучезарен,

Ясен небосклон.
Снова день подарен,
Свет преподнесен.


День отраден бденьем,
А на благо сна
Высшим провиденьем
Ночь припасена.



До рассвета залив пуглив...

До рассвета залив пуглив,
в нем дрожат облака,
он не верит, что он залив,
а не смутный сон рыбака.

А рыбак видит седьмой сон,
сон смутен и неумолим,
в нем ворочается рыба сом
и мелькает рыба налим.


До рассвета рыбак сонлив
он не хочет сон пропустить,
где он может выпить залив
и облаком закусить.


Тишина - 1

                          

Тишина

все глубже

подступает

к сердцу:

уже

слышны

удары

безударные гласные

непроизносимое

дэ



Пауки



Чем больше читаю про пауков

тем меньше их опасаюсь.

Раньше меньше читал,

и пугался при виде паука.

Теперь я знаю, не все они ядовиты.

Но все равно приятно,

что на пути не так часто попадаются пауки.

 

С людьми иначе -

столкновение с ними почти неизбежно,

разговор с ними часто непредсказуем,

чтение об их особенностях неубедительно,

будь то суровая сатира,

любовная лирика,

дотошный детектив

или китайская анатомия -

жизнь опровергает и то и другое.

 

(Липкая паутина реализма.

Заманчивые норки лирических отступлений.

Докучливая пакость документа.

Подлая пыль политической речи)

 

И все-таки человек:

(конечно, не все ядовиты!)

Но вот он крадется спрятав руки за спину

на своих двоих -

честолюбивая четверть паука



Благословение



 

Мир всем

кто причислит

к повседневным заботам

 

отворение двери

претворение мечты

сотворение

мира



R.M.Rilke. Herbst

Р. М. Рильке - осень


Лист опадает, словно там вдали
за небесами вянет сад высокий;
в листве летящей жесты отрицанья.

И прочь летит от звездного мерцанья
в ночь одиночества тяжелый шар земли.

Мы тоже падаем. Склоняется рука.
Взгляни вокруг: во всем паденье.

Но есть Один, кто в благосклонном бденье
нас держит, и рука его легка.




От улитки до божьей коровки
Все живое живым говорит:
Мы не звери, мы только уловки,
Как сберечь свой единственный вид!

Мы уходим в себя, как улитки,
Избегая с подобными встреч.
Мы не люди, мы только попытки,
Как в себе человека сберечь…


От чего свободен свободный стих. В.Бурич

Владимир Бурич (1932 – 1994)

От чего свободен свободный стих  (1972)

 

Проблема теории современного свободного стиха на современном этапе его развития заключается в следующем:
в определении места свободного стиха в системе русского стихосложения;
в определении связи свободного стиха с особенностями психологии и технологии творчества;
в определении места свободного стиха в истории русской поэзии.
По всем пунктам данной проблемы существует изрядное количество предрассудков и мифов.
Попробую кое-что прояснить.
Поиски места свободного стиха в системе русского стихосложения привели меня к идее всеобщего обследования ритмологических признаков стиха и их последующей графической записи. В итоге получилась вышеприведенная таблица «Ритмологическая характеристика текста, состоящего из двух авторских строк (стихи)».
Становится ясно, что свободный стих — это дисрифменный дисстопный стих. Справа он граничит с рифменным дисстопным стихом своего же класса, а снизу с «дольником» или, в моей номинации, с не рифмованными стихами межкласса полистопных стихов.
Вопрос дисрифменности является решающим в дефиниции свободного стиха. Наличие или отсутствие рифмы определяет принципиально различные способы (не цели!) создания стихотворного текста со специфическими способами воздействия на читателя-слушателя. Поэт, берущий на себя обязанность рифмовать, или метризовать, или рифмовать и метризовать одновременно, через формальную поэтику, как бы заключает конвенцию между собой и литературой. Поэтому такой вид стиха можно назвать конвенциональным стихом (от лат. соnventiо — договор, условие, соглашение). Термин «конвенциональный стих» имеет, на мой взгляд, то преимущество перед термином «традиционный стих», что и у конвенционального стиха, и у свободного стиха имеются свои многовековые традиции и своя классика.
Исходя из уже названных пунктов соглашения, конвенциональный стих бывает трех видов: рифмованный дисметрический, дисрифменный метрический и рифмованный метрический. Последний вид стиха диаметрально противоположен свободному стиху.
Решение писать одним из видов конвенционального стиха или одним из видов свободного стиха зависит от степени идиосинкразии поэта к формальной заданности и от его творческой установки.
Что же касается идиосинкразии к формальной заданности, то приход к свободному стиху объясняется стремлением к максимальному авторству во всех элементах создаваемого произведения. В этом смысле свободный стих можно назвать авторским стихом (от лат. аuctог — творец, виновник, автор сочинения и аuсtoгаге — удостоверять, ручаться, подтверждать).
Что же касается творческой установки, то приход к свободному стиху объясняется стремлением к максимальной естественности речевой интонации, так как естественная речевая интонация реализуется прямым порядком слов главным образом в условиях первичного ритма. В этом смысле свободный стих можно назвать еще строго интонационным стихом.
Несколько упрощая, можно сказать, что умение писать свободные стихи — это умение членить текст на фразы и синтагмы, обозначая их графически в виде отдельных (авторских) строк.
По степени авторства все виды литературного текста можно расположить в следующем порядке:
1.Либрическая стихотворная непоэзия и поэзия.
2.Либрическая прозаическая непоэзия и поэзия.
3.Конвенциональная прозаическая непоэзия и поэзия.
4.Конвенциональная стихотворная непоэзия и поэзия.
Авторская природа свободного стиха ясно видна из анализа роли рифмы и метра в создании и функционировании конвенционального стиха.
Давайте сначала выясним влияние рифмы на механизм создания конвенционального стихотворения, сославшись, например, на свидетельство Маяковского, имеющееся в его статье «Как делать стихи?». Дело обстоит так: на общем психологическом фоне, порождающем определенный ритм (чаще всего метрический), появляются отдельные слова (иногда ситуативно обусловленные, иногда ситуативно не обусловленные); некоторые из этих слов, поставленные в конце метрической строки, по конвенции воспринимаются пишущим как часть рифмопары; затем рифмуемое слово, исключительно благодаря своей звуковой оболочке, порождает целую кассу приблизительных омонимов, претендующих на то, чтобы стать членом рифмопары; и, наконец, в рамках общего замысла происходит отбор порожденных словами-претендентами ассоциаций-смыслов.
Таким образом, смысл стихотворения в громадной степени зависит от рифмопорождающих способностей пишущего, то есть рифма выступает в качестве стимулятора и регулятора ассоциативного мышления (так называемое рифменное мышление). Оттого-то и любят конвенциональные поэты называть процесс своего творчества «колдовством», «шаманством», «волшебством», «наитием» и т. п. Оттого-то и возможна абстрактная заготовка рифм, как семян, из которых в будущем прорастет содержание.
Какая огромная непредвиденность итогов творчества! Рифмованное произведение превращается в след рифменного мышления. Это — произведение, намного расходящееся с первоначальной идеей автора и только в итоге авторизованное им. Осмелюсь заявить, что рифмованная поэзия — это поэзия несбывшихся намерений, в лучшем случае — искаженных, в худшем случае — не существовавших.
      И начальная мысль не оставит следа,
      как бывало и раньше раз сто.
      Так проклятая рифма толкает всегда
      говорить совершенно не то.
С. Чиковани, «Работа»

При наличии четкой программы содержания рифма из рычага ассоциативного мышления превращается в тормоз ассоциативного мышления. Наглядным примером этому может служить процесс стихотворного перевода, когда в рамках однозначной смысловой партитуры и лексики надо найти два десятка редифных рифм.
Кроме того, рифма играет роль в образовании строфем, замкнутых и закованных строф, тех двустрочий, трехстрочий, четырехстрочий и т. д., из которых, как из блоков, создается весь объем стихотворного произ¬ведения. Согласно формальной конвенции, содержание, как правило, не может быть ни меньше, ни больше строфы.
Но вот стихотворение написано. Рифма сыграла свою роль. И тогда в акте читательского восприятия рифма начинает проявлять новые 4 свойства. Каковы же они?
Во-первых, возникает такое явление, как рифменное ожидание. Многие даже считают это явление положительным. Но ведь нет большего врага творчества, чем удовлетворение читательского ожидания. По этому поводу Пушкин издевательски писал:
      И вот уже трещат морозы
      И серебрятся средь полей...
      (Читатель ждет уж рифмы розы,
      На вот, возьми ее скорей!)
По-настоящему второе слово рифмопары всегда должно быть подобрано таким образом, чтобы обмануть рифменное ожидание.
Во-вторых, наличие рифмопары облегчает запоминаемость стихотворения (мнемоническое свойство рифмы). Некоторые исследователи считают данное явление тоже положительным (А. Коваленков). По-моему, все обстоит как раз наоборот. Запоминаемость рифменного стихотворения приводит к его амортизации. Живя в подсознании, оно возникает кстати и некстати, забалтывается, психологически стареет, утрачивает новизну и остроту.
В-третьих, имеются фонические свойства рифмуемых слов. А если ставить перед собой максимальные задачи, если думать о долговечности своих стихов, о временной универсальности, о так называемом творческом бессмертии, то надо сказать, что фонически рифма является самым скоростареющим элементом конвенционального стиха; оно вызывает точную ассоциацию с определенным временем, художественным направлением, социальной средой.
Д. Самойлов справедливо писал: «Звуковая структура рифмы и численные соотношения типов рифм ярко характеризуют любую систему стиха и каждого поэта в отдельности. Тонкий анализ рифмы может дать основательный метод для определения времени создания произведения или даже в сомнительных случаях указать на автора».
Отсутствие авторского права на рифму открывает путь к девальвации персональных художественных открытий в этой области, к превращению «смысловых прямых», связанных с нею, в банальность. Таким образом, хочет или не хочет того конвенциональный поэт, последующие поколения поэтов обворуют его и оглупят. В этом смысле и надо понимать высказывание Н. Асеева: чем больше наследников, тем меньше наследство.
В наши дни даже родилась псевдоспасительная «теория банальной рифмы», как ничейного предмета общего пользования, который может уберечь от хищений и художественной девальвации.
Перечисленные свойства рифмы говорят о том, что рифма вызывает аберрацию первоначального намерения, что она является причиной огромной формальной заданности и быстрого «морального» старения стихотворения.
Но существует еще одно — четвертое, свойство рифмы, открывающее тайну ее применения. Это свойство рифменного доказательства.
Рифменное доказательство, как одна из форм художественного доказательства, заключается в том, что смысл и звучание корреспондирующихся по рифмам строк настолько слиты, настолько естественно выражена в них «чувствуемая мысль», что создается впечатление их нерукотворности, их изначального существования в языке, в природе. Рифменными стихами надо писать только в надежде на эффект нерукотворности произведения.
Цель эта ставится и достигается чрезвычайно редко.
       На сорок строк — одна строка
       с нерукотворным выраженьем.
Т. Глушкова, из книги «Белая улица»
Желание вызвать новое чудо и объясняет стремление поэтов писать рифмованным стихом. Указание на эффект нерукотворности содержится и в классической рекомендации, что рифмующиеся слова по звучанию должны быть как можно ближе, а по смыслу как можно дальше. Соблюдение этой рекомендации должно было обеспечить небанальность ассоциаций, вызвать веру в существование «мистической» связи между рифмуемыми словами.
Подобную функцию в стихотворении выполняет и смысловая аллитерация:
...где он,
     бронзы звон
        или гранита грань?
В. Маяковский, «Сергею Есенину»

Теперь перейдем к рассмотрению влияния метра. О том, насколько велика разница между метрическим стихом и свободным, говорить не приходится. Метрический стих противоположен свободному стиху и по идиосинкразии к заданности (пять размеров), и естественности речевой интонации (метрическая строка — прокрустово ложе: фраза и синтагма, как правило, или короче, или длиннее ее).
Кроме того, метр оказывает сковывающее влияние на лексический выбор и порядок слов в строке, а также содержит яд литературных ассоциаций.
Вот, например, стихотворение, описывающее стриптиз. Двустрочия шестистопного хорея делают его в метрическом отношении подобным «Камаринской»:
       Шарф срывает, шаль срывает, мишуру,
       Как сдирают с апельсина кожуру.
       А в глазах тоска такая, как у птиц.
       Этот танец называется «стриптиз».
       
       Проклинаю,
              обожая и дивясь.
       Проливная пляшет женщина под джаз!..
А. Вознесенский, «Стриптиз»
 
Понимание автором стриптиза как «танца», где «пляшет женщина», да еще «под джаз», делает смысловое и метрическое несоответствие еще более очевидным, превращая написанное в смесь американского с нижегородским.
Казалось бы, проблему естественности интонации можно решить, если писать стихотворения, строки которых содержат разное количество стоп. Но это так кажется: в разностопных стихах тоже содержится яд литературных ассоциаций. Ведь разностопные размеры уже несколько веков закреплены за определенным жанром — басней, и это необычайно снижает область их применения.
Но ведь, собственно говоря, свободный стих со строго метрическим непосредственно и не граничат. Между классом дисстопного стиха и классом моно- и полистопного стиха существует межкласс стихов, который возник в результате нарушения метра. Каков же этот стих?
Дело в том, что в метрическом стихе возможны пять видов аномалий. Три из них — синкопа (переакцентуация), гипертесис (внесхемный ударенный слог) и гиперарсис (внесхемный безударный слог) — приводят только к усложнению метра, так как объем стопы остается прежним.
Совокупность разноразмерных канонических стихов и стихов, в которых имеется синкопа, гипертесис и гиперарсис, и составляют класс моно- и полистопного стиха.
Другие два вида аномалий — гиперметр (внесхем- ное присутствие слога) и гипометр (внесхемное отсутствие слога) — приводят к нарушению метра, так как они вызывают увеличение или уменьшение объема стопы.
Метрические стихи, в которых, наряду с факультативными аномалиями усложнения, имеются аномалии нарушения, относятся к межклассу полистопного (биполярного) стиха.
Биполярность этого стиха состоит в том, что, несмотря на нарушения, в нем под влиянием ритмической инерции чувствуется метрическая сетка. Наиболее отчетливо она чувствуется в простейших случаях, при единичных случаях аномалий нарушения. Но постепенно, по мере увеличения количества аномалий, ощущение метрической сетки слабеет и наконец исчезает совсем. Стих начинает жить по законам класса дисстопных стихов.
Таким образом, граница между свободным стихом и крайними формами межкласса полистопных стихов теоретически неоспоримо существует, но в творческой практике соблюдать ее очень трудно. Да в этом и нет никакой необходимости.
В свете всего сказанного выше, думаю, становится очевидной несостоятельность определений свободного стиха, которые дали А. Квятковский1 и А. Жовтис2. Если А. Квятковский считал, что свободный стих — это все, что не строго метрический стих, то А. Жовтис, применив ошибочную теорию Е. Поливанова

1 А. Квятковский. Русский свободный стих.— «Вопросы литературы», 1963, № 12.
А. Жовтис. Границы свободного стиха.— «Вопросы литературы», 1966, № 5.

о смене мер повтора к свободному стиху, дал определение не свободного стиха, а полиритмическим композициям, огромное количество форм которых многие принимают за свободный стих. Не являются свободным стихом и стихотворные произведения, пред-ставляющие собой полиритмические ассамбляжи из метрических и дисметрических частей. Кроме того, А. Жовтис считает возможным окказиональное употребление рифмы в свободном стихе. Хотя окказиональное употребление рифмы в свободном стихе не что иное, как окказиональное проявление конвенциональное. Другое дело — окказиональное появление метрических строк. С точки зрения практической это совершенно допустимо, так как дисметрический стих имеет большую ассимилирующую силу.
Если вы заметили, мной ничего не было сказано о поэтике свободного стиха. Свободный стих полностью подвластен общей поэтике. Поэты, пишущие свободным стихом, в силу своих личностных особенностей признают и используют лишь определенные образные средства, создавая свой неповторимый стиль. Эта область требует крайне корректного подхода: любые попытки выдать чей-либо личный творческий опыт за непременные черты поэтики свободного стиха порочны и должны быть осуждены. Кроме того, на данном этапе я бы воздержался от закрепления за свободным стихом каких-либо жанровых особенностей. Умозрительно выяснить этот вопрос пока не представляется возможным. Хотя, как мне представляется, у каждого рода стиха есть свой жанровый ареал.
Переходя к вопросу о месте свободного стиха в истории русской поэзии, я хотел бы сказать, что свободным стихом писали Пушкин, Лермонтов, Блок, Кузмин, Хлебников, Терентьев, Л. Лавров, Шершеневич, Мазурин, Нельдихен, Гастев, Садофьев,
Маяковский, Цветаева, Мандельштам, Кирсанов, Оболдуев, Благинина, Тарковский, Солоухин, Вино¬куров и многие, многие другие. Какое разнообразие стилей и почерков! Мне удалось это выяснить в ре¬зультате многолетней работы по составлению анто-логии «Русский свободный стих второй половины XVII — первой половины XX в.». Нижняя граница была установлена недавно, когда выяснилось, что образцы свободного стиха дал еще А. Сумароков.
Эта книга, по-моему, должна бы выйти в Большой серии «Библиотеки поэта», где уже есть прецедент издания антологии по ритмологическому признаку,— я имею в виду «Русскую силлабическую поэзию XVII—XVIII вв.», вышедшую в 1970 году и сразу же ставшую библиографической редкостью. Издание антологии классического свободного стиха развеяло бы миф о том, что у русского свободного стиха нет традиции.
В заключение предлагаю стиховедам отказаться от термина «верлибр» (фр. — vers libre), как не вполне точного. Дело в том, что из-за просодических особенностей французского и русского языков французский верлибр и русский свободный стих ритмологически не идентичны. В Польше, Чехословакии, Англии, ГДР и других странах либрический стих уже давно называется терминами, по той же причине созданными на основе национальных языков.
1971—1988
Первая публикация
 Жур «Вопросы литературы». Москва, 1972, № 2,
с. . 132—140.

 



Меч и мяч. Зачем нужен свободный стих.

Меч и мяч. Зачем нужен свободный стих?

 

Зачем нужен свободный стих, для краткости прозванный нами верлибром?

Затем, что он дает возможность умеющим писать в рифму приблизиться к прозе, не обязательно позволяя прозе поглотить поэтическое начало.

Затем, что он дает возможность сочинителям прозы приблизиться к поэзии, воплощая в изящном виде тезис о краткости как сестре таланта.

Затем, что он дает возможность спотыкающимся о рифму научиться ходить без запинки по морю речи, как по суху.

Затем, что он дает еще одну, третью возможность рыцарям пера, застывшим на распутье между дальней дорогой прозы и ухабами поэзии.

И так далее. И пусть дети, сочиняющие невесть что весело и свободно, не верят взрослым, когда те им говорят: деточка, стихи, это когда та-та-та и в рифму.

    Недавно Александр Кушнер в газете "Санкт-Петербургские ведомости" заявил:
"Верлибр просто противопоказан русскому языку!" С такой же логической обоснованностью можно сказать, что русскому языку противопоказана любая проза. Он сетует: «... Сейчас, к сожалению, у нас поэтов хороших мало. Может быть, и потому, что слишком многие бросились догонять Запад по производству верлибра. Из стихов уходят смысл и музыка – сплошь бессмысленная болтовня, вызывающая лишь оторопь и уныние…» Правда, многие пишут плохо, плохо понимая верлибр, еще хуже иные сочиняют в рифму. Неправда, поэты хорошие есть и кроме Кушнера. И если кто-то плохо пишет «в рифму», то при чем здесь те, кто «догоняет Запад» по верлибру? Плохо пишет каждый сам по себе. И какой Запад? Я что-то не вижу, чтобы кто-то пытался «догонять» свободный стих Гёльдерлина или Рильке, а это достойные и трудные образцы. Кто использует сегодня опыт Уитмена? Что-то с дурных советских времен мы все еще боимся Запада, откуда нам в свое время привезли рифму – Ломоносов от немцев или Симеон Полоцкий от поляков. И никто из культурных людей не протестовал! Но вот Кушнер протестует: «Это все праздные разговоры, что надо отказаться от рифмы. Ничего подобного. Верлибр просто противопоказан русскому языку!» Но ведь никто и не призывает! Нет такой угрозы! Я во всяком случае никогда к этому не призывал, ибо верлибр как третий равноправный жанр не грозит ни стиху, как его понимают обыватели, ни прозе. Бурич же наметил закономерные изъяны рифмы, рифменного мышления, знание которых только в помощь поэту. А кому поможет такая филологическая маниловщина Кушнера: «..наш язык так замечательно устроен с его свободным порядком слов в предложении, с разными ударениями, с падежными окончаниями, суффиксами, с обилием рифм, огромными интонационными возможностями. Он словно специально создан для рифмованного стиха. В чем состоит главная прелесть таких стихов? Они запоминаются, живут в «памяти сердца». И глупо отказываться от такого подарка!» Это как бы против Бурича, которому как раз не по сердцу запоминание и «забалтывание» оного, непредсказуемость итога подобного творческого усилия. Но, указывая на то, что рифма как «рычаг ассоциативного мышления» может стать и его «тормозом», даже он не призывал отказаться от рифмы. Он только говорил о возможности другой стихотворной традиции: «я мыслю иначе, следовательно я существую». А о «памяти сердца» стоит процитировать любопытное свидетельство М.Л. Гаспарова: «Я писал статью о строении русской элегии, перечитывал элегии Пушкина и на середине страницы терял смысл начала, [228] так все было гладко и привычно. Чтобы не перечитывать по многу раз, я стал про себя пересказывать читаемое верлибром, и оно стало запоминаться». Хотя весьма сомнительна возможность «про себя пересказывать верлибром», если не совсем знаешь, что это? «Сейчас в Европе свободный стих очень широко используется для переводов. Вещи, написанные самыми строгими стиховыми формами, переводятся на английский или французский язык верлибрами. Обычно плохими: «ни стихи, ни проза — так, переводческая лингва-франка». Здесь очень трудно опровергнуть Гаспарова, пытаясь ясно показать, что перевод строгих форм без их адекватного соблюдения это никак не верлибр! Но это и не подстрочник, а индивидуальная интерпретация переводчика, каждый раз индивидуальная, личная. Или вот еще: М.Гаспаров: «Верлибр это подстрочник ненаписанных шедевров.» Повторяю: верлибр не подстрочник и подстрочник не верлибр. Понимайте это хотя бы интуитивно. Пример: мой немецкий издатель Рудольф Штирн изложил рифмованными стихами Евангелие от Матфея. Я удивился этому. Евангелие – это уже написанный шедевр, (опустим здесь вопросы перевода). И этот шедевр, как и многие другие сакральные тексты мировых религий сам по себе есть «верлибр», канон, кодекс. Перевод этого «кодекса» в убожество художественного текста есть его упрощение, спрятанное в украшение, есть вульгаризация. То же в нашей традиции с рифмованными изложениями Псалмов Давида в XVII-XVIII веках. () Псалом – это образец верлибра.

  А теперь обратимся к важному для нас наблюдению С.С.Аверинцева в его статье «РИТМ КАК ТЕОДИЦЕЯ» : «То, что сегодня называют верлибром и что вытесняет по всему свету прочие способы писать стихи, за редкими исключениями таково, что, если мы называем верлибрами определенные стихотворения старых поэтов от Клопштока и Гёльдерлина до Тракля и Мандельштама, пожалуй, даже до Элиота и Целана, до скромного Бобровского, в которых ритм не укладывается в единообразные метрические схемы, но, однако, совершенно явственен от первого слова до последнего, — для нынешней продукции надо было бы подобрать какое-то другое имя…» То есть старых мастеров принять с их, «верлибром» безусловно можно! И это верно, ибо все названные здесь авторы ориентированы на античную поэтическую практику и на сакральные образцы, тематика здесь говорит сама за себя, это гимны, гимнография, особенно у Клопштока и Гёльдерлина. Современный верлибр далеко ушел от области «сакрального» в профанное, разрабатывая нечто «злободневное». Аверинцев далее поясняет: « Старый верлибр, во-первыx, существовал в соотнесении с метром, давая особенно резко ощутить ритмическую организацию поэзии на самой ее границе, во-вторых, как и приличествует явлению пограничному, маркировал какой-то взрыв, — вспомним хотя бы псалмодическую экстатичность голоса Уитмена. Иначе говоря, он жил острым напряжением между ним и стихом традиционным. С элиминированием (или хотя бы размыванием и расслаблением) последнего исчезает и напряжение…» Аверинцев говорит о границе с метром, я бы обратил внимание на переход от метрического ударения, выделяющего верный размеру слог, к слову как таковому с логическим ударением, как в прозе, но с более «густым», как в Псалмах, например, где логическое становится «экстатическим», И это вожделенное «напряжение» живет не снаружи, по отношению к стиху традиционному, а внутри самого верлибра. Согласно Аверинцеву, его последней фразе, когда «слабеет» традиционный стих, где-то рядом и вокруг верлибра, то и верлибр «увядает»! А почему не наоборот?  Я же настаиваю на том, что «напряжение» в верлибре имеет смысловой, а не звуковой характер, звук может только подчеркивать смысл, но «изнутри» текста, а не снаружи, в соотнесении с где-то соседствующим, поющим или плачущим традиционным стихом.

  Вот теперь хорошо бы  посмотреть, как проза сочетается с верлибром. У Гёльдерлина есть записи одного и того же текста «прозой», сплошь, и стихами, с разбивкой на строки. («В любезной голубизне») Но я хочу предложить некую трансформацию текстов Достоевского из «Дневника писателя». На это обратил мое внимание Юрий Владимирович Рождественский, когда он так надписал мне эту книгу в 1970 году: «…Эта книжка мне показалась подходящей для будущего теоретика и практика русского свободного стиха.. Мне показалось, что Ф.М.Д. делал мысль по стиховым правилам.

23.12.70. (роспись ЮВ.Р. китайскими иероглифами)».

  Такой пример. Ф. М. Достоевский в романе « Идиот» говорит устами князя Мышкина:

«С тех пор я ужасно люблю ослов. Это даже какая-то во мне симпатия. Я стал о них расспрашивать,…и тотчас же сам убедился, что это преполезнейшее животное, рабочее, сильное, терпеливое, дешёвое, переносливое: и через этого осла мне вдруг вся Швейцария стала нравиться… Я всё-таки стою за осла: осёл добрый и полезный человек!»

  Я теперь запишу этот текст «верлибром», выделив в нем характерные звуковые скопления:

Я ужАснО Люблю ОСЛОВ.

ЭТО дАже кАкАя-тО ВО мне СимпАТия.

Я СТАЛ О них рАсспрАшивАТь,…

и ТОТчАс же

САм убедиЛСя, чТО эТО

препОЛезнейшее живОТнОе,

рАбОчее, СиЛьнОе, ТерпеЛивОе, дешОВОе, перенОСЛиВОе:

и через этОгО ОСЛА

мне вдруг вся ШвейцАрия СТАЛА нрАВиться…

 

Я Всё-ТАки СтОю за ОСЛА:

ОСЁЛ дОбрый и пОЛезный чеЛОВек!»

 

    Звуки распределяются так, чтобы превратить-таки осла в человека! Семантика поддержана звуком, аллитерацией. Иронический верлибр! Или вот еще пример:

(Записные тетради Ф.М.Достоевского, 1935, Academia.

III. Из тетради № 1/3 (центрархив ф. 212))

-« Страстные и бурные порывы. Никакой холодности и разочарованности, ничего пущенного в ход Байроном. Непомерная и ненасытимая жажда наслаждений. Жажда жизни неутолимая. Многообразие наслаждений и утолений. Совершенное сознание и анализ каждого наслаждения, без боязни, что оно от того слабеет, потому что основано на [закон] потребности самой натуры, телосложения. Наслаждения артистические до утонченности и рядом с ними грубые, но именно потому, что чрезмерная грубость соприкасается с утонченностью. (Отрубленная голова) Наслаждения психологические. Наслаждения [нару] уголовным нарушением всех законов. Наслаждения мистические (страхом, ночью). Наслаждения покаянием, монастырем. (Страшным постом и молитвой). Наслаждения нищенские (прошением милостыни) Наслаждение Мадонной Рафаэля. Наслаждения кражей, наслаждения разбоем, наслаждения самоубийством. – (Получил наследство 35 лет, до тех пор был учителем или чиновником (боялся начальства) (вдовец). Наслаждения образованием (учится для этого). Наслаждения добрыми делами,…»

  Ю.В.Р. говаривал, что верлибр – это «словарная статья»! Здесь Достоевский дает поэтическое и прозаическое определение «наслаждению». При желании можно этот текст записать «верлибром», правильно выбрав паузы, по ритму и смыслу. Кстати, есть чудаки от стиховедения, утверждающие, что любой текст «в столбик» есть «верлибр». На данном примере видно, что не каждый текст готов «остолбенеть», и не каждый столб – произведение искусства.

  Я выбрал у себя верлибр с подобным насыщением одним словом, это слово «Исчезновение»:

 

Исчезновение. Со временем замечаешь,

Что жаль даже уходящего облака. Исчезновение

Цветов смущает чуткую душу, хотя

Сам сад совсем не колышет. Исчезновение

Снега с полотен Брейгеля Старшего

Смущало бы больше, чем исчезновение

Самого Брейгеля. Исчезновение листьев

С появлением ветра. Исчезновение хлеба

Со стола. Внезапное исчезновение

Стола из комнаты, комнаты из пространства.

Исчезновение человека, не замеченного

Садом, столом, пространством, временем,

Человеком. Исчезновение человеческого

В человеке. Исчезновение любви

В любимом. Исчезновение в любящем.

Исчезновение человека в земле, земли в небе,

Неба в исчезающей душе, исчезновение

Молнии, так и не успевшей блеснуть.

Исчезновение улыбки, не нашедшей

Себе лица. Счастье исчезновения,

Прежде чем исчезнет все.

 

  Осмелюсь утверждать, что здесь наращивание смысла «насыщающего» слова нагнетает также и определенную эмоцию, которая, не обязательно украшенная поддержкой звука, может быть названа рациональной эмоцией. Главное, чтобы подобный повтор не был бессмысленным, а созидал законченное произведение. Пример из деловой речи, из военного устава можно показать, как завершается такой текст, которые не может быть ни короче, ни длиннее (деловой, не художественный верлибр): ЗАТВОР:

 

Затвор служит

для досылания патрона в патронник,

для запирания канала ствола,

для производства выстрела

для выбрасывания стреляной гильзы.

 

  Вот весь этот верлибр, он закончен, так как здесь исчерпана идея затвора. Ясно, что «идея наслаждения» или «идея исчезновения» не может исчерпываться с той же предметной определенностью. Но, ограниченный внешне усилиями вкуса, интуицией художника, причудами оперативной памяти и т.д., художественный текст бесконечен внутри себя неисчерпаемостью эстетической задачи. Вымысел домысливает себе эмоцию, эмоция откликается на смысл.

    Вот еще одна миниатюра, сочиненная довольно давно, но напечатанная в разных моих книгах как проза среди «Узоров на бамбуковой циновке». Она завершается заменой основного обидного слова на его не менее печальный синоним, отчего текст как бы снова горестно закручивается к своему началу, озадачив и насмешив терпеливого читателя:

 

В одном
некогда бывшем мире
Идиоты жили в болоте,
 
где на семи кочках
 
выросла их древняя столица
 
с разветвленной сетью подземелий
 
на случай потрясений изнутри,
 
или если в трясину извне
 
попадет опасный иноземец, который, утопая,
 
способен посеять панику, дабы

добиться успеха в этой зыбкой жизни, 
Идиоты должны были уметь топить друг друга,
 
выходя сухими из мутной от утопленников воды.
 
Идиотизм возвышал всех,
 
кого он засасывал, и возвышенные Идиоты
 
звали остальных к сияющим вершинам Идиотизма.
 
Идиоты ценили трудности, поскольку дышать
 
в болотной атмосфере было затруднительно,
зато по праздникам дух Идиотизма
 
горел синим пламенем в доме каждого Идиота,
 
и это согревало сердца и питало новые
 
идиотские думы.
Всю эту идиотскую идиллию
 
нарушали лишь находящиеся в глубоком подполье
 
недовольные существующим идиотизмом
Кретины.

 

    Словом, слово живет в верлибре чуть более поэтично, чем в прозе, и чуть более (а иногда и весьма) прозаично, чем в поэзии. Я определял верлибр как художественный жанр, симметричный прозе относительно поэзии. В этой симметрии прозу и поэзию можно поменять местами, как субъективные точки отсчета, но осью все равно останется верлибр. Верлибр в своей практике может смещаться как в ту, так и в другую сторону, смущая таким образом то ли чистых лириков, то ли закоренелых прозаиков, если те не захотят признать в нем нечто третье, ничем не угрожающие их литературному уединению.

    Видимо есть резон в том, что поэты-либристы не попадают в некие списки, реестры, рейтинги, предназначенные для отслеживания видимых достижений в проявляющей признаки жизни словесности. Стесняются критики. Недоумевают литературоведы. В общем тезаурусе современного образования, который сегодня скорее разрушен, чем построен, это лишнее понятие. Упомянут разве что в учебнике В.А.Чалмаева и С.А.Зинина «Литература. 11 класс. Часть 2», 2008, что, как я слышал, вызвало нарекания со стороны такой аббревиатуры как Минобрнауки, поскольку названные там авторы не были замечены в телевизионном формате.

  Ю.В.Рождественнский в «Теории риторики» (Москва, Добросвет, 1997) находит ему достойное место : «Верлибр – есть метрическое построение, но метр (метр Ю.В.Р. понимает здесь иначе, нежели процитированный выше С.С. Аверинцев) создается не звуком, а регулярным повтором синонимизирующихся лексических единиц – слов и словосочетаний. Такая группировка синонимов образует внутренний смысловой метр, когда все внимание читателя и слушателя концентрируется на умственной операции осознания гиперонимов, которые не названы, но представлены в тексте подбором ряда синонимов. Так строятся гимнографические тексты:

  Молитва святым равноапостольным Кириллу и Мефодию (пишется в строках, как проза, но мы располагаем слова по смысловым клаузулам:)

<Яко Апостолам единоравны>

<и Словенских стран учителие>

<Крилл и Мефодие Богомудрие>

Владыку всех молите

<Все языки Словенские утвердите в православии и единомыслии>

<умирите мир и спаси души наша>

Фигурными скобками отмечены синонимические ряды, составляющие смысловой метр.»

  Здесь завершается глава о ритме речи весьма значащими для нас предложениями, которые суммируют многое сказанное выше хорошим ученым языком:

  «Гимнография – труднейший вид текста, так как подбор синонимов должен давать основные признаки гиперонима, которые представляют существо идеи и реальности. Наложение гиперонима, явное ли не явное, осознанное или неосознанное составляет правильность мысли.» (стр. 244 – 245)

  Этот вывод, осознанно или неосознанно следует иметь в виду, понимая или сочиняя верлибр, в этом наша опора. Во всяком случае образцов предостаточно, другое дело, что подражать им, дерзая придумать свою молитву не просто трудно, но и грешно. И если мы не попадаем некоторую область чистого смысла (какой уж тут смысл, если сегодняшняя философия творчества нигилизм и цинизм, а наши сентенции вращаются вокруг вселенского абсурда), то все равно мы поглощаем чистый смысл, не понимая его, и преломляем его в разрозненный поэтический спектр, иногда до состояния отнюдь не фламандского «пестрого сора». И если верлибр – поэзия мысли, то с него и спрашивается больше, нежели с поэзии певческой, языческой, какой еще угодно, когда завораживать может уже сам вид, само явление «поэта». Мераб Мамардашивили свою хвалу мысли начинает с известного стихотворения Баратынского:

«Резец, орган, кисть! счастлив, кто влеком

К ним чувственным, за грань их не ступая!

Есть хмель ему на празднике мирском!

Но пред тобой, как пред нагим мечом,

Мысль, острый луч, бледнеет жизнь земная!

Возможно, вас, как и меня, пронзит это выражение: “...Пред тобой (мыслью), как пред нагим мечом...”; но слова, повторяю, тоже материя. Тогда как в случае мысли не может быть никаких прикрас, никакой чувственной материи (здесь радость, здесь прыгай) и никакого промежуточного слоя. Если тебе не удалась мысль, то не удалось ничего. Не поможет ни аллитерация, ни редкая звонкая рифма, ни удачно и ясно, казалось бы, переданное смутное настроение, какое бывает в магии поэзии и которое можно разыграть, даже не вполне пройдя все пути к мысли. Как в этом стихотворении: "Мысль, острый луч! бледнеет жизнь земная", то есть "бледнеет" красочность земной жизни, ее чувственные оттенки, обеспечивающие сами по себе возможность для самоудовлетворения. В нашем же случае, поскольку мы собираемся радоваться мысли, так же как мы радуемся искусству, дана непосредственно сама мысль . Ибо только в радости, в эстетике мысли есть нечто, выделяющее ее из всего остального: "как меч нагой" -- или все или ничего. Так что, если мы вернемся к пронзительной ясности, то она очень похожа, видимо, на этот "нагой меч".»

Может быть, наше заблуждение в том, что мы, по словам Велимира Хлебникова – «Меч забыли для мяча»?

 



Франц Холер, "Сорок семь"



    Однажды вечером, когда на крыше вычислительного центра запел дрозд, цифра 47 вдруг расплакалась.
    Тотчас же к ней бросились 46 и 48, стали вытирать ее слезы и уговаривать успокоиться.
    Затем она привела себя снова в порядок и заняла свое место в числовом ряду. Она никому не сказала о причине своих слез. Во всяком случае, какую-либо связь с пением дрозда она всячески отрицала.


С немецкого


Из книжных оазисов

Из книжных оазисов

к нам идут

караваны горбатых верлибров

с грузом насущных идей

по нашей пустынной

по азии

поэзии


Роза Ауслендер (1901 - 1988)



Старая цыганка

Нет больше старой цыганки.
Она мне жизнь нагадала
распри слов застенки скитания

В глазах ее черных
блуждали
два солнца тревожных
слова ее гнали меня
в Америку
и снова в Европу

В сновиденьи
я ее проводила
до мрачной реки
и потом возвратилась
в лихорадку моих событий


Сибирское

На крутых поворотах
накачал себе ветер
крепкие мышцы

Его дыхание
высекает в Лапландии искры

У ворон
снег в клювах
тени
из ляпис-лазури

В маске медведя
но пчелы
прочь улетели
след меда в сотах
заледенел

В белом селении
мимо застывшего пруда
приносит санная почта
из Сибири
запах волка





***

Новые знаки
зажигаются
на небосводе

однако

не видно провидца
кто их растолкует

и

мои усопшие
молчать глубоко


Одиночество II

Сбылось
предсказанье цыганки

Твоя страна
тебя покинет
ты будешь терять
людей и сон

говорить будешь
не разжимая губ
с чужими губами

Одиночество
с тобой любовь разделит
тебя обнимет


Ангел-хранитель

Молитвенники
не спасают

В масличной роще
ангел-хранитель спит
еженощно
ежедневно

За оградой крови
имена расцветают
на могилах



Провидец

Провидец
видит
черное знамя
на обломке мачты

Дом умер
похоронена улица
город был
выдумкой чистой

Провидец
видит
мох на болоте


Где укрыться

Где
если дождь отразится
от грязного камня

где
если рухнет плотина
памяти и прольются
запруженные воды

где
укрыться

если они тебя застанут
врасплох
в сговоре

с падением неба


Приказ

Стихотворение
затаилось в засаде

Я бесстрашно
прохожу мимо

Оно бросается на меня
нашептывает мне в ухо
слова
приказывает пиши

Я не могу от него отделаться
нетерпеливо
стараюсь писать

Бумага терпит


Свальный грех речи


Как никогда в истории, мы окутаны и опутаны именно устной речью в сопровождении пестрых картинок, с которыми сливается и сама наблюдаемая действительность. Устная речь звучит, усиленная приборами, она же замещает письменную и печатную речь на матовых экранах компьютеров. Если взглянуть на любое скопление народа, то увидишь сосредоточенных на «своем» индивидов, либо говорящих по мобильному телефону со «своими», либо рассматривающих свои собственные изображения на том или ином фоне. Непроницаемость выражений лиц компенсируется татуировкой и пирсингом, которые издали напоминают грязь. Эти знаки должны молчаливо говорить о некоторой клановой принадлежности. Предположительно, это клан успешных и беззаботных людей, никак не связанных друг с другом.
Натиск устной речи и молчаливых картинок оценивается сегодня уже как вид зависимости, сопоставимой с наркотической. Не отпускает и реклама: общайся (отрывайся) по полной, речь ничего не стоит, обещаются заманчивые скидки на болтовню, призывая к ней прежде всего молодежь, которой еще нечего сказать городу и миру, но всегда уже есть, что сказать о себе себе подобным. Усиливается плотность электронной молвы, переходящей в сплетню, которой тут же следует поделиться с далекими-близкими. Образуются интернетные сообщества, если не единомышленников, то единосплетников, которые набором своих высказываний и комментариев (комментов) оживляют некое общее интеллектуальное поле, из которого посредством обличения и исключения изгоняются неприличные инакомыслящие. (Сплетня входит «органично» в мозаику новостей, формирует «клип» и т.д.) Я не говорю уже об уровне грамотности, когда как слышится, так и пишется, а слышится и слушается чаще всего плохо, потому что прежде всего хочется говорить самим. Стремление старомодных знатоков орфографии и орфоэпии поправлять речевых неофитов не приветствуется и рассматривается как оскорбление. Во многих кинофильмах о школе это показано как право школьников жить своей ранней рыночной жизнью и указывать учителям, чему и как их учить. Реформы образования направлены скорее не на воспитание сознательности (и вообще не на воспитание) и не на обретение знания, а на покупку знания и на угадывание ответов на дурно поставленные вопросы (тесты!) А где покупка, там и воровство, в том числе и «знаний». Исключением являются оцифрованные сочинения классиков для все более редких ценителей все еще изящной словесности. Но кто их читает? Сетевые современники любуются литературными упражнениями друг друга.
Язык средств массовой информации мало отличается от уличной речи, зато берет на себя задачи Демиурга: «Русская служба новостей» беззастенчиво провозглашает: «Мы делаем новости!» - и затем сами «изделия»: «двенадцать человек погибли… автобус с детьми упал в пропасть… беженцы с берегов Африки затонули…» Сами себя не слышат. Говорят: «местечковая власть» вместо местной. Благодушный женский голосок дает рекламу тому, чем занять наше свободное время: «Поскольку юмор ниже пояса присутствует постоянно – просто развейтесь с друзьями!» РенТВ призывает «насладиться «Бандитским Петербургом»». (с другой стороны там же разумная передача «о дураках в России», которых намеренно плодит современное образование.) Будьте проще! Герои наших дней в кино вслед за голливудской продукцией для стран-изгоев – простые парни, «реальные» пацаны. Юмор ФМ еще более простодушно призывает широкую публику настроиться на «хахашки». Но и юмор «выше пояса» способен рассмешить разве что неандертальца, однако смешит современника! Деяния «выше пояса», живо обсуждаемые публично, не менее гнусны и нелепы. Не помню уже на каком радио «диктор» упорно требовал отклика в эфире на свой. призыв: «Кто любит убивать! Не просто так, а жестоко, чтобы кишки на штык намотались!» В истории бывает всякое, (народная смеховая культура), но в культуре кишок и крови мы стали жить уже в наше, севшее на рифы реформ время.

Какова эта сегодня вездесущая и неудержимая устная речь? Акад. Ю.В.Рождественский в ряде своих работ рассматривает речь исходя из развития (прогресса) техники ее производства и передачи: устная речь, рукописная речь, печатная речь, речь средств массовой коммуникации. В этом развитии представлена культурная история языка и становление этического ядра культурной идентичности. Введение нового материала речи в общественную языковую практику приводит, в частности, к переменам в общей организации социума и формах общественной мысли. Устная речь в истории претерпевает резкие изменения. Поначалу она «допускает только хранение в памяти людей и поэтому по своим информационным возможностям может обеспечить существование только родоплеменных коллективов» (ЮВР, цит. по рукописи). Это речь еще чисто этологическая, близкая к «речи» животных, она «не может поставить перед индивидом никакой умственной задачи». Здесь поведению человека еще внекультурно, ему «свойственны все виды внутреннего поведения, присущие животным: от таксиса до инстинктов и простых конструктивных мыслительных операций». Это период производства «исчезающей» речи, не создающей культуры как социальной памяти. Я пытаюсь здесь и далее заострить внимание на том, что нас сегодня, в общем и целом, заставляют держаться на этом допотопном уровне.
Рукописные тексты в отличие от устной речи не исчезают по мере их создания. В обществе возникает особый социальный институт – библиотеки. Появляются мировые религии и возникают цивилизации, отвергающие варварство. Книгопечатание организует школу, для создания грамотных покупателей и читателей книг, возникает обширная научная литература, хотя и не опровергающая полностью религиозное мировоззрение, но оспаривающее его. Право стремится заменить духовную мораль, закон, а не заповеди регламентирует нравственное поведение.
С возникновением в ХХ веке средств массовых коммуникаций многое резко меняется. Если книги (личная библиотека) ранее определяли культурный уровень обывателя, но имелись не в каждом доме, то телевизор (а то и два и более) теперь на почетном в каждой квартире, определяя связь со всем миром, тему для дискуссий и болтовни, распространяя в разных пропорциях ложь и правду, серьезное и дурашливое, разумное и ничтожное. Ориентируясь на застойную инерцию масс и на ее рыночную стоимость, стратеги СМИ считают правдивое, разумное и серьезное «неформатом», поскольку не развлекают, а только озадачивают платежеспособную массу.
Об отношении к разумному у свободолюбивых новых журналистов вспоминал Сергей Капица: «…Первый канал требовал, чтобы я, во-первых, громил советскую науку и, во-вторых, не возражал против всякой лженауки… … Это интеллектуальный разгром России. Иначе я характеризовать их деятельность не могу.» И сейчас есть каналы «лженаучные» (формат!), но ни одного научного. О каналах, показывающих («реалити-шоу) жизнь молодых людей как жизнь животных, я уже не говорю, но ясно, что их речь не предназначена для умственных операций.
Что происходит в интернет-сообществах? Здесь речь по содержанию может быть отнесена к устной речи, а по выражению к письменной. Эта якобы письменная речь при ослаблении книжной (нормативной) культуры и при отсутствии навыка «писать от руки», соответственно обдумывая то, что пишешь, превращается в «первую» устную, но уже не на расстоянии слышимого в воздухе звука, а распространяется безгранично. Преодолевающая пространство, по времени такая речь в своей неупорядоченности отброшена в первобытный хаос. Это хаос еще и потому, что у современного обывателя забыт, как правило, фольклорный пласт культуры, когда правильное поведение задавалось знанием пословиц, поговорок и примет на все случаи простой языческой жизни. А «книжная» культура благополучно предана забвению. Если Бердяев писал о «новом средневековье», то сегодня стоит говорить о еще более глубоком падении, падение в новое язычество.
Ю.В.Рождественский, излагая свою схему речевой эволюции, связывал ее со сменой практической (семейной) морали языческого клана (устная речь – 1) духовной моралью (устная речь. – 2), профессиональной моралью (устная речь – 3) и, наконец, в нашу эпоху СМИ – новой экологической моралью (устная речь – 4). При этом он уповал на благотворное развитие информатики, которая сможет нормализовать наше приличествующее разумным существам общественное бытование. Но сейчас к самому слову «норма» скептическое отношение. Ломоносов, по словам А.И.Соболевского, при нормализации русского языка «воспользовался живым русским языком, тем русским языком, которым говорили при царском дворе и в лучшем обществе того времени .» Где мы сегодня наймем подобное общество, чтобы следовать норме его языка?
Безусловно, общество все еще держится благодаря сохранению и развитию устной речи –
4, устной речи – 3 и устной речи – 2, мы еще поддерживаем начальное и высшее образование, дети ходят в школу, кто-то еще черпает знание из книг и пишет новые книги, кладезь премудрости можно найти в оцифрованном виде в компьютере. Но вспоминаю один случай. В Петрозаводске я попал несколько лет назад на замечательный концерт. Оркестр народных инструментов исполнял сюиту Георгия Свиридова, построенную по пушкинской «Метели», а актер в паузах читал сам текст «Метели». Зал был заполнен школьниками старших классов и многие были захвачены музыкой и словом. Но какая-то самостоятельная часть вела себя иначе. Молодые люди демонстративно сидели в наушниках и слушали свои любимые записи. Судя по ритмически подергивающимся головам, слушали они ту поп-музыку, о которой писал как-то социолог Ю.Каграманов: она основана на ритмах африканских первобытных племен, завезенных еще рабами в Америку, и обработанную уже современными музыкальными средствами.
Точно также можно вести себя перед компьютером, выбирая не учебные программы, а простое, занимательное, «языческое», «запретное». Потому театр втаскивает на классическую сцену все то, что привлечет уже повзрослевшего «школьника в наушниках». Языческое действо проникает в искусство, и как древнего язычника повергало в ужас нарождающееся христианство, свергающее его «идолов», так язычник сегодняшний в атмосфере хаотической «свободы» играет на интересах вечного недоросля, внедряя в ткань то ли классического, то ли «авангардного» текста эпатирующие вставки, снижающие смысл исходного литературного текста (либретто) до уровня балагана или «свального греха». Примеры известны и будут умножаться.
Рождественский говорил о «развитии общества вседозволенности» (138 ПСР,2003) Предположение, что интернет, смешав иерархию языкового существования за счет бесконтрольного ведения речи («свальный грех речи»), возвращает нас к докультурному уровню (устная речь – 1), можно подтвердить многочисленными примерами из самых различных областей бытования современного общества и его отдельного индивида. Конечно, «свальный грех речи» опускал желающих опуститься и до интернета, но усиление этого момента в эпоху сетевых коммуникаций и компьютерных игр трудно оспорить.
Сквернословие, возможное при крайних душевных волнениях в устной речи, пытались увязать со «свободой слова» и ввели в ткань художественных текстов, предварительно проиграв их употребление в бесцензурном интернете. Здесь показательно письменное (не устное) заявление деятелей культуры в защиту возврата мата в сценическую и книжную (художественную) речь. Ссылались при этом на предание об употреблении мата классиками в их устной речи и изредка в укромном (замена слова точками) виде в их текстах. Созданные с подчеркнутым интересом к обсценной лексике сочинения начинающих авторов, объявленных многообещающими на рубеже тысячелетий, уже сегодня не представляют никакого интереса. Стихи поэтов этой волны сразу же после их обнародования становятся фактом устной речи – 1, то есть непроизвольного выкрика, и вряд ли признаются фактом литературы. Однако в поэзии мат считается возможным, отсюда на всю поэзию ложится тень непечатности. Круг читателей ограничивается устным кружком.
Самая известная общность, организованная на устном сговоре (круговая порука), это преступный клан, полагающий остальной мир «не своим», годным только для паразитирования на нем. «Рядовые» редко выходят в своем кругозоре за пределы устной речи – 1, «вожди», воры в законе выходят за эти пределы – вплоть до устной речи – 4, но следят за «статусом» своих «рядовых». Первобытный фетишизм возвращается в новом виде. Главным фетишем являются собственность и деньги, обладание которыми и есть цель жизни. Эти фетиши утверждаются в думах соплеменников современной рекламой, чаще всего основанной на оживлении основных инстинктов (жадность, зависть), к разумной деятельности не имеющих отношения. Обслуживается этот первобытный клановый интерес детективной литературой, кино и телевидением (сериалы). Из этих произведений следует, что преступный мир является не только нормой существования любого общества, но и находится на вершине реального управления обществом, сливаясь с легитимной властью, где объединяющим моментом является негласный устный сговор на базе практической клановой морали. Речь этих персонажей в разумной своей части сводится к простейшей сентенции: «Нет человека, нет проблемы». Духовная мораль под запретом. А отношение к разуму и совести (а она включена в разум) таково: «Если ты такой умный, то почему ты такой бедный?» А любимое в речах политиков и обывателей речение: строгость законов у нас компенсируется необязательностью их исполнения. То есть закон, письменная речь, не доходит до общностей, живущих в пределах устной речи – 1. Поговорка – «дуракам закон не писан» была о том же, но теперь дураки – «себе на уме» и даже пишут законы.
Языческое отношение к Православию как к анахронизму, мешающему отечественному благоденствию. Это даже не пресловутый научный атеизм, вследствие не менее подозрительного отношения ко всему «научному». Отсюда оживление языческих культов, национализмов всех оттенков, ищущих своих корней в том же доисторическом «клановом» существовании. Это происходит не только в многонациональной среде России, но и во многих других государствах Земли. Здесь надо различать возврат к местным автохтонным культурам и отпадение от более крупных цивилизующих образований. Объясняется это поиском все более глубоких корней, вплоть до времен, когда мудрые предки общались вообще без языка, «телепатически».
Свою роль в возрождении язычества сыграла в ХХ веке антирелигиозная мифология фрейдизма, объясняющая жизнь индивида простейшими животными комплексами (либидо). К нам он пришел новой волной уже в ХХI веке. Фрейда вообще весьма удручала культура (см. «Неудобства культуры»). Известный богослов протоиерей Александр Шаргунов определяет Фрейда как одного из влиятельных лжепророков века сего наряду с Ницше, Дарвином и Марксом. Он горестно констатирует: «То, чему противостояли когда-то как похоти, вызывает сегодня улыбку. Наша животная часть была слишком утесняема, наша дикая первозданность задавлена бетоном соблюдение приличий… Человеческая животность наконец-то свободно плещется мире, разорвав цепи, связывающие ее с духом. Эта пиявка – стыд и совесть – наконец-то отпала…» (54-55) Практика психоанализа осуществляется при помощи примитивного устного опроса по поводу детских страхов и интимной жизни!
Стоит еще обратить внимание на совпадение по времени таких разнонаправленных, кажется, моментах, как распад СССР и переход к дикому рынку с одной стороны, и с другой стороны компьютеризация с вовлечением в мировую сеть. Я уже высказывал предположение, что крах СССР как-то связан с нежеланием верхушки КПСС войти в новационное поле без презрения и страха перед новыми информационными технологиями, отсюда и поражение в холодной войне, которая и была информационной. Сегодня эта информационная война против народа ведется уже не извне, а не то «свыше», не то со стороны «четвертой власти» корыстных журналистов. В интернете она принимает вид войны-согласия всех против всех или всех со всеми.
От филологических предпосылок обратимся к философским. У М.Мамардашвили в лекциях о «физической социологии» еще начала 80-х годов говорится: «В нормально развитых обществах характерно в общем господство искусственных форм; они находятся в сложном взаимодействии со вторыми, элементарными, формами, но тем не менее есть тенденция (оплаченная дорогой ценой — человеческими жертвами, страстями, борьбой) к тому, что в целом такое общество регулируется более или менее стержнем искусственных, культурных форм. Но элементарные формы от этого не исчезают, они продолжают быть и всегда, очевидно, будут.» Мне кажется, что эти элементарные формы cвойственны как устным клановым сообществам, так и не нашедшим самих себя индивидуумам. Уровень «элементарности» зависит от системы народного образования, которое у нас объявлено товаром и сферой услуг, то есть не образует народа. Философ далее уточняет свою мысль об изобретенности человека:
«Право, законность, искусство и так далее являются сложными продуктами цивилизации, изобретением и, будучи изобретенными, являются органами нашей жизни. В них, если они есть, воспроизведутся в нас определенные человеческие качества. Без них, имея тот же человеческий материал, мы будем получать элементалы, или зомби, поскольку человеку по природе несвойственно быть человеком…»
Здесь все та же мысль о провале в первичную устную речь, не усиленную ни ученым незнанием философов, ни «книжной мудростью» ученых, ни осознанным жизненным опытом и здравым смыслом, но позволяющую жить легко и вольготно, не утруждая себя изобретениями и творчеством. И ссылаясь при этом на «свободу слова». А ведь, кажется, что надо учиться смолоду тому, чтобы подумать, прежде чем сказать, еще подумать, прежде чем записать это на бумаге или на экране своего компьютера, и еще раз подумать, прежде чем издать это в книге или пустить в глобальную сеть. Но, как говорил один знаменитый языковед, «думать человеку затруднительно».

«Литературная газета» № 40, 14 -20 октября 2015 г. (в сокращении)


Иоганн Вольфганг Гете

JOHANN WOLFGANG GOETHE (1749 – 1832)


DIE POESIE

Gott sandte seinen rohen Kindern
Gesetz und Ordnung, Wissenschaft und Kunst,
Begabte die mit aller Himmelsgunst,
Der Erde grasses Loos zu mindern.
Sie kamen nackt vom Himmel an
Und wuЯten sich nicht zu benehmen;
Die Poesie zog ihnen Kleider an
Und Keine hatte sich zu schдmen

ПОЭЗИЯ

Господь своим безвидным чадам
Послал искусство, свод наук,
Их жизнь вовлек в небесный круг,
Чтобы земля не стала адом.

Им, голым, нужен был наряд,
Чтобы лицо заметней было.
И чтобы все пошло на лад,
Их стыд поэзия прикрыла.

MAILIED

Wie herrlich leuchtet
Mir die Natur!
Wie glдnzt die Sonne!
Wie lacht die Flur!
Es dringen Blьten
Aus jedem Zweig
Und tausend Stimmen
Aus dem Gestrдuch,
Und Freud und Wonne
Aus jeder Brust.
O Erd, o Sonne!
O Glьck, o Lust!
O Lieb, o Liebe,
So golden schцn,
Wie Morgenwolken
Auf jenen Hцhn!
Du segnest herrlich
Das frische Feld,
Im Blьtendampfe
Die volle Welt.
O Mдdchen, Mдdchen,
Wie lieb ich dich!
Wie blickt dein Auge!
Wie liebst du mich!
So liebt die Lerche
Gesang und Luft,
Und Morgenblumen
Den Himmelsduft.
Wie ich dich liebe
Mit warmem Blut,
Die du mir Jugend
Und Freud und Mut
Zu neuen Liedern
Und Tдnzen gibst.
Sei ewig glьcklich,
Wie du mich liebst!

МАЙСКАЯ ПЕСНЯ

О как сияет
Мне все вокруг!
Как блещет солнце!
Ликует луг!

Как в каждой ветке
бушует сок!
Воспет стократно
любой цветок.

И сердце счастьем
упьется всласть.
О твердь, о солнце
О жизнь, о страсть!

Любовь, любовность!
Лучистый зов,
в сиянье утра
зыбь облаков!

Благословенно
в полях зерно,
пыльцой цветочной
осенено.

Как мил я, дева,
очам твоим!
Как ты пылаешь!
Как я любим!

Так птица любит
полет и трель,
Так травы любят
Небесный хмель,

Так ты мила мне
в твоем цвету,
ты даришь силу
и чистоту

для новых песен
моей струне.
Найди же счастье
в любви ко мне!

PROMETHEUS

Bedecke deinen Himmel, Zeus,
Mit Wolkendunst
Und ьbe, dem Knaben gleich,
Der Disteln kцpft,
An Eichen dich und Bergeshцhn;
MuЯt mir meine Erde
Doch lassen stehn,
Und meine Hьtte, die du nicht gebaut,
Und meinen Herd,
Um dessen Glut
Du mich beneidest.

Ich kenne nichts Дrmeres
Unter der Sonn, als euch, Gцtter!
Ihr nдhret kьmmerlich
Von Opfersteuern
Und Gebetshauch
Eure Majestдt,
Und darbtet, wдren
Nicht Kinder und Bettler
Hoffnungsvolle Toren.

Da ich ein Kind war,
Nicht wuЯte wo aus noch ein,
Kehrt ich mein verirrtes Auge
Zur Sonne, als wenn drьber war
Ein Ohr, zu hцren meine Klage,
Ein Herz, wie meins,
Sich des Bedrдngten zu erbarmen.

Wer half mir
Wider der Titanen Ьbermut?
Wer rettete vom Tode mich,
Von Sklaverei?
Hast du nicht alles selbst vollendet,
Heilig glьhend Herz?
Und glьhtest jung und gut,
Betrogen, Rettungsdank
Dem Schlafenden da droben?

Ich dich ehren? Wofьr?
Hast du die Schmerzen gelindert
Je des Beladenen?
Hast du die Trдnen gestillet
Je des Geдngsteten?
Hat nicht mich zum Manne geschmiedet
Die allmдchtige Zeit
Und das ewige Schicksal,
Meine Herrn und deine?

Wдhntest du etwa,
Ich sollte das Leben hassen,
In Wьsten fliehen,
Weil nicht alle
Blьtentrдume reiften?

Hier sitz ich, forme Menschen
Nach meinem Bilde,
Ein Geschlecht, das mir gleich sei
Zu leiden, zu weinen,
Zu genieЯen und zu freuen sich,
Und dein nicht zu achten,
Wie ich!


ПРОМЕТЕЙ

Укрой свои, Зевс, небеса
Завесой туч,
И, словно прутиком дитя
Сечет чертополох,
Круши дубы и пики гор;
Но мою землю оставь
Стоять крепко,
И мой дом, что не ты построил,
И мой очаг,
Из-за чьего огня
Завидуешь мне.

Никто так не жалок
Под солнцем, как вы, Боги!
Вы свое величие
Подаянием жертвы
И вздохом молитвы
Питаете скудно,
Вы бы в нищету впали,
Не будь бедняки и дети
В своих надеждах глупцами.

Я еще был дитя
И, как мне быть, не ведал,
Обратил я свой ищущий взор
К солнцу, словно свыше некий
Слух моим мольбам внемлет,
И сердце, чуткое, как и мое,
Обиженного пожалеет.

Кто помогал мне
Против мощи титанов?
Кто от гибели спас,
Кто уберег от рабства?
Не ты ли свершило это,
В пылкой святости, мое сердце?
И теперь, обманутое, воспылаешь ли,
Благодарностью за спасенье
К дремлющему там в высотах?

Честь тебе воздать? За что?
Ты ли боль унял
Несущему ношу?
Ты ли слезу осушил
Дрожащему в страхе?
И мужа во мне ковало
Не время ли всемогущее,
И не вечная ли судьба,
Не они ли властны надо мной и тобою?

Не мнишь ли ты, мне бы,
Стоило жизнь ненавидеть
Или бежать в пустыню,
Ибо не все мои грёзы
Знают время расцвета?

Я склоняюсь, людей формуя,
По своему подобию,
Род, что мне пребудет равным
И в страстях и в плачах,
В радостях и утехах,
Как и я, к тебе он
Взывать не будет!




***

Dieses ist das Bild der Welt,
die man fьr die beste hдlt.
Fast wie eine Mцrdergrube,
fast wie eines Burschen Stube,
fast so wie ein Opernhaus,
fast wie ein Magisterschmaus,
fast wie Kцpfe von Poeten,
fast wie schцne Raritдten,
fast wie abgehatztes Geld,
sieht sie aus, die beste Welt.

***
Вот для вас картина мира,
лучшего, как шепчет лира.
Мир, как мрачная пивная,
как могила негодяя,
мир, как оперные хоры,
мир, как трапеза обжоры,
мир, как головы поэтов,
как собранье раритетов,
мир, как скаредный банкир,
вот он, этот лучший мир.


MEERES STILLE

Tiefe Stille herrscht im Wasser,
Ohne Regung ruht das Meer,
Und bekьmmert sieht der Schiffer
Glatte Flдche rings umher.
Keine Luft von keiner Seite!
Todesstille fьrchterlich!
In der ungeheuer Weite
Reget keine Welle sich.


ШТИЛЬ НА МОРЕ

Мертвый штиль царит на море,
Пуст и ясен кругозор.
И с тревогою во взоре
Кормчий смотрит на простор.

В воздухе ни дуновенья,
Тишь страшна на лоне вод!
В затаившемся томленье
Зыбь волну не колыхнет.


LESEBUCH

Wunderlichstes Buch der Bьcher
Ist das Buch der Liebe;
Aufmerksam hab ichЁs gelesen:
Wenig Blдttern Freuden,
Ganye Hefte Leiden;
Einen Abschnitt macht die Trennung-
Wiedersehn! ein klein Kapitel,
Fragmentarisch. Bдnde Kummers
Mit Erklдrungen verlдngert,
Endlos, ohne Mass.
O Nisami! – doch am Ende
Hast den rechten Weg gefunden;
Unauflцsliches wer lцst es?
Liebende sich wieder findend.


КНИГА КНИГ

Всех на свете книг чудесней
Этот свод любовный;
Я прочел его прилежно:
Мало строк восторгов,
Сто страниц страданий;
И большой раздел разлуки.
Вновь свиданье! Две странички.
Сбивчивы. Двухтомник грусти!
Еще больше толкований.
Скука и тоска.
Низами! Лишь к завершенью
Ты желанный путь находишь;
Невозможное возможно?.
Для влюбленных в новой встрече!


MEINE GЦTTIN

Welcher Unsterblichen
Soll der hцchste Preis sein?
Mit niemand streit ich,
Aber ich geb ihn
Der ewig beweglichen,
Immer neuen,
Seltsamen Tochter Jovis,
Seinem SchoЯkinde,
Der Phantasie.

Denn ihr hat er
Alle Launen,
Die er sonst nur allein
Sich vorbehдlt,
Zugestanden
Und hat seine Freude
An der Tцrin.

Sie mag rosenbekrдnzt
Mit dem Lilienstengel
Blumentдler betreten,
Sommervцgeln gebieten
Und leichtnдhrenden Tau
Mit Bienenlippen
Von Blьten saugen;

Oder sie mag
Mit fliegendem Haar
Und dьsterm Blicke
Im Winde sausen
Um Felsenwдnde,
Und tausendfarbig,
Wie Morgen und Abend,
Immer wechselnd
Wie Mondesblicke,
Den Sterblichen scheinen.

LaЯt uns alle
Den Vater preisen!
Den alten, hohen,
Der solch eine schцne,
Unverwelkliche Gattin
Dem sterblichen Menschen
Gesellen mцgen!

Denn uns allein
Hat er sie verbunden
Mit Himmelsband
Und ihr geboten,
In Freud und Elend
Als treue Gattin
Nicht zu entweichen

Alle die andern
Armen Geschlechter
Der kinderreichen,
Lebendigen Erde
Wandeln und weiden
In dunkelm GenuЯ
Und trьben Schmerzen
Des augenblicklichen
Beschrдnkten Lebens,
Gebeugt vom Joche
Der Notdurft.

Uns aber hat er
Seine gewandteste,
Verzдrtelte Tochter,
Freut euch! gegцnnt.
Begegnet ihr lieblich,
Wie einer Geliebten!
LaЯt ihr die Wьrde
Der Frauen im Haus!

Und daЯ die alte
Schwiegermutter Weisheit
Das zarte Seelchen
Ja nicht beleidge!

Doch kenn ich ihre Schwester,
Die дltere, gesetztere,
Meine stille Freundin:
O daЯ die erst
Mit dem Lichte des Lebens
Sich von mir wende,
Die edle Treiberin,
Trцsterin Hoffnung!

МОЯ БОГИНЯ

Из бессмертных кому
всех превыше воздать хвалу?
Я не спорю ни с кем,
Но я бы ее воздал
Изменчивой вечно,
Новой всегда,
Зевса дочери странной,
Фантазии,
Его малютке.

Ибо он лишь ей
Одной доверял
Все свои причуды,
Которые он иначе
При себе держал бы,
Так ему стала в радость
Дочь-сумасбродка.

В веночке из роз,
Со стебельком лилии
Она в цветах бродила,
Птицами повелевала
И росы легкую пищу
Устами пчелиными
С цветов собирала;

Или еще любила
С летящими волосами
И суровым взором
Провистеть вместе с ветром
Вдоль горных склонов,
И в тысяче красок,
Как утро и вечер,
Всегда иная,
Как лунные лики,
Смертным являться.

Давайте все вместе
Отца восславим!
Высокого, древнего,
Кто столь прекрасную
Воспитал супругу,
Неувядаемую,
Для любого из смертных!

Ибо именно с нами
Ее связали крепко
Небесными узы,
Ибо ей повелели
И в счастье и в горе
Не изменяя,
Быть верной супругой

А вся другая
Бедная живность
Многодетной нашей
Земли плодородной,
Пасется и бродит
В блаженстве темном
И мрачном горе,
В своей мимолетной
И скудной жизни,
Под вечным игом
Нужды и жажды.

Нам же отдал он
Ловкую самую,
Свою изнеженную,
Радуйтесь! дочку.
Встречайте достойно,
Со всей любовью!
Честь ей окажите
Хозяйки дома!

Пусть старая теща
По имени Мудрость
Нежнейшую душу
Да не обидит!

Но сестру ее знаю,
Законную, старшую,
Мою тихую радость:
О пусть она ныне
При свете жизни
Меня не покинет,
Пастушка святая,
Моя надежда!

GESANG DER GEISTER ЬBER DEN WASSERN

Der Menschen Seele
Gleicht dem Wasser:
Vom Himmel kommt es,
Zum Himmel steigt es,
Und wieder nieder
Zur Erde muЯ es,
Ewig wechselnd.

Strцmt von der hohen,
Steilen Felswand
Der reine Strahl,
Dann stдubt er lieblich
In Wolkenwellen
Zum glatten Fels,
Und leicht empfangen
Wallt er verschleiernd,
Leisrauschend,
Zur Tiefe nieder.

Ragen Klippen
Dem Sturz entgegen
Schдumt er unmutig
Stufenweise
Zum Abgrund.

Im flachen Bette
Schleicht er das Wiesental hin,
Und in dem glatten See
Weiden ihr Antlitz
Alle Gestirne.

Wind ist der Welle
Lieblicher Buhler;
Wind mischt vom Grund aus
Schдumende Wogen.

Seele des Menschen,
Wie gleichst du dem Wasser!
Schicksal des Menschen,
Wie gleichst du dem Wind!


ПЕСНЯ ДУХОВ НАД ВОДАМИ
Душа человека
С водою схожа,
С небес нисходит,
К небу восходит.
И снова долу
К земле стремится,
Меняясь вечно.

Летит с высокой
Скалы отвесной
Чистейший луч,
Затем клубится
В облачных волнах
Над горной кручей,
И легким шлейфом
Стелется вольно
С тихим журчаньем
В свои глубины.

Острые камни
Встают преградой,
Пена с досадой
Ступень за ступенью
Нисходит в пропасть.

По ровному руслу
Течет в долину,
Где озером ляжет,
И все созвездья
В нем отразятся.

Для волны ветер
Наперстник милый,
Он холит волны
Пенистым гребнем.

Как, душа человека,
Ты с водою схожа!
Судьба человека,
Как ты схожа с ветром!

GRENZEN DER MENSCHHEIT

Wenn der uralte,
Heilige Vater
Mit gelassener Hand
Aus rollenden Wolken
Segnende Blitze
Ьber die Erde sдt,
Kьss' ich den letzten
Saum seines Kleides,
Kindlicher Schauer
Treu in der Brust.

Denn mit Gцttern
Soll sich nicht messen
Irgendein Mensch.
Hebt er sich aufwдrts
Und berьhrt
Mit dem Scheitel die Sterne,
Nirgends haften dann
Die unsichern Sohlen,
Und mit ihm spielen
Wolken und Winde.

Steht er mit festen,
Markigen Knochen
Auf der wohlgegrьndeten
Dauernden Erde:
Reicht er nicht auf,
Nur mit der Eiche
Oder der Rebe
Sich zu vergleichen.

Was unterscheidet
Gцtter von Menschen?
DaЯ viele Wellen
Vor jenen wandeln,
Ein ewiger Strom:
Uns hebt die Welle,
Verschlingt die Welle,
Und wir versinken.

Ein kleiner Ring
Begrenzt unser Leben,
Und viele Geschlechter
Reihen sich dauernd
An ihres Daseins
Unendliche Kette.


ГРАНИЦЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Когда наш древний
Отец небесный
Рукой спокойной
Из туч гремящих
Благословляет
Молнией землю,
Я целую последний
Край его платья
С ужасом детским
В верной груди.

Ибо с богами
Никто не смеет
Равнятся из смертных.
Человек стремится
Высокие звезды
Задеть головою.
И тут же теряют
Почву подошвы,
И с ним играют
Ветры и тучи.

Стоит же он крепко
Своими ногами
На сотворенной
Земле, надежной,
Он не решится
Не то, что с дубом.,
С лозой виноградной
Сравниться силой.

Чем же различны
Боги и люди?
Большие волны
От тех исходят
Потоком вечным:
Несут нас волны,
Нас поглощают,
Мы тонем в пучине.

Круг невеликий
Нас окружает,
И поколение
За поколением –
Звенья все той же
Цепи нашей жизни.


AUS WEST-ЦSTLICHEN DIVAN

Nicht mehr auf Seidenblatt
Schreib ich symmetrische Reime;
Nicht mehr fass' ich sie
In goldne Ranken;
Dem Staub, dem beweglichen, eingezeichnet
Ьberweht sie der Wind, aber die Kraft besteht,
Bis zum Mittelpunkt der Erde
Dem Boden angebannt.
Und der Wandrer wird kommen,
Der Liebende. Betritt er
Diese Stelle, ihm zuckt's
Durch alle Glieder.
“Hier! vor mir liebte der Liebende.
War es Medschnun, der zarte?
Ferhad, der krдftige? Dschemil, der daurende?
Oder von jenen tausend
Glьcklich-Unglьcklichen einer?
Er liebte! Ich liebe wie er,
Ich ahnd ihn!”

Suleika, du aber ruhst
Auf dem zarten Polster,
Das ich dir bereitet und geschmьckt.
Auch dir zuckt's aufweckend durch die Glieder.
“Er ist, der mich ruft, Hatem.
Auch ich rufe dir, o Hatem! Hatem!”


ИЗ ЗАПАДНО-ВОСТОЧНОГО ДИВАНА

Я уже не пишу на шелке
Симметричные рифмы;
Я больше их не вплетаю
В золотой орнамент;
Но впишу их в подвижную пыль,
Унесет их ветер, но силы им хватит
До земного центра
Расплавленной почвы.
И странник дойдет до цели,
Влюбленный. Он ступит
На этот порог, и вздрогнет
Всем свом телом.
«Здесь! Любил до меня влюбленный.
Был ли это Меджнун, нежный?
Ферхад могучий?Джемил неутомимый?
Или из тысячи тех
Счастливых-Несчастных некто?
Он любил! Я люблю, как и он,
Я ему подобен!»
Зулейка, а ты возлежишь
На нежном ложе,
Что я тебе приготовил и украсил.
И ты тоже дрожишь всем телом.
«Это он меня зовет, Хатем.
И я зову тебя, о! Хатем! Хатем!»


***

Und soll dem Weisen offenbar werden,
Das Gutes und Gottgefдlliges immer gewesen
Seit es werde Licht gesprochen
Deshalb auch unversehrt die Pergamente
Die uns vermelden wie der Geist geschwebt
Auf der Tiefe und sie belebt
Und sind uns gemeinsam Schriften ьbrig bleiben
Dass weise gute Menschen sich bemьht
Im Sinn des Schцpfers weiter fort zu wirken
Die Tдtigkeit des Geistes zu beleben
Und die irdischen Zustдnde sittlich auszubilden
Wenn ihnen gleich die ursprьngliche
Fortgeerbte Roheit immerin den Weg tritt
Und viel zu schaffen macht.

(Gedichte aus dem Nachlass)

***

Должно быть мудрому открыто,
Что и добро, и все, что Богу благо, существует
С тех пор, как он сказал: да будет свет,
И потому пергаменты нетленны,
Где сказано о том, как веет Дух
Над глубиной, которой жизнь дает,
И нам хватает рукописей древних,
Чтоб люди мудрые могли стараться впредь
Продолжить вечный труд творца,
Животворить работу Духа,
И на земле устроить нравственный порядок,
Хотя всегда им, данная природой,
Наследственная грубость перечить будет
И много доставлять хлопот.


Языковедение


Англичане проглатывают
массу своих букв
видимо вследствие
своей колониальной политики

Китайцы
приходят в восторг
от каждого своего штриха
тогда как иностранцы
молча делают большие глаза
при виде китайской грамоты

Немцы загоняют
даже собственные глаголы
в тупики своих предложений
сразу ясно
что-то случилось
надо только запастись настоящим временем
чтобы выяснить
что случилось

Грешно на греческом
не вспоминать о мудрости
древних греков

Романские языки местами
попахивают вульгарной латынью

Грузинский помогает грузинам
так же как итальянский итальянцам
размахивать руками

Эстонцы
плывут по гласным
будто в подводном царстве

Японский укладывается
в печатные схемы
и движется
в полупроводниках

Опыт чтения
а тем более говорения
на русском убеждает
что мы слишком часто
когда слово расходится с делом
говорим
что мы хотели как лучше

Но больше всего ошибок
в русском
само собой разумеется
делают
иностранцы


Псалом подводной лодки


Из глубины взываем к тебе, Господи,
Из глубины морской и океанской,
Не дай нам, Господи, остаться вечно в глубинах
Дай нам надежду на берег вернуться
Оставь для нас невредимой сушу

Не дай нам, Господи, исполнить помыслы наши
Выпустить на волю наших огненных змиев,
Да не ужалят ни землю, ни воду, ни воздух
Дай нам, Господи, незаметными остаться
И оставь для нас море невредимым

Воздух наш насущный дай нам днесь,
Упаси нашу землю от нелюдимого моря
И прости нам, Господи, нашу железную волю,
Ибо не сегодня начались беззакония мира
И не завтра они в мире завершатся


Монолог могильщика



Монолог могильщика

Достиг я высшей власти.
Который век я властвую спокойно,
Но мира нет в моей душе. Я вижу
Как буйно разрослось мое кладбище,
Какие здесь высокие надгробья,
Порфир и мрамор, это ли не знак,
Что я даю художникам свободу
Творить, ваять, фантазию свою
Не сдерживать могильною оградой,
И созидать уж точно на века,
Падут дворцы, потомки могут свергнуть
Иные монументы с площадей,
Когда проходит суетное время
Того, кто так поспешно возведен
В сан гения, тем более героя,
Но кто, когда посмеет посягнуть,
Поколебать надменною рукою
Кладбищенскую архитектуру! Боги, боги,
Как славно вы когда-то поступили,
Что смертным сотворили человека!
(Ужель и мне когда-нибудь придется
Сойти под эти своды, уступив
Насиженное место? Но не будем
О грустном! Ведь такая благодать
Вокруг!) Да, многие споспешествуют мне
В моих заботах. Трудятся врачи,
Усердно поставляя мне здоровых,
Я о больных уже не говорю. Усыпан
Лекарствами последний путь ко мне. И судьи
На смерть легко невинных осуждают,
Не проще и преступникам, они
Порою тоже могут оступиться –
Все, все ко мне! Учителя
Заботятся, чтоб поскорее дети,
Взрослеть не успевая, снова
Впадали в детство. Ведь не будь детей,
Излишни будут педагоги. А по мне –
Пусть все бы жили… Жаль, что не хотят!
И я порой достоин передышки
В неистовом стремлении моем
Расшириться до городских пределов,
И далее, везде, где есть земля,
Могилами просторы заселить
Еще непокоренные. Надежда
Последней умирает…Я смотрю
С надеждой в этот мир, в котором
Из всех искусств важнейшим
Является кино. Но как бы
Оно ни вознамерилось тягаться
С моим искусством, скажем, по числу
Покойников, покойники мои
Имеют вид приличный, никогда
Ко мне не прибывая в виде трупа,
К тому же неопознанного. У меня
Нет неопознанных, как нет и безымянных,
А если посмотреть среди живых –
Идет толпа, я ненавижу толпы,
И кажется тогда, у этих лиц
Не может быть и имени. Но здесь
На каждом гробе имя! И не важно,
Богат ты или беден! У меня
Всем место есть. Хотя о бедных,
Скажу по совести, им умирать не стоит,
Коль дешево хотят и умереть!
К тому же их так много,
И меньше не становится, как ни
Стараются могильщики мои.
Здесь всем хватает места
В могильной демократии. И я
Во всем хотел бы видеть меру,
Итак, война не по душе мне вовсе,
И революции меня не вдохновляют,
Поскольку только портят внешний вид
Кладбищенский. Нет, я желаю мира,
И мирного развития, когда
Все так и ждут, чтобы попасть сюда,
А не тогда, когда открыты шлюзы
И обесценена людская смерть…
Одно меня тревожит, вдруг мои
Покойники восстанут, то бишь
Воскреснут…Заранее бы знать,
Чтоб вовремя предотвратить
Народа будущее возрожденье
Хотя б частично!
Но как?
(Входит слуга)
Слуга; - Позвольте доложить, к вам человек,
Могильщик: - Один?
Слуга: Пока один.
Могильщик: Живой уже? Иль может наши сети
Опять нам притащили мертвеца?
Слуга: - Не знаю, он не сказал.
Могильщик – Вот как?...


Поэт как отчаявшийся нищий


***

Поэт как отчаявшийся нищий
С протянутым собственным черепом
На улице клянчит у прохожих
Не бросит ли кто-то в эту его копилку
Хоть малую толику своего чистого смысла
Чтобы образ поэта перестал быть печальным

Поэт играет на фронтальных долях своего мозга
Которые не позволяют лгать человеку
Он хочет пробудить сочувствие у прохожих
Но прохожих не трогают его ухищрения
Их волнует лишь легкость своего шага
На своем пути по трупам нищих поэтов
По направлению к вершине своей карьеры

Поэт увеличивает скорость в погоне
За ускользающей надеждой добиться смысла
Он бьется левой височной долей в стекла автомобилей
Но там принимают его за нищего мойщика окон
И люди наполняющие машины
Вовсе не хотят чтобы стало их лучше видно
Когда они едут на дело

К кому же обратиться с духовной жаждой
Художнику слова звука и мысли
Он собирается с духом и воспаряет
И вот он уже витает над водами
И стучит своим черепом в угловые извилины
Эсминцев, авианосцев и подводных лодок
Не поделятся ли они с ним своим смыслом
Но стук его черепа тонет в железном чреве чудовищ
Где в собственном соку медленно
Переваривается терпеливая команда

Поэт бьется полушариями своего мозга
В железные виски самолетов
Но его принимают за облако в штанах
Его не замечают автопилоты
А пилоты думают как сохранить свои черепа
Мысли в которых настроены
На взлет ради посадки

Нищий поэт взлетает еще выше
И просить милостыни у созвездий
Вдруг они в безвоздушном пространстве услышат
Грохот его черепа, бьющегося над смыслом жизни
Над смыслом жизни на этой уже невидимой точке
На точке едва ли известной этим звездам
Но может быть они увидят нищего духом поэта
И подадут ему днесь смысл насущный
Не излишний но вполне довольный
Для утоления духовной жажды
На этой земле переполненной страждущей плотью
Поэт стучит в головной мозг Вселенной
И мозг Вселенной течет в его уже пустые глазницы
Смысл летит сквозь него со скоростью света
Но уже никто не замечает
Среди звезд его могилу




Кляп клипа


Общество / Человек / Резонанс
Куприянов Вячеслав

Философ Гиренок обратил внимание на серьёзную тему («От понятийного сознания к клиповому», «ЛГ», № 46 и «Клиповое мышление», «ЛГ», № 49).

Клиповое мышление – это то, что ныне модно, вынужденно, неизбежно, губительно и плодотворно. Оно по-разному воспринимается традиционным, логическим, последовательным мышлением и глядящимся в него как в зеркало самим клиповым мышлением, не всегда, а то и никогда не подозревающим, что оно – тоже мышление. Само по себе исторически оно вызвано кинематографом, прессой, телевидением, кубизмом, интернетом, китайской грамотой, египетской клинописью и нерасшифрованными сигналами из космоса. Кто-то видит в нём прогресс разума, а кто-то считает, что в разбитом зеркале мир искажается гораздо сильнее, чем в самом тусклом, но целом зеркале.
Суть подобного мышления легко угадывается в поговорке: в огороде бузина, а в Киеве дядька. Так «мыслил» Чернышевский: «Не обижает же вас, если кто покурил из вашей трубки: почему же сердиться, если кто-нибудь совокупится с вашей женой». Великий демократ не различает таинство брака и дурную привычку. Божий дар с яичницей. Революция и севрюжина с хреном, как определял активное либеральное сознание Салтыков-Щедрин. Точно так же и у Ницше последовательная, ступенчатая дихотомия людей и зверей не вписывается в клип. Розанов не мыслил клипом. Розанов и Ницше мыслили парадоксами, сентенциями, фрагментами, как и Гераклит, который тоже вряд ли годится в родоначальники клипового мышления.
Мыслители различают, создают и сохраняют иерархию ценностей. Клип есть штамп, плоский на любой выпуклой поверхности, на которой карлики неотличимы от великанов.
Гиренок рассуждает: «Сообщают обычно информацию, а она равна тому, что сказано. Но что делать, когда мы встречаемся с недосказанным или со сверхсказанным? В коммуникации достаточно ссылок на информацию, но в общении приходится иметь дело со смыслами, которые отсылают к недосказанному или сверхсказанному. И вот в силу неразвитости символического сознания и доминирования в культуре знаковых структур эти структуры и это сознание дополняется клиповым сознанием».
А как при развитости символического сознания? Как дополнение возникает миф, «сочетание слепоты и прозорливости» человека и человечества. При неполноте знаний о мире возникает мифологическое (прелогическое) сознание, которое, если позволено будет вспомнить движение сознания от мифа к логосу, наряду с наукой и религией асимптотически приближает нас к истинной картине мира.
Что значат разрывы в прямой или ветвистой линии познания (не сознания)? Это не зияние хаоса, а прозрения, озарения, откровения, но никак не «сон разума», который рождает чудовищ. А в клипе обязательно кроется замаскированное от блуждающего взгляда чудовище, бацилла, ядовитая клетка.
Недавно в фейсбуке наткнулся на студенческие анекдоты (а в анекдоте легко скрывается клип), милая девочка из Норвегии загадывает загадку: сколько евреев поместится в малолитражке-жуке? Разгадка: пятеро в салоне и десять в пепельнице. Русские студенты не смеются, хотя могли, при клиповом-то сознании. Но эта схема здесь похожа на восприятие сказки о Красной Шапочке ребёнком. Пример Гиренка говорит только о недоразвитости у этой девочки воображения и этической эмоции, которая может со временем стать религиозным чувством, а при недоразвитости перейдёт в привычный нам «цинизм духа».
На эксплуатации этической глухоты строится политика телевизионных хозяев: надо постоянно показывать «вспарывание живота», чтобы потребитель зрелищ оставался на уровне развития этой внимательной девочки. Обратите внимание на рекламу новых сериалов. Обязательно кто-то кого-то лупит по морде, вплёскивает воду, в лучшем случае вино, в лицо и т.п. При этом «клип» бьёт по эмоции с удвоенной силой: сам по себе, и ещё прерывая «контекст» рекламы (другой фильм, дискуссию) на неком «ожидании», переживании, сглаживая таким образом любую эмоцию, – особенно эмоцию сочувствия. Кино воспитывает «клиповое» сознание не только и не столько монтажом, цитатой, но и назойливой демонстрацией интимного: заглядывает непременно в чужую спальню, ванную, уборную. Клиповое поведение более бесстыдное, а девочка в красной шапочке, едва научившись ходить, мечтает стать «частью клипа», манекенщицей, то есть тело «мечтает» стать телом, а мальчик мечтает стать девочкой. Женское тело самый излюбленный и беспроигрышный привлекательный капкан: ноги для рекламы автомобиля, рот (губы) для рекламы жвачки или мороженого, глаза… нет, глаза не годятся, глаза – это уже зеркало души.
Закон «равнение вниз» призван подтвердить широким массам, что прекрасный баритон годится только для того, чтобы угоститься дорогой конфеткой, что очаровательный тенор – лишь хороший фон для очередной резни, затеянной мафией во имя блистательного раздела чужого имущества. Если катарсис в опере вызывается эстетикой человеческого голоса, то в рекламе он утверждает ценность только того, что можно съесть, выпить, надеть на себя. Общество потребления ставит художника на место рыночного зазывалы, иначе его не допустят к кормушке «клипового общества», общества театра, балагана, сытого свального греха.
Проще всего найти нужные здесь примеры в поэзии. Вот пример «клипа» в поэзии, типичного для популярного до сих пор Евгения Евтушенко:
Я глажу по ночам любимый сонный локон,
а сам курю, курю, и это неспроста.
Я распят, как Христос, на крыльях самолётов,
летящих в эту ночь бомбить детей Христа.
Автор «распят» (кощунство!), да ещё и на «крыльях самолётов», но одной рукой он «гладит» любимую, в другой папироска, но на самом деле занимается борьбой за мир. При отсутствии вкуса можно поверить в искренность автора. Хорошо, что любимая спит и всего этого не видит. Видеоклип!
Подобный опыт только усугубился в стихах молодого («клипового») поколения. Этому поветрию способствует выветривание читателя из культурного знакового обмена. Вот недавний лауреат премии имени А. Драгомощенко поэт Никита Сафонов:
где она стоит: посередине или
просто между – видимым и другим,
разъятым в мелодике влаги, капающей отдалённо,
где она (я) стоит между видимым и незримым словом,
внутри темноты и снаружи хождения в темноте, вокруг
деревянных стульев. Между –
оставленный вдох, который забыт
(как и тугая нумерация ответов),
и вопросы, которые забыты. Только
длинный проём, коридор, ровный
бессчётных глаз – глаз и деревянных стульев,
одиноко расставленных рядом с кем-то, разломанных
в чистом белом листе, оканчиваясь
«Бессчётные глаза» отсылают нас к фасеточному зрению насекомых. Но насекомым достаточно видеть, они не знают разницы «между видимым и незримым словом», ибо они не мыслят, только действуют. Стихи пытаются устранить речь, пользуясь словами.
Но вот другое мнение, уже о новой прозе. Принцип монтажа, о котором говорит поэт и критик Владимир Губайловский: «клиповое письмо» – «самое реалистичное из возможных, самое точное и правдоподобное, самое близкое к реальности, самое информативное в конце концов, потому что оно транслирует сам момент схватывания действительности. При таком письме не происходит разрыва между самим письмом и проживанием этого письма. В точности, как в стихах. Более конвенциональная проза существует в пустоте между Я и миром, в придуманном пространстве, куда сначала нужно выпасть, а потом уже воспринимать. Клиповое письмо позволяет это промежуточное пространство устранить. Но чтобы так писать, нужно так жить…»
Вот это уже интересно. Как «так жить»? Стоит подумать!
«Тьмы низких истин мне дороже / Нас возвышающий обман», уповал на благородство восприятия Пушкин. В клипе (рекламе, дурно понятом и дурно прокламируемом постмодернизме) упор, напротив, на «низкие истины».
Особую роль в клиповой картине мира начинает играть ложь. Растёт, согласно осколочному сознанию, число сект, размывающих традиционные религии, растёт число ложных теорий, подрывающих авторитет традиционной науки, в политике диалектический диалог вытесняется диктатурой замалчивания проблем и двойными стандартами. В образовании, нацеленном на манипуляцию «образованными» таким образом людьми, тезаурус (смысловой словарь знаний) коварно замещён клипами тестов – сочетанием правильного с неправильным «в одном флаконе». Не является ли либеральное сознание вкупе с политической корректностью следствием «клиповости» («кляповатости»)? И не счесть ли и нашу эпоху «клиповой», согласно философии истории по Константину Леонтьеву находящейся в состоянии вторичного смесительного упрощения?

Поздравляем нашего давнего автора, поэта и переводчика Вячеслава Куприянова с 75-летием. Желаем ему ещё долгих лет жизни, новых книг и творческих удач.


М. Августин, Некоторые важные фразы ...

Михаэль Августин

Некоторые важные фразы из немецко-русского словаря для обоюдного понимания,
полевое издание 1941 года (Издание О. Боргмайера при содействии Института восточной Европы в Бреслау)


Добрый день. Добрый вечер. Как дела?
Как называется это место здесь?
Покажите добровольно все, что у Вас есть!
Принесите масло, сыр, яйца, хлебец, сахар.
Подготовьте хорошие квартиры на 20-30-40 человек.
Принесите пиво, коньяк, сигареты, сигары.
Почистите сапоги.
Вы говорите по-немецки?
Есть здесь кто-нибудь, кто говорит по-немецки?
Принесите карту вин.
Где можно? Сколько стоит? Где это?
Что вы желаете? Что случилось?
Не занято ли это село красноармейцами?
Где живет сельский староста?
Позвоните сейчас же сельскому старосте!
Поживее! Руки вверх!
Берег реки болотистый или твердый?
Отвечайте: да или нет.
Говорите правду, иначе будете расстреляны.
Большое спасибо!
Очистите мундир от пятен.
Принесите мне свежую рубашку.
Передайте привет Вашим домашним.
До свиданья!


С немецкого


Проводы поэта (с португальским переводом)


Prуvody poeta

ПРОВОДЫ ПОЭТА

Вот поэт
наконец-то ставший поэтом.

Вот лицо поэта
наконец
получившее свое выражение.

Вот цветы
вот руки
на груди поэта.

Вот идущие
за поэтом
танские поэты
поэты-плакалъщики
несколько непризнанных поэтов

несколько школ
милетская школа
озерная школа

несколько друзей
обдумывающих воспоминания
как они пили
с поэтом

вдова поэта
вспоминающая о том
что могла быть женой поэта

нисколько женщин
думающих о том
что могли

несколько врагов
размышляющих о том
кем они назовутся

вот птицы дети поэта

вот народ языкотворец спрашивающий
за кем идут

вот поэт
в позе
достойной поэта

вот стоящие над ним
в позе стоящих над ним

вот земля
достойная тех
кто в ней
и на ней.

вот памятник поэту
к позе
достойной памятника.

вот птицы дети поэта

вот земля
вот народ
вот поэт.




DESPEDIDAS DO POETA

Eis o poeta
que finalmente se tornou poeta.

Eis o rosto do poeta
que finalmente
conseguiu sua expressгo.

Eis as flores
eis as mгos
no peito do poeta.

Eis que vгo
atrбs do poeta
os poetas tang
os poetas-carpideiros
alguns poetas nгo reconhecidos

de algumas escolas
a escola de Mileto
a escola do Lago
a escola de Tartu

alguns amigos
que reconsideram a lembranзa
de como beberam
com o poeta

a viъva do poeta
relembrando
que poderia ter sido a esposa do poeta
algumas mulheres
repensando
que o poderiam ter sido

alguns inimigos
especulando
como serгo chamados

eis as aves filhotes do poeta

eis o povo criador da fala
perguntando
de quem ir atrбs agora

eis o poeta
na pose
digna de um poeta

eis os que estгo diante dele
na pose
de quem estб diante dele

eis a terra
digna
dos que estгo nela


eis a estбtua do poeta
na pose
digna de estбtua.

eis as aves filhotes do poeta
eis a terra
eis o povo
eis o poeta



Перевод: Аврора Бернардини (Сан Паоло)



Книгу «Ничто человеческое» можно пролистать



Книгу «Ничто человеческое»
можно пролистать с начала до конца, если обладать редкими техническими навыками:

– мышкой по страница справа налево –…

http://www.voloshin-fest.ru/load/mezhdunarodnaja_voloshinskaja_premija_2014_goda/vse_nominanty_mezhdunarodnoj_voloshinskoj_premii_2014_goda/vjiacheslav_kuprijanov_nchto_chelovecheskoe_m_avtorskaja_kniga_2013/15-1-0-145



…Все куда-то ходим, едем…
Наша жизнь проходит мимо…
Я хотел бы быть медведем,
Повстречавшим Серафима…


Книга «Ничто человеческое» издана в связи с премией «Поэт года 2012» и состоит в основном из новых текстов.

Критик Юрий Архипов писал в газете «Литературная Россия»: «Поэзия может быть торжественной, пафосной, патетической, камерной, тихой, нежной, напевной... Поэзия Куприянова, одного из отцов нашего «паралогического», как он говорит, верлибра, – умная…»
Новая книга Вячеслава Куприянова «Ничто человеческое» выстроена вокруг образов: «человек», «человечество», «народ», «земля», – то есть посвящена как «вечным» вопросам, так и тем, которые заданы современностью.


Жестокий романс

Глазами Тютчева и Фета
Случайно я тебя узрел,
И вот уже ты мной воспета
Среди иных небесных тел.

О, ты была мечтой поэта
Каких-то пять минут назад!
Но ты ни Тютчева, ни Фета
Не принимала за формат.

Теперь тебя я вижу редко,
Лишь вспоминаю иногда,
Моя нитютчевка-нифетка,
Мимоскользнувшая звезда.


Радьо Монк (Германия), Упражнение Сеть



Следуйте по следам в сети,
Ныряйте в поток данных.
Избегайте аналогий.

Узнайте маршевый порядок картин.
Фашистскую формацию забвения.
Пиксели суть точки, но в цифровой реальности являются как четырехугольники.

Так что каждая точка это троянский конь,
Который позволяет завоевателям и авантюристам всех видов
Проникнуть в вашу клеточную систему.

Вы знаете, что картины могут быть использованы
Для захвата Вашего гипоталамуса и таким образом
Мутировать в надзирателей Вашего поведения.

Вы знаете, как происходит ловля в сети: большим рыбам
Дается возможность найти свой крючок, малым рыбам
Достаются консервы.

Следуйте по следам в сети: они суть
Пучок данных, многополярный рефлектор неизвестных источников света.

Обнаружьте, что выйдет из картины, которая существует,
Будучи ни разу не виданной. Проследите за тем,
Как картины внедряются в человека.

Проследите за тем, как люди постепенно
Замещаются картинами.

Не делайте слишком поспешных заключений.
Отключитесь от сети.





Маяковский



Слон в посудной лавке поэзии
Восставший против башни из слоновой кости
Сам ставший вавилонской башней футуризма
Переходящей в водонапорную башню социализма
Которая согласно наклону времени
Все более смахивала на Пизанскую

Телебашня
так и не дождалась его


Кровь речи



не хочу ничего видеть
не хочу ничего слышать
ничего не скажу

закусываю губы
чувствую вкус
крови

закрываю глаза
вижу цвет
крови

затыкаю уши
слышу
шум крови

невозможно
уйти в себя
разорвать с миром
кровные узы

остается вечно
говорить и слушать
слушать и говорить

слово
у всех
в крови


Надо всей вселенной чистое небо

Надо всей вселенной чистое небо
Лишь над Землей местами осадки
Небольшой дождь с небольшой кровью
Небольшой дождь переходящий в слезы
Дождь переходящий в обильные слезы
По просьбе голодных обитателей пустыни
Ветер с юга
Хочет обнять ветер с севера
Смерч возникший от этих объятий
Сшибает лбами восток и запад
Так что вспыхивают искры молний
Такие яркие
Что никто не успевает еще при жизни
Услышать блаженные раскаты грома


Тадеуш Ружевич (1921 - 24.04.2014)

ВЫХОД

Я
упрям
и
податлив в своем упорстве
как воск
только так можно
запечатлеть мир

WYJZCIE

Jestem
uparty
i ulegBy w tym uporze
jak wosk
tak tylko mog
odcisn [wiat



ПРОСВЕТЛЕНИЯ

продвигаюсь в себе
увеличенном
в этой темной округе
скрыт еще образ
другой
детство
пусто белое поле
всюду открыто
вдали тихо
оттуда является
свет

два облика черных
и сон

1967

PRZEZWIETLENIA

poruszam si w sobie
wikszym
w tym ciemnym krajobrazie
ukryty jest obraz
drugi
dzieciDstwo
pole biaBe puste
otwarte bardzo
daleko cicho
tam pojawia si
[wiatBo

dwa czarne oblicza
i sen

1967


РОЖДЕНИЕ НОВОЙ ПОЭМЫ

Сквозь ночь
рвутся две поэмы
друг другу
наперерез

образы этих поэм
новейшие
точные
светящиеся изнутри
авангардные

впадают друг в друга

взрыв
образов
разлом
сжатие
распад
убиение форм
прерывает линию
гнетет
выламывает слова

столкновение

новая поэма
третья
рождается в агонии
плывет в
околоплодных водах
человечности
новорожденная
с загадочной улыбкой
притаившаяся
готовая
к неудержимому
росту



POWSTANIE NOWEGO POEMATU

Przez noc
pdz dwa poematy
wyrzucone
naprzeciw

ksztaBty tych poematуw
nowoczesne
precyzyjne
wntrza o[wietlone
awangardowe

wpadaj na siebie

rozgromienie
obrazуw
pkanie
zaci[nicie
zmia|d|enie
konanie form
przerywa lini
zgniata
wyBamuje sBowa

zderzenie

nowy poemat
poemat trzeci
rodzi si w agonii
pBynie przez
pBodowe wody
ludzko[ci
nowotwуr
zagadkowo u[miechnity
utajony
przygotowany
do nagBego
rozrostu.



Переводы на чеченский Адама Гузуева


http://www.lyrikline.org/ru/stihotvoreniya/boj-chasov-10643#.Uxsnas6nBsc

Пенийн урок

Адамо
Чоь хьалхе йина
Т1емел

Чоь чура
Т1емаш долчера
Машарах эшарш

Чоь хьалхара
Т1емаш доц чера
Чоьнийн низамех.

Перевел с русского на чеченский Адам Гузуев

УРОК ПЕНИЯ

Человек
изобрел клетку
прежде
чем крылья

В клетках
поют крылатые
о свободе
полета

Перед клетками
поют бескрылые
о справедливости
клеток


Анатомийн урок

Бехк ма биллаш
Дешархой
Амма са дег1а даь1акех
Шуна 1ама х1ум дац

Са дахар
Хилла а долш

Безамех дуьзна и дог
Шен лааме
Парг1ате
Хийцир ас

Массо а сеттина
Гомачу п1енданехь
Хаттаршца
Корта а хьийзор ас

Дара и
И дахар долш

Шуна х1у пайда хир бар
И дахар доцаш.

Перевел с русского на чеченский Адам Гузуев

УРОК АНАТОМИИ

Простите
ученики
но из моего скелета
не выйдет
хорошего наглядного пособия

Еще при жизни
я так любил жизнь и свободу
что взломал свою грудную клетку
чтобы дать волю сердцу
а из каждого ребра
я пытался
сотворить женщину

Голову еще при жизни
я ломал
над вопросами жизни

Какой уж тут
череп


Цуьнан дуьнена бьаьрахиш

Кхи дуъненан сингаттам ца бовзахь
Амма хаалуш шело
Кхерало
Эцу бодане буьйсанех
Кхералой а боьлху и ц1ена берийн б1аьргаш
Ткъа хенца дахаран йистехь
Ша вокха хилларан маь1нех а ца кхеттяьхь
Сихонца д1айаьлла заманах кхета
Кхетча
Боьлху цу кхетамо даздина хишца
А б1арахин массочун ше кеп
Цхьа волчун и хийцаран ахча
Кхи волчун и деши
Къастам х1у бу ас шоьга аьлча
Х1ора а шей кепара леп
Адамашка хьовсий
Малийкаш а доьлху ола
Лай чиммашца рождественски суьйран
А дисанчу деношкахь кхечу
И кхи долу дисана денош.

Перевел с русского на чеченский Адам Гузуев


СЛЕЗЫ МИРА

Еще не ведая мирского горя
но уже осязая холод мира
и пугаясь его непроглядной ночи
чистыми слезами плачут дети

И уже взрослые на краю жизни
зачем они выросли не понимая
в беге времени улучив минуту
плачут темными тяжелыми слезами

И все-таки все по-разному плачут
чей-то плач разменная мелкая монета
а у иных и слезы золотые
они их складывают в отдельную копилку

Глядя на людей и ангелы плачут
их слезы снежинки в Рождественский вечер
а в обычные дни у их слез задача
поддерживать уровень мирового океана



Рисованийн урок

Беранна ца диллало х1ордана сурт
Беранна ца диллало латтанан сурт
Цуьнан меридианаш д1аса йоьду
Цуьнан параллелеш а д1а ю
Цо
Стигална а маршо ло
Латтана а ло цо маршо
Цуьнан
Дознаш а дац
Уьш довза ам ца девза
И теша
Лаьмнаш синтийсамел лекха ца хилар
И теша
Х1орд сингаттамел к1орга ца хилар
Ирс
Теша и латта т1ехь хилар
Ша латта
Ше дегал докха ца хиларх.

Перевел с русского на чеченский Адам Гузуев


УРОК РИСОВАНИЯ

Ребенок не может нарисовать
море
ребенок не может нарисовать
землю
у него не сходятся меридианы
у него пересекаются параллели
он выпускает
на волю неба
земной шар
из координатной сети
у него не укладываются
расстояния
у него не выходят
границы
он верит
горы должны быть
не выше надежды
море должно быть
не глубже печали
счастье
должно быть не дальше земли
земля
должна быть
не больше
детского сердца



Акха запад

Д1о арахь
Генахь
И ша йерригге Европа

Мичхьа аьлча
Цигахь
Сербаш лоькху «тамо далёко»
Цигахь
Инглсхой шей инглсца америке йоьду
Цигахь
Французаш денна а бастили йоькху
Цигахь
Испанцаш халха европа лач1къорна доькхуш буьлу
Цигахь
Немцойн могшаллийн идар и кехаташ ца кего ледар
Цигахь
Швейцарцех х1ора швейцарцийн ше наьхчи хоз
Цигахь
Голландцаш сатуьйсу и донкихот валар шоз
Цигахь
Шведаш датчанашка хьошалха оьху
Цигахь
Итальянцаш шейн кога т1ехь лоьлху
Цигахь
Полякаш х1инца а «не згинели»
Цигахь
Туркой тапп аьлла шейн пачхьалкъан кхиош хьели
Цигахь
Македонцаш инде а д1а кхаьчна цу генара латта
Цигахь
Оьрси шаьш ца бо къастамца лаьтта

Мичхьа ю и малхбузе
Мичхьа ю и малхбалале
Ша лаам европе хилча.


Перевел с русского на чеченский Адам Гузуев


ДИКИЙ ЗАПАД

Там далеко
это всё там европа
где сербы поют «тамо далеко»
где англичане всей англией плывут в америку
где французы хором ежедневно берут бастилию
где испанцы танцуют и мстят за похищение европы
где немцы перебирают бумаги и бегают на здоровье
где у швейцарцев на каждого своя дырка в сыре
где голландцы с надеждой ждут нашествия донкихотов
где шведы ходят в гости к датчанам
где итальянцы прыгают на своей одной ноге
где поляки еще не згинели
где турки тихо воссоздают свою византию
где македонцы добро дошли до индии
где русские никак не решат
где они
где восток где запад
и все же хотят быть этой европой


Поэтов прежде убивали...

* * *

Поэтов прежде убивали,
Ссылали в глушь, лишали благ,
На страже их судьбы вставали
То просвещенье, то Гулаг.

А ныне времена иные,
Здесь Мастер свой покой обрел:
Живи да доживай в России,
Пиши себе, но только в стол!

Учись забытым быть и старым,
Пусть публикуют молодежь,
Ведь ты внезапным гонораром
Ущерб державе нанесешь!

Усталый раб, уже не воин,
Нет, ты не Байрон, ты другой:
При жизни смерти удостоен,
Отчизной признанный изгой!


Алло, Баратынский,

***

Алло, Баратынский, «о ты,
Который сочетал
С чувством вкус
И ум и слог примерный» –

Я твой читатель в веках –
Веку твоему поклоняюсь –
Век наш еще более железный,
Нежели твой, (Сумарокова века тем паче –
О люты человеки!
Преобразили вы златые веки
В железны времена…)
Лютый лютует, к совести взывает подавленный,
Ржа разъедает душу, хотя мы возводим мосты
Коробим башнями воздух
И в небо запускаем пироскафы,
Самого человека все более загоняя
Внутрь им же измышленных приборов
Дабы он не мешал размножению
Все тех же приборов
И если чего у нас стало больше
В сравнении с веком твоим
Это прошлого…

И человек нужен нашему веку
Разве только для рифмы
В силлабо-тонических виршах
Моих друзей в поколении,
И пусть у них не всегда сочетается
Ум с чувством и тем более со вкусом,
Но им, по моему, все-таки тоже
Любезно твое бытие
Мнением с толпой не слившееся
Взывающее к нам…


….Степь отпоет…

….Степь отпоет…
Велимир Хлебников


Время поэта ведет по этапу,
Он невиновен, но вечно - в расход.
Он ни к чему ни рабу, ни сатрапу.
Путь его дальний. Степь отпоет.

Степь отпоет. Если птица степная
В синий зенит устремляет полет,
От поднебесного счастья стеная,
Стоном зеленым степь отпоет.

Степь и задумчива и степенна,
Здесь очевидны закат и восход.
Ветер засвищет – не надо Шопена,
Ветер не выдаст, степь отпоет.

В зной ли июльский, в зимнюю стужу –
Степь – это в небо прямой переход.
Жизнь до последнего вздоха заужу,
Выдохну песню – и степь допоет!


Времена года

***

Как изумительно зреет зима –
Целого года седая омега,
Она не трясется над зернами снега,
Просто ссыпает земле в закрома.

Ветер весенний неизъясним –
Он возвращает рекам свободу,
Дарит живую и мертвую воду,
Тем, кто разделит дыхание с ним.

Лета хватает на тысячу лет!
Небо не может в себя наглядеться,
Все для того, чтобы сердцу согреться
Даже у тех, у кого его нет!

Осень добавит здоровых забот!
Радуйся ранней, советуйся с поздней –
Осень не строит неведомых козней –
Снова к разумной зиме приведет!


У каждого человека...

***

У каждого человека…
И дальше идет нытье:
Одно и то же от века –
И все же что-то свое…

В каждом что-то от быта
И что-то от бытия.
И то ли душа отбита,
То ли рука от битья.

И так от нуля до итога,
Причина, или мотив:
В каждом что-то от Бога,
И что-то ему супротив…


Заметки о свободном стихе

ЗАМЕТКИ О СВОБОДНОМ СТИХЕ (Из прошлого)

Чтобы подойти к сути свободного стиха, попробуем определить его место в отношении как к стихам вообще, так и к прозе.
В природе языка мы находим три вида сгущения звучания: слог, слово и предложение. Отсюда три ступени сгущения мысли, три типа речи.
Первый тип опирается на слог. Упорядоченное количество слогов при упорядоченном распределении ударений «стягивается» в строку, пределом которой может быть рифма. Это и есть привычное нам стопное стихосложение – силлаботоника (или силлабометрика).
Второй тип имеет своей основой предложение с логическим, или фразовым ударением. Это – проза, которая (как и стихи) может быть как художественной, так и нехудожественной (деловой).
Третий тип имеет своей основой отдельное слово, то есть в идеале каждое слово является носителем логического (смыслового) ударения. Уплотнение смыслового ударения влечет за собой особое отношение к выбору слов, к их распределению друг относительно друга, к большей связи логического (понятийного) в языке с образным.
В диалоге Платона «Горгий» происходит такая беседа:
«Сократ: Теперь скажи, если отнять у поэзии в целом напев, ритм и размер, останется ли что, кроме слов?
Калликл: Ровно ничего».
Тем не менее, это «ничего, кроме слов» тоже может быть поэзией.
Можно определить верлибр как стих с пословным ударением. Графическая вертикальная запись наглядно подчеркивает этот прием. Возможен и нехудожественный верлибр внутри деловой прозы: «Расслабленность, простота и молчание – с этими тремя вещами на сцене надо быть очень осторожным… Нет ничего более убийственного на сцене, как

расслабленность бессилия,
простота бедной фантазии и
бесстрастное молчание» .
См. Статью А. Метса «О свободном стихе»: «Свободный стих представляет собой качественный скачок – переход от слогового стиля речи к новой стихии – к стихии полнозначного слова. Основой, единицей в свободном стихе становится любое значимое слово…» Гоголь в статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» обратил внимание на следующее: «Еще тайна для многих этот необыкновенный лиризм – рождение верховной трезвости ума, – который исходит от наших церковных песней и канонов и покуда так же безотчетно подмывают его сердце родные звуки нашей песни». Точно определение Гоголя – «верховной трезвости ума», – и это по отношению к текстам, происхождение которых наивно связывают с мистическим наитием. Анализ таких текстов показывает, что они прежде всего т о ч н о выстроены. Весь корпус церковнославянских текстов с точки зрения своей о ф о р м л е н н о с т и есть неисчерпаемый источник свободного стиха. Вот типическое построение в Евангелии от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Даже при прозаической записи ритм самоопределяющихся, вернее, взаимоопределяющихся слов заставляет отличать этот текст от прозаического. Перекличка слов, создающая ритм пословного ударения, оформляет речь и распределяет новые, накопленные смыслы. Слово определяется как Бог и принадлежность Бога. Бог сам определяется как Слово, все это определяется как «начало», фундамент исторического мира. И все это создано фактически тремя словами.
См. у В. В. Виноградова: «Русский церковнославянский литературный язык уже при своем историческом становлении усваивает некоторые из предшествующих литературно-поэтических структур, например организационные системы молитвословного стиха. Молитвословный стих (в более узком понимании называемый кондакарным), по определению Тарановского, – это свободный несиллабический стих целого ряда церковных молитв и славословий, обнаруживающий наиболее четкую ритмическую структуру в акафистах» .). Там же соответствующие нашему пониманию примеры из «Слова о законе и благодати» митрополита Иллариона (XI в.), «Моления Даниила Заточника» (XII – XIII в.) и др., а также размышления о народном сказовом стихе гномического типа, который можно считать одним из народных источников свободного стиха.
Такое сгущение речи может выделяться не только строками, но и нумерацией периодов, как в следующем древнерусском апокрифе – «Сказание, како сотвори Бог Адама»: «…взем земли горсть от осьми частей: 1) от земли – тело, 2) от камени – кости, 3) от моря – кровь, 4) от солнца – очи, 5) от облака – мысли, 6) от света – свет...» (По списку XVII в.) Затем этот апокриф перекладывается в «Стих о Голубиной книге»; вот как цитирует отрывок оттуда Сергей Есенин в «Ключах Марии»:

У нас помыслы от облак божиих…
Дух от ветра…
Глаза от солнца…
Кровь от черного моря…
Кости от камней…

Из русских поэтов начала нашего века мостик от древних текстов к современному верлибру прокладывали многие, более других – Велимир Хлебников и Николай Рерих. В стихах Рериха славянский канон сопрягается с восточным, индийско-тибетским:

Мы не знаем. Но они знают.
Камни знают. Даже знают
деревья. И помнят,
помнят, кто назвал горы
и реки.
Кто сложил бывшие
города. Кто имя дал
незапамятным странам.
Неведомые нам слова.
Все они полны смысла.
Все полно подвигов.
Везде
герои прошли…

Свободный стих растет также из накопленной речевой эрудиции родного языка, фонда его пословиц, поговорок, загадок, народной афористики. С другой стороны, ему свойственно перерабатывать язык н а у ч н о й п р о з ы, стиль научного определения, закона. И это понятно, ведь любая система постулатов и теорем уже есть речь логически сгущенная, выделенная, организованная. Поэзия лишь как бы пародирует научную прозу, заменяя понятийные ряды образными, художественными. Точно так же «пародируется» стиль массовой коммуникации – фактографический язык газеты, радио, кино, телевидения. Возможно, что нужно было какое-то время для естественного развития этих новых стилей, связанных применением технических средств переработки информации, чтобы это получило соответствующее отражение в литературных стилях не только по подобию, но и по контрасту.

(Альманах «День поэзии», Советский писатель, Москва, 1982)



Герман Гессе. Поэт

Поэт

Рассказывают, что китайский поэт Хань Фук уже в своей юности был воодушевлен необычным стремлением изучать все и совершенствоваться во всем, что касалось поэтического искусства. Когда он еще жил на своей родине у Желтой реки, он был по собственному желанию и при поддержке своих родителей, которые нежно его любили, обручен с девушкой из хорошей семьи, и свадьба должна была вскоре состояться в назначенный, сулящий ему счастье день. Хань Фук тогда уже почти достиг двадцатилетнего возраста и был красивым юношей, скромным и с приятными манерами, сведущим в науках и, не смотря на свою молодость, уже снискавший некоторыми своими отличными стихами известность среди литераторов своей страны. И все же, не будучи богатым, он ожидал приличного состояния, которое должно быть еще приумножено приданым невесты, и так как эта невеста, кроме всего прочего, была еще весьма хороша собой и добродетельна, казалось, что юношу ожидало полное счастье. Тем не менее, он был не вполне доволен, ибо сердце его было исполнено тщеславия и он мечтал стать совершенным поэтом.
В один из вечеров, когда на реке начался праздник фонариков, случилось так, что Хань Фук прогуливался в одиночестве на другом берегу реки. Он прислонился к стволу дерева, склоненного над рекой, и видел в зеркале воды тысячи плывущих и дрожащих огоньков, он видел на плотах и лодках мужчин и женщин и юных девушек, которые приветствовали друг друга и сияли в своих праздничных нарядах подобно ярким цветам, он слышал слабое бормотание освещенной воды, пение певиц, переборы цитр и сладкие тоны флейт, и надо всем этим он видел синеву ночи, нависшую, словно купол храма. У юноши забилось сердце, когда он, как одинокий зритель, следуя своему настроению, наблюдал всю эту красоту. Но как бы его не тянуло сейчас оказаться на той стороне и наслаждаться праздником вместе со своей невестой и со своими друзьями, он все же стремился с большим томлением к тому, чтобы все это воспринять, как тонкий ценитель, и отразить в совершенном стихотворении: синеву ночи и игру огней в воде, так же как радость гостей праздника и тоску тихого соглядатая, прислонившегося к стволу склоненного над рекой дерева. Он сознавал, что ему на всех праздниках и при всеобщем веселье этого мира никогда не могло быть безоглядно хорошо и весело, что он всегда будет оставаться о всей этой жизни одиночкой и в какой-то мере наблюдателем и чужаком, и он сознавал, что его душа среди всех прочих создана таким образом, что он одновременно призван чувствовать и красоту земли и тайные чаяния чужеземца. От этого ему стало грустно, и он задумался обо всем об этом, и все мысли привели его к тому, что он только тогда познает истинное счастье и полное удовлетворение, когда ему наконец удастся отразить этот мир в стихах столь совершенно, что он в этих отражениям озвучит и увековечит весь этот мир.
Хань Фук еще не сознавал, был ли он в забытьи или бодрствовал, когда он услышал легкий шорох и увидел стоящего возле ствола дерева незнакомца, пожилого человека в фиолетовом одеянии и исполненного достоинства. Он повернулся к нему и поприветствовал его, как положено приветствовать старших и достойных; незнакомец же улыбнулся и произнес стихи, в которых все то, что сейчас пережил молодой человек, был выражено столь совершенно и прекрасно и по всем правилам великой поэзии, что у юноши от изумления замерло сердце.
«О, кто ты», воскликнул он, глубоко склонившись при этом, «кто может видеть мою душу и произносить более прекрасные стихи, чем я когда-либо мог слышать от всех моих учителей?»
Незнакомец еще раз улыбнулся улыбкой совершенного и сказал: «Если ты хочешь стать поэтом, то иди за мной. Ты найдешь мою хижину у истока большой реки в горах северо-запада. Меня зовут Мастер совершенного слова.»
С этим пожилой человек вступил в узкую тень дерева и тотчас в ней исчез, и Хань Фук, который напрасно пытался его отыскать и не нашел даже следов, остался в твердой уверенности, что все это было наваждением, вызванным его усталостью. Он поспешил к лодкам на той стороне и смешался с праздником, но среди разговоров и игры на флейте он все еще слышал таинственный голос незнакомца, который, казалось, унес с собой его душу, и он теперь сидел отчужденно с мечтательным взором среди веселых, которые раздражали его своей радостью.
Несколько дней спустя отец Хань Фука собрался созвать своих друзей и родственников, чтобы назначить день обручения. Но тут воспротивился жених и сказал: «Прости меня, отец, если я нарушаю послушание, которое подобает сыну. Но ты знаешь, как велико мое стремление, выразить себя в искусстве поэзии, и хотя многие из моих друзей хвалят мои стихи, я все же хорошо понимаю, что я все еще начинающий и стою еще только на первой ступени пути. Поэтому я прошу тебя, разреши мне на какое-то время уйти в одиночество и предаться моему учению, ибо мне кажется, что если я теперь получу жену и дом в управление, это будет удерживать меня от иных вещей. Но пока я еще молод и у меня нет других обязанностей, я хотел бы еще некоторое время пожить один ради моего искусства поэзии, от которого я ожидаю радости и славы.»
Эта речь привела отца в замешательство, и он сказал: «Это искусство кажется для тебя превыше всего, если ты ради него хочешь даже отложить свою свадьбу. Или что-то произошло между тобой и твоей невестой, так скажи мне, чтобы я тебе мог помочь помириться с ней или найти тебе другую».
Но сын заверил, что он любит свою невесту не меньше, чем вчера или когда-либо и что между ним и ею не было и тени ссоры. И тут же он рассказал отцу, что ему во время праздника фонариков было видение мастера, учеником которого он хотел бы стать пуще всех желаний на свете.
«Хорошо», сказал отец, «тогда я даю тебе один год, В это время ты можешь идти за своим видением, которое, быть может, послано тебе от бога.»
«Это может статься и два года», сказал Хань Фук, помедлив, «кто может это знать?»
И тут отец отпустил его и был опечален; а юноша написал своей невесте письмо, попрощался и отправился в путь.
Он очень долго шел, наконец достиг истока реки и нашел одиноко стоящую бамбуковую хижину и перед хижиной на плетеной циновке сидел пожилой человек, которого он видел тогда на берегу под деревом. Тот сидел и играл на лютне, и когда он увидел почтительно приближающегося гостя, он не поднялся и не поприветствовал его, но только улыбнулся и продолжал нежными пальцами перебирать струны, и волшебная музыка плыла, как серебряное облако над долиной, так что юноша застыл и дивился и в сладком изумлении забыл обо всем на свете, пока Мастер совершенного слова не отложил свою маленькую лютню и вошел в хижину. Хань Фук последовал за ним с почтением и остался здесь его слугой и учеником.
Прошел месяц, и он научился презирать все песни, какие он сочинил до этого, и он выжег их из своей памяти. Через месяцы снова он выжег из памяти и те песни, которым он научился дома у своих учителей. Мастер с ним почти не говорил ни слова, он только молча учил его искусству игры на лютне, пока его существо не прониклось полностью музыкой.
Однажды Хань Фук сочинил маленькое стихотворение, в котором описал полет двух птиц в осеннем небе, и оно ему понравилось. Он не осмелился показать его Мастеру, но он спел его как-то вечером недалеко от хижины, и Мастер мог его услышать. Но он не сказал ни слова. О только играл тихо на своей лютне, и когда в воздухе стало свежо и нахлынули сумерки, поднялся сильный ветер, хотя стояла середина лета, и над помрачневшим небом пролетели две цапли в страстной жажде скитаний, и все это было настолько прекраснее и совершеннее стихотворения ученика, что тот опечалился и замолчал, почувствовав себя беспомощным. И старик поступал так всякий раз, и когда прошел год, Хань Фук уже изучил игру на лютне почти в совершенстве, но искусство поэзии казалось ему все более трудным и возвышенным.
Когда прошли два года, почувствовал юноша сильную тоску по дому и по родным, по родине и по своей невесте, и он попросил Мастера отпустить его.
Мастер улыбнулся и кивнул. «Ты свободен», сказал он, «и можешь идти, куда ты хочешь. Ты можешь вернуться, ты можешь остаться там, как тебе только заблагорассудится.»
Ученик отправился в путь и шел без отдыха, пока он однажды ранним утром не достиг родного берега и через выгнутый мост не увидел свое отечество. Он пробрался украдкой в отцовский сад и услышал сквозь окно спальни дыхание своего еще спящего отца, потом он стоял за деревьями сада своей невесты и увидел с кроны грушевого дерева, на которое он забрался, как его невеста стоит в своей комнате и расчесывает волосы. И когда он сравнил все это, что он увидел своими собственными глазами, с той картиной, которую он рисовал себе в свое тоске по родине, стало ему ясно, что ему все же предназначено стать поэтом, и он понял, что в мечтах поэта живут красота и воодушевление, которых напрасно искать в вещах действительности. И он спустился с дерева и покинул сад и перешел через мост, оставив родину, и вернулся в высокую горную долину. Там сидел по-прежнему старый Мастер перед своей хижиной на скромной циновке и перебирал пальцами свою лютню, и вместо приветствия произнес он два стихотворения о счастье искусства, от глубины и благозвучия которых глаза юноши наполнились слезами.
Снова Хань Фук остался у Мастера совершенного слова, который теперь, когда он уже овладел игрой на лютне, стал обучать его игре на цитре, и месяц за месяцем пролетали, как снег на западном ветру. Так еще случилось дважды, что его охватила тоска по дому. Один раз он тайком решил уйти среди ночи, но едва он достиг последнего изгиба долины, как ночной вечер пробежал по струнам цитры, которая висела на дверях хижины, и эти звуки полетели за ним вслед и позвали его вернуться, и он не смог противостоять этому зову. В другой же раз ему приснилось, что он сажает молодое дерево в своем саду, и его жена стоит рядом и его дети поливают дерево вином и молоком. Когда он проснулся, свет месяца проникал в его комнату, и он поднялся растерянно и увидел рядом спящего Мастера, его седая борода слегка вздрагивала; тут его охватила страшная ненависть к Мастеру, который, как ему казалось, разрушил его жизнь и обманул все его будущее. Ему захотелось броситься на него и убить его. Тут старик открыл глаза и стал сразу улыбаться нежной, печальной улыбкой, которая обезоружила ученика.
«Помни, Хань Фук», сказал старик тихо, «ты свободен, ты можешь делать, что тебе заблагорассудится. Ты можешь вернуться на родину и сажать деревья, ты можешь меня ненавидеть и убить, от этого мало что изменится.»
«Ах, как я могу тебя ненавидеть», воскликнул поэт в большом волнении. «Это то же самое, как если бы я решил возненавидеть само небо.»
И он остался и учился играть на цитре, и потом на флейте, и позже он начал по указаниям Мастера сочинять стихи, и он медленно познавал это тайное искусство говорить как будто только простое и понятное, чтобы при этом веять в душе слушателя, подобно ветру на глади воды. Он описывал приход солнца, как оно медлит на кромке гор, и беззвучное снование рыб, когда они, как тени, пролетают под водой, или колыхание юной ивы на весеннем ветру, и если кто бы это слышал, то это было бы не только солнце и игра рыб и шелест ивы, но казалось бы что и небо и весь мир каждый раз в это мгновение вместе звучали в совершенной музыке, и каждый слушатель при этом думал с радостью или болью о том, что он любил или ненавидел, ребенок об игре, юноша о возлюбленной и старик о смерти.
Хань Фук уже не знал, сколько лет он провел у Мастера у истока большой реки; порой казалось ему, что он только вчера вечером ступил в эту долину и был встречен игрой старика на лютне, и часто казалось ему, что позади его осыпались и стали несущественными все эпохи и времена человечества.
И однажды утром он проснулся один в хижине, и как он ни искал и ни звал, Мастер исчез. После ночи показалось, что вдруг наступила осень, жестокий ветер сотрясал старую хижину, и над горным хребтом пролетали большие стаи перелетных птиц, хотя время их еще не пришло.
Тогда взял Хань Фук маленькую лютню с собой и спустился на землю своей родины, и где его встречали люди, все обращались к нему с приветствием, какое подобает пожилым и почтенным, и когда он пришел в свой родной город, то там уже умерли и его отец и его невеста и его родственники, и другие люди жили в его доме. А вечером праздновали на реке праздник фонариков, и поэт Хань Фук стоял на другой стороне на темном берегу, прислонившись к стволу старого дерева, и когда он начал играть на своей маленькой лютне, тогда вздыхали женщины и смотрели зачарованно и растерянно в ночь, и молодые девушки звали играющего на лютне, которого нигде не могли найти, и громко кричали, что никто из них еще никогда нигде не слышал таких звуков музыки. А Хань Фук улыбался. Он смотрел на воду, где проплывали отражения тысячи светильников; и так же, как он не мог уже отличить отражения от самих светильников, так же он не находил в своей душе отличия этого праздника от того первого, когда он здесь стоял юношей и услышал слова незнакомого Мастера.

(1913)

(Матильде Шварценбах посвящается)


Р.М.Рильке. Воспоминание



Ты ждешь, что одно мгновенье
безмерно жизнь удлинит,
разбудит в камне движенье,
время вернет из тленья,
глубины твои отворит.

Книги в шкафах стеклянных,
золото их в пыли,
а ты грезишь о пройденных странах,
о лицах, словах, обманах
женщин, забытых вдали.

И вдруг осеняет, все это
было. И в памяти, как судьба,
давно прошедшего лета
облик, страх и мольба.


Ангел

Убили ангела в полете,
и выстрел был из глубины,
на дне которой вы живете
и даже звездам не видны.

А он летел сюда из рая,
не ведая о воле зла.
над нашей бездной простирая
горизонтальные крыла.


Подавляющее большинство

О чем можно подумать, глядя
На привычную и новую вечно
Белизну снега? о том, куда мы
Стоим (нет еще наших шагов
На снегу) или (поправят меня)
Куда мы идем, чтобы хотя бы
Не мерзли ноги, и на чем мы
Стоим, чтобы ведать, куда мы
Идем, но мысли проходят мимо
Подавляющего большинства тех,
Для кого это всего лишь думы
Поэта, а не властителя дум –
Думы, рожденные в голове
Не главы государства и прочих
Так называемых первых лиц,
Хотя бывали поэты в России
Которые, не смотря на погоду,
Разумное сеяли, славя свободу,
Но народ уже не чтит поэтов,
Подавляющее большинство
Затыкает уши наушниками,
Застилает глаза бельмами экранов,
Подавляющее большинство мудрых
Книг заперто от народа в застенках
Библиотек, ликующее большинство
Подавляет всякую мысль, мешая
Подумать иначе, сдвинуться с места,
С насиженного, хотя и оно
Не всегда и не очень удобно, но
Даже это дозволенное удобство
Подавляет иную мысль. За окном
Подавляющее большинство снега
Подмораживает мою Россию еще
На одну счастливую зиму.

8 декабря 2013 г.


Осенние заметы


Листья наскучили ветру
и игра с огнем надоела,
гаснут костры на полянах, еще раньше погасли осины,
воздух издерган дождями,
скоро капли застынут,
видимым станет дыханье,
небо поднимется выше,
звезды опустятся ниже,
ковш семизвездный
будет клониться,
покуда
нашу, покрытую снегом,
землю не зачерпнет
вместе с нами со всеми,
с нашим внешним и внутренним миром,
о котором сказано все,
но не все
и не всеми
услышано.


Жизнь с аппаратами

***

Жизнь с аппаратами – страсть и мода!
В липком плену цифровых чудес
Сам человек не знает народа,
Из-за деревьев не видит лес.

Так поприветствуем мир простофиль мы,
Где глупый над мудрым смеяться готов!
Но как они смотрят цветные фильмы,
Не зная названий лесных цветов?

Как они слушают чудные звуки,
Не зная имен настоящих птиц?
Они многолики и многоруки,
Но не различают ближайших лиц.

Они не знают, что запах книги
Сродни аромату берез и лип,
И запаху свежей ржаной ковриги…
Но им доступней безликий клип.


Джузеппе Унгаретти, Агония

Умереть бы как жаворонок от жажды
с миражом в гортани

Или как перепела
после морcкого полета
в первой же чаще
ибо лететь дальше
прошла охота

Но не жить же в самообмане
с плачем щегла


AGONIA

Morire come le allodole assetate
sul miraggio

O come la guaglia
passato il mare
nei primi cespugli
perche di volare
non ha piu voglia

Ma non vivere di lamento
come un cardellino accecato


Равновесие несправедливости

В свободной жизни соседствуют
простые люди и люди с двойным дном
гении и злодеи
спасатели и наемные убийцы
блюстители закона и воры в законе
публичные фигуры и отъявленные мошенники
(иногда даже в одном и том же лице)

В тюремных стенах соседствуют
схваченные на месте преступления
и просто попавшиеся под руку
нагло шедшие по трупам
и случайно оступившиеся
те кто отделался незначительным сроком
за значительное душегубство
и вовсе невинно осужденные

Так поддерживается в мире
неустойчивое равновесие
человеческой несправедливости


Чудеса - 1



Чудеса
не бывают
злыми

Зло
буднично и рукотворно
оно доходное ремесло
не обучиться которому
можно
только чудом

Чуда
нет
без добра


Чудеса - 2

все меньше чудес на нашем веку –
вот уж с чем не следует соглашаться
ведь если нам лично не явлено некое чудо
то это еще не значит будто оно не происходило

нам известно что зримый космос состоит из букашек
и путь познания знаменует нам открытия
все большего количества незримых букашек
которые ощутимо влияют на наши судьбы

все больше букашек входит в круг наших интересов
круг растет и все меньше места для чуда
но это же только внутри круга наших интересов
а вне его число чудес практически возрастает

но космос наших букашек стоит на страже
наших практических жизненных интересов
и мелким чудесам все труднее пробиться
сквозь оболочку ощетинившихся букашек

и парадокс действительно крупного чуда
в том состоит что растущий круг интересов
все еще слишком жалок чтобы вместить чудо
и при этом не нарушить наши жизненные интересы


Этому нет названия...

Сорок тысяч дирижеров
машут палочками в свою сторону
единственному скрипачу
который отбивается единственным смычком
и пытается спрятаться
в свою скрипку

Сорок миллионов режиссеров
размахивают миллионом сценариев
перед лицом единственного актера
который пытается перевоплотиться
и кричит как подбитая птица

Cемь миллиардов людей
окружают единственного человека
каждый каркает – живи как я!
и тогда из человека вырастает дерево
в кроне которого прячется обезьяна
и никак не хочет спускаться на землю

Не бойся
спустись
семь миллиардов тебя поддержат


Чудеса - 3


О какое чудо что человечество
Выжило во второй мировой
Хотя еще большее чудо
Что оно выжило в первой мировой

И еще большее чудо что человечество
Выжило и в новой эре
Хотя оно выживало и до новой эры
Что было еще большим чудом

И так далее чем глубже в историю
Тем больше чудес выживания
Вплоть до чуда появления
Самого первого человека

Который чудесным образом выжил
После столкновения
С новым вторым и третьим
И так далее человеком

Так что выживание человека
Среди людей сегодня
Уже никому не кажется
Историческим или вообще чудом




Переводы на хорватский Фикрета Цацана

Odisejeva pjesma

Kada moj brod pristane uz obalu,
skupa sa mnom sie i moja pjesma,
nju je dotad sluaalo samo more,
gdje se natjecala sa zovom sirena.
U njoj e biti samo vla~ni samoglasnici
koji tako zvu e u blijedom prijevodu
s jezika skitanja na jezik pristajanja:

Volim te promuklim krikom morskih galebova,
kliktanjem orlova, ato lete na zadah Prometejeve jetre,
tisulikom autnjom morske kornja e,
zvi~dukom uljeaure, koji ~eli biti re~anje,
pantomimom, punom pipaka hobotnice,
od koje se naglo uspravlja sve raslinje.

Volim te cijelim svojim tijelom ato je izaalo iz mora,
svim njegovim rijekama, pritokama Amazone i Mississippija,
svim pustinjama koje su umislile da su more,
ti ujea kako njihov pijesak sipi u mome suhom grlu.

Ja te volim svim srcem, pluima i produ~enom mo~dinom,
volim te zemljinom korom i zvjezdanim nebom,
padanjem vodopada i mijenjanjem glagola,
Stoljetnim ratom i tatarsko-mongolskim jarmom,
Spartakovim ustankom i Velikom seobom naroda,
Aleksandrovim stupom i Kosim tornjem u Pizi,
te~njom Golfske struje da zgrije Sjeverni pol.

Volim te slovom zakona te~e,
i osudom na smrtnu kaznu,
na smrtnu kaznu kroz vje ni pad
u tvoj bezdani Bermudski trokut.




Песнь Одиссея

Когда мой корабль причалит к берегу,
Вместе со мной сойдет на берег песня,
Её прежде слушало только море,
Где она соперничала с зовом сирен.
В ней будут только влажные гласные звуки,
Которые так звучат в бледном переводе
С языка скитаний на язык причала:

Я люблю тебя охрипшим криком морских чаек,
Клекотом орлов, летящих на запах печени Прометея,
Тысячеликим молчаньем морской черепахи,
Писком кашалота, который хочет быть ревом,
Пантомимой, исполненной щупальцами осьминога,
От которой все водоросли встают дыбом.

Я люблю тебя всем моим телом вышедшим из моря,
Всеми его реками, притоками Амазонки и Миссисипи,
Всеми пустынями, возомнившими себя морями,
Ты слышишь, как их песок пересыпается в моем пересохшем горле.

Я люблю тебя всем сердцем, легкими и продолговатым мозгом,
Я люблю тебя земной корой и звездным небом,
Падением водопадов и спряжением глаголов,
Я люблю тебя нашествием гуннов на Европу,
Столетней войной и татаро-монгольским игом,
Восстанием Спартака и Великим переселением народов,
Александрийским столпом и Пизанской башней,
Стремлением Гольфстрима согреть Северный полюс.

Я люблю тебя буквой закона тяготения
И приговором к смертной казни,
К смертной казни через вечное падение
В твой бездонный Бермудский треугольник.





Nenaoru~anim okom

Gledajui sa zemlje
prema nebu,
ja ne vjerujem
da je svaka zvijezda –

vje ni plamen –
spomenik
nepoznatom planetu.

Ve se nadam
da se ni iji ~ivot nije zamra io
za njihov daleki bljesak,
da nitko nije izgorio u tami
za njihov uzviaeni oganj,

da nitko
nikome nije
otimao zemlju
za njihov
zrakoprazni
prostor.

Невооруженным глазом

Глядя с земли
на небо,
я не верю,
будто любая звезда –

вечный огонь –
памятник
неизвестной планете.

Я надеюсь,
что ничья жизнь не померкла
ради их далекого блеска,
что никто не сгорел во тьме
ради их высокого огня,

что никто
ни у кого
не отнимал землю
ради их
безвоздушного
пространства.


Globus 1961.

Ah, ovaj globus,
maleni moj!
Ah, kako se samo dr~ao
kad su ga vodili
na streljanje:
pjevao je!
I pritom je
uzeo
i po eaao
svoju pljeaivicu,
svoj pol
sjeverni!
Odmah su poletjele
na sve strane
ledene pahuljice...
I odmah su svi povikali:
– Aha, nismo li vam rekli
da e nam on ipak
prirediti
joa jedno
ledeno doba

Глобус – 1961

Ах, этот глобус,
мой маленький!
Ах, как он вел себя,
Когда его вели
На расстрел:
Он пел!
И при том
Он взял
И почесал
Свою лысину,
Свой полюс
Северный!
И сразу полетели
Во все концы
Льдинки-снежинки…
И сразу закричали все:
- Ага, мы говорили,
Что все равно
Он закатил бы нам
Еще одно
Очередное
Оледененье




Globus 2003.

Sjeverna amerika
zasad se joa ne prevaljuje
na ju~nu

Prednja azija
joa uvijek ne pritiae
malu i srednju

Europa se joa ne obruaava
preko sredozemnog mora
na slobodnu afriku

Sile svjetske te~e
zasad joa nadilaze
druge
oru~ane snage

Politi ku kartu svijeta
joa nije ubila
fizi ka karta

Глобус – 2003

Северная америка
Пока еще не проваливается
В южную

Передняя азия
еще не продавливает
малую и среднюю

Европа еще не обрушивается
Сквозь средиземное море
На свободную африку.

Антарктида еще не тянется
Слиться льдами
С гренландией

Силы всемирного тяготения
Пока еще превосходят
Иные
Вооруженные силы

Политическая карта мира
Еще не убита
Физической картой


* * *

Neuhvatljiv je krajolik obljubljen oblacima
oni ponekad prolaze ne ostavljajui za sobom ni kiau
prostor izmeu oblaka takoer je neuhvatljiv
na zemlji on ne ostavlja ak ni sjenu
zemlja pod nebom isto je neuhvatljiva
ne zamjeuje svatko njezinu vrtnju
njezino primicanje suncu ili dalekim zvijezdama
njezino udaljavanje od sunca ili od zvijezda
i neuhvatljivi su ljudi koji te~e k suncu u zimu
jednako kao ljudi koji se kriju od sunca
a pogotovo ljudi koji se dive oblacima
posve neuhvatljivi kao i bjegunci od kiae


***

Неуловим пейзаж облюбованный облаками
Они проходят иногда не оставляя по себе даже дождя
Пространство меж облаками также неуловимо
Оно не оставляет на земле даже тени
Земля под небом также неуловима
Не каждому дано заметить ее вращение
Ее приближение к солнцу или к отдаленным звездам
Ее удаление от солнца или от звезд
И неуловимы люди стремящиеся к солнцу в холод
Так же как и люди прячущиеся от солнца
И тем более люди любующиеся облаками
Так же неуловимы как и бегущие от дождя











Projekt uredbe

Sve tamnice sa zate enim u njima zatvorenicima
uspostavljaju se kao vladine
ustanove
s pravom na zakonodavnu
dogradnju a takoer i na
neodlo~nu provedbu
tih zakona u ~ivot
kako izvan tamni kih okvira
tako i u njihovim okvirima

Sve psihijatrijske zdravstvene ustanove
dobivaju status znanstvenih instituta
za razradbu netrivijalnih
i nestandardnih pristupa
za rjeaenje openarodnih
i opedr~avnih zadaa
kako u okvirima tih zavoda
tako i izvan njihovih okvira

Kako tamnice tako i
psihijatrijske zdravstvene ustanove
prelaze u slobodnu privatnu uporabu
postajui dioni kim druatvima
s ograni enom odgovornoau
i neograni enim pravima
kako u okvirima tih zavoda
tako i izvan njihovih okvira

Pravosudna tijela
potpadaju pod upravu
gore spomenutih privatnih poduzea
osiguravajui im
sigurnost vladanja
dr~avom i njezinim podanicima
kako u okvirima tih ustanova
tako i izvan njihovih okvira

Aktualne vladine
i dr~avne ustanove
ostaju istima u prijelaznom razdoblju
radi osiguranja te nog prenoaenja vlasti
na navedena privatna poduzea
kako u dr~avnim okvirima
tako i izvan dr~avnih okvira

Проект указа

Все тюрьмы с находящимися в них заключенными
объявляются правительственными
учреждениями
обладающими правом законодательного
строительства а так же
неукоснительного проведения
этих законов в жизнь
как за пределами тюрем
так и в их пределах

Все психиатрические лечебные заведения
получают статус научных институтов
по разработке нетривиальных
и нестандарных подходов
к решению общенародных
и общегосударствнных задач
как за пределами этих заведений
так и в их пределах

Как тюрьмы так и
психиатрические лечебные заведения
переходят в свободное частное пользование
становясь акционерными обществами
с ограниченной ответственностью
и неограниченными правами
как за пределами этих заведений
так и в их пределах

Правоохранительные органы
переходят в ведение
выше означенных частных предприятий
обеспечивая последним
безопасность управления
государством и его поддаными
как за пределами этих заведений
так и в их пределах

Действующие правительственные
и государственые учреждения
остаются таковыми на переходный период
и обеспечивают плавный переход власти
к означенным выше частным предприятиям
как в пределах нашего государства
так и за его пределами





* * *

U sivi dan
vidio sam meu oblacima
neobi no plav
komadi neba –

o ta disperzijo svjetla!
o spektralna analizo!
o moja utilna aarenice!
o unjii, odgovorni
za poznavanje boja!
o joa ne izblijedjeli
kristaliu moga oka!
o o ni ~ivcu!
o siva tvari!

o nje~ni odsje ku mo~dane kore
ato si bla~eno u se smjestio
komadi plavog neba!

o nadobudna uvjerenosti
u odraz svega toga
diskretnim rije ima


***

В серый день
я увидел среди облаков
удивительно синий
клочок неба –

о эта дисперсия света!
о спектральный анализ!
о моя чуткая сетчатка!
о колбочки, ответственные
за восприятие цвета!
о еще не поблекший
хрусталик моего ока!
о глазной нерв!
о серое вещество!

о нежный участок коры головного мозга
блаженно в себя вместивший
клочок синего неба!

о поразительная уверенность
в возможности передать
все это
дискретными словами




Vukova pjesma

Ja sam vuk vuk
ja sam zimski noni vuk vuk
ja svojim tragovima slu~im duhu snijega
ja sam gospodar krckanja tuih kostiju
to sam vam ja nahukao mrazne zvijezde
na vaaa prozorska stakla
dok ste spavali i sanjali
namamio sam vam na nebo puni mjesec
kada joa niste ni znali gledati nebo
to sam vas ja nau io bojati se nonih stabala
to vas ja zaklanjam od opasnih igra sa svojom sjenom,
to sam vas ja nagovorio zbijati se u stada
ja sam vuk vuk
ja sam zimski noni vuk
ja odlazim od vas u vaau zimsku bajku.



Песня волка

Я волк волк
Я зимний ночной волк волк
Я своими следами служу духу снега
Я хозяин хруста чужих костей
Это я надышал вам морозные звезды
На ваши оконные стекла
Пока вы спали во сне
Я навыл вам в небе полную луну
Когда вы еще не умели смотреть на небо
Это я научил вас бояться ночных деревьев
Это я заклинаю вас от опасных игр с собственной тенью
Это я подсказал вам что надо сбиваться в стаи
Я волк волк
Я зимний ночной волк
Я ухожу от вас в вашу же зимнюю сказку



Tigrova pjesma

Ja sam tigar
ja sam grom tajge i munja d~ungla
od neko kada je joa bilo puno ognja
i joa samo malo vode
ja sam iziaao ~iv iz ognja
i po eo oko sebe uzgajati zelenilo
da se odra~ava u mojim zelenim o ima
ali bolje vam se ne sretati s mojim pogledom
jer se moj pogled zaledi na oatrici mojih zuba
i ne hodajte po mojemu tragu
jer ja uvijek idem iza vas
i ja prezirem ovjeka
jer je on samo gazda domaih ma aka

Песня тигра

Я тигр
Я гром тайги и молния джунглей
Когда-то когда еще было много огня
И еще очень мало воды
Я вышел живым из огня
И начал вокруг себя наращивать зелень
Чтобы она отражалась в моих зеленых глазах
Но не следует вам со мною встречаться взглядом
Ибо мой взгляд застывает на срезе моих зубов
И не ходите по моему следу
Ибо я всегда иду за вами
И я презираю человека
Ибо он всего лишь хозяин домашних кошек


Medvjed pleae

Evo ide naprijed moja lijeva noga
evo ide naprijed moja desna noga
evo ide natrag moja lijeva noga
evo ide natrag moja desna noga
to se ja pretvaram da idem naprijed
to se ja pretvaram da idem natrag
vi biste rekli da su to aape
ja bih rekao da su to ruke
airim ruke
i skupljam ruke
podi~em vjetar
smirujem vjetar
vrti se pod nogama svje~a zemlja
ali mi ne izmi e ispod nogu
kru~i nebo nad glavom
ali ne izlazi iz glave
hoda drvee oko mene
ali me ne mo~e okru~iti
ptice zaaute kada ja pleaem
u strahu da ne poletim
trave poniknu kada ja pleaem
u strahu da ne padnem
ptice ne zaaute uzalud
ta ako pleaem mogu i zapjevati
a trave pak poniknu bez veze
jer neu pasti nisam ovjek


Медведь пляшет

Вот идет вперед моя левая нога
Вот идет вперед моя правая нога
Вот идет назад моя левая нога
Вот идет назад моя правая нога
То я делаю вид что иду вперед
То я делаю вид что иду назад
Вы бы сказали что это лапы
Я бы сказал что это руки
Развожу руками
И свожу руки
Подымаю ветер
Опускаю ветер
Вертится под ногами сырая земля
Но не уходит у меня из-под ног
Кружится небо над головой
Но не выходит из головы
Ходят деревья вокруг меня
Но не могут меня окрутить
Птицы помалкивают пока я пляшу
Боятся как бы я не взлетел
Травы никнут пока я пляшу
Боятся как бы я не упал
Птицы помалкивают не зря
Уж коли пляшу то могу и запеть
А травы-то никнут вообще-то зря
Не упаду ведь я не человек



Povijest poate

Trista su godina
Rusi tvrdili
da ih gnjetu Mongoli
ali se pokazalo
da su samo nosili poatu.
Trista su godina
u Rusiji primali poatu,
ali je nisu znali itati
zato je i valjalo Moskvu
spaljivati redovno
da je spase od tame
nepro itanih pisama.

Napokon je Ivan Grozni
krenuo na istok
i osvojio Kazanj, a pisma
po eae slati na zapad
bjeguncu knezu Kurbskom.
Na ta grozna pisma
odgovarao je ve Peter Veliki
iz Holandije, preko mora,
zatim Katarina, takoer Velika,
uspostavi veze s najboljim od svjetova
gospodina Voltairea, i ve je Napoleon,
Bonaparta pak, novim spaljivanjem
Moskve omoguio uvoenje
elegantnog francuskog
kao epistolarnog udvornog stila, da se
podli narod ne bi zbunjivao
prije vremena
slobodom ravnopravnoau bratstvom.
S poboljaanjem dostave poate
dekabristi su slali svoja pisma
o ruskom druatvenom ureenju
ak iz Sibira, kako bi
u Londonu razbudili Hercena.
Odgovarao im je glavom
Vladimir Ilji , akiljei
dalekovidnim mongolskim pogledom
iz Geneve, iz Zuericha.

Tako se dogodio i
Oktobarski prevrat
kao nu~ni posljedak
mongolske poate,
kao isto ni
odgovor i izazov Zapadu.

Hoe li nam uzvratiti odgovorom
u narednih trista godina
sa Zapada
elektronska poata?
История почты

300 лет
русские утверждали
их угнетали монголы
но те как оказалось
просто приносили почту.
300 лет
на Руси получали письма,
но не умели читать,
потому и приходилось Москву
сжигать неоднократно
чтобы избавлять от тьмы
непрочитанных писем.

Наконец, Иван Грозный
пошел на восток
и взял Казань, а письма
стал слать на запад
беглецу князю Курбскому.
На эти грозные письма
отвечал уже Петр Великий
из Голландии, из-за моря,
затем Екатерина, тоже Великая,
наладила связь с лучшим из миров
господина Вольтера, и уже Наполеон,
он же Бонапарт, очередным сожжением
Москвы способствовал введению
элегантного французского как
эпистолярного стиля дворян, дабы
подлый народ не смущать
прежде времени
свободой равенством братством.

С улучшением доставки почты
декабристы слали свои письма
об обустройстве России
уже из Сибири, чтобы
в Лондоне разбудить Герцена.
Им отвечал уже сам
Владимир Ильич, щуря
дальновидный монгольский взор
из Женевы, из Цюриха.

Вот и свершился
Октябрьский переворот
как необходимое следствие
монгольской почты,
как восточный
ответ и вызов Западу.

Что-то нам принесет в ответ
в ближайшие 300 лет
с Запада
электронная почта?


More glava

More glava
gdje u svakoj plivaju djelii misli
ali misli ne isplivaju na povrainu
i za njih se niata ne mo~e zakva iti
mjesto njih ponekad isplivaju atrcaji dlanova
koji pljeskaju
i puataju val zadovoljstva
u kojemu se kona no utapaju
ak i djelii misli

Glave u moru glava
sve su okrenute na jednu stranu
one vide svijet kroz tui zatiljak
i ne pada im na pamet
da pred ne ijim o ima
mo~e biti more misli
i nebo misli

U moru glava
lice se postupno
pretvara u zatiljak


Море голов

Море голов
где в каждой плывут обрывки мыслей
но мысли не всплывают на поверхность
и за них нельзя уцепиться
вместо них иногда вспыхивают брызги ладоней
которые рукоплещут
и пускают волну удовольствия
в которой окончательно тонут
даже обрывки мыслей.

Головы в море голов
повернуты все в одну сторону
они видят мир сквозь чужой затылок
и им не приходит в голову
что у кого–то перед глазами
может быть море мысли
и небо мысли

В море голов
лицо постепенно
превращается в затылок





***

Tr~iani hirovi prirode –
zima je zadr~ala ljeto
snijeg je pao
u odnosu na kiau
ali ne mo~e svatko pod nebom
dopustiti sebi ak ni pahuljicu
premda je netko prikupio gomile snijega
i izvezao ga u grenlandske banke

Na nebu je sve manje
slobodnih terena
specijalne slu~be prate
kamo se upuuju pogledi
da ne bi doticali
predjele tuih sazvije~a

Mikrobi prelaze
u makroekonomiju gripe

Ptice odlu uju veinom glasova
kad e proljee stii


***

Рыночные причуды природы –
зима задолжала лету
снег упал
по отношению к дождю
но не каждый под небом
может позволить себе даже снежинку
хотя кто-то скопил сугробы
и вывез их в банки Гренландии

На небе все меньше
свободных земельных участков
спецслужбы следят
за направлением взглядов
чтобы они не касались
пределов чужих созвездий

Микробы переходят
на макроэкономику гриппа

Птицы решают большинством голосов
когда приходить весне



uda

O kakvo udo da je ovje anstvo
opstalo u drugom svjetskom
premda je vee udo
da je opstalo u prvom svjetskom
i joa je vee udo da je ovje anstvo
opstalo u novoj eri
premda je opstajalo i prije nove ere
ato je bilo joa vee udo
i tako dalje ato dublje u povijest
to je viae uda pre~ivljavanja
sve do uda pojavljivanja
prvobitnog ovjeka
koji je na divan na in opstao
poslije sukoba
s prvobitnim drugim i treim
i tako dalje ovjekom
da se ovjekov opstanak
meu danaanjim ljudima
viae nikome ne ini
ni povijesnim ni uope udom


Чудеса

О какое чудо что человечество
Выжило во второй мировой
Хотя еще большее чудо
Что оно выжило в первой мировой
И еще большее чудо что человечество
Выжило и в новой эре
Хотя оно выживало и до новой эры
Что было еще большим чудом
И так далее чем глубже в историю
Тем больше чудес выживания
Вплоть до чуда появления
Самого первого человека
Который чудесным образом выжил
После столкновения
С новым вторым и третьим
И так далее человеком
Так что выживание человека
Среди людей сегодня
Уже никому не кажется
Историческим или вообще чудом



* * *

Svijet zvu i
kao da su svi idioti
postali glazbenicima
njihova se tvrda ela
zaljubljeno
sudaraju
i raaju slobodu
od sadaanjice

Svijet gledamo kao
detektivsku seriju
svi ekaju nastavak
dr~ei sebe junacima
a ne ~rtvama
prazne znati~elje:
svakodnevno masovno samoubojstvo
u mutljagu tv-ekrana

Ovaj svijet
zaudara prometnim sredstvima
sredstvima protiv za ea

samo manjak sredstava
budi nadu
u sutraanjicu


***

Мир звучит
будто все идиоты
стали музыкантами
их толоконные лбы
влюбленно
сталкиваются
и порождают свободу
от настоящего времени

Мир смотрится
как многосерийный детектив
все жаждут продолжения
считая себя героями
а не жертвами
праздного любопытства:
ежедневное массовое самоубийство
в омуте телеэкрана

Этот мир
хочет быть на любой вкус
уже обесцвечена кровь
все пресно

Этот мир
пахнет средствами передвижения
противозачаточными средствами

лишь нехватка средств
внушает надежду
на будущее




* * *

O vje na muaka nemarnosti!
O ~enska nestrpljivosti!
Kamo kora am pod nebom?
Kiaa se u daljinu nosi.

inilo se, zamolit ea za pie,
do sunca u stii po svodu,
kamen u isjei iz vatre,
iscijediti iz kamena vodu!

A ti si rekla: ekala sam,
dok samo ocean hu aae,
uzela sam aau sa stola
i napila se iz aae.


***

О вечная нерасторопность мужчин!
О женское нетерпенье!
Куда я под небом иду один?
Дождь идет в отдаленье.

Казалось, попросишь пить у меня,
До солнца дойду по своду,
Камень высеку из огня
И выжму из камня воду!

А ты сказала: я так ждала,
Был слышен шум океана,
Но я взяла стакан со стола
И напилась из стакана.





* * *

Dan bio neskladan, a zalazak pak ist,
i glas je negdje fino zazujio.
U vrtu jesenskom poviri pod list,
ondje pla e ~ena.
Ne, to sam se zabunio.

Ondje pla e ptica. Kraj sljepoo nica
dvije se bure uzvitlane bijele.
I dan, zaboravivai neato letimice,
stoji i daae kraj njene postelje.


***

Был день нескладен, а закат так чист,
И где-то голос тонко заструился.
В саду осеннем загляни под лист,
Там плачет женщина.
Нет, я оговорился,

Там плачет птица. На ее висках
Волнуются две белые метели.
И день, забывший что-то впопыхах,
Стоит и дышит у ее постели.


Pjesnici

Pjesnici neko ~ivljahu u Kini,
piaui samo pod vje nosti znakom,
dok predodreenje u daljini
smatrahu tako nekim divnim dankom.

U poveljama, pa i kroz pismena,
govorahu da nalaz prijateljski
jest najtra~enije iz uspomena,
usluga pomna visina nebeskih.

I obredi polako teku opet.
Papir na stolu kao put iz snova,
i sve odbacit – obi ni je pokret,
a mirna smjelost – po et isponova.

as piae atap po praaini na cesti,
as klone kist, as po ne struna jeka...
Bili bi ak i nama gosti esti
da ih se samo iskrenije eka.


Поэты

Поэты жили некогда в Китае
И для высокой вечности писали,
Свое предназначение считая
Прекрасной данью из грядущей дали.

Они обменивались письменами,
Где говорилось, что находка друга
Изысканнейшее из воспоминаний,
Небес нетленных чуткая услуга.

Течет неторопливое раденье.
Дорогой длинной на столе бумага,
И бросить все – привычное движенье,
И вновь начать – смиренная отвага.

То пишет посох по дорожной пыли,
То никнет кисть, то струны зазвучали…
Они и к нам бы чаще заходили,
Когда бы мы их искренне встречали!





Bajka o crvenom balonu

Imali smo crven balon.
Puhali smo u njeg' dim.
Smetnuvai da opasna je
igra s plavim i crvenim.

Dlanove nam razmaknuo,
odnese ga dim na gor',
zaplete u kroanji punoj
javora, uz obli~nji dvor.

Dlanovi nam u~areni,
ne mogosmo upomo,
pa e tada namjereni
mudraci s pilom do'.

Do ve eri dokraj ili,
no on posve ne pade.
Vertikalno za balonom
u visinama nestade.

Gore, zvijezde gdje ne spiju,
dugo kopnio u vis,
mi na zemlji usamljeno
ostadosmo s pilom svi.

Сказка о красном шарике

Был у нас шарик красный.
Мы пускали в него дым,
Забыв, что играть опасно
С красным и голубым.

Он отбросил наши ладони,
И дым его прочь понес,
И запутал в огромной кроне
Клена, что рядом рос.

Ладони наши горели,
Но делу помочь не могли.
Тогда, чтоб достичь цели,
Мудрецы пилу принесли.

До вечера клен доконали,
Но вовсе он не упал:
За шариком по вертикали
Он ввысь отрываться стал.

Там, где ночью звезды не спали,
Он долго таял во мгле.
А мы одиноко стояли
С пилой в руках на земле.

VJA ESLAV KUPRIJANOV rodio se 23. prosinca 1939. godine u Novosibirsku, Rusija. Studirao na Visokom vojno-mornari kom u iliatu za in~enjere oru~ja u Lenjingradu. Zavraio prevodila ki fakultet na Moskovskom institutu za strane jezike, odsjek za strojno prevoenje i matematsku lingvistiku.
lan je Saveza knji~evnika Rusije, Druatva knji~evnika Srbije te ruskoga PEN-centra.




Небо, кладовая озарений...


Небо, кладовая озарений,
Проблесков, мерцающих незримо,
Их заметить успевает гений,
А профаны пропускают мимо.

Их порой скрывают облака,
Сами, как изложенные кратко,
Нам еще не ясные пока
Мысли высочайшего порядка.

Мысль, во мгле мелькнувшая, чужая,
Хочет стать моей наверняка,
Но ее уносит, отражая,
Столь же мимолетная река.

И в реке, - то заводи, то омут,
Все умней становится вода:
Эти отражения не тонут,
Но минуют наши невода…


Гёльдерлин, Речь

В грозе говорит сам
Бог.
Часто в речи моей
мне говорили гнева
я полон и это
речь Аполлона –
Если полон любви
то гневайся но
с любовью
Я часто песнь
заводил, но они
не внимали. На то была воля
святой природы. Не для нее
то что ты пел
в дни твоей юности
С богами ты говорил,
но вы их давно поза-
были, ведь вечно пер-
венцы смертных не помнят,
что они принадлежат
богам.
Проще надо быть будничней
плоду дай созреть, тогда будет
речь и смертным близка.


rece ao computador

Prece ao computador (на португальском)

De ocos cuidados voltando
Fixo-me no teu monitor:
Mais memуria! Sу um pouquinho
Concede-me, computador!

Para que verbos ocultos
E nъmeros encantados
Consiga juntar a cabeзa
Com o devido significado.

Mediante teu tino avisado
Ilumina linha apуs linha,
Carrega a luz do universo
No invуlucro de cada нris.

O que й familiar ao genial,
E nгo a turva busca enfadonha
Sustenta, e procura guardar
No rнgido disco, meus sonhos.

E quando eu me for desta terra,
Tal como o desнgnio previu,
Peзo, у PC, que desterre
Minhas tristezas, de ti.

Viatchelбv Kurpiyanov (2011)
Version Aurora Bernardini


Ода компьютеру.

От пустых забот вдали
Я гляжу в твое окошко:
Мой компьютер! Удели
Памяти еще немножко!

Дабы тайные слова
И магические числа
Сочетала голова
С допустимой долей смысла.

С чистым разумом в связи
Оцени за строчкой строчку,
Код вселенной загрузи
В радужную оболочку.

Все, что гению сродни,
А не смутные изыски
Поддержи! И сохрани
Сны мои на жестком диске.

А когда уйду с земли,
Как задумано в начале,
Мой компьютер, удали
От себя мои печали.


Итак, поэты больше не нужны...

Итак, поэты больше не нужны,
Увы, для равновесия планеты,
Для благосостояния страны
Важнее те, кто составляет сметы,

Кто гонит газ, кто навевает сны,
Кто продает военные секреты,
Кто раздает авансы и чины,
Для нас чеканя медные монеты.

Здесь любят визг, и есть на хохот спрос.
Бессмыслица кичится видом здравым.
Поэт шумит, – он небо перерос –

Скороговорки продает картавым,
Зовет макак задуматься всерьез,
Ослу внушает рвение к забавам…


Ночные мысли

Нет у ночи иных причин,
Кроме помысла темных сил
Вникнуть в значение величин
Не замечающих их светил.

Перекликается с тишью тишь,
Тень за тенью спешит во тьму,
Кто-то кличет – услышь, услышь! –
Слышу – эхо вторит ему.

Звездный дождь разверзает высь,
На спящие души струит бальзам.
На чей-то оклик – вглядись, вглядись! –
Вижу – в ответ, – но не верю глазам.


Что ты делаешь со мной?

Что ты делаешь со мной?
Лучше ничего не делай,
Ибо ты мой мир цветной
Превращаешь в черно-белый!

И всегда, пока я жив,
Каждый шаг в моей судьбе
Это отклик на призыв
От тебя или к тебе.

Здесь я уголь, ты – алмаз,
Я могу сгореть дотла.
И никто не видит нас:
Темен я, а ты светла…


Культурный код



А велика ли беда для народа –
Несовпаденье культурного кода?

Так и беседовать в общем дому –
Кто про Ерему, а кто про Фому?

Много ли надобно слов людоедам,
Если им стыд, как и совесть, неведом?

Много ли надо слов кукловодам,
Общий язык обретая с народом?

Как сформулировать правильно тест –
Кто не работает, свинья не съест?

Надо ли новый добавить вопрос:
Кто не ворует, тот не дорос?

Нужен ли третий вопрос на засыпку:
Можно ли страх поменять на улыбку?

Кто же наладит, кто же вернет
Код культурный в русский народ?


Матия Бечкович, Два мира

ДВА МИРА

День такой наступит, с новой челобитной
Обратятся люди к власти ненасытной –

Пусть лишат нас страха, страсти и свободы
И в застенки спрячут на долгие годы!

Путь застроят тюрьмами города и веси.
Мир тогда утратит мерзость равновесия!

Милыми покажутся прежние изъяны.
Ведь на нас на всех не наберешь охраны!

Ночь придет, и, утра не дождавшись даже,
В страхе о пощаде нас попросит стража.


с сербского


Dva sveta

I uskoro emo, taj dan doi mora,
Uputiti molbe upravi zatvora –

Da nas liae straha, slobode i zime
I na robiju teaku da nas prime!

A kad nas u lance bace i pove~u,
Nek svet izgubi sramnu ravnote~u!

I od dva sveta ato svet ovaj ine,
Nek svet robijaaa bude svet veine!

A uvari nek nas, iz straha il' srama,
Jedne noi mole da budu sa nama!


Логос и мелос

«… высшая культура должна дать человеку двойной мозг, как бы две мозговые камеры: во-первых, чтобы воспринимать науку и, затем, чтобы воспринимать
не-науку…»
Фридрих Ницше, «Человеческое, слишком человеческое»
(перевод С.Л.Франка)




Слово за словом, за слогом слог.
Все это сходит поэту с рук,
Если глухих не сбивает с ног
И под слепыми не рубит сук.

Звук летит и снижается в знак,
Знатен знак, и завиден вид.
Буквы звукам желают благ,
И смысл толкованием знаменит.

Счастлив, кто привкус притчи поймет.
Блажен, кто намеки примет всерьез.
Логос и мелос ведут хоровод
В звоне смеха и блеске слез.

Кто свои чувства умыл умом,
Кто чувством облагородил ум?
Кто из света построил дом
Для смутных страхов и чутких дум?

Свет тайком проникает в окно,
Ибо двери всегда правы.
Мысль заставляет петь заодно
Две полусферы одной головы.


Русская жизнь

***

Русская жизнь переписывается
арабской вязью Корана
железной латынью крестоносцев
египетской клинописью кремлевских звезд

Кто мне пошлет бересту
по электронной почте?

Река забвения
впадает в море жизни

где коренастые иероглифы
заводят свою огромную сеть
чтобы поймать скудеющую кириллицу
которая из точки А
несет золотой песок азбуки
в бездну
моего Я


Занимаясь неизбежными расчетами

Занимаясь неизбежными расчетами –
Сколько еще надо прожить,
Чтобы успеть расплатиться за пользование
Солнцем, морем и ветром,
Пытаясь вычислить, хватит ли времени,
Чтобы отсеять пустое время от полного, гадая
Наступит ли такое будущее, из которого
Станет невидимым проклятое прошлое,
Ломая голову над вопросом, какова цена
Настоящему, которое не ценит тебя ни в грош,
И так далее, и так далее, и так далее,
Я взглянул наконец на небо,
Которое как-то странно накренилось
И, как мне показалось, стало снижаться,
И я увидел, что это пошел дождь,
Но не из туч, а из провалов звездного неба,
И состоящий не из капель, а из
Сплошных нулей, внутри которых
Не было даже пустоты, иначе
Им незачем было бы падать
На не замечающую их землю.

("Ода времени", Москва, "Новый ключ", 2010)


Хосе Эмилио Пачеко (Мексика), Предыстория


На стене этой пещеры
я нарисую оленя,
дабы завладеть его мясом,
дабы в него воплотиться,
дабы его сила и легкость ног стали моими
и я бы стал первым
среди охотников моего рода.

В этом святилище
я боготворю неведомые мне силы,
я изобретаю бога
по подобию Великого Отца, которым
я хотел бы стать с беспредельной властью над своим родом.

На этом камне
я начертаю первые буквы,
алфавит, так я в символы вмещаю вселенную.
Это Б, эта башня, на которой я властвую и стою на страже,
и это М, это море, неведомое и грозное море.

По твоей воле, алфавит, начертанный мною,
не будет, кроме моего, иного бога.
Мой бог иных богов не потерпит.
И кроме моей не будет иной правды.
Кто это оспорит, будет наказан моим богом.

Я дам иерархии, память, законы,
мои законы: законы того, у кого сила,
дабы длилась вечно моя власть над миром.


PREHISTORIA

En las paredes de esta cueva
pinto el venado
para adueсarme de su carne,
para ser йl,
para que su fuerza y su ligereza sean mнas
y me vuelva el primero
entre los cazadores de la tribu.

En este santuario
divinizo las fuerzas que no comprendo.
Invento a Dios,
a semejanza del Gran Padre que anhelo ser
con poder absoluto sobre la tribu.

En este ladrillo
trazo las letras iniciales,
el alfabeto con que me apropio del mundo al simbolizarlo.
La T es la torre y desde allн gobierno y vigilo.
La M es el mar desconocido y temible.

Gracias a ti, alfabeto hecho por mi mano,
habrб un solo Dios: el mнo.
Y no tolerarб otras deidades.
Una sola verdad: la mнa.
Y quien se oponga a ella recibirб su castigo.

Habrб jerarquнas, memoria, ley:
mi ley: la ley del mбs fuerte
para que dure siempre mi poder sobre el mundo.


Больше свободы

Стало больше свободы
В камерах побелили потолок
И стало просторней

С окон убрали решетки
Но убрали и окна
Зато больше внимания дверям

Надстроили стены
Теперь на тюремном дворе
Вы можете выше

Подбрасывать свой мячик


Р.М.Рильке, Антистрофы



Женщины, как же вы среди нас,
себя не теряя, страдаете,
вы не сильнее нас, но беззащитные можете
дать блаженство, словно счастливые.

Откуда
с приходом любви
в вас берется грядущее,
больше, чем его есть во времени?
Кому расстояние зримо
до самой отдаленной звезды,
тот изумится, открыв необъятный
заповедный край ваших сердец.
Как вы их сберегли в суете?
Вы полны родников и ночи.

И вы все те же,
что и в пору детства,
когда по дороге в школу
вас так грубо
толкал старший брат?
А вы все те же.

Мы с самого детства
искажены безобразно,
вы чисты, как хлеб предложения.
Разрыв с детством
не погубил вас. Внезапно
преобразились вы, словно Господь
вдруг завершил чудо
в каждой из вас.

Мы, как обломки скал,
от ребячества резки
и угловаты, быть может,
обтесаны порою удачно;
мы, словно груда камней,
рухнувшая на цветы.

Вы цветы подземных глубин,
всеми корнями любимые,
за сестрой Эвридикой
все вы верите в святой возврат
вослед восходящему мужу.

Мы, обиженные сами на себя,
обижающие безоглядно
и обиженные судьбой;
мы, как нож, гневом
положенный возле сна.

Но в ком, кроме вас, опора, когда
не на кого опереться. Всех одиноких
осеняет деревом сна
дума о вас.

1912–1922


Р.М.Рильке, К Музыке


Музыка: статуй дыханье. Или:
обликов тишь. Ты речь, где прервана
речь. Ты время,
что застыло отвесно
на пути преходящих сердец.

Чувства к кому? О ты превращение
чувства во что? — в звучный ландшафт.
Странница: музыка. Ты наше сердце, вышедшее
за свои пределы. Глубинное наше,
что нас превосходит и теснится наружу,—
расставанье святое:
нас наша суть облекает
как искушенная даль, как иная
сторона воздуха:
чиста,
необъятна,
необитаема больше.


AN DIE MUSIK

Musik: Atem der Statuen. Vielleicht:
Stille der Bilder. Du Sprache wo Sprachen
enden. Su Zeit,
die senkrecht steht auf der Richtung
vergehender Herzen.

Gefiehle zu wem? O du der Gefuehle
Wandlung in was? —: in hoerbare Landschaft.
Du Fremde: Musik. Du uns entwachsener
Herzraum. Innigstes unser,
das, uns uebersteigend, hinausdraengt,—
heiliger Abschied:
da uns das Innre umsteht
als geuebteste Ferne, als andre
Seite der Luft:
rein,
riesig,
nicht mehr bewohnbar.


Пейзаж с громом



Над скалой поющей под ветром
Словно тенор в театре ла скала
Над морем помнящим историю
Не хуже франсуа мориака
Из облака похожего обликом на оруэлла
Вот-вот прогремит антиутопический гром
Раскатистый как имя грэма грина
Вслед за ослепительной молнией
Мимолетной и острой
Как гений мольера
И хлынет дождь как из верлена

Монотонный и томный
Одинаково высокопоставленный
В любой радиоточке
Земного рене шара


Здесь каждый ствол - земная ось..

***

Здесь каждый ствол - земная ось.
Вращаются листва и птицы.
Лишь нам когда-то удалось
с орбиты этой удалиться.

И мы в своих домах летим.
Чем дальше, тем сильнее тяга
вернуться к рощам золотым,
принять блуждание, как благо,

проникнуть в плотные слои
настоя из осин и сосен.
Здесь зреют замыслы твои,
здесь даже воздух плодоносен.

Здесь родниковая струя
смыкает с росами глубины.
Пусть крепнет праведность твоя,
здесь все создания невинны.

Иди и не твори обид.
Тори тропинку по приметам.
Здесь вдохновенный лес омыт
своими смолами и светом.


Р.М.Рильке, Для Хайде

Для Хайде

Не ищи во мне надежной встречи,
я не мост, не город за стеной,—
я лишь голос в миг отваги речи,
до основы овладевший мной.

Ты цветок, и в нем я дуновенье
и дождя величественный плач,—
или вдруг, в восторге от волненья,
оба вместе: и ловец и мяч.


FЬR HEIDE

Sieh mich nicht als Stetes und Erbautes,
weder Brьcke kann ich sein, noch Ziel.
Hцchstens Mund dem Wagnis eines Lautes,
der mich unbedingter ьberfiel.

Hцchstens Wind in Deinem Blumengrunde,
hцchstens weichen Regens Niederfall —,
oder, plцtzlich, in der freisten Stunde,
beides: Fangender und Ball.

(In den ersten Julitagen 1924)


Сумерки тщеславия


Каждую ночь
мертвец
приподнимает
гробовую плиту
и проверяет на ощупь:

не стерлось ли
имя
на камне


ДикиЙ Запад



Там далеко
это всё там европа
где сербы поют тамо далеко
где англичане всей англией плывут в америку
где французы хором ежедневно берут бастилию
где испанцы танцуют и мстят за похищение европы
где немцы перебирают бумаги и бегают на здоровье
где у швейцарцев на каждого своя дырка в сыре
где голландцы с надеждой ждут нашествия донкихотов
где шведы ходят в гости к датчанам
где итальянцы прыгают на своей одной ноге
где поляки еще не сгинели
где турки тихо воссоздают свою византию
где русские никак не решат
где они
где восток где запад
и все же хотят быть этой европой


Гюнтер Грасс


Гюнтер Грасс (род. 1927), нобелевский лауреат 1999 года, прозаик, публицист и поэт. Свою новую книгу, из которой взяты публикуемые стихи, он назвал «Мухи-однодневки», (Гёттинген, издательство «Штайдль», 2012), намеренно указывая этим на мимолётность содержания и нарочитую простоту формы. Некоторые из этих стихов, опубликованных в немецкой периодической печати, где Грасс позволил себе сознательно нарушить политкорректность средств современной массовой коммуникации, вызвали ожесточённую полемику в этих же средствах, причём аргументы его противников были им заранее предвидены. Вся эта кампания не могла не отразиться на оценке этой его книги, в которой иные критики не нашли ничего, кроме старческого брюзжания. Сама по себе такая оценка тоже не отличается политкорректностью. Я бы осмелился предположить, что Грасс предложил в газету стихи, направленные против двойных стандартов в политических мнениях, подчёркнуто не «поэтические», чтобы ещё раз обратить внимание именно на поэзию, на которую, не будь скандала, мало кто обращает внимание. Я думаю, имеет смысл познакомить наших читателей с некоторыми стихами Грасса, сочинёнными вполне в популярной традиции Бертольта Брехта, но не обязательно рассчитанные на скандал.



ЧТО ИЗНУРЯЕТ И ЧТО БОДРИТ

Мутит от ежедневной прессы,
где вчерашняя новость уже протухла.
Изнуряет отвращение,
ощущать которое уже стало привычкой.
Ещё меня гнетёт усталость,
когда ставят вопросы,
которые никак не удовлетворить ответами.
И угнетают игры с цифрами,
где всегда в итоге побеждает ноль.

И напротив: мне издавна бодрости придаёт
желание ещё и ещё раз
в надёжном кресле карусели,
катаясь по кругу, почувствовать нечто,
подобное ощутимой свободе,
которая пусть коротка
и всё же всегда повторима.


УДОСТОВЕРЕННОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ:

Я есть.
Должно же быть сему доказательство
очевидное, хотя бы это: Он курит.

Потом вновь меня нет,
что тоже надо доказывать:
От него остались пустоты,
за которые уже некому каяться.

Итак, принимаем: Я есть, и меня нет.
Зачем тогда эта трата слов,
дымовые сигналы и фиксация фактов,
за которые некто, кто должен быть мною,
призван нести ответственность,
ибо всё это имеет имя,
влачит перед собой свой запах
и достоверно отбрасывает тень?

Словно это вещь,
о которую ударилась моя нога,
так что я чувствую боль,
как будто бы свою, но давно прошедшую.


НЕКОТОРЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ АВТОРАМ, ИЩУЩИМ МАТЕРИАЛА

Почему бы не написать
об официально подтверждённом множестве
нераскрытых убийств,
о тихой жизни в кругу семьи
беспечно стареющих душегубов.
Счастливо текущие любовные романы, без событий,
где занимательно нагнетается скука,
принимая эпический размах.
Окончание войн, которые бы не состоялись,
можно отпраздновать без победителей и без жертв.
Путешествуя пальцем по карте, можно бесплатно
громоздить приключение на приключение.
На несостоявшихся конгрессах удалось бы
принять действенные, мир улучшающие решения.
Нерождённым детям не пришлось бы страдать
от рассеянного внимания, аллергии и
от излишнего надзора родителей.
Скандалы, не замеченные бойкой прессой,
нашли бы вдруг интерес у продюсеров,
получая шансы на скорую экранизацию.
И книги, которые никогда не будут написаны,
не будут терять время на поиск издателя,
но со всем своим тщетным многословием
окажутся всё же в сети и, минуя бремя налогов,
смогут автора сделать богатым.
И кто наконец раскроет нам внутренний мир
муравейника, не прибегая
к помощи всё ведающего рассказчика?
И кто будет настолько скромен,
чтобы вести дневник мухи-однодневки,
которая, невзирая на отмеренный срок,
не отказывается от послеобеденного сна?


МНОГОГОЛОСЫЙ РАЗЛАД

Мне приснилось недавно,
вдруг земля содрогнулась
от толчка небольшой силы,
и вот я лежу под грудой рухнувших книг,
и книги, не в силах сдержать своего содержания,
тотчас на всех языках
начинают меня убеждать,
будто они с незапамятных времён знали,
да, каковы надёжные способы спасения
при землетрясении и при ещё
более грозных протестах природы.
Мол, на все подобные случаи
есть соответствующие предписания,
которые прежде передавались
только из уст в уста; вот она, вечно всё та же
ложь на службе у правды, побасенки,
каждый раз рассказанные по-иному:
одни безутешно развлекательные,
другие тщетно поучительные,
и те, чьи страхи в нас вызывают смех,
и те, иные, ковыляющие из одного огня
да в новое полымя,
сомнительно смелые, которые тщатся
в хаос внести свой порядок,
и чудовищные, в которых дети отцов убивают,
и такие, которые приходят на смену прежним,
но имеют в виду лишь своё личное спасение,
лишь своё Я отражая.

Едва проснувшись, решил я
все мои книги
переставить в ином порядке.


МОЯ ЕВРОПА

Где найду я тебя?
На книжных полках, забытую в музеях,
в пыли архивов.
Или беглым взглядом окинув кладбища,
найду под сенью равнодушных ландшафтов,
где лежат по ранжиру последнего приказа
солдаты всех наций.

Или в яростном свете Кордовы,
где мавры, евреи и христиане
пили из одного колодца.
Или искать тебя на востоке,
в Наумбурге на берегах Заале,
куда пришёл из Франции
безымянный мастер
и высек из каменных блоков
фигуры для соборной церкви,
которые оказались столь живыми,
что повсюду создали школу,
и ещё сегодня лица их выражают
наши беды и радости,
наши угрюмые грёзы
и ещё бог знает что.

По кровавым следам я иду за тобой:
Я их вижу вдоль резких границ
бывших колоний, которые,
став государствами, всё ещё войны
кормят оружием,
детищем твоего духа.

Где ты ещё очевидна?
В многополосице автобанов,
в вязко тянущейся сети каналов.
В Амстердаме, где Спиноза
мысли шлифовал, как алмазы.
В Цюрихе, где задыхался Бюхнер.
На больничном матраце Гейне,
где тот, угасая, уже не находил рифм.

Под сводами кирпичных кирх,
вдоль берегов Балтики, в Кракове, Вильнюсе, Праге,
где каждый камень грустит о тебе,
там близка ты сама себе.
Над бараками чистеньких памятных мест,
где дымили прежде фабрики смерти, замирает твоё дыханье.
На вылепленных из черепков островах Греции
ты озираешь руины замков,
вниз спускаешься по сапогу Италии,
огибаешь берега Босфора,
или идёшь путём пилигримов,
ведущим точно на христианский Запад,
и ты остаёшься находкой на фотоснимках.
И повсюду цитаты из Критики разума,
которому ты воздвигала храмы.
Или ты рядом с тем, кто в башне своей
писал за трактатом трактат,
о суевериях и о халтуре врачей,
но в распре религий не пожелал
встать на службу какой-то из партий.
И всем своим читателям ты близка,
которые блуждать готовы
вместе с Рыцарем печального образа
и его ехидным слугой
по испанской равнине и
по всем нашим книгам,
где безумие человека
в кривом зеркале отображено.

И ты ешь из полных и полупустых тарелок
твоих богатых и бедных кухонь,
и тем подобна, кто живёт от избытка,
и тем, кому достаются остатки.
Хвала твоим лакомствам,
ибо обильно зреют твои сыры,
твёрдые и тягучие или облагороженные плесенью.

И в приливе беженцев со всего мира,
что к тебе стремятся, штурмуют, как крепость,
чтобы в тебе раствориться, обновить, сделать моложе,
ты ещё собой остаёшься, прекрасней, чем когда-либо прежде,
необъятен для слуха твой голос, когда в нём оживает язык,
который знает слова, давно тобою забытые.

Даже в Брюсселе, где деловитые чиновники
одержимы лишь жаждой бездушных денег,
и там я тебя нахожу, моя Европа.

Перевёл с немецкого Вячеслав КУПРИЯНОВ


Как-то бывает / не по себe

***

Как-то бывает
не по себе
с кем-то вдвоем.

С кем-то
чувствую себя
будто я бриллиант
проглоченный
курицей.

Кто-то вижу
глядит на меня
будто я курица
проглотившая
бриллиант.

Конечно
приятней всего с теми
с кем я могу обращаться
как бриллиант
с бриллиантом.

Но порою
так не хватает тех
с кем можно говорить просто:
как курица
с курицей.


Мольба

Ландыш лодочник
дай мне лодку
которую выдолбил
дятел из дуба
я поплыву на ней
по ручью по реке
по морю
по свету
по темноте
потому что так тихо
тихо
ничего
ничего мне
не кукует кукушка


© Copyrig


Плач


Я плачу
потому что никто
не видит

Я плачу
потому что никто
не слышит

Я плачу
потому что слезам
не верят

Я плачу
потому что все
проходит

даже
плач


Cмех


Я смеюсь
над собой
потому что я вижу
как смеются
над нами

Над нами
смеются
потому что видят
над чем
мы смеемся

Смешнее всех
тот кто хочет
смеяться
последним

Смешно
ждать
так долго


Cтрах

Я боюсь
что страшное
еще вернется
из прошлого

я боюсь
что страшное
еще нагрянет
из грядущего

я боюсь
настоящего
страха

боюсь
что страх
уже не поможет


Кричащая несправедливость


Кто-то кричит
чтобы его услышали
среди крика

Одни кричат
чтобы он
замолчал

Другие кричат
что им
ничего не слышно

Он кричит
из страха
перед тишиной


Веселая наука

Где же русский мужик, на которого уповал Ницше,
Такой простой, работящий и несовременно добрый,
Какой Толстой теперь за него пашет?
Кто-то заполонил города, упаковался в черные костюмы,
Сел в Мерседес, осознал себя сверхчеловеком –
Телом, которому необходим телохранитель.
Кто-то совершил преступление: создал банки, чтобы дать возможность
Грабить банки (вспомним грубияна Брехта),
Кто-то скупает прибрежную Европу
Чтобы было удобнее плыть в Америку
Очередному Колумбу, хулиганы
Следуя Болонскому процессу овладевают
Нелегкой профессией гангстеров. Уголовники
Преподают сыщикам науку выживания. Кто
Еще не был в армии, готовится к войне
С теми, кто уже в армии. Кто хочет мира,
Торгует оружием. У кого есть оружие
Хочет завладеть миром. Вселенная вовсю
Торгует своими органами. И у многих хватает ума,
Чтобы понять, что лишь тот, кто не мыслит,
Все еще существует. Философ утешает:
Бесчеловеческое, все еще не слишком
Бесчеловеческое


Переходный период

***

Мы находимся на затянувшемся переходе
Из ледникового периода в парниковый
Оглядываемся в прошлое
И нас бросает в дрожь
Глядим в будущее
И нас бросает в пот
Так мы ухитряемся в настоящем
Сохранять свою
Комнатную температуру


Миф об Айги (по просьбе читателей)

МИФ ОБ АЙГИ или О ВЕРЛИБРЕ – 4

«Пускай я буду среди вас / как пыльная монета оказавшаяся / среди шуршащих ассигнаций / в шелковом скользком кармане / звенеть бы ей во весь голос / да не с чем сталкиваться / чтоб звенеть», - эти ранние стихи Геннадия Айги напоминают буддийский коан о незвучащей одинокой ладони, и в то же время изначально обрекают автора на путь избранничества, довольно грустный в своем одиночестве: сам с собой в собственной копилке. Традиционный поэт проще описывает своё положение в этом мире: «Стукнул по карману – не звенит» (Н.Рубцов). Но это не то отсутствие звона, на который откликаются чуткие слависты.
– Кроме Айги в России нет поэтов, – услышал я от переводчика Ханса Бьеркегрена на шведском острове Готланд в 1999 году. Русская переводчица тут же уточняет, что по-шведски Айги звучит особенно хорошо. Я удивляюсь, значит ли это, что перевод лучше оригинала? Как это получилось? Переводчица с гордостью поясняет, что это она помогала Бьеркегрену с переводом на шведский. Здесь я удивляюсь вдвойне, так как два дня назад эта же переводчица признавалась, что стихов Айги не понимает.
В случае с Геннадием Айги, чувашским поэтом, пишущим по-русски, сталкиваешься именно с подобным моментом: в его творчество следует верить, не пытаясь его понять. Попытки возразить его почитателям воспринимались обычно как оскорбление чуть ли не святыни и получали «отповедь». Нам внушает переводчик Ф.Ф.Ингольд: «…его стихотворение – это абсолютный дар, а дар есть вопрос, который самодостаточен, как бы бесплатный дар, непрошеный и без причины… …Такому дару можно соответствовать лишь в том случае, если принять его, в его безусловности, без всяких условий, не стремиться ни возражать, ни оправдывать, ни объяснять.» Идет ли речь о поэте, чей «дар» слова требует сочувствия и понимания, или об идоле, предмете веры? Вл. Новиков, «которого многие считают сегодня одним из лучших в России литературных критиков» (Л.Робель), вносит свою лепту: «Тихая недекларативная вера в возможности слова объединяет всех «айгистов» (Вл. Новиков.) Добавляет масла в «священный» огонь француз Леон Робель: «почти сакральный символ совмещает… образ художника и образ Сверхъестественного существа"» (с.43). То есть для «айгиста» Айги –удачный гибрид художника и «Сверхъестественного существа». Похожий гиперболизм встречаем разве что у ученых поклонников Д.А.Пригова: «Поэзия Пригова подобна тому чуду, которое пережили апостолы, когда они вдруг начали говорить на всех языках». (Немецкий профессор Игорь Смирнов в переписке с немецким профессором Борисом Гройсом, интернет, 19 мая 2001)
Пишущие об Айги совершают постоянные подмены понятий. «Айги – тот род поэта, который не стремится создать отдельный текст (стихотворение)», но «семантическое пространство с более или менее очерченными границами» (А.Хузангай). И верно, у Айги как бы нет “законченного” стихотворения, нет как таковой строки, нет часто и логических связей между словами, но это как раз выдается за достоинство его стилистики. Чувашский критик довольно точно определяет это расплывающееся семантическое пространство. Оно заполнено вариациями мест и «местоподобий»: это «поле», «лес», «сон», «Бог», не всегда легко различить, это существительные, или уже междометия? «Читая Айги, постоянно ловишь себя на том, что это ты уже где-то встречал у него же» (А.Хузангай ). Не следствие ли это «потрясения» Айги от чтения Киркегора: «…Кажется, будто Киркегор… на разные лады переписывал одну и ту же книгу», – пишет исследователь творчества Киркегора И.Томпсон.
Вл. Новиков утверждает: «Поэзия, как и наука, бывает прикладной и фундаментальной». Эта натяжка нужна, чтобы определить неуловимые для традиционной поэтики тексты Айги как «фундаментальную поэзию», и тогда получается, что Айги «больше чем поэт». Вслед за этим возникает бухгалтерская болтовня о «поэзии 100 процентов». Айги предлагает принципы иной поэтики: «Поэзия-как-Молчание», «Сон-Бегство-от-Яви», «Сон-Любовь-к-Себе», «Бумажка-будто-в-Дырках» и другие загадочные вещи. «Айги строил и строит поэзию, которая все менее возможна, Какие-то «духовные силы» влекут его строки в «мерцание безмолвное» (А.Хузангай» (ЛО. 51). Колдовство, но – с другой стороны: «У Айги каждый элемент взвешен, до самих знаков препинания» (Дж.Янечек, США).
Для Айги главный авторитет К. Малевич с его «абсолютной» живописью. Иные критики сравнивают поэтику Айги с «Черным квадратом» дабы его «унизить», другие (и он сам) видят в этом высшую похвалу. Смысл же «Черного квадрата» (пафос без логоса) в абсолютном презрении к зрителю, который в любом произведении искусства ничего кроме слепого пятна не находит, в союзниках же здесь выступает лукавый толкователь, предлагающий увидеть в этом «бездну». Айги публикует в стихах «Без названия» – красные квадратики (32), добавляя к этому страницу «О чтении вслух стихотворения без названия» с нотами и указаниями на длительность «пауз», что выдвигает его в пионеры перформенса (1965 год!). Так дается пища последующим исследователям значимости «пауз» у Айги (дзен-буддизм и т.п.).: «…пробелы становятся «уровнями» последовательного погружения в глубины существа: тяжкий труд!» (Л.Робель.) Возможно, для переводчиков Айги именно «пробелы» – тяжкий труд. Для сравнения вспомним строки Владимира Соколова о соловье: «Как удивительно в паузах // Воздух поёт за него!» Но «воздух» работает не на всякого певца. Именно вне «паузы», вне «пробела», там, где стоят слова (то есть поет «соловей»), у Айги востребована еще большая тишина, чем в пробеле: «(Тихие места – опоры наивысшей силы пения. Она отменяет там слышимость, не выдержав себя. Места не-мысли, если понято ”нет”)»
Эта вечная установка на слово как на вывернутую наизнанку тишину претендует у Айги на апофатическое богословие, что позволяет филологу Вл. Новикову считать Айги «философом». Но много ли действительно новых литературных текстов можно сочинить о наличии отсутствия или о безмолвии слова? Потерю изобразительности осознает и сам Айги на «Страничке с признанием»:
Было: в лицо Простоте попытался взглянуть я однажды
Понял одно: что лишился я Слова как зренья
Вл.Новиков выдает нам одинокую букву (звук) «А» в стихотворении Айги «Спокойствие гласного» за «первый миг творения». В той же технике выполнено «Стихотворение-название: белая бабочка, перелетающая через сжатое поле»: чистый лист. И то и другое – «цитаты» из Василиска Гнедова (1890 – 1978), несомненного предшественника самого Айги, который пишет о нем (Гнедове): «поэт выступает зачинателем «антиискусства» в европейской литературе (французские поэты, например, начали осознанно заговаривать об «антипоэзии»….ровно через полвека после «антипоэтического» выпада Гнедова)». У Гнедова есть поэма из одинокой буквы «Ю», и есть опять-таки чистый лист под названием «Поэма конца». У Айги Бог весьма литературен, Он – «цитата из Бога» (есть еще «каракули Бога-дитяти» и снежинки, как «иероглифы Бога», образы не лишенные красоты, наряду с этим – «Бог бессмыслицы», ницшеанское – «Бог умер», киркегорианское – «Бог был»). Вот еще текст (переведенный на 43 языка!), имеющий (по Р. Грюбелю) «онтическую ценность»:

НЕТ МЫШИ
есть
18 ноября 1982
Вл. Новиков предлагает нам текст Айги, «в котором дается подлинно поэтический, музыкальный ответ на самый важный вопрос, неизбежно встающий перед каждым человеком – вопрос о существовании высшего смысла, вопрос о Боге, о вере и неверии»:

как снег Господь что есть
и есть что есть снега
когда душа что есть

снега душа и снег
а все вот лишь о том
что те как смерть что есть
что как они и есть

есть так что есть и нет
и только этим есть
но есть что только есть
а Бог опять снега

а будь что есть их нет
снега мой друг снега
душа и свет и снег

о Бог опять снега

и есть что снег что есть… (11)

Итак, Айги прояснил, наконец, заблудшему (в снегу ли?) Вл.Новикову и всему человечеству, – что есть (и в то же время «нет») Бог. Эта мерцательность «есть» и «нет» – повторяется часто у него как атрибут сна-текста.
Вл.Новиков утверждает, что здесь свободный стих вдруг переходит в метрические стихи. Но у Айги метрический стих распадается в аморфное построение, которое я бы не взялся определять как «верлибр». В данном случае здесь обычный трехстопный ямб. Слух за метром тянет известные строки, вот и Новикову почудилось, что «снега мой друг снега» идут от Пушкинской строки: «Пора, мой друг, пора», с чем тут же соглашается сам автор. С тем же успехом можно начать отсчет от дедушки Крылова: «Вороне где-то Бог…», – размер тот же, и Бог тоже вполне упомянут «всуе» («яд литературных ассоциаций» – Вл. Бурич). Этот текст может показаться «заговором» (можно даже положить на музыку, что и сделала с успехом С.Губайдулина), но о чем заговор? Лишь о том, чтобы критику Вл.Новикову «внушить», будто «перед нами текст, объективное значение которого превышает пределы чисто эстетической функции», то есть сакральный текст, утверждающий довольно невнятно, видимо, «снежность» Бога.
Айги «дерзнул» назвать Слово «Иоанническим» в своей речи, сказанной в Македонии, дабы выглядеть православным среди православных, возвеличив профанное поэтическое слово до «Слова у Бога». Но св. Иоанн Дамаскин поучает: «… так как наша природа подвержена смерти и легко разрушима, то, поэтому, и слово наше – безлично. Бог же, всегда существуя и существуя совершенным, будет иметь и совершенное, и ипостасное Свое Слово…». По свидетельству Л. Робеля Айги не соотносит себя с определенным вероисповеданием, т.е. он «оригинальный» язычник, создающий своего Бога при помощи своего языка. А затем автора канонизируют «айгисты», люди вряд ли религиозные, поскольку они полагают, что его тексты, построенные как «псалмоподобия» (в его словаре есть еще «богоподобия», «своеподобие», «смыслоподобие», «ветроподобие»), по своей силе и значимости способны встать в один ряд с текстами священными,
Критик из Австрии Илма Ракуза пишет верно: «Повторение и взывание характерны для молитвы, песнопения, заклинания, Айги переносит их сакральные функции на поэзию, которая как «священнодействие», имеет своей целью не сообщение, а внушение» (заклинание). Но что внушается? Что автор – «жрец» неведомой религии? «Тишина», «молчание», «поле», овраги» – как высшие ценности, говорящие о величии творца? Стихотворение, если оно удалось, внушает: – я удачное стихотворение, а если это «семантическое пространство», смутно отражающее весь космос, то оно внушает нам необъяснимую благодарность за само усердие сочинителя. Поэзия, даже если о Боге, – дело светское. Уитмен, как известно строивший свой стих от Библии, брал у нее лишь форму, он не играл в «жреца», потому и остался поэтом.
Св. Василий Великий описывает псалом как произведение, имеющее определенное содержание, идущее от Бога и возвращенное Богу как молитва. Каждый Псалом имеет точное толкование. А вот поэта Айги толковать не велят. «Айгисты» ставят нашего автора в один ряд с псалмопевцем Давидом (Р.Грюбель, с.43). В Псалмах есть великая правда Духа: правильная мысль. У Айги с его опорой на бессознательное «правильности» нет, зато – «есть так что есть и нет / и только этим есть / но есть что только есть»). Есть тщательно просчитанная неопределенность.
Айги признается, что его потряс импрессионизм как возможность крайней субъективности художника. Не дал ли ему пример Сёрен Киркегор: «В датском королевстве безусловно не живет ни один человек, обладающий таким чувством индивидуальности, каким обладаю я».
«Нет пророка в отечестве своем» – читаю в российской прессе (1993 год) о присуждении премии Петрарки Г.Айги. После этого беседую в Германии с Карлом Дедециусом, первым переводчиком Айги на немецкий. Дедециус – знаток польской поэзии, с русского перевел Маяковского, и тут наткнулся на «странного» Айги, перевел и издал в крупном издательстве «Зуркамп». Книгу не покупали (обычное дело для поэзии) и ее «пустили под нож» (в этом издательстве мне довелось услышать о перспективах русской поэзии: если лучшего – Айги – не покупают, зачем тогда другие русские!). Прошло лет десять и снова выходит Айги, а затем приезжает автор в надежде на гонорар, но его нет: книгу не покупают. Тогда, рассказывает Дедециус, созвонились с добродушным Збигневом Хербертом (Дедециус его переводил) и деловым Михаэлем Крюгером, главным редактором издательства «Ханзер» и решили дать Айги премию Петрарки. Так «пророк» объявился еще в одном отечестве.
В Бонне знакомлюсь с известным журналистом Юргеном Серке. А, русский поэт, – восклицает он, – вот Геннадий Айги – грандиозный поэт! Я наивно спрашиваю, чем грандиозен Айги. Журналист объясняет: у него такое французское лобби!
Айги перевел на французский Леон Робель, блестящий знаток русского языка. С Леоном мы гуляли по Парижу в поисках рыбного ресторана в 1992 году. Он был как раз удручен своей ссорой с Айги. Тот «поручил» ему написать книгу о себе, но оказалось, что подобное «поручение» (для надежности) получил еще один сочинитель, который выполнил задачу быстрее, чем Робель, так что труд проделан зря. Но не прошло и десяти лет, и книга Робеля «Айги» появляется уже и на русском языке в 2003 году при поддержке французского посольства в Москве и нашего бывшего Министерства печати. Французское «лобби» плюс федеральная программа, отбирающая из культуры самое для нас насущное!
Л.Робель – автор представления Айги к Нобелевской премии. Он вспоминает в этой книге: «…его (Айги) длинный монолог касался лишь Нобелевской премии, на которую он надеялся… речь шла и о значении, которое присуждение ему премии могло бы иметь для его маленького народа. В какой-то момент я был поражен: только это его и интересует…» Но потом Робель одумался, попытался подняться над «этическим подходом», над «почти этнографическим интересом по отношению к чувашам», и вот уже по заключению Л.Робеля – Айги «единственный, кому удалось найти поэтическую мысле-форму, которая наиболее полно отвечает самым насущным потребностям человечества…». Отношение Айги к последнему (в одном из лучших стихотворений-«снов»): «проснусь – визжит Частушка-Человечество».
Сложилась эта мысле-форма из «древнечувашской культуры, русского авангарда и французской поэзии ХХ века». Невероятный гибрид! Древнечувашская культура есть язычество и вряд ли сегодня «отвечает самым насущным потребностям», в какую бы первобытную стихию не скатывалось нынешнее человечество. Русский авангард, как и любой авангард, противоречит любой традиционной культуре и религии (по духу «Псалма» авангард что-то близкое «совету нечестивых»), Он космополитичен в своей вечной революционности и страсти к сбрасыванию предшественников с «парохода современности» (это сбрасывание Айги выдает за непреложный «закон»). Для истории авангарда в России изыскания Айги имеют несомненную ценность, но его попытка выдать авангард за магистраль культуры вряд ли плодотворна.
В Англии во время чтений в английских университетах в 1992 году я останавливался в Эдинбурге у слависта Питера Франса. Он сетовал на то, что перевел Айги на английский, но никак не найдет издателя для книги. Я спросил, чем замечателен поэт Айги? Питер Франс ответил: Гена сказал, что если он не получит Нобелевскую премию, чувашский народ вымрет. И Франсу удалось издать Айги. Отклик на это издание появился в «Новом мире» (№ 9, 1997) под названием «Обманувшийся и обманутый». «Некто Колкер», из Англии цитирует текст Айги – О ДА: РОДИНА :
была как лужайка страна
мир – как лужайка
там были березы-цветы
и сердце-дитя

а как те березы-цветы ветром этого мира сдувались

и розы-снега
окружали как ангелов-нищенок вздох
сельских безмолвных!.. – и с их Свето-Жалостью
вместе
светили

(здесь – место молчанию
такому же долгому
как бесконечная жизнь) …

Стихи закончатся выходом в «мир-чистоту» (в других стихах -–«Рожь-Чистота» с.218).
Обратим внимание на «молчание» в скобках, делающее текст «иномерным» или уходящим в «вечность». Ю.Колкер комментирует: «переживание это старо как мир, известно поэтам всех времен и народов… в приведенном тексте нет ни новизны, ни метафизических глубин, ни сложного или загадочного содержания, а все «иррациональное» и «метаграмматическое» наводит на мысль об отказе от нормативной русской речи»). В отклике Колкера вновь выныривает «внушение» со ссылкой на слова Льва Толстого: «Первая жертва «эпидемических внушений» (Л.Т.) сам автор, теряющий голову от успеха, перестающий понимать, на каком он свете. Айги – типичнейшая из таких жертв… Перед нами человек обманувшийся и обманутый.» Это не совсем так, роль Айги отнюдь не страдательная, а вполне активная. Далее Ю.Колкер, обвиняет Айги в приспособленчестве к « запросам западных университетских славистов и испорченному вкусу российской окололитературной публики». Иная позиция у Евг. Евтушенко: «Теряя в количестве читателей, Айги выигрывает в их качестве». Но не приводит ли это "качество" к заговору суеверных?
Как начинал Айги? – задается вопросом Леон Робель. «Он ответил мне, что в самом начале своего творческого пути работал как Лермонтов или Маяковский…» Не больше и не меньше. Но со временем Айги «под влиянием Малевича понял, что есть еще более высокая поэзия, нежели «исповедь Лермонтова-Маяковского, а именно – «это нечто значительное и пока неопределенное, мир как туманность, довольно пугающая. Громада этого материала не вмещается в рамки исповеди, она требует от поэта придания ему формы (стихотворения) и в то же время представляет собой модель мира, включающую все на свете: предметный мир, природу, философские построения, иррациональное, непознаваемое, бессознательное, все вместе». Что же получается? Вместо исповеди – проповедь «всего на свете»? Оказывается, стоит лишь поставить себе неразрешимую (безумную!) задачу и убедить своих адептов в ее разрешимости. И еще Айги сам о себе: «чувашский поэт Михаил Сеспель… Это был совершенно гениальный поэт», и чуть дальше о «накале гениальности»: «…думаю, это во мне есть…» (Л.О., стр. 19, беседа с В.Куллэ).
Айги – начитанный человек. Из потрясений, сформировавших его личность, упоминается Ницше. Не Ницше ли дал ему идею о «творческом» сне: «Прекрасная кажимость сновидческих миров, порождая которые каждый из людей выступает как художник в полном смысле этого слова…» («Рождение трагедии»).
Айги черпает эту кажимость из сна, особенно подчеркивая важность периода перед засыпанием. Затем у него, как пишет теоретик «зауми» Сергей Бирюков, «сон» переходит в «молчание» и в этом происходит «авангардная» … «попытка слияния природы и искусства». (54). И – уточняется: «Пусть попытка не удастся… но останется искусство как возможность», то есть опять-таки кажимость поэзии. Но еще Гоголь связывал сакральную поэзию не с кажимостью , а с «верховной трезвостью ума». Я бы противопоставил облачным снам-симулякрам Айги контрастно-ясный «Сон – 1» Вл. Бурича :

Огромное
от океана до океана
существо
лежит
ест
хлеб с металлом

и еще чем-то

что не дает хлебу засохнуть
металлу заржаветь

Вл.Бурич, родоначальник современного русского верлибра, относил себя к поэтам, которые пишут «ясно о ясном» или «ясно о темном», и не особенно жаловал Айги, которого определял как пишущего «темно о ясном и темно о темном»: («дыханием (о дай) / немного замутить!» - Г.Айги). Вл. Бурич писал об естественности и искусственности как эстетических категориях, сравнивая французский регулярный парк с метрическим стихом и английский «естественный» парк со свободным стихом. Это сравнение повторил Айги в своей статье, опубликованной в немецком издании (составители В.Хёллерер и Х. Хартунг), посвященном современной поэтике. Вообще представляется странным, что Айги нигде не упоминает своего умершего коллегу, также как и его переводчики, переводившие Вл.Бурича. Правда, Л.Робель в книге об Айги вспомнил тех, «кто, подобно Буричу, добились признания верлибра самостоятельной системой русского стихосложения.» (с.181). А Ф. Ф. Ингольд замечательно перевел книгу В.Бурича и даже опубликовал его стихи (« В угол локтя вписана окружность головы…») на немецком языке… как свои собственные (Альманах – 2 Мюнстерского фестиваля поэзии).
Айги повторяет мысли Вл.Бурича об «усталости» и устаревании рифмы и метра: «О рифмах. Они давно уже кончились». Но все иные (не «темные») проявления русского верлибра он не принимает, как «повествовательно-рассказовые», либо умственно-риторические, и по его мнению «свободный стих совсем не разработан в современной русской поэзии». В то же время он (сам не без черт постмодернизма) испытывает отвращение к постмодернистам: «По поводу «соцарта» и «центонной поэзии» (Пригов, Кибиров и др.) Айги без колебания утверждает: «это явление сочинительства, мертвечины, литературщины…» О Евтушенко и Вознесенском говорится уже с осуждением самой их аудитории: «стихи… несколько механистичны, суховаты и не должны были действовать на молодую среду». «Об официозе. Русская поэзия в своём основном корпусе агрессивно-консервантивна и очень напыщенна, самовлюбленна».
Соответственно и нелюбимые им рифмотворцы отвечают взаимностью, но достаётся уже верлибру как таковому: «Тут уж и ямб от хорея отличать не надо – валяй верлибром и делай, что хочешь…» (А.Кушнер: Л.Г. от 26.06.91). Но именно Айги, которого имел в виду опасающийся вторжения верлибра А.Кушнер, «валяет» чаще всего метрическими ансамблями (логаэдами), а часто и вполне ямбами и хореями.
Возможно, что Айги, будучи несомненно поэтом в чувашском языке (переводы «Василия Теркина» Твардовского, польской ли, еврейской ли, наконец, французской, принесшей ему славу во Франции, разве не требуют мастерства?) в русском языке скорее не мастер, а борец со словом, для него оно так и осталось «чужим», что внушаемые читатели принимают за «своё слово», за крайнюю оригинальность и новаторство. «На русский язык я мучительно переходил в 1960 году». Не есть ли вся его поэзия след этого непрекращающегося «мучительного перехода»? И здесь прав его собрат по перу Гиви Орагвелидзе, когда он говорит о «поражениях» европейской поэзии конца уходящего века, которая оказалась способной передать «лишь форму своего терзания». Для него Айги – «первый из русскоязычных поэтов, который ступил на этот тернистый путь… и творчество его дополняет общую картину несомненного кризиса, который в наши дни переживает мировая поэзия, очутившись на краю бездны, но оно, это творчество, жертвой бездны не стало». Здесь, в конце, Гиви, кажется, возвышенно заговорился: жертвой это творчество стало.
Робель пишет о «затрудненности общения (что было характерно и для общества в целом)», в результате чего «вопреки правилам грамматики и нормам словоупотребления» Айги выработал «особый синтаксис своих стихов». Но утверждения о безъязычии «общества в целом» сомнительны даже для советского периода. Айги начинал с более ясных стихов с более зримой образностью. Советский период закончился, но темный стиль Айги не изменился. Мало того, он сам заговорил о конце своего творчества. Можно это понять в связи с затуханием интереса к поэзии в меновом обществе, более глухом, чем «совок». Но для сочинителя, чьё слово «работает в счет третьего тысячелетия» (проф. Новиков), заявление преждевременное.
Задача Айги – воссоздать историю русского авангарда вполне ему удалась, в этом его несомненная заслуга перед русской словесностью, но изменить соотношении традиции и авангарда в пользу «авангарда» - дело явно проигрышное. И вот опять мимоходом беглая подмена: «в своё время и Пушкин был авангардом», – беседует с Айги В.Куллэ. – «Совершенно верно», – поддакивает Айги.
Поэт Ю. Милорава предрекает необходимость «течения» с опорой на Айги (Л.Робель соглашается с ним) и сам его воплощает. Он повторяет и приём сращения слов (заодно и аграмматизмы) вслед за Айги: «место личинок-роз-жарких», «эта - сама – дрожь разверстая», утверждая в книге «Прялка-ангел»:

сапоги могут быть такими
или даже другими
и цветы какими угодно даже большими
и даже фиолетовыми
и даже за такими высокими бордюрами
какими угодно им
всюду

…стало быть и камни бордюрные
какими угодно

Стало быть, и стихи могут быть «какими угодно» в этом новом течении.
Согласимся с Евг. Евтушенко, когда он пишет в своем предисловии к книге Айги: «ни в одном современном поэте так причудливо не выразился выход от почвенности к европеизму». Но, - если бы еще знать, нужен ли русской поэзии нынешний «европеизм» (у Пушкина или у Блока разве его не было?) с его все более узким кругом читателей! И кто сказал, что у Европы нет почвы?
Айги достоин всяческих премий, но его порыв не может служить образцом для русского языка (ничего обидного, акад. В.В.Виноградов даже язык Гоголя и Лескова не брал в «образцы»). И он вряд ли со всей апологией языческого авангарда, вопреки утверждению Л.Робеля, «вписывается в магистральную линию русской поэзии, траектория которой проходит через точку «Пушкин» и точку «Хлебников»». Айги тем и хорош, что движется в стороне и в своих поэтических снах принципиально неподражаем.


(Окончательный вариант в "Литературной газете" от 23 июня 2004)


Невидимая скрипка (Арво Метс)

К вопросу о русском верлибре - 5 Арво Метс



Недавно прочитал в статье А. Ямпольской “Из истории итальянского верлибра”: “В Италии утверждение верлибра проходило отнюдь не гладко”.
Вот и в Италии “не гладко”, и русский преподаватель Литературного института озабочен этой проблемой. А когда-то учился в этом странном московском вузе странный поэт Арво Метc, озабоченный проблемой русского верлибра. И его даже не выгнали в отличие от Геннадия Айги, за “странность”, даже поддерживали и более-менее издавали. И сегодня нельзя не вспомнить этого энтузиаста. В прошлом году я представлял в Германии составленную мной антологию русского свободного стиха, несколько расплывчато названную издателем строкой из Валерия Липневича: “Куда идет тополь в мае?” Я убедился: из всех стихов всего живее воспринимались миниатюры Арво Метса.
К своей последней малюсенькой книжке “В осенних лесах” (1997) он еще успел написать вступление: “В основе настоящей поэзии лежит нравственное начало, без которого все здание будет построено на песке”. Но мы еще вернемся к художественным воззрениям Арво Метса.
Арво Метc (1937–1997) был спокойный, выдержанный человек, типичный эстонец. Переводил эстонских поэтов. Что-то взял у них: краткость, сдержанность прибалтийских красок, но и – стремление обновить свой поэтический язык, которым для него был – русский. Насколько его верлибр идет от эстонского, должны были бы исследовать критики – его соотечественники. Мне кажется, что даже подражания японским хайку возникли у Метса благодаря увлечению ими в эстонской лирике 60-х – 70-х годов. И не от мелодики ли эстонского языка его “тоска по дактилю”, как он сам с неожиданной наивностью пытался в своих статьях определить свободный стих? Русский свободный стих. Ибо писал он по-русски и носил в себе страсть революционного преобразования русской поэтики. И сам изумлялся:

Я и сам не знаю,
как меня,
парня из эстонской глуши, настигла судьба
русского поэта.

...Со всеми
вытекающими последствиями.

Георгий Резниченко, работавший когда-то с Арво Метсом в редакции еще знаменитого “Нового мира”, во вступлении к его сборнику “Годовые кольца”, вышедшему в 1992-м, обнажает, видимо, одно из этих “вытекающих последствий”: “Будем откровенны: поэту не на что жить”.
А ведь позади была далеко не безуспешная борьба за русский свободный стих. Были “Осенние прогулки” (1970), между прочим, первый сборник верлибров в нашей новейшей истории.
В те годы вовсю балаганила “эстрадная” поэзия. За что-то боролись, то ли за свободу, то ли за неевклидову геометрию, что-то ниспровергали, то ли Сталина в мавзолее и за его пределами, то ли Ленина на деньгах. На фоне всенародного признания происходило государственное приручение буйных поэтов. Верлибра не было видно. Он произрастал если не в подполье, то в подвале. “Крысы – голуби подвалов”, – писал “непечатный” Владимир Бурич, любимым поэтом которого был бунтарь Маяковский. Также “непечатный” Иван Шапко эпатировал недоступного ему советского читателя буддийскими аллюзиями или предвосхищал еще неизвестного нам экзистенциалиста-христианина Киркегора:

Это я доносчик Богу
на себя и людей

Однако, даже не отвлекаясь на подозрительный смысл и более чем отсутствие рифмы, возмущались отсутствием пунктуации: такое мы не печатаем! Это против духа русского языка.
У Арво Метса в этом смысле все, как нам тогда казалось, было достаточно традиционно и правильно. Он был чистый лирик! Нам же представлялось, что верлибр более объективен, нежели обычный силлабо-тонический стих, ориентированный на пение и скандирование. А тут – сплошная субъективность, лирический субъект вполне уравновешен собственным “я”. “Исчезаю в весне”. “Я – дух созерцания”. “Я добрый”, правда, – такого живо слопают”. “Я помню из детства / запах земли...” “Я маленький...” Все эти чувства, а не претензия мысли на образ, все это просто (а мы готовы были увидеть в его стихах “упрощение” – нам хотелось усложнения, совмещения более удаленных смыслов...) Буричу не хватало у Метса ироничности, отрешенности от навязанных нам будней, а чуть заметной праздничности в его стихах он не замечал. Бурич стремился связать чувство узлом афоризма, мне тоже хотелось вязать речь из “узлов”, а здесь какая-то вышивка гладью...
Мой скептицизм поколебал академик Ю. В. Рождественский, принявший безоговорочно стихи Метса за их непосредственную поэтичность, не требуя от них никаких излишеств пафоса. Я не мог не поверить его филологическому чутью.
Я понял, что Метса стоит перечитывать. Тогда появляются открытия:

...Я не тот, кого мир ждет,
но помогаю ему
открывать свинцовые двери.

Это уже понимание своей мимолетной (“Личность мгновенна...”) жизни как миссии, как незаметного, но высокого все же подвига. В его миниатюрах, где он бескорыстно любуется старой настольной лампой, осенней листвой, красивой девушкой, – но и бездомной собакой, и обнищавшим музыкантом в гастрономе, – вдруг просыпается китайское понимание культуры: ведь культура по-китайски именно – любование, в отличие от нашего латинского “возделывания”. Сейчас, когда жесткость, “крутизна”, откровенный аморализм становятся стилем, как жизни, так и вектором цивилизации (намеренно не говорю – культуры), доброта и человечность Метса приобретают особую цену.
С годами – и это можно заметить – радостного, восторженного Метса время загоняло в более трезвый и горький фокус жизни. Ранний Метс: “Ливень солнца!”, “Мы встали в длинную очередь / за счастьем”, “Мне так хорошо”, “Счастливы женщины, / носящие в себе будущее!”, “У кончиков пальцев / мерцает звезда”; поздний: “Где вы, / мои безмятежные годы...”, “мы цепью прикованы / к злобе времени”, “Страшнейшая из осад – / осада нищеты”, “железные звезды, / жестокие и глухие” и –

Годовые кольца
все больнее
врезаются в душу.

А в адрес окружающей толпы и вовсе беспощадно:

Бессловесные рабы
во мгновение ока
превратились
в крикливых хамов.

Метсу, надо сказать, помогало его происхождение – недаром его первая книга верлибров вышла в Эстонии. То же и в Москве: ему, как “национальному кадру”, было позволено чуть больше, хотя и меньшим тиражом. Тем больнее прошел по жизни разрыв времени:

Эстония моя,
маленькая,
за буреломами,
за разливами рек.

Вот-вот отколется
и уплывет
вдаль,

– это написано уже в 90-м году. Впрочем, он отзывался не только на свою боль. Вот редкое для Метса обращение к речевому каламбуру:

Пути цивилизации –
от Нагорной проповеди
к Нагорному Карабаху.

В отличие от В. Бурича и К. Джангирова, Арво Метс не выступал резко против практики традиционного стиха, а если и отвергал чей-то метод, то по взгляду на мир (добрый – пренебрежительный), по художественной философии. Вот его миниатюра “Поэту” с посвящением – “И. Б.”:

Эти стихи
написаны гипсовой маской
(или голым черепом),
которой все равно
в какой точке глобуса
обитать,
презирая
живых.

(Забавно, как с этим умозаключением перекликаются наблюдения Эдуарда Лимонова: “Иосиф Бродский никогда не бывает в состоянии восторга. Взрывов у него нет. Человек он невеселый. Классицист. Бюрократ в поэзии. Бухгалтер поэзии, он подсчитает и впишет в смету все балки, костыли, пилястры, колонны и гвозди мира”.)
Бродский не верил в верлибр на русском языке, хотя и сочинил несколько верлибров и, что делает ему честь, еще в 60-е годы поддержал своей внутренней рецензией для журнала “Аврора” питерского верлибриста Геннадия Алексеева. Что же касается стихотворения Метса, в него любопытным образом прокралась и заговорила “маска” из текста Бурича:

Жизнь –
постепенное снятие
масок
до последней
из гипса

Здесь как раз уместно вспомнить Метса – подвижника и теоретика русского верлибра. Процитировать сохраненные памятью и бумагой его суждения и поступки.
Дискуссия “От чего не свободен свободный стих?” в журнале “Вопросы литературы” появилась в № 2 за 1972 год, а происходила она в редакции под руководством Евгения Осетрова в конце 1971-го. “Я чувствую, что на этой дискуссии может грянуть буря”, – так открывал ее Метс, преисполненный пафоса культурной революции. Он охотно согласился с А. Жовтисом, определявшим свободный стих как “метрический взрыв”. И в подтверждение приводил Уолта Уитмена: “Если бы среди нас присутствовали астрономы, они сравнили бы его рождение с рождением “суперновы”. Впрочем, начав с набата, который должны были услышать даже астрономы, к концу своего доклада взрывом уже не пугал: “Свободный стих вошел в русскую поэзию не “взрывчато”, а вливался как бы струйками...” Тут он был прав. Реальных публикаций было мало, редакции от верлибров отмахивались, а если печатали, то жалкими порциями, разбавляя привычными рифмованными стихами.
Проблески надежды забрезжили в конце 80-х. Карен Джангиров выпустил роскошную антологию русского верлибра – “Время Икс”, куда наряду с другими избранными 18-ю авторами по справедливости вошли лучшие стихи Арво Метса. Это 1989 год. В том же году в Калуге прошел первый фестиваль верлибристов, где Арво Метс получил первую премию.
“Закрыл” тему два года спустя тот же Карен Джангиров – выпустив “Антологию русского верлибра”, где Метс соседствовал уже с 360-ю авторами. С тех пор монументальная издательская деятельность переродилась в судорожное производство ярких мелочей, и поэзия попала в мало кому интересные мягкие переплеты. За лирику пришла расплата, ударившая по наиболее непрактичным авторам. Метс уже не сочинял, он констатировал:

Заботами
заслонили от нас
небо.

Назревало время нудного постмодернизма, занявшего опустевшее место социалистического реализма. Читатель перекочевал в маргинальные группы с различными нетрадиционными ориентациями. Болезненно ощущалось снижение культурного интереса. На всеобщее свинство откликнулся даже Арво Метс, некогда подчеркнуто аполитичный:

После ваших подлостей
вы навсегда отлучены
от наших улыбок.

На этом фоне о “взрывном” действии свободного стиха не было речи. Его уже никто не запрещал, но и никто не праздновал победы, ибо побеждать было нечего и некого. Не сбылось пророчество Метса: “сильный напор содержания” так и не сломал “плотину старой формы”. Новые поэты с упоением продолжали рифмовать, тем более что пародировать отмененную социалистическую литературу следовало ее же методами. Весь этот стиль “молодежной моды” можно было бы даже назвать бунтарски-мелкобуржуазным, но тут мне подворачивается цитата из работы И. Маца “Литература и пролетариат на Западе”, которую Метс привел как “ненаучную” в своей статье “О свободном стихе” (“Писатель и жизнь”, 1978): “Развитие свободного стиха тесно связано с развитием и осуществлением индивидуалистических тенденций буржуазного общества – точнее, с развитием и осуществлением индивидуалистических тенденций мелкой буржуазии” (1927). Будущее покажет, усилят ли “индивидуалистические тенденции” интерес к поэзии вообще, пока как раз наоборот, хотя, возможно, здесь виновата половинчатость реформ, затормозившая появление у нас здорового среднего класса, то есть “мелкой буржуазии”. Во всяком случае, “челнокам” не до литературы.
Но вернемся от вульгарной социологии к эволюции взглядов Метса на свободный стих.
В той последней своей статье 1978 года Метс нащупывает важное определение: “Свободный стих представляет собой качественный скачок – переход от слогового стиля речи к новой стихии – к стихии полнозначного слова. Основой, единицей в свободном стихе становится любое значимое слово...” И далее: “Каждое значимое слово в свободном стихе является носителем ударения”. Здесь сделан решающий шаг в сторону слова как носителя смысла, а не как фонетического (слогового) объединения.
Метс с сочувствием цитирует Вяч. Вс. Иванова (из “Иностранной литературы” № 2, 1972): “Верлибр – это близкий к “киноправде” способ говорить о действительности иначе, чем о ней говорилось в традиционной поэзии”. Вячеслав Всеволодович был в то время увлечен поэтикой кино, написал книгу об Эйзенштейне, поэтому, видимо, ему всюду грезилась “киноправда”.
Арво Метс не пропускает возможность сослаться и на структуралистские разработки Ю. Лотмана, привлекая для оправдания верлибра “учение об автоматизации и деавтоматизации стиха”.
И даже: “Свободный стих – это ясно осознанный переход к семантической организации поэтической мысли”.

Арво Метс, находя верные посылки, часто как бы стеснялся сделать последний вывод. Но его кропотливая работа по выяснению теоретических нюансов более чем поучительна. Это он организовал одну из первых дискуссий о русском свободном стихе, которая дала возможность высказаться, что называется, противным сторонам, а главное – поставить во всеуслышанье сам вопрос. Как ни странно, в то время (начало 70-х) он был самым “официальным” из нас, и это пошло на общую пользу.
...Такой нежный поэт, а пугал общественность “взрывом” верлибра. Но лирика и правда бывает способна “открывать свинцовые двери”. Сомневающимся как бы из вечности доносится скромный вопрос Арво:

...А я
со своей

невидимой скрипкой?

Вот так...


Предпосыли и перспективы (Верлибр -1972)

О свободном стихе - 1



Отрадно, что дискуссия протекает благоприятно для свободного стиха, даже поэты, не пишущие им, допускают возможность его существования. И вместе с Б. Слуцким я бы с удовольствием прочитал стихи В. Бурича, а не только его таблицу. Можно согласиться с С. Наровчатовым и с другими поэтами, утверждающими, что русская рифма себя еще не исчерпала, но следует заметить, что развитие поэзии заключается не только в стремлении исчерпать какие бы то ни было формальные элементы речи. Рифма скрывалась в самом существе многих языков и стала доминирующей в поэзии вовсе не потому, что дорифменная поэзия себя исчерпала. В рифме в период перехода к ней и в свободном стихе в период перехода к нему (а эти периоды не единичны в истории) есть нечто, позволяющее проиллюстрировать ситуацию подобного перехода стихами поэта из ГДР Хайнца Калау:

Не было так никогда,
чтобы творец дизеля
был заподозрен
творцом паровой машины
в стремлении восстановить
царство извозчиков.

Кстати, если Маяковский в зрелые годы стал приближаться к ямбической речи, как упоминает А. Тарковский, то есть к пушкинским истокам, то зрелый Пушкин в 30-х годах пишет: «Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало». Свои «маленькие трагедии», наполненные глубоким этическим содержанием, он пишет белым стихом, так же как и «Бориса Годунова», а в поздних «Песнях западных славян» вовсе уходит от ямбов.
Об «убаюкивающей» роли ритма и рифмы писал в 1938 году Брехт, а задолго до него Шопенгауэр – в 1844 году («Мир, как воля и представление»), а до Шопенгауэра о неуместности рифмы в сложных логаэдических формах писал Гегель в «Эстетике».
Опыт многих литератур говорит о том, что время от времени происходит кризис «рифменного мышления» и свободный стих приходит на смену конвенциональному (термин, который употребил здесь В. Бурич). Вспомним Гёльдерлина, который около двухсот лет назад молил время заставить многочисленных стихотворцев отказаться от рифмы, чтобы обнажилось их суесловие. В то же самое время никогда не было всеобщего отхода от конвенциональных форм: видимо, задачи свободного стиха yже и труднее задач конвенционального стиха настолько, насколько этические задачи в искусстве определеннее и серьезнее эстетических.
Сами литераторы по-разному осознают возможность перехода от рифмованного (фонетического) стиха к свободному («вербальному»). «Ну вас к черту, надоело в рифму!» (Р.Рождественский). «Я думаю не о рифмовке – с ума бы не сойти!» (А.Вознесенский). После этих слов не последовало никакого перехода. В первом примере, таким образом, выражено лишь определенное отношение к читателю («надоел!»), во втором же случае автор думает именно о «рифмовке». «Надоело мне думать о рифмах, я устроил смотр своей совести» (Мирослав Валек). «Смотр совести», пересмотр поэтом этической ситуации – вот один из возможных переходов к свободному стиху…
Если таблица В. Бурича показывает место свободного стиха с точки зрения ритмологии, то можно найти его место и с точки зрения общего принципа построения стихового текста в любом языке. Этот общий принцип – повтор на любом уровне языка.
Назовем стиховой такую речевую конструкцию, в которой графически выделены элементы повтора (строки), разделенные неповторяющимися либо другими повторяющимися элементами. Таких стиховых (рамочных) конструкций может быть 10: 1) фонетическая (рифма, метр и т. д.); 2) грамматическая на уровне слова (морфологическая); 3) синтаксическая (грамматическая на уровне предложения); 4) семантическая («смысловая рифма» и т. п.); 5) фоно-грамматическая; 6) фоно-синтаксическая; 7) фоно-семантическая; 8) морфо-синтаксическая; 9) морфо-семантическая; 10) синтактико-семантическая. Тип 1 – чистый конвенциональный, тип 4 – чистый свободный стих, остальные типы – смешанные, но и наиболее распространенные на практике.
Естественно, что семантические «рамки» присутствуют и в конвенциональных стихах. Силлогизм: «тезис – антитезис – синтез», – является семантической стиховой конструкцией, присущей, например, сонету. Но известно, что если не так уж трудно составить рифменную «рамку» сонета, то нелегко соблюсти условия семантической «рамки». Потому «правильных» сонетов единицы. Освобождение от рифменной «рамки» необходимо для усиления семантической. Видимо, в таком освобождении причина успеха новой книги латышской поэтессы Монты Кромы, о чем здесь сказал Ояр Вациетис.
Одним из видов свободного стиха будет такой, в котором рифменный повтор заменен синтаксическим, крайний его случай – изосинтаксизм, «наполнителя» нет, так как нет «разрыва», налицо возврат к синтаксическому повтору древней литературы, однако, образы, ассоциации – современны. Беру в качестве примера стихотворение В. Бурича:

Лицо девочки – луг
лицо девушки – сад
лицо женщины – дом
дом – полный забот.

Это стихотворение можно отнести к типу 10 приведенной выше типологической классификации.
В сюжетной разновидности свободного стиха (притче) изосинтаксизм менее выражен, а элементами повтора в стиховой конструкции становятся не только отдельные слова («смысловые рифмы»), но и «микроситуации», фразеологические обороты, языковые клише (пословицы, поговорки). Отношения внутри стиха таковы, что смысловая «рамка» входит одна в другую подобно наиболее распространенной схеме фонетической рамки: рифмовки а-б-а-б. Такая конструкция является наиболее ускользающей от читательского ожидания, а смена повторяющихся элементов создает особый, семантический ритм стихотворения. Привожу пример «сюжетного» свободного стиха с общей «опоясывающей» рамочной конструкцией и семантическими повторами («рамками») внутри общей «рамки»:

Мы будем играть в войну –
дети сказали, – и ты
будешь фашистом.
– Нет, я не буду фашистом! – Но это –
дети сказали, – совсем понарошке…
– Нет, если уж понарошке,
пусть я буду лучше
Эйнштейном,
таким рассеянным,
что, увлеченный чисткой картошки,
я позабуду
принять участие
в создании атомной бомбы. Или,
пусть я буду Пушкиным, и понарошке
убью на дуэли Дантеса, и буду потом
одиноко страдать
среди монументов Дантесу. Или,
пусть я буду Бетховеном, но
понарошке я не оглохну
и услышу…– Дети кричали
– Мы умеем
только
в войну.

Элементами повтора, замыкающими семантические «рамки», будут слова: «игра», «играть», «понарошке» и прочие слова с оттенком условности происходящего, до снятия этой условности; слова с отрицательными характеристиками: «война», «фашистом», «атомная бомба», «убить на дуэли», «страдать», «оглохну» и т. д. Принципиальной стиховой конструкцией здесь является 4, но есть еще и 3, 10 и даже 1 (Эйнштейном – рассеянным, понарошке – картошки). Микроситуации, связанные друг с другом проблемой выбора, тоже представляют собой рамочные конструкции. «Рамка» замыкается («и услышу… – Дети кричали») переходом от игры вымышленной к игре настоящей, которая, пройдя стадии тезиса, антитезиса и синтеза, получает свою этическую и поэтическую оценку.
Ясно, что элементы повтора в любом типе стиховой конструкции должны быть выделены, так как восприятие этой конструкции предполагает возвращение назад, к первому элементу «рамки» с одной стороны, и, с другой стороны, организует читательское ожидание. Поэтому свободный стих, как и рифмованный, располагается таким образом, что на каждую его строку приходится минимум один элемент семантического повтора. Нелепо требование непосвященных располагать свободный стих как прозу. Не оправдано также и требование «ломки» семантической рамки ради навязывания стиху рифмованной рамки: если текст уже построен по законам ассоциативного мышления, то незачем монтировать в нем «рычаги», которыми не пользуются.
Пунктуация в свободных стихах изменяется или снимается вообще, так как концестрочная пауза в них более весома – граница семантической рамки должна быть более резкой, чем граница фонологической рамки, никакие знаки, кроме обрыва текста, не должны отвлекать внимание. С другой стороны, внутри строки (или «рамки») свободного стиха связь слов более тесная (это как бы одно слово, сравнимое со словом-предложением в инкорпорирующих языках), так что здесь знаки препинания излишни. Эти соображения снимают различия между строчными и прописными буквами.
Что происходит со стиховыми текстами, если снять стиховую конструкцию? Если снять рифменную «рамку», то остается белый стих. Его существование, как правило, оправдывается сюжетом, презумпцией музыкальности (метр). Белый стих – это стих драмы, трагедии. Если же снять (или не увидеть) семантическую «рамку» свободного стиха, то получится белый свободный стих, оправданный презумпцией осмысленности. Вообще говоря, любое слово в контексте стиховой речи можно рассматривать как находящееся в «рамке», а вертикальная (строчная) запись текста помещает слово в строки как бы в удвоенный контекст. И все-таки текст без смысловой и без какой бы то ни было стиховой конструкции является наиболее уязвимым. Образцы такого белого свободного стиха так же нередки, как и образцы конвенциональных стихов с беспомощной рифмовкой. Если такие стихи написаны «прозовиком» в ритмологической характеристике таблицы В. Бурича, то они почти сливаются с «дурной» прозой.
Вообще мне кажется важным, что существуют конструкции, от которых а принципе не свободен никакой стих. Здесь одна из предпосылок установления конвенции свободного стиха.
Свободный стих расширяет возможности русской поэтической речи за счет того, что он органически принимает в себя противопоказанный конвенциональным стихам словарь современной науки и ее логику, тогда как конвенциональный все более наполняется лексиконом массовой коммуникации и ее логикой (язык газет, радио, кино, телевидения). И если в большинстве своем конвенциональный стих ориентирует читателя на сигнальное восприятие, то свободный стих создает предпосылки для знакового восприятия (продумано – воспринято – прочувствовано, то есть читатель ориентирован на мыслительную деятельность). В этом вторая предпосылка конвенции свободного стиха.
«Скрытая гармония лучше явной», – утверждал Гераклит, но в «сокрытости гармонии» одна из причин неприятия свободного стиха: ищут в нем явного благозвучия и, не находя, не хотят искать уже смысла. Предсказывал такое положение еще в 1790 году Радищев в своем «Путешествии» (глава «Тверь»): «Долго благой перемене в стихосложении препятствовать будет привыкшее ухо ко краесловию. Слышав долгое время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно».
Третья предпосылка конвенции свободного стиха в его отношении к прозе. Стиховые конструкции есть и в ней, однако не выделены графически. Прозу можно разбить на стоки так, что текст найдет свое место в таблице В. Бурича, но от произвола нашей разбивки будет зависеть, попадет ли текст, скажем, в «сбойники» или в «прозовики».
В свободном стихе автор дает единственную возможность графического построения, так что свободный стих как бы соблюдает внешнюю конвенциональность поэзии, но ориентируется на внутреннюю содержательную конвенциональность прозы. Свободный стих близок прозе философской, параболической, литературной сентенции и народной сказке. Через эту близость возможно предположить влияние свободного стиха на современную прозу.
А пока мы видим, как в поисках гармонии этического и эстетического, духовного и осязаемого, национального и общекультурного, современный свободный стих возникает

на грани
прозы
и
стиха
на грани
розы
и
шипа.


«Вопросы литературы» № 2, 1972
В дискуссии «От чего не свободен свободный стих» - за: Арво Метс, В.Бурич, В.Куприянов, Ояр Вациетис, Расул Рза; против – Б.Слуцкий, А.Тарковский, Д.Самойлов, С.Наровчатов ()
"Практики" свободного стиха - В.Бурич, В.Куприянов на дискуссию приглашены не были, поскольку их "практика" тогда была почти не известна.
Они пришли без обещания быть опубликованными в порядке дискуссии.
Но при поддержке Евгения Осетрова (зам. главного редактора) их
выступления все же вышли в печать.


Жизнь скоро начнется


Жизнь скоро начнется
с 2-х лет (ты уже говоришь
но приходится слушать) с 7-ми

(ты уже читаешь
но приходится говорить) с 17-ти
(ты можешь уже любить

но приходится читать) с 33-х
(ты можешь уже думать
но приходится писать) с 41-го

с 50-ти с 65-ти со ста (есть же
еще жизнь после смерти)
жизнь скоро начнется

в россии ( в америке уже
началась) в армении (в германии
уже закатилась)

в стране дураков на земле
обетованной в атлантиде в граде
китеже в лукоморье-беловодье

скоро начнется (война
уже началась) после
30-летней 100-летней 6 –

дневной после великой звездной
отечественной боснийской
чеченской первой второй третьей

мировой холодной гражданской
после заключения мира сделки
перестройки реформы путча

зимой летом при новом добром
царе президенте генеральном
секретаре диктаторе жизнь начнется

после потопа пожара постмодерна
во время икс железный век
год жирафа змеи черепахи

в век ХХ век ХХ1 век ХХХ в
году 1917 1953 1991 1993 2003
2004 2013 2053 2093 3002 3017


Исповедь собственника


Облепили вещи.
В общежитии дали кровать, она
прилипает к спине, даже днем
тащишь ее на себе,
как черепаха пранцирь, и все же
приятно - что-то
свое... А затем
комнатная квартира жены, все же
квартира, куда бы
ни шел, а она
тянется за тобой, как хвост
динозавра... Приятно?
Собственный дом, наконец,
даже с гостиной, огромный,
накрывает тебя, словно шапка -
невидимка, ты сам притаился где-то
в углу, уже старый, никого бы
не видел, и все же
гости могут прийти и тебя
не заметить, наступят,
раздавят, как паука,
и уйдут, пожимая
плечами - а где же
хозяин?


Часы с кукушкой



Подарили часы со смыслом:
Утром рано вместо кукушки
Выскакивает из них Лев Толстой
И выкрикивает трижды:
- Не могу молчать!
И замолкает, слава Богу.
И где-то вдруг среди дня, -
Прости, Господи, - Владимир Ильич
Ленин, прямо из мавзолея, бледный, -
- Что делать? – говорит, - Что делать? –
И падает навзничь. В двенадцать
Часов по ночам является, как я понимаю,
Очередной президент, живее всех живых,
Глядит на меня, не узнавая _
- Не туда попал, - говорит, - Не туда…
- А куда, - я его вопрошаю,
Но его уже след простыл,
- Что за черт, - обращаюсь я к своему
Времени, - для чего мне эти
Последние двое, не достаточно разве
Одного говорящего Льва?




Vladimir Jaglicic, Стихи Вячеслава Куприянова на сербском

Вjачеслав Куприjанов

* * *

Епидемија
слободе:

Најопаснији
носиоци бакцила -
људи
који љубав
одболеше.

Сутон сујете

Сваку ноћ
мртвац
придиже гробљанску плочу
да провери на опип:

није ли збрисано
име на камену?

* * *

Древност
кану у вечност
средњевековље
заокружи се
цу-
ри
но-
во
вре-
ме

Огласи

Сутра
у свим биоскопима
олујно време
могуће муње

У 13.00
по локалној прогнози
огласиће се
шушањ лишћа

На првом програму
телевизије у боји
приказаћемо
лањски снег

На многобројне
молбе читалаца
у свим вечерњим листовима
објављујемо
таблицу множења.


Језеро у горама

Тектонски расед
Одједном отворен бездан за поглед
Али све испуни најчистија вода
У њој се не умара одражавати небо
Можда у нади да спере звезде
Можда ту оно и лови звезде
Недоста само купачица
Иако њој би овде било зима
Можда би циктала од свежине
Можда би се ужаснула дубине
Као што би се ужаснута затекла
безданом провалијом сећања мог
где већ је толико воде протекло
а она тамо сама
мноме безнадно заборављена
мада ње ради само
тамо се небо одражава, још.




Блискост

Како одредити растојање међ нама
премерити корацима
ликовима који између нас пролазе
узбибаним душама

Колико путује писмо
од мене к теби
док стојимо
дишемо издвојито

Ма колико трајала блискост
сву вечност дугу -
растанак је
мера љубави свих

И чекам твоје речи
а не знам са које ивице
устати - да ли ближе срцу
ил дати срцу простора више
да те заклоним од ветра
или пустити ветру
да његов занос
помеша са заносима твојим

И како постојати пред лицем сунца -
како задржати наше сени
које ноћ слиће
у једно
ма с ким да нас је
затекла.


Сигисмунду Кржижановском

Над кубатуром здања тешких, сивих
трагом, где трамвај п