Вирель Андел


Нам сделали прививку временем

* * *

Нам сделали прививку временем –
Мы пережили и пошли
На Божий свет из Божьей темени,
В плащах из неба и земли.

Мы шли над всем, мерцали факелы,
И ветер, моросью клубясь,
Гудел в лицо трубой архангела
И вслед бросал густую грязь.

Молчали все, никто не спрашивал.
Кончались суша и вода,
И падал снег дыханья нашего
На золотые города.

Зажглись костры за перелесками,
А снег кружился добела,
Сплетаясь огненными всплесками
Вокруг Господнего чела.


Остановка

Остановка. Депрессия. Осень.
Мелкий дождь два столетья назад.
После всенощной батюшка Осий
Небесам закрывает глаза.

Послюнит пальцы, свечку притушит –
Тьма, и слышно: «...еси ... небеси ...»,
Но вспорхнут из-за пазухи души,
И свернёт в переулок такси,
Постигая незримые связи.

Высота всколыхнётся листвой,
Проступив синевою подглазий
Над пустой городской мостовой.

По дороге из храма пройдёт он,
Взгляд потупив. Подрясник намок.
Иномарка с попсою из окон
Переедет за ним ветерок.

Подойдёт и вагон запотелый,
Четырьмя вороными всхрапнув,
Словно чья-то душа пролетела
Сквозь туманную их пелену.


Раскрыть стихотворение и взять

* * *

Раскрыть стихотворение и взять
Живой воды на утро и на вечер,
На долгую дождливую тетрадь,
На светлую намоленную встречу.-

Пусть время жжёт безгрешную листву,
И всхлип её растерянный и гулкий
Покорно примыкает к большинству
О прожитом жалеющих в проулке.

Пусть вместо звёзд окажется дисплей,
Усталостью разбитый на осколки,
И тянутся за ними из полей
Размытые дороги и просёлки.-

Последней стаей мчатся в небеса,
Травой, щебёнкой, прахом посыпая,
И падает горящая слеза,
Над сумраком дотёкшая до края.


В том Петрограде, где мы родились

* * *

В том Петрограде, где мы родились:
Не знаю ты где, я – в роддоме Отто,
Гранитною казалась даже высь,
Когда втекала в Нарвские ворота.

Все улицы пересекались там.
И прадед мой, отчаянный служака,
Палил из револьвера просто так,
Пил горькую, во тьму глядел, и плакал.

А я не понимала потолки,
Где свет горел дореволюционный –
Четыре метра до моей руки,
Вне времени, вне места, вне закона.

Судьба неслась куда-то напролом,
Не успевая оглянуться дико.
В том Петрограде гулком и живом
Твой Петербург теперь звенел и тикал.

А мой – ушёл. Как прадед, поутру,
И тапок слез с огромной синей пятки,
И тень качалась на сквозном ветру,
На табурет наталкиваясь шаткий.

Там пыль плыла, колючая до слёз,
Когда тоска взяла меня за плечи.
О если б знать, что всё вокруг сбылось,
И лишь тебя я никогда не встречу;

Что так же будет дуть из-за угла,
И ты пройдёшь чужой и незнакомый.
А знала бы, неужто б я смогла
Жить по-другому?


Под вечер тяжелеют руки

* * *

Под вечер тяжелеют руки.
По городу идёт один
Несущий трость и нимб науки
В плаще и в шляпе господин.

Два круглых стёклышка в глазницах,
Лишённых человечьих век –
Внутри него немеет птица,
И догорает человек.

Дымятся в длинном клюве травы.
Перчатки чёрные плотны.
И воздух – чёрствый и шершавый
В густых прожилках желтизны.

Чумного доктора кто встретит?
Идёт он – сера и огонь,
И по пятам его – бессмертье
Течёт расплавленной рекой:

То вниз, то вверх – мелькают лица
В дымящей лаве. Трость при нём.
И мука длится, длится, длится
Неугасающим огнём.

Где он пройдёт, там пир горою,
Музы́ка, танцы, маскарад,
Льстецы приветствуют героя,
В углу завистники дрожат, –

И смерти золотистый воздух
Чуть вздрогнет, потопляя их.
Не выходи смотреть на звёзды –
Они приманка для живых.

Никто не встанет между вами,
Когда он трость наставит в грудь,
И над пустынными дворами
Вы приготовитесь шагнуть.

Но загляни в него с опаской
Сквозь стёкла, где бликует свет –
И нет лица под страшной маской,
И ничего под маской нет.


По сырой траве

* * *

По сырой траве стопами бо́сыми,
Унося и радость, и беду,
Пусть идут осенние апостолы,
Посолонь апостолы идут.

Словно птицы, край родной завидевши,
Их одежды на ветру поют.
Родина моя в небесном Китеже,
Все вернутся, баюшки-баю.

Перейдут апостолы осенние
Через реку к лесу напрямки,
И сойдут Матронами и Ксенями
Облака на травы у реки

Славить землю русскую напевами.
Но посмотришь в щёлку между век:
Никого под куполами белыми –
Только даль.
Безмолвие.
И снег.


Становится прозрачней и печальней

* * *

Становится прозрачней и печальней
В том городе, подстриженном под ноль.
И бьёт на колокольне в медный чайник
Пустою кружкой ангел шебутной.

Гремит его огонь рыжеволосый.
И на исходе прогоревших дней
Встаёт из пепла северная осень
Ещё прекрасней, горше, и нежней.

И шлёпают босые по асфальту
Подошвы, забегая в коридор.
Старуха, поджимая серый фартук,
Несёт ведро помойное во двор,

Подальше от хозяйственных строений,
Где снег и то, и сё припорошит,
И сонные растрёпанные тени
Взметаются из высохшей души.


Грустно что-то

* * *

Грустно что-то. Вся муть всколыхнулась со дна,
Потопила корабль и матросов.
Видно, колбу встряхнул капитан с бодуна,
Уронив на себя папиросу.

Снег летит или пепел – а кто разберёт
В перекличке молитв и проклятий?
Жил на озере Чад не жираф – бегемот
Толще всех, свирепей, и мордатей.

Хочешь, я расскажу? Он зверей разогнал,
Истоптал побледневшие травы.
А потом потрусил на ближайший вокзал,
И вагон чуть не сплющился ржавый,

Но повёз бегемота в другие края –
Не встречал ты его на бульваре?
Говорят, он с утра распивает коньяк
За углом в переполненном баре.

Он читает стихи, театрально задрав
Подбородок с висячею складкой,
И в табачном дыму загрустивший жираф
Расплывается над танцплощадкой.

Но, послушай, зачем-то я вспомнила вдруг
Про изюм в твороге и про цены –
С утопающих втрое за творог дерут
Обезжиренный однопроцентный.

Где-то дождь. Ты молчишь одинок и угрюм,
Тень дрожит коротка и нелепа.
Далеко, далеко изумрудный изюм
На заре поднимается в небо.


Перечитала письма о Москве

* * *          
           
Перечитала письма о Москве ...
Одним – ремонт, другим – жара и дети.
И нет любви в июльском веществе,
И счастья нет на том и этом свете.

Оно предпочитает сентябри,
Когда душа не знает, что ей надо,
И попросту, прозрачная, горит
В глуби разочарованного сада.

Не оглянувшись и не заглянув
За кромку сна в серебряном кувшине,
Оно скользит по спящему окну,
И на ресницах проступает иней.-

Ладонь теплом ложится на ладонь,
И счастью суждено запечатлеться
Звездой над полем, светлою водой,
И музыкой печальной – на два сердца.


Тепло, и все пишут про август

* * *

Тепло, и все пишут про август.
– Агу! – вторит небо, – агу!
И носит песцовую шапку,
Жакет, и пальто на меху.

А здесь, в ожиданье прохлады,
Из яблочных чёрных семян
Растёт в неизбежности сада
Ночной осторожный туман.

Молчит очарованный месяц
С ножом у него за спиной,
И сыплется из поднебесий,
И кружится мех голубой.


Середина лета

* * *

Ни звёзд, ни солнца – остывает
И дремлет розовая даль.
Пуста под вечер мостовая,
И тень ложится на асфальт.

Люблю счастливые мгновенья,
Когда причин для грусти нет,
И притормаживает время,
Ни тьму не чувствуя, ни свет –

Застыв и вместе с тем движенье
Не прекращая ни на миг.
О, дрожь всемирных притяжений,
Я твой прилежный ученик!


* * *

...И половины лета нет в помине.
О, пестрота, идущая на убыль!
Сквозь дым её оранжевый и синий
У высоты – твои глаза и губы.

Она молчит, и ты молчишь далёко.
Я говорю и, стало быть, мы живы.
Из наших, из чужих, – из просто окон
Взлетают золотые переливы.

Какое-то прекрасное безумье
Одолевает, но ещё не осень,
Где замолкает приглушённый зуммер,
И снегом запорашивает озимь;

Где всё во мгле, и просыпаться странно,
Собою тишину очеловечив,
Когда в глазах колышутся туманы,
Укрывшие прощания и встречи.


* * *

Покоя нет – на этот раз он нужен,
И нужен дождь хороший, проливной,
Дрожание ресничных полукружий
И воздуха дрожанье над листвой,

Что снится ей в окне чужого дома?
Зачем оно во мне отражено,
И кажется – вплывает невесомо
В него моё, печальное окно?

Вздохнёт едва задумавшимся тюлем,
Соединяя вымысел и дождь,
И два окна затеплятся в июле
На лодочках берёзовых ладош;
Скользнут над Божьей преющей рогожей,
Покачиваясь медленно – свет в свет.

Звезда над бездной, улица, прохожий,
И ничего несбыточного нет.


Из раскрытого окна

* * *

На снегу птичий след.
Разметались рябины.
На свету – птичий снег,
Голубой, голубиный.

Он поёт на лету,
Он воркует о лете.
А рябины – в снегу
И в рубиновом свете.

Тень моя и твоя,
Сиротливые серо.
Прогорит января
Золотая пещера –

На ладонях зола,
На снегу и на свете.
Где рябина была –
Ветер.


* * *

Потянуло, потянуло
Из раскрытого окна –
Нарастающего гула
Нить плывущая черна.

Мчится поезд вдоль дороги,
А дорога вдоль реки
В темноте берёт истоки
И впадает в огоньки.

Что? – оглянешься в испуге:
Дым табачный корчится –
Горло жмут сухие руки
Кухонного мертвеца.

Спрыгнул с поезда к застолью:
Чашка, ложка и фонарь.
Вместе с болью, вместе с болью
Из раскрытого окна.


* * *

Нырнуть в сентябри без отмашки,
О зле позабыв и добре.
Расправила крылья рубашка,
Трепещут они на горе.

Взвиваются, серые, дымом,
И хлещут, промокшие в дождь –
О чём-то непереносимом
Их выдох лепечет и вдох.

Рубашка взлетает, и кличет,
И кружит на месте одном.
И слышны гудки электричек,
Идущих вдали на подъём.

В клубах налетевшего снега
Никем не замеченный свет
Несёт за рукав человека,
Которого вовсе и нет.


Под шум соседской циркулярки

* * *

Под шум соседской циркулярки,
Возне и стуку вопреки,
Смотреть, как шмель большой и жаркий
Взлетел с невидимой руки.

Мечтать о заморозках ранних,
Когда прихватится вода,
И разноцветное страданье
Перегорит под холода.

С природой спор у нас от века.
Подует в щель, и между звёзд
Мы замечаем человека,
Идущего среди берёз:

Смахнёт слезу и растворится
На бесконечном сквозняке.
А на ветру кружатся лица
И прижимаются к щеке.


* * *

Белый ангел поле перешёл
И растаял, обернувшись влево.
Бабушка учила: крест тяжёл,
Потому что в нём земля и небо.

Потому живётся наразрыв.
Ты налево, а земля направо,
Где бредут кочевья и костры
Сквозь твои нехоженые травы.

Ночью небо щурит кругляки
В густо населённое бездонье,
И, поймав движение руки,
Хлеб берёт с протянутой ладони.

Машешь рукавами в небеси,
За кусты цепляются штанины ...
В наших палестинах моросит,
И цветы растут из крестовины.


Где взять русскому счастья?

* * *

Где взять русскому счастья? Нигде.
Всё тоска, да по Богу, по Богу.
Так бы вечно стоять в борозде
Одному и смотреть
на дорогу.

Или деревом стать на холме
То зелёным, то белым, то голым,
И во тьме над пустыней шуметь
Рассекающим небо
глаголом.

Лучше камнем проснуться и сметь
Закатиться под мёртвую воду
И молить: «Дай мне, матушка Смерть,
От любви и печали
свободу».


Ухожу, ухожу

* * *

Ухожу, ухожу от себя я,
От такой непонятной и злой –
То-то звёзды из полночи пялят
Мироздания глаз золотой.

Приключилась любовь мне и скука,
И надежд облетел пустоцвет.
Беспокойное общество кукол
Сохранило мой волчий билет.

С ним и ехать за край или пёхом
Сквозь туман пробираться к своим,
Где не властна собачья эпоха
И плывёт над рекою наш дым.

Это, брат, не слова, а присловье,
И не жизнь – приживалка, поди.
Между смертью моей и любовью
Никому не найдётся пути.


Нас некому снимать

* * *

Свершилось, Боже! Где-то позади
Скулит мой страх, сутулится усталость,
И льют сады, когда цветут дожди,
А, впрочем, всё по-прежнему осталось:

Они, которым к зеркалу нельзя –
Изнанку их рассмотрит и покажет,
А некоторые вообразят,
Что частный ад ещё кому-то важен;

И мы – среди. Не лучше, чем они,
Такие же лжецы и обезьяны.
Ты сто раз палец в небо обмакни,
И сотню раз напишется: земля мы.

И нам не оторваться от крестов –
Нас некому снимать и миром мазать.
О, Господи! встряхни, в конце концов,
Убийц непреднамеренные массы!..

Нас некому снимать, и потому
Который век мы увязаем глубже,
Врастая беспрепятственно во тьму
И в небеса разверзнутые в луже.


В том городе

* * *

...где-то рядом, за спиной,
тот снег и тишина.
С.А. Пагын



В том городе, где жить полезно,
Где мгла сменяется одна,
Заходят в дом звезда и бездна,
Заходят снег и тишина.

Переминаются в прихожей,
С пальто отряхивают свет,
Их взгляд лучист и бестревожен,
Их взгляда будто бы и нет.

Нет вечера, огня в печурке,
И дней, ушедших по дрова.
В незатухающем окурке
Дымят напрасные слова.

И над закрытой горловиной
Зияет бездна вместо глаз,
Но тишина помажет глиной –
Глазам привычный вид придаст.

Он встанет, выйдет на затяжку,
На звёзды цыкнет без обид
И расстегнётся нараспашку,
В поля метелью улетит.

Он не вернётся. Даром счастье
Наворожит ему года.
Внутри прозрачного запястья
Дрожит влюблённая звезда.


В городе вечер

* * *

В городе вечер.
Запах духов, дыма табачного,
Выдох и вдох истины винной.
Тени летучих мышей,
В сумерках дыры прогрызшие.
Во мгле исчезая и времени,
Смеются люди.

Смейтесь! Слёзы – удел живущих.

Сладковатый привкус забвения
Что перебьёт?
Вздыхает пространство занавесью –
Воздух с полей тёплый и влажный.
Прочь из окна сорваться,
Бесцельно, беспамятно
Мчаться над самой травой безоглядной,
Её глубину задевая.
Надышаться животной волей:
Будет ли утро?

Мгла откусила верхушку ели,
Зашторены окна,
Звуки пустынные.

Звезда расцветает
И бездна.


Ведьмы над городом

* * *

Ведьмы над городом. Сердце сквозит,
Рана сырая остыла.
Бродит по улицам после восьми,
Бьёт кулаком в колотило.

– Что сторожишь? Или, может – кого?
– Ветер я, сумрачный ветер.
С первой вернулся войны мировой,
Был на второй и на третьей.

Вот обхожу я дворы и дома:
Есть ли живые покуда?
Смотрит в меня обнажённая тьма
Взглядом безбожного чуда.

Смотрят собаки из лютой тоски,
И мертвецы смотрят косо.
Кровь оторвётся с железной доски,
И загрохочут колёса.

Ржавчиной сыплют и души везут,
Ночь рассекая, составы.
Хочешь, тебе подарю я слезу
Бывшей, как солнце, державы?

Ведьмы когда перейдут за порог,
Дай наглотаться им вволю.
Будешь как я, если милует Бог,
Жать умертвлённое поле.


Пережилась, изжалилась тоска

* * *

...остались только иллюзия и дорога...
Бродский


Пережилась, изжалилась тоска.
В кошмарном сне со мною это было.
И чёрт мне крутит пальцем у виска,
А я плюю в его срамное рыло.

Но мы идём: он в белом, я черна.
Молчим, с глазами полными заката.
С дорогой сопрягаем времена,
Поэзию, молитву, и солдата.

Движение, не вдумываясь в суть.
Навстречу нам и люди, и не люди,
И кажется, что проще улизнуть,
Чем на ходу очнуться от иллюзий.

Быть может, дружба выдалась у нас
Немного не прочна и однобока,
Но прежний мир, как на похоронах,
Нальёт стопарь обоим ради Бога.


Когда станет воздух зелёным

* * *

Когда станет воздух зелёным,
И в листьях утонет гора,
Проснусь молодой и влюблённой
В сиреневые вечера.

Ведь это приятно и просто:
Шнурки завязать в уголке
И петь под гитару про звёзды
На самой далёкой реке.

И в розовых волнах кипрея
Войти в неизбежность по грудь
И всё раздарить, что имею,
И всех, кто потерян, вернуть.


Позднего поля, немного соломы

Позднего поля, немного соломы –
лей тишину через край.
Поднимется ветер, и сад невесомый ...
Нет больше сада – пей чай.

Паук тянет нити на стенке белёной –
новая книга к утру;
слышно, как ночью в ней плачет ребёнок,
один на осеннем ветру.

Пшеничные взмахи, беззвучные стаи.
Важен ли завтрашний день?
Зёрнышко чая в груди прорастает,
ложечкой звякает: дзень.


Чумные хроники

Уже безумие крылом
Души накрыло половину...
А.Ахматова



Так бред черёмуховый сладок мне.
Ещё не жаворонки. Но долины
С глазами тёмными стоят в огне
И просыпаются наполовину.

Душа моя, рождённая в степи,
Остановись над стороною этой,
Когда взойдут курганы и стихи,
Всецело состоящие из света;

Когда ковыль, волнуясь в небесах,
Позолотит Васильевскую стрелку,
И выплеснет горящая слеза
Двадцатый век, шагающий по снегу.


I

Тёмная и ненасытная
дрожь, и людское марево.
Шитые белыми нитками
кладбища заговаривать,
скотч отдирая с губ –
ров заменил могилы.
Слышишь, я не могу!
Месяц не выходила.
Утро онлайн – о, боже мой.
Вечер офф тайм – о, господи.

Не подходи к прохожему:
чума в городе.


II

            Сквозь прорезь в тишине окна
            Дрожит на выдохе табачном
            Сиреневая пелена.
            Вокруг изменчиво и мрачно ...


III

Выйти на балкон и хохотать на всю площадь,
когда хочется свисать с потолка.
Подумают: ещё одна сумасшедшая,
и будут правы.
Хочешь, я расскажу: на ощупь
смерть вдохновенна. Она сладка.
Потому что так надо, потому что я лешая,
у меня локоток дырявый.


IV

            ...И – придыхание во мгле.
            Кто здесь? Подрагивает веко.
            Так просыпается во мне
            Последнее от человека ...


V

Вчера солгали и сегодня лгут.
Толпа, обмотанная проводами.
Клубки змеиные за пять минут
уморят тысячами, в идеале.
Безумие нарастает. Ползёт,
присасывается, чтоб выворачивать.
И каждый дышит в монитор своё,
переступая через лежачего.

Листочки нежные на акации –
штраф за нарушение изоляции!


VI

            ...И устремляется звезда
            За горизонт, в пути сгорая.
            Так поднимается весна
            Незамутнёнными горами.

            Она идёт, но – кто здесь? – и
            Скользит куда-то на пол блюдце
            И крутится вокруг оси,
            И в сторону не отвернуться.


VII

Как предают? А просто,
нет никаких трагедий:
ангелов белых со сто,
и никого на свете.
Мучается голодный,
ест себя, пьёт ли поедом:
было когда-то модно
переезжаться поездом –
грязно, и много крови.

«Прощай. Заболеешь – таблетки,
куриный бульон, соловий.»

Еловые сверху ветки.


VIII

            Измерить в поле скорость тьмы,
            Когда сгущаются холмы,
            Из ничего когда она
            Нигде никем сотворена
            Необъяснимая, сырая,
            И нежная поверх глядит
            Дрожащей мотыльковой бездной.
            И поезда – я знаю, знаю! –
            Ссыпаются трухой железной,
            И пробуждается гранит ...


IX

Темно. Из приоткрытого окна
доносится смех – живые,
а вчера плакали.

Три страха:
не трогай лицо!
мой руки!
держи дистанцию!

Три подростка,
один в ремиссии.

Господи,
разбуди меня!


X

            ... Так память убегает снов,
            И нижет воздуха озноб
            На исчезающую нить,
            Где ничего не изменить,
            И некуда сбежать, не деться
            Из фиолетовых теней,
            Сжигающих поодиночке.
            И страшно выходить из детства,
            Но что ужасней и точней –
            Свести его к позорной точке.


XI

Сажали цветы. Дешёвые.
Герани – тоже растения.
Чувствуем себя овнами
более или менее.
Очередь только в моргах
и в крематориях.
Кротких спасает хлорка –
в теории.


XII

            Мы наполнены временем всклень –
            Покачнись, разольётся и сгинет
            Над сиренью пугливая тень,
            Приносившая чьё-нибудь имя.

            Ты спроси у продрогшей души,
            Отчего ей не спится ночами.
            И ответит она: я кувшин
            Бесприютной звезды и печали.


XIII

1.

Дерево есть у смерти.
Говорят, что оно вишнёвое.
Летят старики и дети
с ним над школами.

Сидят на стволе верхом,
синицам весёлым машут.
И радостно, и легко.
И не зададут домашку.

2.

Нецелованная икона.
Христос воскресе дистанционно!

3.

Распрямляется до звёзд
и
благословляет ВОЗ.



Эпилог


...И старый мир, как пёс безродный...
А.Блок

Мир уже не будет прежним.
Из новостей

Люди, проживающие в разных концах планеты,
жалуются на то, что постоянно слышат некий
равномерный гудящий звук.          
Из новостей



Дрожит, шипит, нашёптывает слухи.
И нарастают отзвуки вдали
Безумными напевами шептухи
И смутным рокотанием земли.
Не этот гул из прошлого столетья
Сотряс неискушённые умы,
Рождающийся над штыком и плетью
На улицах семнадцатой зимы?
И небо облепляло силуэты,
Когда во мгле сплетающихся вьюг
Пылала речь великого поэта,
Услышавшего музыку свою.

2.

Долой разговоры куцые –
Слушайте революцию!

3.

Мне так прощально. Не поверишь ты,
Как догорает время сквозь ресницы,
И прошлый век дворцов и нищеты
На огненной промчался колеснице.

Метался снег над красною Невой,
И шла Нева по площадям на приступ –
Какою нас испепелит волной
Прекрасное за дымкой серебристой?..

Не бойся, смерть, назад не побежим.
Есть лестница, ведущая из тени,
И высшее безумие души
Как право на последние ступени.


вчера во сне душа моя кричала

* * *

вчера во сне душа моя кричала,
снег вспыхивал и падал в горький рот.
и я нашла на отмели песчаной
два слова, вдох и выдох:
«не умрёт».

– мы встретимся?

не отвечай, и хватит,
пока, дымясь, не выкипела кровь.
прислушайся: ещё солоноватей
становится от этих строк любовь;
чуть медленней, немного невесомей
пульсирует пространство за листвой,
и губы – в дрожь, и сумрак золотой
нам истина,
и ничего нет кроме,
когда в тиши нахлынет
и отпрянет
вся боль, весь ад, став голосом моим:

– Дыши, дыши!..

и в нём, необъясним,
снег вскружится и пропадёт в тумане.


Временем это не лечат

* * *

Временем это не лечат,
Время всегда на нуле.
Счастье поэта далече,
Правда поэта во мгле.

Вот он, прозрачный и строгий,
Боль холодит на ветру:
– Мама, забыл я о Боге
И потому не умру.

Буду бродить вдоль окраин,
Вечер стоять под окном,
Несынь, не муж, не хозяин,
Тень на ветру временном.

Если б ты, бедная, знала,
Кто в твоём лоне, во тьме,
Пробует крови квартала,
Пьёт и висит на тесьме;
 
Тело своё обнимает:
Снимет, несёт на кровать.
Если б могла ты, родная,
Чрево своё оторвать!

Выпьет опять, затоскует,
Птицей ночной закричит,
И в мерзоту городскую
Выплеснет пламя свечи.

И побредёт по трущобам
Звёздам рассказывать грусть:
Не было счастья – ещё бы!
Соль обуяла – и пусть!


Шиповника побеги, и трава

* * *

Шиповника побеги, и трава,
И лепестки неведомых дорожек.
Когда кресты рубили на дрова,
Здесь было так,
века – и будет то же.

И выйдут из невиданных зверей
Вполне цивилизованные люди.
Вот бабочка – о чём расскажешь ей?
Она вспорхнёт
и про тебя забудет.

И ты забудь. Пускай летит она,
Ни буквы, ни звезды не понимая,
Одна за всё на свете прощена,
Прекрасная
и жуткая
такая.


Облака до лопаток, до шеи

* * *

Облака до лопаток, до шеи,
И от слов золотой валит пар –
Неужели живёт, неужели
И во мне ослепительный шар?..

Осторожно колышется верба,
Над рекою качая своё
Бесконечное горькое небо,
Перечёркнутое воробьём.-

Может быть, это всё не напрасно,
И другой человек, а не я,
Им не даст прогореть и угаснуть,
Заслонив на ветру бытия.


Три вечера с Борисом Рыжим

* * *

...Три составляющих жизни: смерть,
поэзия и звезда.
Б. Рыжий


Всё здесь, ни грамма за душой,
где свет вращается большой,
и распеваются скворешни.
Благослови меня, мой вешний,
их музыкой переболеть.
Жить хочется, пока есть смерть,
и вслушаться – когда нет звука ...
Зажгись, высокая разлука,
пока любовь, как ночь, чиста,
и бесконечная листва
не разлетается из круга.


* * *

Мой герой ускользает во тьму...
Б. Рыжий


Пойдёшь, разбуди меня в восемь.
Пусть будет простая среда,
и в сад опускается осень,
и спит за листвою звезда.

Туман перевяжет запястья
склонённой ветле молодой,
и выпадет первое счастье,
и будет покой – как покой ...

Во мгле что-то давнее дремлет,
когда тишину серебрит
и вдаль простирается время,
в темнеющие пустыри.


* * *

Я зеркало протру рукой
и за спиной увижу осень...
Б. Рыжий


Сквозь мягкое свечение листа,
что кружится и кружится до боли,
я узнаю твой почерк, высота,
мелькающий в туманном ореоле.

Кто умер или кто остался жив?
Но снова помешает предрассудок
шептать об этом строчками вразрыв
и повисать на собственных сосудах.

Неслышимый, невидимый сюжет –
по-своему здесь каждый растворится.
Но тишина играет неуже-
ли всякий раз на сомкнутых ресницах?

Но – листопад.
Уходит человек,
в себя шагнув с зеркального порога,
и с чистого листа на белый снег
всегда ведут кого-нибудь другого.