Алексей Евтушенко


Лес

Там, где ели до неба, до гроба любовь,

Там, где звезды похожи на взгляды зверей,

Мы на листья прольем нашу свежую кровь

И уйдем сквозь пожары чужих октябрей.

Будет желтое пламя глазницы лизать,

Будут ветви трещать под напором небес.

Будет скользко катиться по коже слеза,

И соблазны безумцам нашептывать бес.

Нас обступит бензиновый сумрак дорог,

Нас дороги в бетонную тьму уведут, —

Там у запертой двери бродяга продрог,

И недобрые песни в подвалах поют.

Осторожные тени крадутся вдоль стен,

И кривые деревья дрожат на ветру…

Словно вязкая лимфа из порванных вен,

Выползает строфа на бумагу к утру.

Добрый лес? Это сказки больных горожан,

Анемичная память уставших детей.

Трупы елей под снегом вповалку лежат,

А деревьям живым не удрать, не взлететь.

Долго небо держали, растили стволы,

Корневую систему крепили с трудом,

Но блеснули веселые зубы пилы,

И голодные люди построили дом.

И вонзили — звенящее — в землю сверло,

И устроили гвалт, и затеяли пир.

Горло леса сжимали, пока не свело

Спазмой горло, и вздрогнул нехоженый мир.

Кровь хлестала, как водка из бочек царя,

И железные губы припали к струе,

И гремел вертолет, над тайгою царя,

И звереныш не вырос, а лишь постарел.

Сколько выпито… Боже, хватило б и нам

На штаны и рубаху, на стол и на кров.

Помню — сладко текла по казачьим усам,

Только в рот не попала пахучая кровь.

Кровь Земли, что в цилиндрах моторов горит,

А моторы убийц разжиревших везут.

Выживают по правилам этой игры

Те, кто вовремя кровь городам отдают.

Кровь Земли, кровь людей, кровь зверей и дерев…

Отливает кровавым напиток владык.

Вот и воздух уже меж домов поредел,

И застенчивый шепот сорвался на крик.

Навалилась на сердце бетонная тьма,

И двуногие братья вцепились в траву,

Но и тем не хватило любви и ума,

Кто цианистый привкус почуял во рту.

 

Семя в землю заронишь — и вырастет злак.

Слово выкрикнешь в небо — зажжется звезда.

Ни одно из деревьев не сделало зла,

Так зачем же я память о них воссоздал?

Рухнет кедр на землю, и царственный ствол

Обратится в бумагу для записи слов.

Я топор отшвырну.

Я присяду за стол

И пойму, что отныне к позору готов.







Зимняя песня

В неудобное для бреда

Время утренней печали,

В ночь с восьмого на седьмое

Непрерывно падал снег.

Я из города уеду —

Что-то мысли измельчали,

Что-то денег я не стою,

Что-то мне не верен век.

Сколько снега! Сколько снега!

В двух минутах от побега

Я подсчитываю звезды

И оглядываю даль.

До свиданья, до свиданья!

В двух минутах от прощанья.

Возвращаться слишком поздно,

Расставаться очень жаль.

В декабре унылый ветер обласкает мою душу,

В январе мороз коварный отберет мое тепло.

В феврале метель да вьюга на меня тоску обрушат.

Города, страницы, страны тусклым снегом замело.

Нет, не право на ошибку

И не время на раздумья —

Мне дана одна свобода

И дорога вдоль зимы.

Нагадай же мне удачу,

Белоликая колдунья,

Будет вера у народа —

Будет небо у земли.







Стихи к рок-опере "Жанна". Первое действие, 5-я сцена.

СЦЕНА 5. Домреми, окрестности. АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ, ЖАННА (взрослая). День.

ЖАННА (сидит, плетёт венок из полевых цветов, поёт)

Красивый венок,

полевые цветы.

Ах, если бы смог

Повстречаться мне ты -

Мой суженный, верный, любимый.

Высокий  и Богом хранимый.

Тебя бы я сразу узнала, мой друг.

Ах, если бы ты повстречался мне вдруг!

 

ЖАННА надевает венок на голову, танцует под музыку.

Появляется АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

 

ЖАННА (испуганно)

Ах!

Привкус крови на губах.

Кто ты? Крылья за спиной…

 

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Тот, кто послан за тобой.

Силой высшей, неземной.

 

ЖАННА

Что мне делать, скажи?

 

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Меч за алтарем лежит.

В церкви Святой Екатерины

Им напишешь свои картины.

Пять крестов на нём – пять побед.

А шестого креста нет.

 

ЖАННА

Где же он, шестой этот крест?

Я ходила среди невест.

Не дождалась с войны жениха…

Криком галльского петуха

Был разбужен пожар окрест.

Я сама понесу этот крест.

 

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Я с тобой, я с тобой, я с тобой.

Принимай за Францию бой.

И не бойся – поможет Бог.

Победить и шагнуть за порог.

Пусть текут, как река, века, -

Ясен ум и тверда рука!

 

Свет гаснет, молния и гром. Звук боевой трубы и конское ржание. Свет загорается. АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ исчез. ЖАННА смотрит в небо.







Покатила по дороге война

Покатила по дорогам война

На кривых колесах, вечно пьяна.

Не жалела, наливала сполна

Горя в души, в кружки водки-вина.

А попутчики все страшные с ней,

Ни один не любит добрых людей —

Голод, холод да лихая беда —

Голый череп, помелом борода.

Испугался, разбежался народ.

Не укроешься, так сразу убьет,

Не поклонишься, так пуля найдет,

А поклонишься, авось, пронесет.

Все катила и катила война,

Белый свет застила дымом она.

Выводила мать последних коней,

Отпускала на войну сыновей.

– Поезжайте по дороге прямой

К перекрестку под высокой сосной,

За спиною две березы и клен —

Крест отца и материнский поклон.

Ни один не возвратился домой.

Ни здоровый, ни больной, ни живой.

Полегли в могилы. Каждый с женой.

Полегли в могилы. Каждый с войной.

 


И.В. Сталину

Стоит истукан у истока

И каменно в душу глядит.

Далёко, далёко, далёко

Добыт его красный гранит

Кайлом, закалённым в горниле

Великих и страшных побед…

Давно мы его не кормили

Озёрами слёз на обед.

Потоками крови на ужин,

На завтрак – восторгом любви.

Не трогай его. Он нам нужен.

Но в будущее не зови.


Стихи к рок-опере "Жанна". 4-я сцена.

СЦЕНА 4. Домреми. (СВ, ОТЕЦ , ДЕТИ, ЖАННА (7 лет). Вечер.
СВ, ОТЕЦ идет по улице. Его окружают крестьянские ДЕТИ. Среди них ЖАННА (7 лет)
ДЕТИ (хором)
Падре, падре, расскажи нам легенду!
Про мертвых солдат и девочку!
СВ. ОТЕЦ (останавливается)
А вам не пора по домам? Уже вечер.
ДЕТИ (хором)
Ещё нет! Пожалуйста, падре!
СВ. ОТЕЦ.
Ну, хорошо.
(поёт)
Это было давно, сотни лет назад,
Догорал за холмами огонь-закат.
И оттуда в деревню пришёл солдат
Он сказал, что убиты все.
В чистом поле лежат Отчизны сыны,
Побратимы Смерти, женихи Войны.
Им про девушек милых не снятся сны,
Их глаза не увидят рассвет.

Больше некому взять обронённый меч,
Больше некому факел борьбы зажечь,
Покатилась голова с французских плеч
В придорожную серую пыль.
Попросил солдат водицы испить
Да пока несли – упал и спит.
Потрясли за плечо – не спит, убит.
Вот такая легенда-быль.

Но была в деревне девчушка одна
Попросила у Бога воды она
Не простой, а живой. Зачерпнула со дна
Потайного лесного ручья.
Донесла до поля, где французы лежат
Намочила водой чистейший плат.
Приложила к телу – вставай, солдат!
Будет снова кровь горяча!

И вставали они – один за другим,
Каждый девочки этой любовью храним,
Поднимали мечи, шли в огонь и дым
Не считая новых потерь.
А когда победили – возвращайся, герой!
Только девочка не вернулась домой.
Бог на небо её увёл за собой.
Там она и живёт теперь.

СВ, ОТЕЦ треплет детей по головам, уходит. ДЕТИ начинают играть в войну. Дерутся на мечах-палках, гоняются друг за другом. Слышны крики: «Умри, проклятый англичанин!», «Монжуа и Сен Дени!» (древний боевой клич французов), «За мной!», «Я ранен!»
ЖАННА ловко дерется сразу с тремя мальчишками. Но видно, что ей трудно. Мальчишки наступают, ЖАННА обороняется.
МАЛЬЧИШКА (наносит удар)
Получи, французская лягушка!
ЖАННА (отбивает удар)
На помощь, Франция! Все, кто любит меня, за мной!
На помощь ЖАННЕ прибегает несколько детей. Вместе они обращают МАЛЬЧИШЕК в бегство.
ЖАННА и ДЕТИ
Монжуа и Сен Дени! Да здравствует Франция!


Стихи к рок-опере "Жанна"

Песня Шута

Каждый за себя

У нас сегодня каждый за себя

Спасается, как может и как знает.

Скажите мне, кто следует за нами,

Не веря, не надеясь, не любя?

 

Вот боль и смерть с отточенной косой.

Вот нищета, вот голод и разруха.

И предрекает нам судьба-старуха

Кровавый дождь – обильный и косой.

 

За ним исчезнет Франция, как сон,

Растает, растворится в одночасье

Мы позабыли, что такое счастье –

Вдова с волчицей воют в унисон.

 

Уходит ополчение в закат.

В Париже правит герцог Жан Бесстрашный.

Дофин бежал. И страшен день вчерашний.

Но завтрашний страшнее во сто крат

 

Ангел-хранитель (1минута)

Нет короля – и нет страны.

Поскольку власти нет.

Поступка нет – и нет вины.

Поступка нет – и нет вины.

Кому давать ответ?

Кто коронует короля,

Когда он не король?

Молчит анжуйская земля

Молчит анжуйская земля –

Пропил трубу герольд.

 

Шут

Встречайте! Сегодня на этой сцене

Расскажем о том, что для нас бесценно.

О любви и отваге

О вере и чуде.

И о том, что мы никогда не забудем.

О предательстве,

Лжи,

Чёрной зависти…

Хватит прелюдий,

Поднимайте занавес!

 

Занавес поднимается в темноте. Луч света на Ангела-хранителя.

 

Ангел-хранитель

Накануне Рождества в далеком 1412 году в маленькой французской деревеньке Домреми, посреди бесконечной войны, появилась на свет девочка.

(поёт)

Рождаются мальчики — будет война

С похмелья, с плеча боевым арбалетом

В крестьянские двери зимою и летом

Стучаться и требовать баб и вина —

Три четверти века жиреет она.

 

А силы уходят, как дети из жизни,

Собаки дичают в сожженных полях,

Мужчины присягу дают второпях.

Плохая примета в любимой Отчизне:

Идешь по дороге — навстречу монах.

 

Припев:

Рождается девочка — маленький крик,

Большая забота, живое созданье.

Всё небо в приданое крохотной Жанне,

Дубрава, дорога и чистый родник.

Солдат на колени упал и приник.

 

В преданиях детства высокие травы,

Горячие сосны и лакомый мед.

От родины всякий на бедность берет,

И Франции нужен не подвиг кровавый -

Любовь этой девочки — брови вразлет.

 

Семнадцать исполнится — замуж пора.

Отряды наемников грабят деревни,

Висят женихи на столбах и деревьях.

Сегодня невеста, но завтра — сестра.

"Мужайся", — и замертво пали ветра.

 

Припев:

Рождается голос: «Иди и прими

Доспехи и меч, на копьё – орифламму.

Уже не вернуться домой в Домреми,

Кто любит тебя - все полягут костьми.

И больше не имут ни славы, ни сраму». 

 






21 июня 1941 года


Что ты топчешься, беда, вокруг да около,

Как немытая старуха — скиталица.

В синем небе потихоньку тает облако,

День субботний нескончаемо тянется.

Тишина, покой, гостям угощение,

Нинка замуж собралась, Вовка — в летное.

Завтра будет у страны воскресение —

Закричит земля, как девка под плетками.

Восемнадцать лет исполнится заново,

Деньги, слава впереди — дело случая.

Разгорается на западе зарево,

Обрывается моя доля лучшая.

Смерть бойца страшит, как ложь во спасение,

А в живых остался — память не вынести.

Завтра будет у страны воскресение —

Час для веры, для надежды, для истины.

Кто народу враг известно лишь Сталину.

Перед боем, перед смертью все равные.

Наплевать, что от Европы отстали мы, —

Закидаем гадов шапками рваными.

Пуля воздух рассекает рассеяно —

Все равно в кого попасть. Дура, знаемо.

Завтра будет у страны воскресение, —

Командиры впереди и под знаменем.

Сколько крови из артерий повытечет,

Сколько песен понапишется к праздникам!

Будто вытащили перья повытчики,

Злое дело сочинили и дразнятся.

Окружение, разлука осенняя,

А покуда — летний ужин по скромному…

Завтра будет у страны воскресение, —

Рявкнет радио: "Вставай, страна огромная!"

Помнишь, девочка, закаты над речкою?

Помнишь, мальчик, "Рио-Риту" под липами?

Ох, отведает война человечинки —

Много мы холмов могильных насыпали.

После гибели дождусь вознесения,

Прямо к Богу обращусь — дело личное.

Завтра будет у страны воскресение.

По приметам всем погода — отличная.



... И взошла звезда над полем боя

…И взошла звезда над полем боя —

Вестница победы и позора.

Мертвый Бог пустым стеклянным взором

Упирался в землю под собою.

И оттуда, выдирая корни

Из крови, из праха, из железа,

Дерево испуганное лезло,

Бормоча напрасные укоры.

А звезда все выше поднималась,

До зенита добралась устало…

Больше звезд на небе не осталось,

Лишь она светила в полнакала.

В пол былой неудержимой мощи.

Освещала время листопада,

И тускнели на груди награды

Мертвеца в дотла сожженной роще.

 

…И бродила Смерть среди убитых,

Кутаясь в просторный белый саван.

И ходила Мать среди убитых

И тащила за собою сани.

Если ненароком тело сына

Попадется на пути бредовом…

Так они и встретились в пустыне,

Словно горе горькое с бедою.

И глядели трудно друг на друга,

Будто сестры, что от века в ссоре…

Рядом выла молодая вьюга

На торчащей из земли рессоре.

Солнцу удалось бы отогреть их,

Но звезда в край неба уползала.

– Не нашла? — спросила Мать у Смерти.

– Не нашла, — как эхо Смерть сказала.



Песня странника

Господь, помоги не узнать это низкое небо,
Коснись эбонитовой палочкой дряхлого сердца,
Когда у людей попрошу я ночлега и хлеба
С дырявой душой и с усталым лицом иноверца.
Столетья сомкнулись в единственной точке пространства,
И снова придется припомнить все старые рифмы.
В земле бы сырой полежать, отдохнуть бы от странствий,
А дома иные допишут легенды и мифы.
Я помню, как степи растили деревья и травы,
Я знаю, что море и лес разговором похожи,
Мне скажут: "Горбатого только могила исправит",
Но в песне ни строчки могила исправить не сможет.
Мы долго пребудем на хрупкой красивой планете,
Как поздние гости за чаем на маленькой кухне,
Покуда врывается в окна отравленный ветер,
Покуда последняя пуля в стволе не протухнет.
Хватало и хлеба, и слова на всех понемногу,
И каждый себе выбирал по плечу и по вкусу
Дорогу и женщину, друга, работу и Бога,
И кто-то был храбр, а кто-то отпраздновал труса.
Костлявая спутница жизни в наряде невесты
Подаст на пиру мне цикуту в серебряной чаше.
Я встану со стула, я крикну старухе: "На место!"
И выпью за наших. И медленно выпью за наших.


Мастерская

В подвале, где ночью достаточно слов для работы,
А утром заботы дневные теряют значенье.
Где мягкие губы мне шепчут: "Ну что ты, ну что ты…",
А верные руки приносят мне чай и печенье.
Где вина не льются, а рвутся по сорванным нервам
Навстречу сигналам оттуда, из внешнего мира.
Где я потягаюсь в таланте и с юным, и с первым —
Заставить рыдать под руками дырявую лиру.
Здесь пахнет проклятой, родимой сырою землею,
И черные тени ложатся на мятые лица.
И я здесь, конечно, постыдные строки не смою
Ни кровью, ни водкой. И жизнь бесконечно продлится.
Так тянется жизнь, что уже и начала не видно,
А все середина, все стены глухие подвала.
Скажи мне, дружище, тебе не бывает обидно
За то, что надежда на Господа Бога пропала?
Четыре ступени и дверь с поржавевшей пружиной, —
Рвани на себя и наверное выйдешь наружу
Мальчишкой, поэтом, а, может быть, просто мужчиной,
Которому нужно пройти эту смерть, эту стужу.
Которому нужно вернуться. Четыре ступени.
И дверь салютует, и руки, и губы навстречу.
И ночь начинается. Чайник осип от волненья.
Зачеркнуты строки. Но время и это залечит.


Цикл "Город"

1. Улица
Я падал, как медленный сгусток оваций,
Как лист одинокий, сорвавшийся в темень.
Себе разрешая любить и смеяться,
Пока тень моя колыхалась меж теми,
Кто знал наизусть построенье обмана,
Приметы эпохи и рифмы столетья…
Друг-ветер хлестал семихвостою плетью
По лицам, привыкшим к подушкам дивана.
Друг-ветер бесился вдоль улицы узкой
И рвался наружу из города слабых.
Но улица не понимала по-русски.
Под ноги подвертывались ухабы.
И каменный дом, весь в декоре барокко,
Вставал на пути, загораживал выход,
Из окон аккорды тяжелого рока
Летели мне в голову, били под-дых, и
Цветы в палисадниках ярко шумели,
И женщина в платье, измятом как воздух,
С глазами Кассандры, с фигурой Рашели
Швыряла мне вслед оскорбленья и звезды.
Я падал. Я падал все дальше и ниже,
Но тень потянулась вослед неохотно,
И ветер меня поддержал, и я выжил
Среди торопливой прощальной охоты.
И долго глядел, обернувшись неловко,
На улицу, полную дыма и листьев,
Как будто в прицел дальнобойной винтовки,
Сквозь призму прозрачную призрачных истин.

2. Мясокомбинат
Все пути отрезаны. Назад
Не вернуться. Выход замурован.
Где-то — поле, тополь и звезда,
На поляне — белая корова,
Тишина и запах сонных трав…
…Вой сирен и вонь гнилого мяса.
Остро точит лезвия и лясы
Цех разделки туш, вещей и прав.
Слепо тычусь в тесный коридор —
Пять ступеней, ванна для засола,
Ржавый кран и за спиною соло
Двух петель дверных. Свинья в упор
На крюке скользит под потолком,
Колбаса — копченая на запах.
Лужа крови, липок пот от страха,
Я бегу, с дорогой не знаком, —
Кафель, стены, жирный пол, бетон.
Боком, пригибаясь и на ощупь.
А снаружи — облако и роща,
Свежий ветер. Свет. Лицо. Бутон.
Тут гуляет просто так сквозняк
В холодильных камерах, подвалах.
Крикнул — эхо гулко хохотало,
И Харон выпрашивал пятак.
И уже поэт, а не мясник
Рядом шел, на посох опираясь,
И уже мой мертвый друг возник,
Тщетно слово вымолвить пытаясь…
Грузовик продторговский ревел,
Цербер лаял, каркали вороны,
И вахтер с ухмылкою глядел
Как шофер ругается с Хароном.

3.Карусель
Девочка внизу бежала,
Крепко ниточку держала,
Я за ниточку привязан
Был, как шарик надувной.
И глядел веселым глазом
На припрыжки и проказы
И на дождик проливной.
Распирали смех и смелость.
Карусель внизу вертелась.
Я парил под облаками
И покрикивал на птиц.
И покачивал боками,
И размахивал руками
В свете молний и зарниц.
А луна вовсю светила,
Солнце жаркое всходило,
Падал снег на сосны-ели,
И раскрашен был шатер
Для забавы и веселья.
Мы успели еле-еле
В край лесов, степей и гор.
То-то дело было, братцы!
Разрешали нам смеяться,
Жечь костер, сушить ботинки,
Снегирей кормить из рук.
Принесли с едой корзинки,
И расселись мы в низинке —
Дружка с дружкой, с другом — друг.
Праздник с привкусом разлуки,
Издает оркестр звуки,
И "Прощание славянки"
Над поляною гремит.
И течет в стакан сливянка,
И пищит в ушах морзянка,
И окно в ночи горит.

4. Чертёж
И.Буренину

1.

Я время поспешно сжимаю, как мячик.
Мне нужен объем не прозрачный — зеркальный.
Там вмиг отразятся деревья и скалы,
И море; и город вдали замаячит.
Когда же реальность предмета и тени
Достигнет приемлемой взору свободы,
Я мордой уткнусь, как в решетку — в природу
И прутья раздвину железных растений.
И выйду на трассу, ведущую в город,
Собью себе ноги, сдеру с себя краску
И воздух окраин вдохну без опаски —
Коктейль ядовитый — он очень мне дорог.
Узрев беспричинность полночной печали,
И, выбрав единственный путь и возможность,
Я буду – увы - проявлять осторожность
С начальством на службе, с друзьями в подвале.
И в тесном скоплении труб и колодцев,
Бетонных ступеней, стеклянных пробоин
Я буду не ласки — любви удостоен
Прекраснейших дам и страшнейших уродцев.
Но стоит мне выпустить время на ветер,
Как небо границы свои обнаружит,
И я уже буду двоиться снаружи —
За всякую боль и разлуку в ответе.



2.

Попробуй, придумай пространство,
Где дворик размером с ладошку,
Единственное окошко
Следит с идиотским упрямством
За трепетом пыли и снега
И звоном листвы на каштане;
Девчонкой по имени Таня,
Звездою по имени Вега.
Где стены домов — не преграда,
Для крика, игры и полета,
Где часто влюбляется кто-то
И ходит с неопытным взглядом.
Попробуй, придумай, исполни
Трех бед и веков наложенье,
Свечи одинокой движенье
И звуки гитары подпольной.
Весь город от крыш до подвалов,
Систему таких отношений,
Что только святых искушенье
Нам силы б для песен давало.
Не можешь? А ветер не терпит, —
Он треплет бетонные тверди,
Под музыку Глинки и Верди
Медведи танцуют и вепри
На той земляничной поляне,
Где ты в ошарашенном детстве
Заметил, что некуда деться
От города в терпком тумане.
И с лесом простился, как с другом.
Надолго, быть может — навеки.
Смыкались торжественно ветки,
И сны приходили с испугом
В подвал, к твоему изголовью.
В кружок становились, глядели
На сонную душу и тело…
И медленно ночка летела
Вдоль влажной и жесткой постели.
Ты хочешь придумать. Попробуй.
Ты честно учился черченью.
Луч света и черные тени,
Любовь, что, конечно, до гроба
Продлится средь грузных развалин
И между похожих строительств.
Сирену, сирень, чей-то выстрел
и то, что мы домом назвали.
А после сбежали беспечно
В иные столетья и страны.
Вели себя нагло и странно,
И грелись у каменной печки,
И воду черпали из кадки,
Хватали ножи и простуды;
Кричали: "Я больше не буду!"
Но плакали редко. Украдкой.
Придумай. На твердой бумаге
Захлопни и двери, и окна.
И пусть я уныло промокну
Подобно голодной собаке
В дожде, что посеян тобою
У входа в подьезд-преисподню.

– Простите, я иногородний.
Где здесь продаются гобои?


Песенка уличного художника


С.Тимофееву

Потрепанный этюдник,
в нахальстве не откажешь.
Приобретайте, люди,
портреты и пейзажи!
Карандашом и маслом,
пастелью и гуашью,
чтоб никогда не гасли
надежды в душах ваших!
Я продаю, я продаю,
я продаю себя.
Не предаю, не предаю
друзей из-за рубля.
Купите же, купите же
мои больные сны.
Не выдержать, не выдержать,
не выжить до весны!
Изображу достойно ваш облик безупречный.
Позируйте спокойно —
у нас в запасе вечность!
А пять рублей — не деньги.
И сто рублей — не сумма.
А чтоб любви избегнуть,
достаточно быть умным.
Алкаш и вор, и шлюха —
мои ночные гости.
Из этой жизни — шухер!
Покуда целы кости.
Подвал мой отсыревший
плывет как барк "Товарищ"
по временам нездешним
сквозь дым и гарь пожарищ.


Художник

С.Тимофееву

Он просит карандаш и плотный лист бумаги
И, не найдя в душе протеста и причин,
Бросается в огонь фантазии с отвагой,
С которой Страшный Суд пробудят трубачи.

Наверное, и Бог был музыкантом добрым, —
Он долго обучал владению трубой
Отборных лабухов. Он вдалбливал подробно
Как "зорю" им играть, "атаку" и «отбой».
Подъем! Подъем! Подъем!
Но это все потом.

А нынче — кровь чернил и ватман белый-белый,
Оберточная рвань, фломастер, как цветок,
Засохший от любви в стакане с "Изабеллой",
Нахальный нервный штрих и солнечный мазок.
И мы уже вошли в закрашенное место
На плоскости листа, на зеркале холста…
Как нам просторно тут! Как персонажам тесно,
Но выключен огонь. И комната пуста.

Ах, шестистопный ямб! Он мне еще позволит
И ближних возлюбить, и недругам воздать.
Восходит жуть в душе, — так в небо мезозоя
Вползает медленно сверхновая звезда.

Восторженная жуть. Природа созерцанья
Отныне такова, что трудно разобрать:
Где кружка на столе, где камень мирозданья,
Но он талантлив — мой коллега, друг, собрат.
Повесьте свой топор в прокуренном подвале, —
Там светится в углу оконченная явь.
Вы, жители вещей, когда-нибудь видали
Как Лету в октябре одолевают вплавь?
Я предано хожу на службу ежегодно —
Жену поцеловать и втиснуться в трамвай…
Стоит, как часовой, дождливая погода.
Покрикивает век: "Давай! Давай! Давай!"



Печальный вальс


Третий день тепло, третий день тепло,
осень юная постучит в стекло,
не спеша войдет в нашу комнату…
С кем здесь, милая, не знакома ты?
Вот поэт сидит — он в тебя влюблен.
Вот художник спит — он вином пленен.
Вот мой сын гремит погремушкою.
Вот и я с женой, как с подружкою.
Проходи, садись, будь сыта-пьяна,
мы тебе нальем зелена вина.
Вместе с нами пей. Вместе с нами пой.
Где еще ты сыщешь покой?
Как прикованы мы в ночи сидим,
хоть никто из нас нынче не судим —
голь веселая, перекатная…
Боль душевная, предзакатная.
Мы одной судьбой крепко связаны
и любовями, и рассказами,
и безвременьем, и безденежьем, —
лишь гитару мы держим бережно.
Нам позволено разговаривать.
На востоке вновь тлеет зарево —
то ли солнышко, то ли кровушка…
Не боли наутро, головушка!
Так и вертится шар наш крошечный, —
судьбы — вдребезги, люди — в крошево.
А художник спит: "Красота спасет…",
а поэт хрипит: "Пронесет…"
Помоги же нам, осень теплая,
полпути уже мы протопали.
Седина в кудрях и в глазах печаль…
В чашке медленно стынет чай.


Исповедь

Когда в покинутый мой дом
ворвется мокрый листопад,
уснуть с гитарою вдвоем
последним сном я буду рад.
Я, неуживчивый с любой
и неуступчивый с любым,
кто нес, как тяжкий крест, любовь
под небом ярко-голубым.
Бродяга, грешник и поэт,
умевший в жизни лишь одно —
любить друзей прошедших лет.
Еще — хорошее вино.
Еще, конечно, ровно три
я знал аккорда наизусть
и в пекло утренней зари
швырял тоску свою и грусть.
Когда ж под вечер уставал
от беготни, от суеты,
гитару нежно в руки брал
и пел про поздние цветы.
Я пел во мраке и во зле
про женщин, осень и печаль…
И если б снова жизнь начать,
я стал бы кленом на земле.
Чтоб корни жадно грызли грунт,
и крона небо берегла,
и чтоб с ветвей, как с верных струн,
сорваться кривда не смогла;
и в час, когда умрет мой друг,
охапку огненной листвы
швырнуть, как яростный испуг,
в дом, полный тесной пустоты.
Когда в покинутый мой дом
ворвется мокрый листопад…


Океан



Но я существую. Во тьме осторожной, в надежде на злое прощенье храню безъязыкое пламя, процесс превращенья в живое, настойчивый танец молекул. Ах, дождь, что падет как возмездье за долгое непослушанье! В созвездиях низкое небо со мною в разлуке. Так что же, и ветер — мой друг торопливый и вечный бродяга — утихнет, уляжется между волнами в нежнейшее ложе, и я успокоюсь? Но где нам до неба! Замедленный шепот восходит к поверхности теплой. И если б не солнце, не звезды…


Так бредил Океан. Весь в пене и ветрах.
Причуды облаков и звезды отражая,
Искала берега его вода живая —
Рождение и смерть оставить на песках.
И вольные валы за другом друг бегом
Торопятся вперед, от мощи сатанея.
Дай хоть одну скалу, куда бы биться лбом!
Базальтовую твердь, чтобы сразиться с нею…


О, если б не солнце, не звезды, не грозы, что враз разрывают на клочья пугливые волны! Они бы исчезли напрасно — мои непутевые дети, частички густеющей пены. Еще бы не страшно — разбиться о скалы! Подальше ползите, вставайте, шатаясь, и в жадности нетерпеливой, схвативши зубами собрата, простите отныне и присно. За воздух и тяжесть. За солнце и звезды, и грозы простите.


Но я существую.


Так бредил Океан,
приподымая дно.
Долины гулкие
и молодые горы
вздымались из воды…
Нет, зацветут не скоро
печальные цветы
моей земли родной.
На мелководье дня
из темной глубины —
в прибой. И с грохотом
на берег окаянный.
Прислушайся к речам ночного Океана,
и наши имена в них прозвучать должны.
Мы вместе были там
в один и тот же век.
Я помню вонь болот
и знаю сны растений.
И силуэт врага,
и гибель поколений.
И первый сиплый крик,
и первый тяжкий бег


Но я существую. Прощайте навеки, мои осторожные сестры — деревья и звери, и птицы. Мы вместе терпели когда-то. Теперь же громадное небо над нами повисло, качается — глыба. Сейчас упадет. Для спасенья ни песен, ни крови не жалко. Хватило бы сил, и дорога была бы достаточно длинной, и гибель достаточно скорой.


Мне трудно в бумажном обличье двуногого глупого брата вершить приговор ненавистный.


За слабость меня полюбите и рвите на части за силу.


Так бредил я, когда владыка-Океан
Встревожено бродил по эластичным венам,
Так я стоял один — спокойный великан,
Веселый сын Земли, в дубравах по колено.
Мне некуда ступить, — вот город, вот село,
Вот озеро в лесу, вот поле с урожаем…
Стоял как памятник. Прозрачный как стекло.
И ветры всех степей мне сердце остужали.

Печалится прибой, ласкает берега.
И утихает бред. И остывает сердце,
Не суетливый бог меня оберегал,
Когда я к цели шел сквозь пекло и снега,
А строгие глаза моих единоверцев.


Дом - четыре стены

Дом — четыре стены, крыша над головой,
Окна видят и Запад, и Юг, и Восток.
В километре — лесок с кабаном и совой,
Неширокая речка да чистый песок.
Вертолетное небо — жестокая власть,
Израсходую годы, рубли и талант.
Становясь поудобнее, чтоб не упасть.
Проклиная погоду, качнулся Атлант.
Тени предков считают долги за спиной,
Как вино, по бумаге течет акварель,
Умирают стихи, остается со мной
Украинская речь и туркменский апрель.
Пусть я родом саксонец, кудрями — поляк,
А ночами скачу в Запорожскую Сечь, —
Но московский трамвай, и донские поля
В настоящем сумеют меня уберечь.
Пусть Китаю не сын, Аргентине не брат,
Не внучатый племянник английской земле, —
Я дышу на планете и тем виноват.
Что дожди с каждым годом становятся злей.
И в бетонной коробке — девятый этаж —
Я сижу, уронив на колени лицо, —
Незадачливый путник, неопытный страж.
Закричать бы, да сердце налито свинцом!
Рвется кашель из глотки, а из-под пера —
Равнодушные буквы, ленивая боль.
Мне бы только сегодня дожить до утра,
Мне б добиться рассвета ценою любой.
Солнце встанет над миром, блеснет океан,
И леса прошумят вдоль широких дорог,
И тогда я улягусь на старый диван
И скажу вам: "Дерзайте. Я сделал, что мог".


Стилизация

Как над батюшкой Доном
Злое небо бездонно,
Там средь зноя и звона
Черный ворон летит.
Машет, машет крылами,
Ходит, ходит кругами…
Командир наш изранен,
Комиссар наш убит.
Эх, веселые хлопцы,
Как за счастье бороться?
Пусть лицом повернется
К нам злодейка-судьба.
То-то выхвачу шашку,
Рубану, да с оттяжкой,
Рухнет девка в ромашки,
И начнется пальба.
Погуляем на славу
За холопью державу.
Позади Дон кровавый,
Впереди степь в огне.
Стоном стонут станицы,
Наземь падают птицы,
Век прикладом стучится
Прямо в хату ко мне.
Нам бы веру святую,
Нам бы силу литую,
Нам бы песню такую,
Чтобы смерти под стать.
Жаль, что кони устали,
Жаль, рассвет, что проспали,
Жаль, друзей постреляли
И врагов не достать.
А над батюшкой Доном
Злое небо бездонно.
Из бойцов эскадрона
Каждый третий в седле.
И качаются пики,
И нахмурены лики…
Помоги, Дон великий,
Стыд и боль одолеть.


Там, в далёкой стороне

С. Смирновскому

Там, в далёкой стороне,
Где растут большие ели,
Где мы жить с тобой умели
Наяву, а не во сне,
Там негромкая река,
Напевая о свободе,
Лодку медленно уводит
Сквозь леса и сквозь века.
Будет страшно — ну и пусть.
Есть куда от страха деться —
В наше лето, в наше детство,
В нашу солнечную грусть.


Друг окна распахнул...

Друг окна распахнул — соленая весна
Внесла веселье в краски интерьера,
И шелохнулась старая портьера,
И поклонилась старшая сосна.
И мы вошли в пушистой тишине
(Жестокие двуногие деревья)
Туда, где воздух голубой и древний,
И пылкий шепот света и теней.

За нами звери окружали дом.
Над нами птицы сторожили небо,
Мы гнули ветви, и ломали стебли,
И топали по лесу напролом.
Потом спешили в сумрачный уют,
За ужином пьянели с полстакана,
Ложились спать и засыпали рано, —
Счастливым тоже петухи поют.

Купают кони облако в реке —
Обычные для ночи небылицы.
Родных людей улыбчивые лица
И майский жук, зажатый в кулаке.


Ходячее кладбище стихотворений

Ходячее кладбище стихотворений,
Непрошеный житель твоих городов…
Хорошие люди до остохрененья
Еще восхваляют мои песнопенья,
Но ты уже требуешь бережных слов.

Послушай, потише с такими глазами!
Веди осторожнее, шепотом пой.
Под небом, провисшим, как мокрое знамя,
Друзья и подруги крадутся за нами
С потушенной лампой, с погасшей свечой.

А нами ли были предсказаны ветры,
Угаданы годы, придумана быль?
Не пулей убиты, не солнцем согреты,
Игрушечные нарушаем запреты
В предчувствии неразделенной любви.


Уже рожденьем обречён...

Уже рожденьем обречен
Влачить несбыточность мечтаний,
И на устах горят заранее
Все поцелуи жадных жен.
А та, что нежностью жива.
Так и осталась только тенью
Там, где пугливые мгновенья
Пытались прятаться в слова.
И все забыто на века,
Живым не преступить закона…
В тени озябшего балкона
Хватает стража дурака.


Осенняя песенка

Облетает звенящая желть
С городских златокудрых берёз.
Осень знает о чём пожалеть —
Все бульвары промокли от слёз.
Полирует октябрь гранит,
Отражает зеркальная гладь
Продающихся кариатид
И атлантов, готовых продать.
Так-то, милая, делать долги,
Так-то, друг мой, глядеть в зеркала,
Если хочешь, другому солги,
Что до гроба любить зареклась.
Посидим у горбатой реки,
Поглядим в судьбоносную твердь…
Нас без спроса людьми нарекли,
Значит, можно бесплатно смотреть.
Но руками не трогай зеркал,
Отражение бойся спугнуть,
Я не золото осени крал,
А искал твой таинственный путь.
Обнаружил следы без труда
И по запаху шёл вдоль воды,
И вставали мои города,
Словно идолы общей беды.
Я плевал на сопливую честь —
Лишь бы только была ты жива —
И умел листья клёна прочесть
(Ах, какие там были слова!).
Все равно не припомню теперь…
Только звон облетевших берез,
Только настежь открытая дверь
Да соленые губы от слёз.


А путь опять лежит посередине

А путь опять лежит посередине…
В испуге изогнулся горизонт.
Пока глаза меняю на пустыни
И Моцарта на праздничный трезвон. —
Давай копье, уже не спят богини.
Зазубренное лезвие ножа, —
Не разойтись, когда беда навстречу.
Зачем я принял облик человечий
С душой колючей старого ежа?
Впустили утром, убежал под вечер.
Самшитовое гладкое древко,
Трехгранный профиль кованого жала.
С бессмертными сражаться нелегко.
Но даже Смерть от ужаса визжала,
Когда я первым наносил укол.

Взволнованно земной вращался шар,
И требовала матушка отчета
За все мои привычки и полеты,
За злой накал диковинной работы,
Но я уже вопрос любви решал.


О пользе гигиены

Сунусь в двери — санитарный день
Выйду в город — санитарный год.
Что-то делом заниматься лень,
Я, наверно, нравственный урод.
А на сердце санитарный час,
И в России санитарный век.
У меня нет денег. А у вас? —
То дожди с туманами, то снег.
Всё закрыто. Господи, спаси,
Где же хлеба взять и молока?
Водку пьют с устатку на Руси
И валяют Ваньку-дурака.
Уж дурак и в перьях и в пыли,
Стал дурак на умного похож…
Он теперь фанат "Лед Зеппелин"
И почетный член масонских лож.
Гигиену быта и труда
Обеспечит санитарный час.
Плавится на Западе руда,
Что деньгами обеспечит нас.
Нам за деньги колбасу дадут,
Мы уйдем, счастливые, жевать.
Жалко только — Ваньку отберут.
Будем, значит, Маньку мы валять.


Оранжевый вальс

Мы попали с тобой на веселье как раз, —
Старый город танцует оранжевый вальс.
Сделал первое па он еще в сентябре
И не хочет, не хочет, не хочет стареть.
Он поет и летит всё быстрей и быстрей,
Он рискует сломить главы древних церквей.
Будто это последняя осень для нас,
Будто это последний оранжевый вальс.
Каждый день и всю ночь до утра и опять
Продолжает манить, подолжает звучать.
И под этот мотив — "раз-два-три, раз-два-три"
Закружились соборы, дома, фонари.
Он уже закружил и тебя и меня
По аллеям дневным, по ночным площадям.
Город дарит на счастье охапки листвы,
И последний наглец говорит ему "вы".
Жаль, нельзя повторить и нельзя записать,
Мы могли бы зимой этот вальс танцевать.
Завтра хлынут дожди, словно слезы из глаз,
И под занавес грянет оранжевый вальс!


Где связь времён прочнее, чем орех...

Где связь времен прочнее, чем орех
С ядром внутри и молотком снаружи,
Любить вино и женщину не грех,
А лишь возможность выжить среди стужи.
Страданье предначертано не зря,
Питает вдохновение ненастье,
Но если б не вечерняя заря,
То чем еще мне город свой украсить?


Город на дороге

Внезапна смерть, любовь и города.
Когда толкнет к неведомому жажда.
Шагнем из дома за порог однажды.
Простим и не вернемся никогда.
Недолог путь, и годы коротки.
Судьбе спасибо — судьи наши строги.
Все города стояли у реки.
Но только этот — на моей дороге.


Посвящается Львову




Монолог первый


До поворота — тысяча шагов.
Желание рождает нетерпенье.
Кивают вслед раздвоенные тени
Под тиканье прирученных часов.
И каждый переулок уведет
В глухие тупики и подворотни,
Где желтый страх под фонарями ждет,
Никто не спит, не плачет, не поет.
Бежать собрался? Досчитай до сотни.
И каждый переулок отворит
Высокие доверчивые двери, —
Там тяжело седой собор стоит,
Над крышами твоя звезда горит
И лижут руки каменные звери.

Вдоль улицы крадется тишина,
Каштаны чутко сторожат аллею.
Сегодня завтра небом заболею —
Глаз не спускает белая луна.
Любимая, довольно простоты,
Не сердце — ночь мои ломает ребра.
Едва закат за стройками остыл,
Бессонница швыряет камень пробный
И горячо глядит из пустоты.




Воспоминание первое


Легка походка — восемнадцать лет.
Чужд сожалений разум беззаботный.
Дешевым алкоголем разогрет,
Не по сезону зимнему одет,
Врага и друга обниму охотно.
Держусь поближе к середине дня,
Толпа смешит дешевую игрушку.
К любой красивой подойду, не струшу,
Шепну нахально в шелковое ушко, —
Веселый нужен? Полюби меня.
Почетный житель площадей дневных,
Ночной хозяин мокрых переулков…
Когда бы не истрепанный мой стих,
Я и теперь не вспомнил бы о них,
Всегда на завтрак получая булку.
Валяются приметы на пути.
Еще вчера я мог бы догадаться,
Что мне давно минуло восемнадцать,
Сумел бы над собою посмеяться,
Захлопнуть ночь — ни выйти, ни войти.
Наука впрок. И не о чем жалеть.
Какие песни пели за столами!
Желания исполнятся на треть —
Хватило б силы отодвинуть смерть,
Когда она посмеет… между нами.

Зайду погреться в тесный полумрак.
Две кружки пива — ровно по карману.
Погаснет снег, стемнеет кое-как.
Я обхожу прохожих и собак —
Весь предвкушенье нового обмана.




Монолог второй


Изгиб пространства предопределен
Загадками живого воплощенья
Непонятых, недвижимых времен
Истории — потомкам в утешенье.
Всё в камне, в переулке, во дворе —
Умен читать магическую книгу.
Умей терпеть, не поддавайся крику —
Так чернят осень в позднем ноябре.
Замри вот здесь, напротив старых стен.
Замри, как есть — от боли до улыбки.
Мгновения соеднненья зыбки,
Легко спугнуть начало перемен.
Я сам ни разу не определил
Секундомером узкий промежуток…
Вдруг древний город вздрогнул и застыл.
Неузнаваем. Независим. Жуток.
Сгустилась в человека чья-то тень,
И морда льва осклабилась клыкасто,
Сигнальный факел заметался часто,
И я поставил ногу на ступень…




ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ.
Стражник.


Подъем, в бойнице — узкая звезда,
За лесом свет какого-то пожара.
Врагу придется повернуть назад-
По всей округе сожжены амбары.
Стою один на каменной стене.
Давно привык, над крышами не страшно.
Иное дело — выжить в рукопашной
И бой закончить на чужом коне.
Бывает, ловко отведешь удар,
Уже другой свистит в лихом замахе.
И будь ты трижды млад иль трижды стар —
Живое тело под стальной рубахой.
И сильных протыкают ни за грош,
И слабых убивают в беспорядке.
Едва Марии "Аве" пропоешь,
Едва украдкой дух переведешь,
Глядишь, а смерть уже хватает пятки.
Дай Бог нам счастья. Горожане спят,
Луна идет — бессменный Стражник ночи.
Недавно кости выбросил на "пять",
И мне партнер несчастье напророчил.
Кому-то нужно города беречь.
Не стены — люди лучшая защита.
На будущей войне не все убиты,
Поскольку честно выкован мой меч.




Воспоминание второе


Да, девушка! И девушка была.
Стройна, конечно, неглупа, красива.
Я пил портвейн молдавского разлива,
Все остальное осень приплела:
Дожди, туманы, лунные глаза…
Прижала блажь. Откуда столько пыла?
Она меня за скромность не любила,
Но я себе ни в чем не отказал.
Всё помнится, цветы, Гоген, Амур,
Небрежный локон, тонкое колено.
Индийский чай, влечение… Но — чур!
Борюсь с похмельем, как топор с поленом.
Конец один: диплом. Работа. Муж.
Я избежал страдания и боя,
Кружил вокруг поэзий, женщин, луж
И ветра ждал, и неба под собою.
И блажь уже, казалось, позади —
Она внизу, спиной ко мне и птицам.
Еще Любовям суждено случиться,
Еще по жилам юность загудит.
Асфальт, фонарь, чуть начатая ночь —
Подлунной сцены скудное убранство.
Готов был даже Музу приволочь
И, как шарманщик маленькую дочь,
Заставить петь под окнами романсы.






ВСТРЕЧА ВТОРАЯ.
Женщина.


Похолодало… Слушай, не спеши.
Мне одиноко на кривом бульваре.
В такую ночь недолго согрешить —
Луна в зените, голова в угаре.
Нет никого па сотню лет вокруг:
Убийцы, недоучки да калеки.
Ты мне лицом напомнил человека,
Который птиц умел кормить из рук.
Он думал, можно честно побеждать…
Признайся, я пока не постарела?
Дала в дорогу хлеба и деньжат…
Быть может, пуля мимо пролетела?
Колода карт и кофе натощак,
А он — по слухам — спит в земле далекой…
Дробимый, ненаглядный, синеокий!
Семь лет назад вернуться обещал.
Я истово молила о любви
Луну, апрель, прохожего и Бога.
Шептала: "Я готова, позови…
(Девчонка-две-косички, недотрога).
Терпенья чаша выпита до дна.
Могу рожать. Умею веселиться.
Чего тебе, молоденький, не спится
Не видишь, что ли — женщина одна?
Иди сюда. Поговори со мной.
Дай руку мне. Ну, что же ты? Смелее…
Пусть не бывает счастья под луной,
Но этот город утешать умеет".




Монолог третий


Всего минута — площадь пересечь.
Сердечной мышце — сорок сокращений.
Лишь ощущенье верности сберечь
И твердо знать, что Родина священна,
И справедливость выдержать оплеч.
Трава пробьется к небу сквозь базальт,
И эта площадь станет вновь поляной.
А мы с тобой так трудно и так рьяно
Торопимся и не глядим назад.
Ликуй, пророк! Сбылись твои слова
На зависть всем Кассандрам и Сивиллам.
Гляди, добро повсюду победило,
Но с чьих-то плеч скатилась голова.
Стабильно правят мудрые вожди.
Но сталкивались лбы, надежды, годы.
На вид — стоит хорошая погода.
Па слух — идут бесцветные дожди.
Предназначенье мало угадать,
И телу недостаточно закалки —
Вступает в силу детская считалка
Про то, что зайчик вышел погулять.
Охотники обучены стрельбе,
И с вечера накормлены собаки.
Что остается умному тебе? —
Не промахнуться в человечьей драке.
Швыряю взгляд по площади пустой,
Ищу вокруг ошибку или камень.
Спасенье где-то рядом с облаками,
По справлюсь ли, бескрылый, с высотой?




Воспоминание третье


На кухне, где кончается "сегодня"
И сразу начинается "вчера"
За часом час… К любви и непогоде,
И к первой неосознанной свободе
Успеем возвратиться до утра.
Дождь не заставит ждать и волноваться —
Уж с вечера дышалось тяжелей.
Так за любовь — отраду юных дней
И за свободу — спутницу дождей
Поднимем тост, покуда бьет двенадцать.
Помолодею. Здравствуйте, друзья.
Я рад, что помню имена и песни.
У памяти единственный изъян —
О будущем ни слова, хоть ты тресни!
А прошлое так близко в этот раз,
Что может оказаться настоящим.
Воистину, кто ищет, тот обрящет,
Движения по-прежнему изящны,
Но кто простит морщины возле глаз?
Друзьям желаю зиму одолеть —
Все остальное будет им по силам.
И я словам предпочитаю плеть,
Когда в лицо приходится смотреть
На перепутьях этим… шестикрылым.

Скучна разлука, встречи коротки.
До октября добрался — ну и ладно.
Хороший запах: кофе и лаванда.
И на душе спокойно и отрадно,
Когда коснешься дружеской руки.




ВСТРЕЧА ТРЕТЬЯ.
Палач


Как важно выбрать правильно топор.
Как важно свой удар представить прежде.
Эх, не могу привыкнуть до сих пор…
Да снизойдет к преступнику надежда!
Большое солнце. Ратуша. Народ.
Шершавость досок чувствую ступнями.
Король лениво шевельнет бровями,
И связанного вытолкнут вперед.
Мне наплевать на звание и пол,
Я — исполнитель самой главной роли.
Монах глаза возводит на костел
И что-то шепчет о земной юдоли.
Топор легко присох к моим рукам.
(И почему у них потеет шея?)
Не бойся, бедолага, я сумею.
Одним ударом. Р-раз! И — пополам.
Как милость, прозвучала тишина,
Взлетел топор, блеснул в глаза и в души…
Сегодня невозможная луна.
Нет, не заснуть. Волнуюсь или трушу?
Как важно выбрать правильно топор,
Как важно свой удар представить прежде.
На улице со мною всякий вежлив,
Но с кем сынишку выпустить во двор?




Монолог четвертый


Газеты и учебники соврут…
Свернул, поднялся, вышел под аркаду.
Старинный парк, прохладная отрада —
Пристанище, прибежище, приют.
Утихли птицы в суете листвы,
Недолго ждать росистого рассвета.
Кончается поэзия, увы.
Причесана Эвтерпа и одета.
Мы с ней еще пройдемся в этот час
По темным и запутанным аллеям.
Луна клонится, ежится, алеет…
Одна усталость примиряет нас.
Руки коснулась, — дальше не ходи.
Легко вбежала по шальным ступеням,
Не обеднеют дети и дожди,
Поэты и пятнистые олени.
Смешалось всё: деревья, смех, вода,
Аллея, балюстрада, дерзновенье.
Внимай скорее лунному мгновенью —
Все духи тьмы уже летят сюда.
В движении меняется восторг.
Фигура. Мрамор. Плиты и перила.
Ваятель наваждение исторг,
И статуя глаза навек открыла
И так застыла посреди луны…
Мои шаги уже не узнавая.

Среди травы, деревьев и развалин
Следы свиданья будут не видны.




Воспоминание четвертое


Глаза закрою — низкий потолок,
Пространство, отведенное под сцену,
Немой рояль — от дров на волосок,
Окно на крышу — воздуха глоток,
Для зрителей скамейки по колено.
Реальный мир, предметная среда.
За стенами — деревья, ветер, звезды.
А я в "среду" вколачиваю гвозди.
И не было смешливей и серьезней,
И благодарней зрителя тогда.

Умри, актер! И будет жить любовь
В последнем подзабытом монологе.
Массовка хлещет клюквенную кровь,
Кассир жует картонную морковь,
Цветы летят и падают под ноги.
Живи, театр! Скоро я умру
На выдохе, на точке, на поклоне.
Опять по кругу грешников погонят.
Один хотел, другой сидел на тропе,
А я любил волшебную игру.

По-прежнему волнуюсь каждый раз.
Очнусь в ночи — пока еще не старый.
Кому смеяться выпадет из пас?
Эй, режиссер! Используя соблазн,
Поставим жизнь! Я напишу сценарий.




ВСТРЕЧА ЧЕТВЕРТАЯ.
Прохожий.


Тьма покидает землю. Жди забот.
Гляди назад, где смелые забавы
Мешали ощутить всё бремя славы,
Которая, конечно же, придет.
Ах, молодость! Советам вопреки
Мы тратим силы на вино и женщин.
А времени всё меньше, меньше, меньше…
Но замыслы и чувства высоки.
Опять костлявой гостьи не боюсь,
Мне сыновья мои грехи простили.
Но всякий раз одолевает грусть
По вечерам в неприбранной квартире.
Потянет на знакомые места,
Где юность пролетела без оглядки.
Я сам с собой тогда играю в прятки.
Не нахожу. Безмолвье. Чистота.
Ступени стерты — ходят испокон.
Дом покосился, вывеска забыта.
Высокий храм на холм присел сердито
Под тяжестью пожара, войн, икон.
И смерть не в смерть, и старость ни к чему,
И мозг устал от мыслей и болезней.
Не задавай вопроса "почему?",
По городу гулять куда полезней.




Отступление


Люблю пустое небо октября
В широком блеске яркого заката.
Ровесник клен, припомним тех ребят,
Кого друзьями называл когда-то.
Припомним дни, событья, имена,
Дождь площадей, туман горбатых улиц.
Не доберется до Итаки Улисс,
Но долго, долго будет ждать она.
Ровесник клен, исполнимся вдвоем
Всей красотою осени беспечной.
Мы прорастаем в городе другом
Корнями в землю, а ветвями в вечность.
Мы над обрывом, где внизу река,
А дальше — степь от края и до края.
Где за спиною, красками играя,
Закат напрасно ищет облака.
Ровесник клен, пройдёт немного дней,
Последний лист сорвет ноябрь хмурый.
Мы станем старше, собраннее, злей —
Тяжелый взгляд и крепкая фигура.
Исчезнет за дождями силуэт
Изящных башен с тонкими крестами…
Три осени ложатся между нами,
А километрам вовсе счета нет.




Монолог последний


День распахнулся, как всегда, с небес.
С востока глянул изумленным оком.
Нашарил крыши, развернулся боком,
Решил проблемы и в сердца залез.
Как быстро изменилось всё вокруг!
Дома сменили лица на фасады,
Возникли звуки: гомон, звон и стук,
Смыкались руки и крестились взгляды.
Луна бледнеет льдинкой на снегу —
Последняя свидетельница ночи.
Мой век недолгий стал еще короче
(К чему никак привыкнуть не могу).
Спешат навстречу люди и цветы,
Трамваи, кошки, фонари, деревья.
Смеются дети, строятся мосты.
Отличный свет, спокойное доверье.

За полдень будет — доберусь домой.
Дверь отворю, устало вытру ноги.
Приснится дождь, прозрачный дождь грибной.
И одинокий путник на дороге.


Украина


Украина, Украина,
ты — печаль моя святая.
И твое больное сердце
бьется в атомной грязи.
В славном городе Ростове
я черновики листаю
И слежу, как мимо дома
ночь разбойная скользит.
Я вошел бы, Украина,
в тень лесов твоих бродяжьих,
И испил бы, Украина,
из озер твоих и рек…
Сохрани нас, Украина,
осени крылом лебяжьим,
Схорони нас, Украина,
если мы уснём навек.
Смерть похожа на причуду
доброй бабушки-природы,
Смерть похожа на улыбку
нестерпимой красоты.
Как жена дозиметриста,
Смерть в былинах черных бродит
И сажает вдоль дороги
темно-красные цветы,
Белогривый конь хохочет
над моим полночным страхом,
Хитрый черт упрямо щурит
свои рыжие глаза,
И в конце пути земного
пьедестал торчит, как плаха,
Словно Ленина автограф,
в тучах — молнии зигзаг.
Повертайся, моя радiсть,
ясним днем, чi темной нiчью,
Подивись на юну вроду
моiх лагiдних дiвчат.
Журавель жовтневим ранком
твое сердце в небо кличе,
Та береза бiля церкви
догорае мов свiча.
Я б вернулся, Украина,
да темны мои дороги.
Я б вернулся, Украина.
да не помню ничего.
Стану я лицом к закату,
поклонюсь тебе я в ноги…
Помолись же, Украина, за поэта своего.


Ностальгия

На юге России — простор для кочевья,
На юге России — в полнеба заря,
А мне, постороннему, снятся деревья
В огне украинского октября.
И низкое небо в картинках созвездий,
И конь белогривый, и черт на трубе…
И я, посторонний, в уютном подъезде,
Покорный погоде, любви и судьбе.


Ростов-Хабаровск

Марине Кондратенко

Где воздух насыщен медлительной влагой
Из мощной реки, из дождей, Океана,
Глотаю простор, будто воду из фляги,
Легко превращаясь в подобье стакана.
Граненое сердце, прозрачное тело,
Душа растворилась в литой оболочке.
Ах, как я старался, ах, как мне хотелось
Поставить на странствиях тяжкую точку!
Но в городе, полном скабрезного гвалта,
Липучего солнца, суетной тревоги,
Я предощутил нетерпение галлов,
Ступивших на плиты Имперской дороги.
И то ли знакомая, то ли сестрица
От бед увела переулком глубоким.
Мне завтра лохматое небо приснится,
Амурская даль, человек синеокий.


Поезда, поезда...

Поезда, поезда —
Укрощенные черти земли.
Вы зачем, поезда,
В круглый город меня привезли?
Здесь чужая звезда,
И больное обидой жилье,
И дожди, словно режут живьем.
Опоздал.
Все живые уйдут,
Оставляя детей и стихи.
Гордецы на беду
Замолить не успели грехи.
Правда, грех не велик —
Не умели просить и прощать.
Прячу тело под кожу плаща,
Украдут.
Укажи наугад —
Обязательно в боль попадешь.
Каждый первый не рад,
Каждый третий продался за грош.
Я же вечно второй,
Только выйду — дожди и ветра.
Подожди, не тревожь до утра,
Листопад.
Ты меня извини,
Я сегодня ужасно устал.
Было много возни,
Даже брился, но лучше не стал.
Впереди пустяки и пропахший разлукой вокзал.
Всё, что мог, я уже рассказал,
Позвони.


Молчит пластмассовая сволочь

Молчит пластмассовая сволочь
На полированном столе,
И за спиною встала полночь
С печатью скорби на челе.
Как до расстрела, до рассвета,
Не больше часа длится год.
Кто ведал, что дорога в лето
В печальный город приведет?
Семь цифр, набранных на диске,
И двухминутный разговор…
Отсюда до вокзала близко,
Но страшно выходить во двор.


Друзьям-стихотворцам

Где даль зеленая на ощупь
И реки твердые на слух,
Где, не притронувшись к веслу,
Гребец на ветер встречный ропщет,
Мы выйдем из дому как раз
К раздаче свадебных обедов
И будем праздновать победу,
И будет молод всяк из нас.
Мы восхитимся простотой,
С которой нам вину предъявят,
И каждый в кулаке раздавит
Сосуд стеклянный и пустой.
И боль из пальцев потечет,
И кровь по коже заструится,
И долго будет песня длиться,
И кто-то вспомнит и прочтет…
Пускай не наши имена
На полированном базальте.
Вот пьедестал. Кто смел — влезайте!
Давно ждет гения страна.


Возвращение

Одна вода. И больше ничего.
Весной ручьем, а осенью дождями.
Но снег пошел. И, кажется, годами
Мы ждали возвращения его.

Вот так и ты приходишь всякий раз -
Поэзия, любимица, надежда.
Всего на миг приподымаешь вежды,
Запоминая каждого из нас.


Май соловьями изумлял

Май соловьями изумлял,
И тополя покрылись пухом.
Под звездами светло и сухо, —
Спи, я люблю тебя, земля.
Люблю покой твоих лесов,
Свободу песни и ночлега.
Я так похож на человека,
Когда мне не хватает слов.
Я так похож на человека:
Работа, женщина, друзья…
Спи, я люблю тебя, земля,
С рожденья до скончанья века.


Гроза

Окинув горизонт веселым взглядом,
Я отдыхал с любимой книгой рядом
И слушал, как мохнатая гроза
Ворочается в небе понарошку.
Жена на кухне жарила картошку,
И в тихий дом влетела стрекоза.
Мир вздрогнул, как солдатик на посту,
Когда в желудке чуя пустоту
И жалобную пулю в автомате,
Он слышит шорох или шепоток
И нажимает спусковой крючок.
Не помышляя больше о расплате.
А стрекоза боялась улететь
И продолжала крыльями вертеть,
Стоглазой головой тараня воздух.
Взорвались тучи, горизонт ослеп,
Я слушал город, как Ромео — склеп.
И мир погиб, и заново был создан.
Ударил в ноздри голубой озон,
Замкнул окружность близкий горизонт,
И хлынул дождь — явление природы.
Уселась на подушку стрекоза,
И уползла мохнатая гроза
Пугать за город стройки и заводы.


Баллада о диких лошадях

На одном из островов озера Маныч-Гудило живут одичавшие кони.
Справка

1

Мы вольные кони, нам ветер за брата.
На острове плоском, что в центре Вселенной,
Встречаем рассветы.
Не хочется что-то в упряжку обратно,
Как прадедам нашим, — работать, работать
Зимою и летом.
Не хочется, братья. Не можется, кони.
Зачем же иначе глотали холодный мы
Воздух свободы?
Уж лучше до смерти себя мы загоним
В безудержном беге, и пусть человек
Покоряет природу.
Соленую воду мы пить научились,
Зимой из-под снега остатки травы
Выгребаем копытом.
И с теплой конюшней навеки простились,
И только ночами нам снится, что пашем…
Ах, сладкая пытка!
Эй, кони, довольно! Припомним обиды,
Тяжелую ношу, усталые спины, разбитые ноги.
И кнут, и подачку. И больно, и стыдно…
Мы сытно кормили собой воронье
В бесконечной дороге.
Наш бог лошадиный, наверно, таскает
Унылые души по райской долине
У бога людского.
Хорошее дело. Пускай привыкает —
И сено, и вечность… А нам и задаром
Не нужно такого.
Лошажии тени помчатся над степью
Навстречу рассвету и с проблеском первым
Растают, исчезнут.
А конское сердце потерпит. Потерпит,
Покуда вожак не вздохнет и не скажет:
Ну, что же, все честно.
Все честно, бродяги. Июльские ливни
И воздух полынный дороже душистого
Свежего сена.
Гнедые кобылы достанутся сильным,
И новый табун испытает копыта
Под небом весенним.
И, кажется, крылья у нас вырастают,
Мелькают столетья, огни, километры,
Планеты и звезды.
Уже не табун — журавлиная стая
Летит среди неба, и поздно прощаться,
И каяться поздно.



2

Оборвите траву,
Отгоните гнедого коня, —
Я в квартире умру,
И родня похоронит меня
Возле каменных стен
И асфальтовых чадных путей,
Но сбежит моя тень,
В миражи наших южных степей
Показалось, что жил,
Объезжал полудикий трамвай,
Но дрожат миражи,
Где то место — поди угадай.
Там тюльпаны цветут
И пасется последний табун.
Там свобода, а тут
Ходит по небу месяц-горбун.
Не смотри так, мой конь,
Я, конечно, бессовестно лгу.
Я поставил на кон
Степь твою, твою, воду и луг.
Проиграл, виноват,
На вино обменял образа.
Не гляди так, мой брат,
Опусти, отпусти же глаза.


Нормальное лето

Нормальное лето, жара не убила прохладу,
Дожди проходили, когда их просили об этом.
Под вечер обычно стихали сады и левады,
Клубились туманы. Короче, нормальное лето.
В положенный час поднялись и ячмень, и пшеница,
Не грянула "битва", хотя потрудились на совесть.
И прежние сны мне сумели зачем-то присниться,
И живы остались олени, медведи и совы.

Ракеты в озоне вертели прорехи и дыры,
И танкеры мазали нефтью планктон в океане.
Кричали о мире, но не было твердого мира,
И гибли надежды, как мухи в трактирном стакане.
А лето катилось, нормальное, теплое лето,
И канули в Лету обиды, метели, кошмары.
По-прежнему хлеб и любовь воспевали поэты,
И добрые люди вопросы потомства решали.
Но где-то сжимали оружие детские руки,
И быстро оставили силы "невольников чести".
Мы были в разлуке… Ты помнишь, мы были в разлуке,
А нынче мы вместе, любимая, нынче мы вместе.
Нам август прозрачный такую любовь напророчил,
Что жить бы и жить без оглядки на праздник вчерашний.
Нормальное лето. Разложены чувства построчно.
Нормальное лето. Как страшно, родная, как страшно.


Сонет №0


Шальное время, вздыбившись волной,
Швырнуло нас в объятия друг другу,
И заплясали знаки слов по кругу,
Замкнув нам выход из любви земной.

Но ты была так ласкова со мной,
Так безупречно подавала руку,
Что я до мига вычислил разлуку
И не назвал красивую женой.

Так выбирай: вот скорби океан,
Вот море слез, и вот река забвенья,
Соль на земле, и в небе шаткий гром.

Я подхожу с тяжелым топором,
И ежатся раздвоенные тени,
Но знаки слов танцуют свой канкан.



Люблю осенние цветы

Люблю осенние цветы
"В томлении предсмертной неги",
Холодный луч далекой Веги,
Чуть утомленной красоты.
Дымы удушливых костров
И небо, твердое, как берег,
Куда старик аббат Сугерий
Вздымать был готику готов.
Люблю. И в мирной тишине,
Любуясь огненным закатом,
На миг себя помыслю братом
Всех, кто не знает обо мне.


Трамвай

Большое животное рядом
На улице, за поворотом
Кричит, надрываясь от боли,
И тащит железное тело
К неведомой разуму цели.
Но я ожидаю без страха
Не смерти и не поединка,
А встречи с любимой. И друга,
Увидеться договорились
В семь вечера на остановке.


Любовь к фехтованию


С. Смирновскому

Неотвратимость поединка!
Батман — ремиз, парад — рипост.
Он любит пиво, я — блондинок.
И он упрям, и я не прост.
Одни несчастья от дуэлей…
Ах, лицемер, двадцатый век!
Но д'Артаньян всегда при деле,
Когда обижен человек.
А звон клинка, а крик победный,
До смерти крепкая рука?
Нет, право, мальчики, не вредно
Сражаться, молоды пока.


Во Львове

Я не могу в этом городе жить,
Мне без тебя в этом городе — смерть.
Видишь, в соборе горят витражи
Так, что безбожникам больно смотреть.
Не удержали пальцы бокал,
И растерялись на время вожди.
Ветер на город швырнул облака
И превратил их в злые дожди.
С неба тянулась кислотная дрянь
И растворялась в мутной воде.
Из подворотен шарахалась брань
И осторожные тени людей.
Что ж ты, родная, дрожишь на ветру?
Ведь по сигналу серебряных труб
В город оглохший ворвутся к утру
Отблески праведных судеб и губ.
И засияют в чердачном окне
Очи детей, не умеющих лгать,
И на хребтах утомленных коней
Ринется в улицы нищая рать.
Будет ли пир продолжаться горой
Или, отведавши вдоволь вина,
Свалится в городе каждый второй,
Ты же останешься прежней одна?
Но никого не обидит копье,
И никого не заденут слова…
Чистую воду пригоршнями пьет
Стражник свободный. Светла голова.


"Катти Сарк" - короткая рубашка

"Катти Сарк" — короткая рубашка.
Вспыхнул ветер в белых парусах.
– До свиданья, не грусти, милашка.
Рви цветы в тропических лесах.
Солнце светит яростно и сильно,
В трюмах чай, и на душе печаль…
– До свиданья, возвращайся, милый,
Походя, случайно, невзначай.
Напоследок из обсидиана
Подарю красивый острый нож.
Сохраните, духи Океана,
Чайный клипер, чаячий галдеж,
Ровный ветер, бодрую погоду,

Запах соли, высоту небес!
Моет лапой заспанную морду
Старый боцман, как похмельный бес.


Вечер


Вереница любимых имен
Уплывает в сознании чутком,
Будто по небу дикие утки
За теплом над планетой вдогон.
Холода подступают, и стал
День мне короток, словно рубаха.
Тяжкий месяц острей, чем наваха -
Закаленная твердая сталь.
Пусто в сердце. Лютует зима
Вдоль дорог, занесенных снегами.
Влезу в старое кресло с ногами
И уткнусь инстинктивно в Дюма
И погаснет закат за окном,
И дневные грехи скроет вечер,
И по радио громкие речи
Растворю я горячим вином.
Так бы целую вечность читать,
Грея зябкую душу и кости,
Но звонят запоздалые гости,
И пошел д'Артаньян открывать.


Вот угол комнаты — пространство бытия


Вот угол комнаты — пространство бытия
Простых предметов, равных по значенью
Улыбке моего второго "я",
Когда оно следит с привычной ленью
За жалкими попытками схитрить.

Тут зеркало на плоскости стола
Умело передразнивает вазу.
И я готов смеяться раз за разом,
Дотрагиваясь пальцем до стекла, —
Ему не трудно мир отобразить.

Пузатая бутылка для монет,
Свеча и камень — мрамор настоящий.
От низкой лампы неуклюжий свет
Ощупывает в комнату входящих, —
Лицо твое пытается найти.

Гляжу на фотографию друзей,
Она полгода украшает угол.
Внизу собака из породы кукол
И глиняная женщина над ней —
Из тех, что не ломаются в пути.

Хромое время медленно идет,
Цветы теряют лепестки, как годы.
Букет к утру доверчиво умрет,
Я вылью застоявшуюся воду
И новые цветы тебе куплю.


Аборт

Помянем неродившуюся дочку
Стаканом темно-красного вина.
Выдалбливаю лодку из бревна
И сыплю время из часов песочных.
А ты уже привыкла спать одна?


Плясала голой в голубом углу

Плясала голой в голубом углу,
В зеленом — пела, в желтом — одевалась.
А в красном — незаметная усталость
Ей в мозг вводила гибкую иглу.
Ночь кончится, как только хлопнет дверь.
Тот, кто уйдет, не верит даже птицам.
Купи кота — хороший мягкий зверь,
Живое рядом — сразу лучше спится.
Усталым трудно боль преодолеть,
Тем более рассчитывать на отдых.
Рассвет хлестнул по окнам, словно плеть,
И день пришел. Пришел и не уходит.


Безветрие. Еще не кончились чернила

Безветрие. Еще не кончились чернила,
И можно начинать историю земель,
Где, августом жива, ты умирать учила.
Зима застукала, но я уже умел.
И вот — скандальный двор
И трудная задача —
Полгода пересечь к подъезду под углом.
Давно лежит снежок, давно дышу иначе,
Но медленно вхожу в пятиэтажный дом.
Нам некогда любить среди бетонной ночи,
Пять песен за глаза и губы напрокат.
Особо молодых я обижал нарочно,
Но ты меня простишь, коль буду виноват.

Сторонником зверей слыву в любое время
И в городской среде запутываю след.
Меня возьмут, когда мы оба не поверим
В безумную любовь, как в чей-то пьяный бред.


Карпаты


Между тяжких еловых лап
Снег и тень, живая лыжня.
Восхищаться не мог — ослаб,
День на крик обогнал меня.
Крикну — эхо вернет печаль,
Виновато смолчит вблизи.
Чем еще разжалобить даль
Всю из гор, облаков, низин?
Но подруга растопит печь,
Сядет мужа ждать у огня.
Остается — любовь сберечь,
И любовь сбережет меня.
Остается ночь за спиной.
Километры, огни, глаза…
Постою за рыжей сосной
И, вздохнув, поверну назад.


Воспоминание о воспоминании

Рожденная снежной метелью,
Твои ли искал я следы,
Когда переулки пустели
В предчувствии скорой беды?
Бежали и трусы, и сволочь,
И прочий подопытный люд.
Царила над городом полночь
И спешно вершила свой суд.
Прощала, дарила, казнила
Оставшихся между теней.
Цветами наполнив корзину,
Я выломал двери в стене.
А ты выбегала на угол
И хмуро глядела туда,
Где с праздничным блеском и гулом
Я шел, как идут поезда.


Иным грозит безумие и голос

Иным грозит безумие и голос
Пустых секунд, погибших в октябре,
А я спокойно исполняю соло
На меднокожей полковой трубе.
И на виду у смерти недалекой,
Пока вино не выпито до дна,
Вокруг друзей, горда и одинока,
Танцует — незнакомая — она.
Все кажется, дыхания не хватит.
Труба хрипит, расходятся друзья.
Вдоль гладких ног бушует пламя-платье,
И вертится последняя Земля.


На шепоте трагика песня допета...

Портнягиным

На шепоте трагика песня допета.
Потрепанных струн не менял на гитаре.
Кончается осенью всякое лето.
Октябрь утешит, октябрь поправит.
И сколько бы ни было бед и болезней,
Безумных привычек, тяжелых последствий,
Я в желтом и красном сольюсь и исчезну
На фоне развалин старинных поместий.

В последние дни листья падают реже.
Дожди зачастят, опустеет веранда…
Очнуться и слушать ноябрь безбрежный
В уютной постели, пропахшей лавандой.


Мне вреден воздух октября

Мне вреден воздух октября —
Эвтерпы терпкое лекарство.
Вхожу в оранжевое царство
И терпеливо жду тебя.
И наслажденье, и порок, —
Любви таинственная прелесть.
Постели осень мягко стелит,
Но я уснуть на них не мог.
Запоминая красоту
Рассвета, облака и тела.
Увижу: роща облетела,
Теряет небо высоту.
И сердце быстрое губя,
Ласкаю косы и деревья.
Боюсь, любимая не верит.
Мне вреден воздух октября.


Обещание

Л. Романко

Всё будет, подруга, как договорились:
И песни, и деньги, и звезды, и дети,
Иначе зачем мы с тобой появились
На этой безумной, дырявой планете?
Иначе зачем нам судьба подгадала
Короткие встречи и лишние слезы,
Все эти дворы, переулки, подвалы
И ранние вишни, и поздние розы?
Да сколько той жизни, да сколько той смерти —
Всего-то — мгновенье, всего-то — привыкнуть.
Успеть в чьи-то руки и губы поверить
И, может быть, вспомнить, и, может быть, крикнуть.
Так крикнуть, чтоб стало понятно и больно,
Что мы виноваты всегда и повсюду.
Но в низкое небо летят колокольни,
И жены рожают в надежде на чудо.
И песни поются, и деньги стареют,
И дети смеются, и звезды грохочут,
И с каждой минутой разлука острее —
Там кто-то не может, здесь кто-то не хочет,
Но то, что поймут и деревья и звери,
Останется тайной для храброго бога.
А нам остается узнать и проверить:
Живет ли удача, лежит ли дорога.


Любовь

Работа женщины. Поверю ли теперь
В поспешные определенья чуда?
Порыв любви мы называли блудом
И не считали денег и потерь.
Нагое тело надрывало глотку
И двигалось в кровати, будто в лодке,
Застеленной серебряной парчой.
Вдоль ночи. Раздраженный и ничей,
Но чьей-то наглой славе одногодок,
Я понимал значение червя
И Господа. Червленая заря
Уже как щит вставала на востоке…
Летел но небу ангел синеокий,
На землю улыбался и глядел.

Терпение — сегодняшний удел
Людей, которым не хватило лодок.


И. Буренину, О. Данилюк

Когда наступает февраль, то обычно
Тяжелые птицы, летящие к югу,
Садятся вдоль берега, шеи набычив,
И долгими клювами гладят друг друга.
Им трудно смириться с утерей полета,
Они настороженно ищут зрачками
Капризного воздуха злые пустоты
И прячут под крылья детишек ночами.
Но мартовский ветер не зря носит имя,
Он ветви шевелит и пробует лодки,
Живущие в мертвой реке посерёдке,
И трогает птиц и шныряет меж ними.

А в памяти близких над крышей пустынно,
Там часто ни звезд не хватает, ни крыльев.
Достали кровать, белоснежным покрыли
И к лету невесту рожают для сына.


Письмо

Когда мосты обледенеют
Под ровным ветром февралей,
И нам становится виднее
Усталость юных королей,
Их королевы молодые
Рожают сыновей одних.
Глаза зеленые у них
Веселой светятся гордыней.
Подарки вовремя несут —
Такие разные на ощупь.
А принцы плачут и растут
И крылья ломкие топорщат.
(Ты помнишь год, мосты снесло,
Часы спешили постоянно?..)
Дочь назовем, конечно, Анной.
Февраль. Десятое число.


Я подожду на полях асфоделий

Я подожду на полях асфоделий —
Грустные феи в свадебных платьях.
Скорбные души бредут еле-еле
Вниз по дороге: сестры и братья.
Темная Лета воды уводит —
Долгие годы воспоминаний.
Кто о разлуке, кто о свободе,
Кто о любовях, кто о страданьях.
Встречу, окликну — не обернется.
Брошу картинно букет на дорогу
И, возвращаясь на землю под солнцем,
Буду придумывать жалобу богу.


Самоубийца

На неведомой реке
Ищут птицы песнопений.
Сок невидимых растений
В пальцах, в сердце, вдалеке.
Под ногой визжит песок,
И на голову без мозга
Попадает дождь промозглый,
Падает наискосок.
Сколько тянется тоска —
Столько тянется столетье.
Два этюда, стих о лете,
Ствол у правого виска.
Непроглоченный комок,
Нерастраченное бремя…
Не трясись под кожей, время,
Я уже нажал курок.


Тянется и тянется зима

Тянется и тянется зима,
Тянется и тянется дорога.
Выжили колдуньи из ума —
Кружат чёрта и пугают Бога.
Встретится обглоданный лесок,
Промелькнет жилье нечеловечье,
Снег летит, летит наискосок,
Километры мертвые навстречу.
А метель заводит разговор,
Мол, тоскливо жить на свете, братец.
Не богат, не славен до сих пор.
И несчастлив, если разобраться.
Не спеши, я постелю постель,
Обниму, утешу, расстараюсь.
Вольная российская метель,
Рядом лягу — теплая, сырая.
Буду верной, нежною женой,
А уснешь — сестрица Смерть разбудит.
Не спеши, поговори со мной,
Все равно другой любви не будет.


Избавление

Где резкий свет скользит со скоростью ужа
сквозь грани и углы стеклянного удушья,
там с помощью камней, разлуки и ножа
мой бешеный двойник порядок дня нарушит.
И сразу застучат копыта вдоль пальбы,
и, обмакнув перо в горячие чернила,
изображу, окно и линию судьбы,
и стебли той травы, что на губах горчила.
Полынь. Полынь. Полынь. Дотянется до губ,
взойдет ее звезда, заглянет за портьеру,
и всадник, что спешил от края неба в глубь,
не справится с конем и потеряет веру.
Но линия судьбы ладонь переживет,
И низкое окно любовницам открыто,
и снова резвый конь у края неба ждет,
и долго ноет мозг, уставший от попыток.


Ночная песенка

Г. Жукову

Ветер восточный срывается в хохот ночной.
Как не заплакать в совиной ночи одиноким?
Поздние сроки меняю на ранние строки.
Разве что ветер надежду мою покачнет?
Звуки взмывают с души, словно птицы с креста,
Мечутся в комнате неболюбивые птицы, —
Как и должно было за ночь с душою случиться,
Если очнулась наутро светла и чиста.
Тело голодное требует вдоволь еды,
Женщину, к ласке готовую, и одеяло.
Мало для тела холодного воздуха, мало.
Мало для тела одной родниковой воды.
Песня срывается в крик, словно в штопор — биплан,
Долго ли выдержат крылья движенье стихии?
Днем отдыхаю, а ночью слагаю стихи я, —
Третьей планете опять не хватает тепла.
Так и стою без любви на холодном ветру,
Хохот листает пустые страницы блокнота…
Сердце стареет. Что делать, такая работа.
Дайте истратить, я быстро без сердца умру.


Готика

Предместье Сен-Дени. Булыжный двор.
Средневековье пялится в упор
Из каждого окна и подворотни.
Настало время делать чудеса, —
Соскучились по храму небеса.
Мозг сиротлив, но разум изворотлив.
Достиг аббат. Настойчивый старик.
В божественное мыслию проник
Сугериус, велеречивый регент.
Да будет непоколебима власть,
Благословенна ненависть и страсть
Творца, когда он наудачу бредит!
Романский стиль. Голодная судьба.
Ворочает каменья голытьба
И медленно, но верно верит в Бога.
Не утомляйте сердце пустяком,
Здесь ангелы летают высоко,
А мы ступени рубим понемногу.


Венера Милосская

Схлынула пена сквозь белые камин,
Ветер степей вытер влажное тело.
Кто-то забудет, кто-то обманет.
Только бы ты полюбить захотела.
Ах, наготы не боятся богини,
Мне ли осмелиться снять покрывало!
Сын человека родится и сгинет —
Прожил недолго, выдержал мало.

Пена нахлынет на белые камни.
Тело обсохнет под солнцем горячим.
Женщин ваяли из мрамора сами.
Разве богини рождались иначе?


Артемида Версальская

Беги, богиня, радости тебе!
Везения в охотничьей забаве.
Рука стрелу в любую цель направит,
А в остальном доверимся судьбе.
Пусть я боюсь и встречи, и любви,
Но буду ждать у старого колодца.
Кто за рекою звонче всех смеется?
Кому кричат: — Лови его, лови!?
Над полем, над поляной, над травой
Мелькают часто голые колени.
И я стою испуганным оленем
С повернутою чутко головой.
Звон тетивы. Охота. Травля. Лай.
И смерть близка… Спасенья нет… О боги!
И нет богов. Березы вдоль дороги.
Луна на небе. Хлеба каравай.


Амфора

Сосуд для вин, вращением рожден.
Да парой рук, измазанных по локоть.
Не бойся, разрешается потрогать,
Он двадцать сотен лет как обожжен.
Он в трюмах длинновесельных триер
Лежал, к воде исполненный презренья.
Он сохранил для нас вино терпенья —
Лекарство сильных в долгий час химер.


Прогулка


Уже не хозяин. Пускай остальные
По-прежнему бредят успехом и властью.
Я буду бродяжить, пока не остынет
Закат, предназначенный город украсить.
А ночью помедлю напротив фасада,
Напротив подъезда знакомого дома
И буду стоять за косым листопадом
Совсем по-другому, совсем по-другому.


Пешком по Пушкинской

Пешком по Пушкинской… Неспешно и беспечно
В любой субботний день для отдыха души
Пройдемся медленно. Как лица хороши
У девушек, грядущих нам навстречу!

Наследием людей гордятся города,
И тайный звон побед над медленной природой,
Как тайный звон монет. И я уже продал,
И я уже купил хорошую погоду.

Пешком по Пушкинской… К истокам наших песен
В минуту редкую раздумий и добра
Прогулку совершим. Хохочет детвора,
И хорошо дышать, и воздух нам полезен.

Способные любить и в радости одни,
Но жителям Земли останутся навеки
Восторги площадей и Пушкинской огни,
Великие леса и голубые реки.


Я уехал, а степи остались

Я уехал, а степи остались
Плавить облако в тусклом закате.
На бутон из бетона и стали
Май тяжелые грозы истратил.
Очевидная горечь победы, —
Километры кипят на колесах.
Через год и оттуда уеду
Без успеха, без денег, без спроса.
И на дымной черте горизонта
Усмехнусь в беспокойное небо.
Теплый вечер, начало сезона
И луна, где ни разу я не был.


Кушка

На горизонте тают горы.
Два километра до границы.
Здесь плохо слабым и покорным.
Привольно пацанам и птицам.
Сжигает солнце вид унылый
С крестом Империи на сопке…
Всего на час воды хватило
В трехсотграммовой фляге плоской.
Мне лет четырнадцать, не больше,
Я худ и чёрен от загара.
А ветер волосы ерошит,
Разогревает кровь задаром.
И вся моя любовь к Отчизне
Сосредоточена отныне
На однокласснице капризной,
Живущей там, на Украине.
Мне вся страна, как дом отцовский,
Я так привык по ней скитаться.
И пусть характер не бойцовский,
Но я уже умею драться.
Нас во дворе комендатуры
Солдаты учат рукопашной,
Что жизнь сложна, что бабы — дуры,
И всё пройдет как сон вчерашний.
Пусть жарко в точке самой южной,
И на зубах песок скрипучий,
Мне полюбить всё это нужно —
Жару и пылевые тучи.
Мне нужно выжить здесь и выбрать
Себе судьбу и путь-дорогу…
Луна, блестящая, как рыба,
Плывет по небу недотрогой.


Из детства


Над стадионом сумерки и снег,
Вершины елей недоступны взору,
И чертит веткой быстрые узоры
На тусклом насте легкий человек.
Снег замечает линии судьбы,
Рисунок лиц и очертанья слова.
Но черная фигурка чертит снова,
Не прекращая с январем борьбы.
Себя узнаю — отзовется смех,
Всплывет из-под сознания наружу.
Я пережил жару, дожди и стужу
И помню всё, и понимаю всех.
И этот снег, что долетел сквозь пласт
Минувшего, сквозь сумерки и лица,
До самой смерти, верно, будет длиться,
А после смерти обретет страницы,
Что кем-то будут прочтены, бог даст.


Жанна. Триптих

I

Рождаются мальчики — будет война
С похмелья, с плеча боевым арбалетом
В крестьянские двери зимою и летом
Стучаться и требовать баб и вина —
Три четверти века жиреет она.
А силы уходят, как дети из жизни,
Собаки дичают в сожженных полях,
Мужчины присягу дают второпях.
Плохая примета в любимой Отчизне:
Идешь по дороге — навстречу монах.
Рождается девочка — маленький крик,
Большая забота, живое созданье.
Всё небо в приданое крохотной Жанне,
Дубрава, дорога и чистый родник.
Солдат на колени упал и приник.
В преданиях детства высокие травы,
Горячие сосны и лакомый мед.
От родины всякий на бедность берет,
И Франции нужен не подвиг кровавый -
Любовь этой девочки — брови вразлет.
Семнадцать исполнится — замуж пора.
Отряды наемников грабят деревни,
Висят женихи на столбах и деревьях.
Сегодня невеста, но завтра — сестра.
"Мужайся", — и замертво пали ветра.



II

Шелковое знамя, новенькие латы,
Впереди победы, за спиной войска.
На полях сражений мертвые солдаты,
Смелая улыбка, старая тоска.
И поныне длится бой под Орлеаном,
Стискивают пальцы рукоять меча.
С каждым новобранцем умирает Жанна,
С каждой новобрачной плачет по ночам.
Топает пехота копьями наружу.
Жмурится, потеет, кашляет, сопит.
Топает пехота в летний зной и стужу.
Намокает — сохнет, устает — не спит.
Но держать умеют головы герои,
На привалах уток убивают влёт…
Из десятка юных после драки — трое,
Из десятка старых — трех недостает.
Кто-то за деревню, кто-то за свободу —
Всех благословила девичья рука.
Что там косолапый парень из народа,
Сам Господь, сражался во главе полка!
Тянется дорога, словно след кровавый,
На закате солнце, на исходе май.
Слева англичане и бургундцы справа,
Позади свобода, впереди — дубрава…
Связанные руки. Разоренный край.



III

Жанна д'Арк, выходить! — Эхо каркнуло вдоль коридора
И свалилось в углу на охапку гнилого тряпья.
Если дева Мария с Христом о спасении спорят,
Где Ла Гиру найти пару сотен опасных ребят?
Ах, какая весна! Под Руаном сады в нетерпенье,
В подземельях тюрьмы умирают больные враги…
Ангел долго летел и кружил между светом и тенью,
Тяжело отдыхал, пил взахлеб из холодной реки.
И в толпе городской, пряча крылья под грязной рубахой.
Все играл горбуна, все смеялся похабным словам.
Оловянное небо вознесения ждало со страхом,
И бродяга-монах помолился с грехом пополам.
Всё готово для казни. Трубач задержался на вдохе,
И наемный палач торопливо поджег тишину…
Здравствуй, Жанна. Живые погибнут, скончаются, сдохнут,
И упрямые души искупят чужую вину.
Здравствуй, Жанна. Не смог. Пять веков пролегло между нами.
Потерпи пять минут — горожанам неловко смотреть.
Кто-то смелый в толпе попрощался одними губами;
Как сестра перед сном, подошла и утешила Смерть.

Ночью пьяный патруль, выбирая потверже дорогу.
Помянул богоматерь и нечистого крепким словцом, —
Детский голос на площади звонко Францию звал на подмогу.
А поймали зачем-то горбуна с полоумным лицом.


Баллада о стеклотаре

Ангел долго трубит по окраинам в микрорайонах,
И хорошие люди ему стеклотару несут:
Молодая старуха, писатель и двое влюбленных
Не на шутку спешат, словно грянул уже Страшный Суд.
Трое суток назад брился ангел — не больше, не меньше.
Похмеленный с утра, раздает он святые рубли.
И ласкает глазами красивых откормленных женщин,
Отраженное солнце на пустой стеклотаре рябит.
По пятнадцать копеек за воздух в унылой посуде —
Можно снова купить сигареты, вино, колбасу.
Ангел хмурый, прими, обделенных судьбою не судят,
С нас грехи, как бутылки. Да поставь, не держи на весу.
Грех тяжел городской — пахнет дымом, борщом и бензином,
Безобразен снаружи и крайне неряшлив внутри.
Ты немного любви и немного терпенья займи нам,
Мы сторицей вернем, только ты не забудь, протруби.
Медный голос рожка бьется в стены бетонных окраин,
Ранним утром в субботу я несу стеклотару, как вор.
Ангел деньги сочтет, нашей неблагодарностью ранен,
И вздохнет глубоко, и со вздохом запустит мотор.
Мотороллер трещит, на ухабах гремит стеклотара,
Отрастает щетина, похмелье навстречу грядет.
И разбуженный город с колхозной деревней на пару
То ли милости божьей, то ли кары божественной ждет.


Сонет из Танаиса

Что делать, если я тебя люблю?
И не имеет к страсти отношенья
Коварное, как смех, кровосмешение,
Способность мыслить, равная нулю.

Три моря предрекая кораблю
И океан, исполненный терпенья,
Я смело прекращаю песнопенья,
Что делать, если я тебя люблю?

В степи, где трудно спрятать Млечный Путь,
Мне обещали женщину вернуть
Мои друзья, ленивые, как боги.

Перебирали струны и рубли,
Встречали из Эллады корабли,
Которым я не предрекал дороги.