Светлана Пикта


Чертополох, сурепка, хмель

***
Я думала, что ты - пустыня, обетованная земля,
Но некто травами густыми ходил туда, куда нельзя
И некто радуге смеялся и ноги дождь его умыл…
«Не веря воскресенья чуду, по кладбищу гуляли мы»

Гуляла я в своих просторах, ты колесил, где только мог,
Мы видели одно и тоже: сурепка, хмель, чертополох,
Война и там, и здесь вовеки, где человек родился, рос,
Земля везде одна и та же: солёный пот, удушье слёз.

Одну черту всего узнала – готов, спасая, сгинуть сам.
Так Осип целовал Марину, в болота глаз, изгибы ран,
Так хорошо и так надсадно на кладбище гулялось с ней, -
«Где ни была бы моя Ева…» - нет этой повести грустней.

Оставь, пожалуйста, хоть что-то: полвздоха, полуразговор!
Открой мне, как-нибудь, намёком - к чему терпеть весь этот вздор:
Бессонниц пытки, нищебродство и вечный суд чужих людей,
Когда мне в ноги поклонились чертополох, сурепка, хмель.


Однокурсник

А помнишь эти цепи на холме,
Где Исторического серые колонны?
Лаваш и сыр, бутылка каберне,
И нам с тобой плевать на всё, что кроме
Верлибров ненаглядного Айги,
Тоски по Небу, блеска слов и песен…
И от Днепра хотелось нам к Оби,
Нам киевский простор казался тесен.
А помнишь ли берёзок молоко -
В бору сосновом роща, словно ферма?
Как хорошо, что наше рококо
Барочной не усугубилось скверной.
Что мы друг другу больше, чем никто
Уже (о Боже!) двадцать лет, Серёжа,
И этот - жизни лёгкий завиток
Ни быт, ни брак, ни тлен не искорёжат.


Иуда

* * *
                              "Егда славнии ученицы..."

В тот самый день, в тот изумлённый вечер,
В тот страшный миг при омовеньи ног
Один из них тяжёлые увечья
Понес, как будто вынести не смог
Его Любви, что так давно ловила
И так, и эдак, и из-за угла,
И вот – сошла! внезапно, как лавина
И вдруг вся разом под ноги легла…
Не знавший с детства ласкового слова
(Расчеты серебром предпочитал)
Что вдруг простят, полюбят злого, злого!
Не ожидал, никак не ожидал.
Ему Учитель ноги омывает,
Все тайны мира отдаёт за так,
А в нём душа от страха остывает
Отстукивает сердце свой затакт.

Он встал, он побежал, он обезумел
Он темноту неистово глотал,
Он не хотел. Но так привычно – умер.
Вернулся. Побледнел... Поцеловал.


Ночь после выборов

Ночи надежд посвящается

Брехня, мой друг, однажды рухнет,
Пугая слух, разбудит слог.
Хотите, я скажу по-русски?
(Избави и помилуй Бог!)
Пока присматривалась гордо
И говорила не о том,
Горел на горизонте город,
Чернела роща за окном.
Тьма искры звёзды извергая,
Шалела, веселила, жгла,
Её оскала избегая,
Я околесицу несла.
Теперь скажу Вам напрямую,
О том, что Вы… о том что я…
О том как славно- Аллилуйя!
Зелёная звенит земля.)
И будет день, и будет вечер
Как будто заново, с нуля -
Надежды, свечи, речи, встречи
Щенячьи! Счастливо скуля,
По-русски говорить свободно!
Дышать не только по средАм!
Писать стихи, писать полотна!
И даже пить за милых дам…
Редела мгла седела темень
И пела Пелагея мне,
Мол, в это б золотое время
Неплохо б умереть во сне.

Ну вот, пишу, чего же боле,
Что я могу ещё сказать!
Не умножай ужасной боли,
Не говори. Терпи, казак.


Метафизика леса

* * *

Ты не прост, мой друг, не прост, ах, совсем не прост!
Надо проще быть, проще , (не бойся, никто не потянется!)
Впрочем это , как «радуйся!» - пережившему Холокост,
Как «возьми себя в руки, не пей» - горькому пьянице.

У тебя душа, мой друг , ах, поверь, хороша,
Даже больше тебе скажу, не душа , а красавица,
Но за темным за лесом твоим не видать ни шиша,
Метафизика леса! (боюсь, мне с этим не справится)

Я пою тебя, друг мой, как видишь, тебя я пою,
Богословской помехой мне песенка эта аукнется…
Но однако же , как бы ни пелось – наутро в строю
И залетная рифма в висок не посмеет, не стукнется.

Терпелива, ровна, без оглядки, к финалу, адью,
Поплыву, милый друг, мы расстанемся - сталкеры-стаеры,
И другую княжну ты, возможно, посадишь в ладью,
И волна надлежащая ей, без сомненья, достанется.


Твой голос

Голос только, отголосок даже

Тихий-тихий, а срывает крышу,

Что же - нежность это или кража?

Не дыша я слушаю – и слышу!

Я не знаю слаще этой муки,

Мне тропы не нужно покороче,

Это повод поиграть со звуком,

Это повод позвонить в час ночи.

И впотьмах, по голосу, навстречу...

Но, поверь, не стоит нам встречаться.

Получив любовные увечья,

Разве станешь торопить несчастье?


О, мой Киев...

Как по улицам Киева-Вия...


О, мой Киев! Чудесный, чудовищный Киев!
Здесь Царицын Покров чёрной копотью нынче покрыт...
Бесконечный ноябрь коронует проклятого Вия,
И сгущается чернь у отравленных Вием корыт.

О, мой Киев! Давно ли взахлёб обнималась
С каждой липой твоей у великих Ворот Золотых!
Малороссия, мама, осталась нам самая малость:
Мы упали за край, у краёв наплясавшись кривых.

Эй, девчушка курносая, горе моё, Украина,
Ты по-взрослому стонешь, как будто большая, горишь,
Отмерять не старалась, себя по живому кроила,
Мягко амам стелила - сама теперь жёстко поспишь...

И от липовых лиц вдоль исписанных матами улиц,
И от липовых "храмов", зажмурясь и сгорбясь бегу.
Не смотрю я на Вия: хоть узники мы, да из умниц:
Прежний образ твой, Киев, под веками я берегу.


Рыбалка

Солнце ещё не взошло, смотреть в глубину воды
Самое время, возьми ты меня с собой!
Я не нарушу рыбий немой разбой,
Буду снаружи, с краешку, ты возьми!

Мудрых лягушек золотоглазых дом.
Рядом на корточках - тень своего царя,
Мудрая, пятилетняя — это я;
Строгий, десятилетний, огромный - он.

Всё в нём прекрасно — радость и хвастовство,
Мелочность, смелость, смех и насмешка — всё!
Это Любви любезное торжество.
Это тоски любой золотое дно.


"Не будем требовать любви..."

Не будем требовать любви...

Ногами в пропасть - сядь на круче!

Кто знал, что этой серой туче

Такою синью изойти!


Звенит серебрянным кольцом

От каждой новой капли море,

И с этим звоном — вскоре, вскоре!

Нам встретиться к лицу лицом.


Наполнится пустой наш дом

Иным, торжественным, неспешным...

Терпи же, сердце, зной кромешный,

Жди приближающийся звон:


Се, Он грядет.


Эфхаристо! Или размышления у обочины после заключительной лекции по Церковному уставу...

... посвященной чину погребения мирских тел.

***
За тонкой паутиной смерти

Всё состоит из мелочей:


Стоит, качаясь, молочай,

Обочины герой, ничей,

А значит - мой, цветок, любимый!


Обочина... У самых ног

Вспорхнёт, как охнет, птичья стая,

Пух тополиный вдохновляя

Немного поиграть у ног —


Всего лишь миг! Такая мелочь

Летит — и лечит на лету!

За тонкой паутиной лени

Звенит, зовёт Господне Лето

Пчелой дрожать и красоту


Собрать в густых тяжёлых каплях,

Бояться не успеть: до кашля,

Дрожа от счастья, пить и знать!

И сердце я в себе ношу -

Речной далёкий лёгкий воздух,

Росой умытый чистый слух.


Здесь только князи, только знать —

Обителей у Бога много,

Откуда эта благодать -

Вдруг, у обочины убогой

Такую высоту обнять!?


О, это счастье — наполнять

Церковного устава соты,

О, нежные мои высоты,

Хранящие живой росток!


Источник Жизни бесконечный!

Я, молочай, и воробьи,

Мы беззаветно — все — Твои,


И в сердце лёгком лишь одно:

Эфхаристо! Эфхаристо!


Обида

О, эта горечь! Эта мгла! -
Голодная, как смерть, обида
Между тобой и мной легла.
И вся она - порог обитый,

Истоптанный паркетный пол,
Заплёванный наждак асфальтный.
Исхожена обида вдоль,
Заезжена тяжёлой фальшью...

Глаза - смертельнее свинца!
Чадра моя - всё глуше, глуше...
И нет печальнее конца,
Чем в пасть бросать обиде душу.

Я замолкаю. Правота
Не утешает, только тешит.
Глубокой складкою у рта
Лежит избитая надежда.


Mea culpa

На тебя одного царским венчем вину возлагаю,
Короную тебя, короную, и ветер шумит,
Как толпа за составом моим, уносящим из рая,
От короны твоей заслонившей меня, словно щит.

На тебе вся вина - эти брызги серебрянных точек,
Восклицательный дождь, бесконечная лига часов,
Дней, ночей, полуснов, полуслов, междустрочий...
И в сторонке валяется ржавый негодный засов.

Не колеса железные страшно стучат - это сердце,
Закусив удила, клеть грудную на скалы несёт...
Mea culpa! На что же теперь опереться!
Опериться бы, выпорхнуть лёгкой - на горний, на лёд...

Дорогие, любезные, нежные, светлые травы,
Снова в ноги упасть, открывая вам раны и рвы...
Красноглазый двойник, приготовивший эту отраву,
Исчезает, как дым, если тише и ниже травы -

- Колокольным всем ростом! - смириться в любимую землю,
Смехом вспомнить, как бросилась всех обвинять...
Тише трав, ниже вод, неподъёмную радость объемля,
Мне тогда станет легче тебя, человече, обнять.


Места для инвалидов

Над пустынным полустанком серый ветер в синий парус, вечереет, холодает, трепыхается, болит;
Скоро будет стук железный; и телеги, и копыта, а пока на полустанке только я да инвалид.

У него глаза как блёсны, и крючков зрачки острее, в бороде насмешки, крошки, папироска на губе,
Разве он похож на брата? у него под лавкой голубь, в спину серый ветер-гопник всё наглее, всё грубей,

Я не жалобная книга - негоревшее полено, умирающее поле, неприкаянный мешок,
Благородные порывы, перепуганные рыла, переломанные копья, замечательный стишок.

Над пустынным полустанком серый ветер затихает, синий парус, опускаясь, накрывает с головой
И меня, и инвалида. Приближающийся грохот. «Ты, сестра, его не бойся, ты не бойся, Бог с тобой».


Ночь на девятое мая или Бабушка кашляет

Бабушка кашляет, рвётся подмышкой её ночнушка,
Белокочанная ночка висит над моей старушкой,
Бабушка кашляет, под кроватью сидят две тыквы,
Меткими спицами чёрный овечий клубок утыкан.

В горле застряли таблетки белые - целые нотки,
Мыши таскают таблетки белые в чёрные норки,
Тыква не станет каретой, не станут конями мыши,
Золушка на колёсах, ей мыши платками машут.

Бабушка кашляет, лёгкие рвутся последние путы,
Утром наступит девятое мая, напишет Путин;
Мир, словно ниточка, лёгкому нищему благодарен;
Мир, словно облачко, крылышком машет весёлый Гагарин.



х. Манолин

Трава прошлогодней степи вперемешку с тюльпанами,
Весна выходящая потом из пор и парящая;
Я мальчик, я грязен и весел, я радуюсь-радуюсь,
Как-будто я радуга и космонавт одноврЕменно.

Трава прошлогодней степи вперемешку с тюльпанами,
Бельишко исподнее грязное с красными пятнами,
Я бабка, я тихо заплачу отъезду чеченистых,
Как будто заплакать для бабки - такая диковинка!

Трава лбом о землю - и Доном запахнет порывисто,
На дне преисподней Руси оклемается пьяница,
И вербы под руки поднимут, проводят до хутора,
Замрут, где попало, попавшись на очи тверёзому.


Путешествие из Парижа в Вёшенскую.

Гвозди сидят в заборе тихо, как партизаны,
Звёзды пылятся в небе молча и одиноко,
Где-то в селе Париже - бедные парижане,
Плачет над ними месяц тучно и сребророго.

Папа ведёт машину. Тащится запорожец
По задонецким дырам, шолоховским станицам.
Словно зверьём с дороги содрана сажа-кожа,
Крепким питьём и солнцем разворотило лица:

«Кто у вас у Парижу? Да, кругаля вы дали
Знатного. Вам на Вёшку? Вот же она, дорога!
Это мои внучата. Это - мои медали.
Сколько на наши дали за вашего носорога?»

Фары просветят насквозь травы кривых обочин,
Пыльной полыни кости как на рентгене видно,
Сонное в травах царство жаворонков и прочих
Охнет, вспорхнёт и гаснет, сыпясь метеоритно.

Звёзды сидят на небе крепко, как партизаны,
Ставни раскрыты в небо молча и одиноко,
Тихо в Париже ночью, в мазанках – рамазаны,
И полумесяц плачет тучно и сребророго.


* * * (Цикличны дни, но циклопичность ночи...)

Цикличны дни, но циклопичность ночи
Бельмом луны оповещает степи,
Что Одиссей удрал без наказанья,

И мучает бессонница до корчей,
Повешенным бельём заря отпета.
От трепета рассвета лес казался

Поту-сторонним; поступью коровьей
Деревья наступают на деревню,
На волосы её – на огороды.

В платке зелёном ранняя воровка,
От холода почти деревенея,
Гребёт чужой навоз в колёсный гробик.

На ней три живота и морда козья
Кто б видел, как вчера дрова колола!
(У ней недавно помер муж-калека).

Кто загодя наказан – безнаказан.
Топчу тропинку: баня-дом-колодец-
Соседка-огород-сарай-собака.

Пока циклопы заняты героем,
Воруем, сеем, кормим, воем, роем.


Бдение у реки

Там, где ночь интереснее сна,
Там, где свет интереснее тьмы,
В космах ивы сияет звезда,
В колтунах её - соловьи.

Тёмный сом по водице хлыстом
Испугает воздушную тварь,
Прошлогодним прозрачным листом
Нам помашет лесной календарь.

Сон мой стал, как святой водомер:
Наяву сторожу тишину,
По канату своих полумер,
Как по берегу речки - хожу.

Пар Медведицы - сонной реки -
Спеленает своих малышей,
И пока в колтунах соловьи,
Мы исчезнем из мира вещей:

Я устала от пения звёзд,
Сладкой пыткой - сияние птиц -
Отражение ангельских слёз,
Ускользание ангельских лиц.


Дом


Дом стоит под луной
Луна бередит окно
И никто не стучит в дверь

Дом стоит под луной
Одинокий дом и на крыше снег
В снегу миллиарды звёзд
Но внутри не горит свет

Эй, кто там живёт или жил скажи
Мы тенями длинными от луны
Наползаем на стену и на стекло
Но внутри ничего нет не горит свет но

Я запомню клянусь одинокий дом
И на крыше его снег
И каждую в нём звезду
Потому что в районе где я живу
Ничего больше нет


Калиновка

"Я поведу тебя в музей!" -
сказала мне сестра...
С.Я. Маршак


Я взяла тебя за руку и повела в Калиновку,
Там - золой мощёные улицы, сонные пьяницы
По дороге в седьмую школу, колонки, калиточки,
Это было дней пять назад, на Страстную пятницу.

На певучем велоcипеде каталась девочка
И скрипела под ней зола. Багровые веточки
Разрывались над головой. Замарались колготочки,
Из подъеденой молью кофты торчали ниточки.

Ты, Калиновка, в честь Калинина, кажется, названа:
"На Калиновку" выезжают лишать невинности,
И живучие женщины смотрят скозь окна грязные,
Как ещё одна, возвращаясь, творится невидимой

И свободной! Как эта ведьма летит над городом,
Где Калиновка вся в малинах, бомжах и пьяницах,
Остановится где-то в Киеве, станет роботом,
И ни разу не вспомнит эту страстную пятницу.


* * * (Пронизывая и вникая)

Пронизывая и вникая, гнездятся звёзды:
Ночью - в глухих деревьях, днём - везде,
Таким, как звёзды может быть только воздух
В глухих деревнях по крыши в глубокой весне.

Но чище воздуха - слух, свободный от слухов:
Сегодня утром ты слышал, как тает сугроб,
Как туго пришлось зиме, как во рту стало сухо,
Как что-то в земле прорастает, а что-то гниёт

Пронзительно прорастали во взрослое зёрна:
золото - в зелень - в золото - в зёрна - в прах;
Творились и растворялись, вместе и порознь
Плясали и падали, словно на первых порах -

Огромные звёзды, огромные русские звёзды:
Когда бы не эти звёзды во мне и вовне -
На дне мне лежать и не знать, что есть где-то воздух
В глухих деревнях по крыши в глубокой весне.


* * *



Дождись весны:
Весной так буйно заживают раны
Травой в оврагах,
Гнёздами - в траве.


* * * (РАНЬ МЕДЛЕННАЯ)


Рань медленная.
Солнце всходит неторопливо,
Словно дерево.
Лучи распарывают оболочку,
Чтоб в раны бросил семена
Дух Рани.

Рань медленнее!
Пусть покажется,
Что точку жаворонок ставит
На небе утреннем.


* * * (Яблоко пахнет дикое...)


Яблоко пахнет
дикое
сквозь зиму,
сквозь город,
любовью о лете, о лесе,
сильной
дикое яблоко пахнет
бабой,
любимой пахнет песней.
Яблоко, люди, пахнет!
Памятью, что ли стали
запахи?!
Что же, начнём по памяти
пахоту:
вскроем полю поры
и засеем пОтом.
Вырастет новый город
и зашумят колосья,
и засвистят косы,
и загремят кости,
и заблестят росы.
Люди найдут яблоко,
люди уйдут, яблоня.
Люди, эта зима
долгая, как ноябрь,
долгая, как на "я".


Пастораль

Вздох коровий о пастухах,
Ломкий стоит сухостой в груди.
Если всё лето ходил не так,
Осенью каждая ночь грубит.

Был же - кипящий ночной ковыль,
Кто-то в крови ковал-ковал,
Лязгал кнутом по бокам кобыл,
Целое племя в реке купал.

Дом на краю села - пустой
Только кровать, фотография, печь,
Ты на пороге его не стой,
Лучше войти, затопить, прилечь!

Выдох тёплый коровий гнёт
Ивы к земле и корчует пни.
Это не выпь по ночам орёт,
Это ноябрь, убывают дни.

Выход из рамы оконной - есть.
Выход из рамки, что на стене -
Даже изранившись, не пролезть.
Тёмные реки на остром стекле.


Уральское

От этой спокойной и чистой следа не осталось,
На этой дешёвой и влажной следа не оставишь.
Усните, навеки усните, уральские стены
В дыму сладкосинем, как женщины в русских вселенных,

Как женщины в юбках до пят, и как скалы - их юбки!..
На рыхлых дорогах отпетые шлюхи, как шлюпки
Качаются вяло, прибиты попуткой к обочине,
Для нужд человеческих наспех мужьями обучены.

Усни, Златоуст, глубоко перепрятав избушки
За плечи хрущовок картонных - счастливых рубашек,
Доживших до точки старушек, до ручки - рабочих,
Усни, Златоуст, им во сне станет сладко и душно!

Горите, огни, и сосите, леса, догорая,
Ты на перекрёстке не трогай меня, дорогая,
Меня растрясло по кусочкам на этой дороге.
Не трогай и дома меня, дорогая, не трогай.


* * * (Святые не держат осанку...)

Святые не держат осанку,
Расслаблены бледные скулы.
Держащие мира останки,
Их жесты, движения скупы.
Не то что придворные куклы
В застывших улыбках акульих, -
В застывших предметах печальных
Гораздо виднее дыханье,
Чем в клетках за рёбрами кукол.
Чем в блёстках белков, завитушек.
Гораздо виднее волненье
В живых наводнениях шёлка,
В снегах и холмистости мантий,
В медовых и масляных струях.
По ним бы скатиться на санках,
От них бы ослепнуть и крикнуть,
Но не подобает по сану
И держит стальной позвоночник.
Святые - не держат осанку.
Расслаблены бледные скулы...


И сгорбленная Богородица
(Сначала - Над, а после - Пред)
И умиляется, и молится,
И улыбается на свет.



Санкт-Петербург, ноябрь, Русский Музей, 2002г.


Вместо прозы


Когда мне было шесть лет, меня отправили в Анапу в пионерлагерь.
Мы ходили на море парами, мне никогда не хватало пары.
Я записалась в кружок «Умелые руки», а ещё в библиотеку,
Хотя принято было - либо то, либо это.

От своих подружек по палате я усвоила такие правила:
Первое, что нельзя спать на сердце, иначе оно останавливается,
Второе - нельзя есть чужое варенье, если была желтуха,
Третье, если платье обляпано борщом - прогладь его утюгом.

Я крепко-накрепко запомнила и до сих пор чту правила эти:
На сердце никогда не сплю, следовательно - я бессмертна,
Чтобы не гладить платья, стараюсь их не обляпывать слишком,
Варенье подъедаю исключительно у родных и близких.

Да здравствует моё прошлое! На бетонные дорожки брошены тени,
Впервые оказалось, что обычная трава может и порезать,
В носу занозы, а на мелководье пойманы два краба,
Но лучше - глубина, и кроме меня никто не умеет плавать!


Буквально

Я проще слов.
Любого из.
Я проще слов.
Не лучше, нет.
Не чище, нет.
Честнее? Нет.
Я - слон, но слом
и мне знаком.
Как Маяковский
- в горле ком;
пятью углами держит за.
Завидую? Ревную?
Да. Но яда слов...
Дословна - я!
И здесь,
теперь,
весной
и вся
я говорю: невинность есть
Ноль в верхней части буквы "Я"
и лесенка внизу.
Залезь!


* * * (А сердце - как будто высосали.)

А сердце - как будто высосали.
Как будто уральский комар
(крупнее - нигде не видывала)
Впивался и выпивал.

Глаза засмотрели трещины:
Ведь были же родники!
Теперь только кирки резкие
В урановом руднике.

Я знаю, что ночь - последняя,
Что ночь без тебя - обвал,
А сердце - как будто высосали.
О, вакуумный овал,

Ты тянешь за край пространство,
Как скатерть - и всё - твоё:
Фарфоры, фанфары, странствия.
Я вою. Я воин, но

Куда мне тягаться с бабой!
Не трогать. Не смять. Не сметь.
На что мне тягаться с бабой -
Пусть с ней разбирается смерть.


* * * (Сорвавшись почти добровольно...)


Сорвавшись почти добровольно, молчи об утраченном мире, молчи, если хочешь
Забыть, что тебя ожидает - упасть!
Насколько возможно - внезапно, во сне или сладко зевая,
В пасть солнца, которого много, настолько, что даже не видно. Луна
Прозрачна, как облачко или, как чудом живой одуванчик, как сердце нуля.
Смотри, как уходит внезапно страна из-под ног и крушатся осенние травы,
Не выдержав собственной власти.
Сентябрь – мятежное время, готовятся перевороты, октябрь откроет огонь.


* * * (Солдаты идут по квадрату...)

Солдаты идут по квадрату, поют песню.
В ста километрах отсюда - наверно, Пенза.
Об этом никто не знает - в строю тесно.
Солдаты идут по квадрату, поют песню.

На север, на юг, на восток, на проклятый запад,
Не чувствуя ног, но кухонный чуя - запах,
За час до отбоя споткнёшься, очнёшься - завтрак,
Идут по квадрату солдаты, поют солдаты:

("Может выйдет замуж, ну а может - подождёт
Эти две зимы и оба лета!")

Забудешь меня - и ладно - я сам забылся,
Всей грудью дыхну на ладан, на пух землицын,
Увижу корней причуды и зёрен лица,
А звёзды по небу августа будут катится.

Как всё совершенно, Отче, секретно, слишком!
Но к счастью любая сосна выше наших вышек,
И сосны краснеют от взгляда и от заката
Идущего по квадрату простого солдата.


Фро

На синем почтовом ящике сорвана дверца,
На сине-зелёном фоне - закаты, закаты.
И ветра нету, как будто не будет завтра.
Как птица в неволе, томится свободное время.

Впервые в жизни я рада любой работе.
Но скоро пройдёт и это - я точно знаю,
точнее чувствую: баба! - живьём берите!
А выйду - на палку тряпкой, и выйдет знамя!

И вечно пьяной повисну позором красным
(в безветрие вряд ли получится гордо реять)
над бездной вокзала - бедной, бессонной, грязной:
не верю, но жду обратно... но больше - не верю.



Акация

Акация! Твой возглас вечно длился...
Твоих изломов крики измотали,
И впору было надписать mortale.

Все думали, что ты – сухая липа.
Так, мимоходом, думали: спилить бы!
И мимолётом птицы пролетали.

Стояла ты, как мёртвый пролетарий,
Как заживо шахтёр сожжённый в недрах,
Как женский визг последнего мужчины.

Когда-то так стояло наше время.
Теперь стоит оно не наше вовсе,
Да что там! Время – делу, время – Бог с ним!

Всё дело в том, что дело было в мае,
Гроза прошла, Христос вот-вот воскреснет,
А дерево моё ещё пугает
своим безлистьем.

Акация! Твой возглас бесконечен.
Учусь терпеть, стирая зубы в порох,
и ежедневно наблюдая почки,
я ежегодно получаю почту.


Река Волхов

Замирать у бойницы, увидев судьбу реки,
Как свою, как фамилию мужа, как сумерки,
Что в глубокой тайне оставят талант и март.
Замирай хоть весь мир, не задержите аромат
Новгородских болот и слёз. Свежеликий срез
Сердобольного месяца пахнет почти как лес.
Богоносные люди растут в тишине болот,
Богоносных людей ни мороз, ни медведь не дерёт.
Умирают, увидев улыбку Бога в реке,
Как сияние ряби весенней на солнышке.


"Лён как музыка..."

* * *

Лён, как музыка - тонок,
выше - чуть слышная синь.
Травушка траурных ноток
спрятала бездну низин.
Лён, как на штиле - длительность,
словно высокая си.
Тише остывшего кладбища
синяя лень висит.

Здесь все дороги - белые,
здесь добывают мел
бабы и дети малые,
эту бы землю - ел.
И подо льном, как музыка,
лёг бы, чуть вздрогнув, спать,
чтобы, проснувшись, в раннюю
синь головою встрять.

Жаль только - мало времени,
и неуютен крюк.
Заводям серым нервным
что ни касание - круг.
Родина - дело малое
там добывают мел.
Дети асфальтной классики,
Я эту землю ел!