Арон Липовецкий


Французская кухня

 

Политика всегда дурно пахла.
Наспех подтертые выделения
жадности и пот амбиций
под пудрой и благовониями.


Пипл всегда хавал политику,
не разбираясь во вкусах цинизма.
Сегодня это не каша и не бобы
и даже не заколотый,
как поросенок с кровью,
нашпигованный чесноком.


Блуд и резня навсегда войдут
в национальную историю.
Интриги будут подзабыты.
И напрочь врастет в быт
травой забвения: эта
флорентийка Мария Медичи
заодно приучила французов
мыться и прилично готовить.


Отнимающий аромат


Результаты будут через 2 недели.
Врач, скучая, повторил, что это не меланома,
он почти уверен. Почти уверен.

— Как ты, па? Лучше? Вот и хорошо.


Это ничего не меняет.
Тебя же, старый пень, держат на фирме
ради устойчивости вычислений.


— Я ухожу, па.


В поисках новых рецептов
этой самой устойчивости
ты натыкаешься в сети на всякий хлам
вроде руководства по изготовлению
атомной бомбы в домашних условиях.


— Куда собралась?


Плимут. Штат Вермонт.
Заброшенный химкомбинат,
третья дыра в заборе, считая от бензоколонки.
Там ты найдешь полно отходов плутония
и совсем без охраны.


— К подруге, в ближнюю «песочницу».


Конечно, если у тебя есть приятель,
который работает на реакторе,
то у тебя полный порядок.
Но и без приятеля не беда.


— Когда ты вернешься?


«Вы получите обогащенный плутоний
с помощью нашего устройства»,
сочиненного из мясорубки, микроволновки
и стиральной машины.
Чертеж и описание прилагаются.


— Поздно, ты меня не жди.


Тебе «не лишне напоминают»,
о необходимости работать в защитном костюме,
перчатках, противогазе и т. д.
«Будьте осторожнее» — звучит,
как голливудское напутствие спасителю мира.


А, впрочем, если тебе далеко ехать и т. д.
Все это проделают для тебя, разумеется, совсем недорого.
Адрес для оплаты прилагается.


— Будь осторожна.


Она останавливается в двери,
поворачивается всей фигуркой,
и с нажимом улыбается:

— Папа! Мне уже 15 лет!


Хлопнувшая дверь обрывает шлейф.
«Такая-живая-и-такая-красивая»
упархивает непонятным обрывком
за ней по лестнице.


И ты балансируешь, хватаясь за воздух,
забывая все имена и названия.
Ты почти продержался,
устойчивость тебе еще понадобится.


Севильский идиш


запутаться на пересадке в Орли,
оказаться в севильской гостинице
без вещей, застрявших в Париже.
Выдохнуть-вывалиться,
откинуться в дуршлаг наскребаных приключений.

На регистрации, путаясь в языках,
он познакомился с португальцами.
Женщину звали Паола, она была из Порто.
Его, конечно, очень интересовал ее доклад.
— Израиль? У вас, говорят, опасно? —
она не избегала продолжения разговора.


На следующий день, ближе к вечеру,
после короткой прогулки по Алькасару
и прилегающему кварталу Святого Креста,
который оказался бывшим еврейским,
был общий ужин в этно-ресторане
с тушеной ботвой и щербатыми ракушками.
Он, вслед за белобрысым докторантом,
заказал вегетарианское блюдо.
— Из солидарности, — он широко улыбнулся
вскинувшему брови блондину.
— Почему ты не говоришь на идиш?
— Не у кого было учиться после войны.
А что он мог еще объяснить?
Ему шепнули, что докторант — из Германии,
а то он не понял, что был нужен как собеседник.
Блондин затих виновато, как бы в нахлынувшей скорби.
Его печаль затягивалась,
пришлось вмешаться и сделать сброс:
— Take it easy! *
Следуя команде, парень очнулся
и весело предложил выпить за Европу.
— За объединенную Европу! —
вскинул он бокал в конопатой руке.
— … за вторую попытку, — хотел добавить он вслед,
но отвернулся и неожиданно спросил:
— Паола, вы бывали в Севилье?
Тогда, может, завтра покажете мне город?
Увы, завтра был ее доклад.
Они вместе стали вспоминать,
кого надо бы завтра послушать.
Конечно, того бородатого канадца,
Дэвида Раппопорта.
— Это серьезно.


Он подумал, что, наверное,
дед или прадед Раппопорта
перебрались в Канаду из России.
Этот Дэвид, поди, и не знает,
что его корни из Порто.**


Должно быть, тогда они говорили на мозарабском.
— Давай уедем на Мадейру?
— … где соседи сдадут нас через неделю или месяц?
— А на каком языке ты будешь говорить
в Нидерландах с пациентами?
— Мне кажется, ты предлагаешь креститься?
А потом? Что было дальше?
Незащищенность в дороге?
Безъязыкое обживание?
Ночные припадки воспоминаний?


Или все это ему послышалось
в надсадных песнях,
пробитых дробью фламенко,
мелькнуло в заоконной тьме,
проколотой фонарями.


Да ведь и Паола из Порто.
Имя покатилось высокой волной по гортани:
— Па-о-ла, а что за город — Порто? Будьте любезны….
Он улавливал в ее английском знакомые слова,
хмыкал и поддакивал интонации,
отмечая слегка анемичную мимику
и повышенную защищенность
сдержанных вялых жестов…


Вечер заканчивался крупными звездами
в темном медвяном небе
и только саднила какая-то мелочь.
Ах да, зря он так щедро успокоил немца.
Тоже мне мачо.
Ой, менч! Аз ох унд вэй!***
Ай, да брось, принимай это легко.

_____________________________________________________________
* Take it easy — (англ.) успокойся, расслабься, наплюй, буквально: принимай это легко.
** Раппопорт — по одной из версий искаженное рофэ мипорто (иврит), т.е. врач из Порто.
*** Ой, менч! Аз ох унд вэй! — (идиш), вариант перевода: Ой, мужик! Только вздыхать да охать!


Экранизация

Из цикла "Еврейские анекдоты"
  
        - Хаим, закрой дверь, там холодно.
        - А что, если я закрою дверь, там станет теплее?

Съемки начались без шумихи.
Просыпаюсь, привожу себя в порядок,
гримируюсь и выхожу на площадку
под камеры видеонаблюдения.
Они регистрируют действо на сцене
существования с леденящим безразличием:
— балансирование парня на скейтборде
на закате, когда тополиный пух сбился у стены,
— прищуренный взгляд за перекресток
на знакомую фигуру под палящим солнцем,
— тонкий волос, который мешает тебе
прочесть письмо из другой жизни,
— окрик вслед выходящему в снегопад:
— Там холодно, Арон, закрой за собою дверь.
Невидимка Продюсер так и не обнаружился,
но это не мешает нам искать его сценарную идею,
выяснять, откуда взялась эта беспощадная натура,
вспышки открытия и пепел сокрытия,
панорамная ложь и глубокий фокус свидетельства.
Как и все, я жду мучительного продолжения
неизбежных импровизаций
под надзором холодной оптики.
Например, когда я совсем закрою дверь,
там станет теплее?


Китайский парикмахер

Из цикла "Еврейские анекдоты"

        Еврейской матерью может быть и китайский парикмахер
                                                         Из книг о воспитании

Мне не встречался китайский парикмахер,
может у нас в Ришоне их и нет вовсе.
Но я легко представляю себе,
как он кричит в форточку, в темноту улицы:
— Лин-Лин, домой, скорее домой.
И темнота спрашивает его девчачьим голосом:
— Я уже замерзла, папа?
— Нет, — отвечает он, — ты хочешь кушать.
Лин идет домой, продрогшая до костей,
под редкими фонарями в своем далеком городке.
И никогда, ни разу в жизни, ей не придет в голову,
что ее папа – это еврейская мама.

Разве папа научит ее не спрашивать:
«А эти куры у вас свежие?»
Этому научит мама у входа в мясную лавку в конце улицы.
— Думаешь, тебе ответят:
— Чувак, мы неделю играли ими в футбол,
а сегодня помыли и решили продать?
Нет, Лин, продавец не шлимазл:
— Только сегодня завезли, гверет.
Моя мама на заднем дворе
еще ощипывает последнюю курицу
и выбирает пух на подушку
к моей свадьбе.


Понимание прочитанного


Когда о квартире объявлено:
— 3 комнаты, 4 этаж из 4-х,
отремонтированная, —
то умолчание дополняет
по своим правилам:
старый дом без лифта и парковки.


Но, если после ее осмотра
на улице под мокрым кустом,
в кучке мусора и листьев
поблескивает под звездами
пластиковая бутылка,
можно прожить мгновение
молчаливой безлунной
несказанной ночи
бездомного.



Коды


эта сенильная старуха
не помнит ветошь
кода входного замка
на слух
дергает и дергает внуков
открыть ей подъезд

написали ей код
на лучшем из мест
на руке на белой полоске
с которой удален
лагерный номер

каждый день
уходит гулять бабушка
много часов не лень
с адресом в кармане
если заблудится


гуляет по городу
ребенок
между бараками
куда захочет
забыть забыть
закодированное
до свистка
со своими



«мой дядюшка лёнчик…»


мой дядюшка лёнчик
свое навыброс дарил мне
учил и наказывал
что задарма – это

дорого гильден
и кранц дружили
со мной оба
цепные гэбные

сексоты не быть мне
карлом брюлло
-вым разделся догола
на границе покидаемой
родины где мне

было набраться смелости
кутался флейтой
в бумажки и книжки
оставляя даром
чтобы петь на морозе



«вольтерово точка...»


 

вольтерово точка
право
у каждого
нынче есть
сморозить
свое мнение
и насмерть
зрения стоять
за нее
виртуально
танцуй
себе соло
ни за что
не уступая
ни за что
не отвечая

 



«дождь на краю…»


 

дождь на краю
земли израиля
шумит монотонно
одинаково всюду
размывает границы
мест и лет
под этот шумок
хокингово
время-подросток
косит и смывает
скошенное
в абсолютную
канализацию



Памяти Славы Карелина

                                       

                                    «Дается истина воистину по капле нам»
                                                                          Вячеслав Карелин*


Мы жили-дружили когда-то в стране,
где успеха желают вполголоса исподтишка.
Тогда уже разрешили нам слушать открыто
юные во весь голосами звонкие,
о том, что любовь купить нельзя
даже на этой желтой субмарине.


Мы перебегали по ней из инженерного корпуса
в первый цех, в столовку
с перловкой лучшей в мире, для «гегемона»,
по первому снегу.
И придерживали тебе двери,
столько, сколько было надо,
чтобы ты дошел на костылях и не поскользнулся.


Ты дошел до своего успеха,
как никто из нас, говоривших вполголоса.
Хотя не было нас, придержать двери,
которые били тебя молча.
Ты получил знаки отличия,
и черта с два ты поверил,
что мы радовались с тобою издалека.


И на это хватало твоей мудрости,
как и тогда, когда вор украл ключи от гаража
из твоей машины. Я еще предложил
разумно, по-еврейски, спилить замок
и поставить новый. Но ты знал больше,
как всегда, и предложил пошарить
в траве вокруг машины.
Там мы и нашли ненужные вору ключи.


Как всегда ты неожиданно прост и точен.
И я понимаю, что где бы то ни было
могу услышать твой окликающий хрипловатый голос:
«- Ты уже по дороге домой. Ждать осталось недолго, да»,
— и на него повернусь,
повернусь, не колеблясь,
привычно повернусь на твою улыбку,


а тебя там не будет.



___________________________

* Вячеслав Карелин был лауреатом ХХVII Грушинского фестиваля. 

Здесь можно увидеть его выступление на заключительном Гала-концерте. Гора. Мастрюковские озёра. 1 июля 2000 г .




«Я в сотый раз объясняю…»


Я в сотый раз объясняю
моей бывшей учительнице,
что не мог жениться на ее дочери.
Хотя та была вполне ничего себе.
К тому же хозяйка (росла без отца),
к тому же отличница в обеих школах
(обычной и музыкальной),
к тому же хорошо воспитана (как мама).
Но я объясняю в сотый раз,
что мне до смерти осточертел
мой собственный слащавый провинциализм,
что погрязать в нем я не намерен
(эта наивность все еще молода во мне),
что у меня склочный характер
(в 17 я уже об этом знал),
и, вообще, она мне не нравится.
Я в сотый раз объясняю,
а учительница смотрит на меня
чуть печально,
чуть тревожно,
чуть с надеждой:
«Нет-нет, я тебя совсем не виню».
Видно она чувствовала,
что скоро умрет,
и ее дочь останется одна.
Мы пришли от класса
навестить ее во время болезни,
и я поймал на себе ее взгляд.
Будь проклята эта маниакальная идея,
которая временами возвращается ко мне,
выходит из лабиринта на запах
застиранного банного полотенца,
(оно лежало на столике, где я положил яблоки)
вцепляется в волосы
и, например, как сейчас,
постукивает легонько
затылком о кафель в ванной.
Учительницы давно нет,
но я в сотый раз...


Сутра в супермаркете


                                         Памяти Аллена Гинзберга 


Интеллигентная женщина в возрасте 

разглядывает банку рыбных консервов.
Чуть прищурившись, она медлит
на сроке годности и произносит:
— Как быстро бежит время.



Дом–музей Лопе де Вега


К пятидесяти
Лопе де Вега женился второй раз
и жил в солидном доме,
который его тесть подарил своей дочери.
Он прожил здесь не то чтобы счастливо,
но был плодовит до самой смерти еще 25 лет.

К тому времени он уже вышел из армии,
не будучи серьезно ранен
и, тем более, не потеряв руки.


Он был идальго с доказанной родословной
(без подозрений в еврействе),
поэтому легко стал священником,
поменяв безрассудство на смирение,
и пристойным отцом семейства
без ювенильных страданий о даме сердца.


Похоже, Лопе уже догадывался,
что великие комедии и романы
пишут не в сытых домах, а по тюрьмам и ссылкам.
Вот он и напивался с приятелем солдатом,
вот он и водил в свой дом окрестных потаскушек.


Кровати трех его дочерей от трех матерей
тоже представлены в доме-музее
Лопе Феликса де Вега Карпио
в Мадриде, на улице
Сервантеса.



«Двух черных котов…»

* * *
                                  Ире

Двух черных котов
я поставил у дверей дома
но они не стали сидеть
и бегут неторопливо
по зеленой лужайке
пощелкивая синими искрами
сабельно разваливая
тропическое безмолвие
И скоро совсем скоро
два черных кота
прыгнут под ноги тебе
и совьются – заурчат
у рысей – ног твоих
под автобусным сиденьем
И только мягкий профиль твой
будет незыблемо нежно ускользать
среди пылающих за окном
предзакатных картинок
длинной дороги домой.


Пена


Пока машина во время мойки
пробирается между щеток,
струй воды и мыла
тебе кажется, что ты
взмываешь или опускаешься
или движешься вспять.
Но ты только что видел,
как машина перед тобой
медленно двигалась вперед.
Вся эта иллюзия длится
не долее пары минут,
как будто ты прочел
небольшое стихотворение,
как это.



Новая тишина


Когда уехали наши соседи,
из газона исчезли игрушки
и лузга от семечек.
Обнажилась тишина,
загроможденная прежде
детским смехом и плачем
и окриками взрослых.
Стало слышно, как барахлит мотор
у развалюхи-фиата из соседнего переулка.
Стали доноситься запахи,
которыми местные коты
пометили окрестные скверики.
Так прошло несколько дней,
и тишина стала наполняться тревогой.
Гул беспокойства нарастал день ото дня.
Когда уже они въедут?
И кто они, эти новые соседи?
Все произошло, когда нас не было дома.
После работы, по шкафу в окне
и велосипеду на площадке
мы увидели, что соседи въехали.
Тишина оставалась прежней по инерции,
кроме разве ставших особенно резкими
хлопков входных дверей.
Наутро мы увидели
соседей у входа в дом на стоянке.
Это были усталые люди
с заостренными чертами лиц.
Пятеро взрослых и ребенок.
Они объяснялись в полной тишине,
порванной в клочья
их обильными жестами
и неприятной мимикой.
Вскоре они разъехались,
забыв в воздухе
сполохи безмолвия.
Неужели теперь всегда будет так тихо, –
крепла робкая надежда
и переходила в ликование,
и оно все разрасталось.
Вечером того же дня мы слушали,
как соседи по одному возвращались домой.
И домашний покой каждый раз
взрывался гулким колотьем в двери,
утомительно долгим,
продолжавшимся до тех пор,
пока маленькая девочка с остатками слуха
не открывала дверь вновь пришедшему.


Обозначение цвета


             «У вас… даже в «Песни песней» – нет, говорят,
                ни одного слова, означающего цвет»
                              (из «Обмена комплиментов» Зеева Жаботинского)


Разве дочери Лавана у колодца
отделяли цвет и запах от слова «овцы»,
от голосов их, от голодной прыти?


Напоить стадо, меняющее окрас после выпаса.
Долина между гор в подшерстке теней,
в подпалине гулкого воздуха.
Разноцветье овец в полдень и на закате,
десятки пар глаз, ищущих и обретших,
камни в оттенках липкого молока из их сосцов.


Отара, густая, как растопленная мякоть фиников,
спускается под свою походную песню
по травянистому склону  холма.
И Рахель пришла напоить овец, —
не жалуйся, на воздержанность слога.
— И отвалил Яаков камень с устья колодца
руками цвета силы и нежной страсти.



"Карта страны моей..."

***


Карта страны моей
похожа на доску для серфинга.
Народ мой иудейский –
рыжий смуглый парень
на серфе
на упругой волне.
Улыбаясь, уверенно скользит он,
оседлав мощный соленый вал
нашей истории.
Держись, милый,
не дай этой волне
накрыть тебя
скорбью нашей памяти.



Обожать Уругвай

 

-Они обожают Уругвай!
Выяснилось, что он давно когда-то
оставил жену и дочерей в Штатах.
Он так о них и сказал:
-Они обожают. Обожают Уругвай!


Вдруг выяснилось, что есть люди,
которые обожают Уругвай.
А я пропустил.
Не подумал о них ни разу в жизни,
не попытался их понять.
И как это я не брал в расчет?
Можно обожать и Уругвай!


Даже не обязательно там родиться.
Вот бы на минуту попробовать
обожать Уругвай.
Как же должна перекоситься психика,
чтобы полюбить Уругвай?

Вот бы такое пережить.

Может это уложится
в моей израильской башке,
пока я стою в пробке на Бейт Дагане:
-Некоторые обожают Уругвай!



«Собираясь в кино…»

 

* * *


Собираясь в кино,
моя прелесть,
все проверь еще раз,
не забудь
взять помаду с расческой,
деньги, ключ от квартиры,
свой платочек,
чтоб вволю поплакать
над доподлинной
дамой с камелиями
и, конечно,
свою неизменную
пару свежих морковок,
пару первых июньских морковок:
погрызть за здоровье
свое и нашей
будущей малышки.


1987


Воздух тишрея


На мягком солнце тишрея*,
в Суккот, в середине дня
я увидел на рынке старика,
похожего на Бааль-Шем-Това.
Проследил за ним и заметил,
что он ходит по рядам
и портит некоторые овощи и фрукты.
В его руке вяли огурцы, петрушка и укроп,
в кожуре помидоров появлялись дырки,
а на боках яблок коричневые пятна.
Догадался я, ничего не сказал,
потому что, кто же видел его
кроме меня?
Уходя с рынка, я обернулся,
рабби Бешта не было,
а зеленщики перекладывали
подпорченные продукты
в коробки на выброс,
для бедных,
остатки на шару.

Вспомнил, кто-то читал мне
со смехом письмо родителей:
- Сними нам квартиру
поближе к рынку,
там все дешевле.


_______________________________
*Тишрей (ивр. ‏תִּשְׁרִי‏‎) — месяц начала года в еврейском календаре, приходится примерно на сентябрь—октябрь.

 



Тель Авив


Не знаю, что пришло тогда тебе в голову,
но искаженное телефонным эхом-криком
оно было выплеснуто мне в уши какой-то фразой
«она никогда не приедет» или «она решила не ехать».


Оглохший, я вышел из пассажа на Дизенгоф,
и вдруг оказалось,
что вечер очень душный
и у меня бездна пустого времени.


Через маленькую вечность
я зацепился за какое-то кафе на Бен Иуде,
где долго катал-во-рту, растирал-пальцами кофе-пиво-салфетки.
Нет бы поразмыслить под левантийскую музыку
с чего бы это (страхи твои? квартира? а, может быть, дети? мама? ),
но в мозгу ерничала-звенела комариком другая
совсем-между-нами потеря-нелепица,
«невермор-невермор каркнул ворон за бугор …»


Потом у моря было шумно,
оно трепалось без умолку
во влажной на ощупь темноте.
А Тель Авив уже набросил фиолетовые тени
на торопливую застройку прибрежных улиц,
не штукатуренных со времен мандата.
Бросая бананово – лимонные корки и кокакольные банки
в пахучие мусорники умершего на ночь рынка Кармель,
он уходил от быстро остывающего пляжа,
оставляя меня в колючем песке посреди
никогда.


Совсем ночью заскочил Яшка,
у которого я снимал комнату,
пока он приживал санитаром у больного старика.
— Ты знаешь, случилось несчастье, — начал он.
— Неужели еще и твой старикан умер? – удивился я своей трезвой догадке.
— А вот и ошибаешься, он выздоровел и теперь будет обходиться без меня..
Тебе надо бы подыскивать другое жилье.


— . . . житье-бытье, — отозвалось во мне эхо.

И я уснул
в расчете проснуться утром
в бесследно другом Тель Авиве.



Возвращаясь из Тель-Авива


Неудачная встреча затянулась до ночи,
подавленный, я запутался в Тель-Авиве,
вдруг оказался на Аяркон вместо Бен-Цви,
удивился и опять свернул не туда,
заблудился около порта,
шарахнулся и заплутал
среди недавно вставших высоток.


Город обступал отчужденно,
не отпускал Аид из своего лабиринта.
Устав, я стал замечать приметы прежнего Тель-Авива,
он проглядывал скелетом
под мускулатурой новой застройки.
Эринии отвели меня на Аялон по старой дружбе.


В дороге я вспомнил, что так же собирал себя на днях,
когда потеряно обнимал тебя.
Пальцы, словно по струнам,
проникли в теплую мякоть времени,
вошли в наши юные объятия,
нащупали твои ребра, оживили шею, затылок.
Пахнули молодо, позвали звонко, безоглядно,
ворохом мелодий подняли меня из руин.


И только подъезжая, я оглянулся:
годы не сделали нас моложе,
как они преобразили Тель-Авив,
который дохнул на меня прохладной ночью.



Вечеря


В томленых молочных сумерках
я привел своих русских гостей
в прохладное кафе в Эйн Кереме,
что в Иерушалайме у Свет-горы притулился.
Неспроста привел сюда их.
Но не дали мне они и слова вставить,
наперебой рассказывали оба,
как потрясла их «Тайная вечеря» та,
что Леонардо да Винчи написал в Милане.
— Словно волной меня накрыло, дрожь пробила…
— Словно в одном с ними зале оказался…
— Жаль, конечно, что краски осыпались,
но реставрация все-таки была успешной…
И такая фреска потрясает еще больше…


Солнце село и жара спадала,
в небе темном выстроились звезды.  
— Как неудобно сидеть здесь,
на этих камнях и подушках…
— Ты, должно быть, над нами посмеялся?
Наверное, лучше прилечь…
— Да, лучше опереться на левый локоть,
быть хозяином на трапезе вечерней…
— На месте, где ты сейчас присела,
сидел, говорят, Шимон Канаит
или Иуда Яковлев, говорят другие.
Но не спросили — кого это помянул я?


А я-то намеренно привел их,
истых новых православных,
к месту тайной вечери.
В то самое место, для ноцрим
бережно воссозданное нами
по всем описаниям подробным.  
Но что Иерушалайм им после Милана,
после осыпающейся фрески Леонардо?

Завтра посмеемся мы над вечеринкой
с коллегой, зовут которого Ешуа,
толстым бородатым досом из Бней-Брака,
программистом, который от души
колдует, как Б-г, на своей джаве*.
У этого марвихера семья большая,
надо же и ему иногда посмеяться
над чашкой густого кофе.

_____________________________
*джава – java, язык программирования и кофейная гуща



«В последнем своем письме…»



***

В последнем своем письме
ты неодобрительно отзываешься
о Грюневальде и Босхе.
Евангельские сюжеты
они изображали в реалиях
своего времени.
Их римские легионеры похожи
на средневековых ландскнехтов.

Размышляя об этом,
я вдруг представил себе
картину нашего художника,
где хитроватые партийцы
изображают обремененность властью
за спиной у всегда готовых
розовощеких милиционеров,
понукающих изнуренного Иисуса
тащить свой крест на Голгофу.


Якову Фельдману, художнику


 

* * *

Этот ключ разошелся с дверью уже с полсотни лет.
Ни двери, ни дома, ни города больше нет.
И страна, кажись, разошлась на племя.
Что ему? Выжидает, как его закалило время.
Он посматривает с холодком одним глазком,
о, как жарки будут соитья с родным сундуком!

Перемигивался со скважинами самородок
увесистый, леденил ладони, с запахами теней
болтался по связкам, валялся среди белья,
простыней, нижних юбок, косовороток.
А дама на фото строга. Не думай о ней,
обычная дама: папенька, пансион, семья.

 

***

Рисовать на небритой руке,
на небритой щеке,
рисовать до пришествия бритвы,
до щекотки ветров в рукаве
до скончания тока в розетке.
По канве первой капли в пипетке
кисти, клюва перед вспорхом
под свод золотой.
Остальное — отстой.
Сам без спроса стоял босой
на столпе на одной ноге.

 



На картину Питера-Пауля Рубенса «Охота на вепря»



Рукою сильной, мышцею простертой,
ладонью открытой повели остановить.
Чуть наклони вперед,
кивни кончиками пальцев —
хватит, мол.
Дай ему распороть эту свору песью,
повисшую на щетине,
отшвырнуть бревно,
за которым прячутся мужики,
ворочаются поторапливаясь,
кряжистые лодыжки упирают,
выставляют длиннорогие шипастые вилы.


Замрут собаки в прыжке, застынет выдох в трубе.
Он лишь хотел опьяниться гнилой травою,
настучать письмо вслепую по клавишам корневищ,
по слою жухлых листьев туманом расправиться мощно,
хлынуть, пролиться в лес ручьями темными томными.


Позови санитаров, врачей, сиделок милосердных,
знахарей, ворожей, шаманов камлающих
с корпией паленой, йодом летучим.


Тебе ли не знать,
вынюхали, взвесили, отмеряли они —
сердце его похоже на человечье,
на их одряхлевшее.
Они за сердцем его пришли,
эти всадники, что ворвутся вот-вот
с копьями, клинками, мушкетами,
алебардами, арбалетами, стилетами,
лезвием за спиной, заточкой, ложкой тупой,
разогнутым крючком с заусенцем ржавым.


Объясни им, что опоздали они, дураки.
Пацан этот, под картиной спящий,
с ангиной и жаром в градуснике под мышкой
забрал его сердце, ну и что, что нечистое,
зато о страхе забыло, смерти не знает —
только такие побеждают.


Не буди его,
операция по вживлению прошла успешно:
немного ярости, немного слез.
Забрал он жестоковыйность веселую
под наркозом боли горловой
с фурацилином канареечным, прополисом на спирту,
здесь, за перегородкой, где темно и тихо,
где он один и все одному.
Пару дней еще, и выйдет к ним.



На рисунок Альбрехта Дюрера «Заяц»


 

Ни силок, ни гончая, ни стрела.
Стрекнут ли чуткие уши, дрогнут ли ноздри?
Беги, заяц, беги.


Свора преданных шустрых иголок
Вопьется, шнырнет вниз вверх,
Извлечет по стежку на гладь гобелена,
На его бархатистый бок,
На щетину его щеки,
Выставит все на робком свету:
До колоска, до мятежного волоса,
До раскосого жеста зрачков прищуренных.


Ни рожок, ни лай, ни гон, ни звон стремян.
О чем наивном бесстрашно задумался ты?
Беги, заяц, беги.


Стайкой пугливых мазков
Прослезится лютая кисть,
Золотом оттенит надменность,
Отвлечет прозрачной вуалью,
Соблазнит переливами перстней.
Будто не о тебе барабанят
Беспокойные пальцы
По резному подлокотнику со львом.


Ни сивушный дух, ни каминный чад, ни гарь кострища.
Брось позировать безмятежно: волосок к волоску.
Беги, заяц, беги.


Первый талый снежок предаст.
На мокром стволе ели заваленой оскользнешь.
К прелой листве подмешается твой дурман —
Ошалевшие псы на приманке повиснут.
Полусонной ватагой, кодлой с дрекольем,
Почесываясь, потягиваясь, зевая,
Вовсе не за тобой
Смерть твоя выйдет
К рассветной опушке лениво.
Заденет тебя ненароком.


Ни сеть у седла, ни клинок, ни соколиный желток,
Ни силок, ни гончая, ни стрела
Отступать не умеют.

Ни игла, ни кисть, ни глаз скучающий
Не упустят тебя, если ты не прянешь стремглав.
Беги, заяц, беги.



"Почему здесь…"

                                             

             "Но если спросят: «Зуся, почему ты не был Зусей?»,
               на это ответа у меня не будет" 

                                                         Рабби Зуся из Аниполи 


Почему здесь? Неужто
от Рейкьявика, кудль его,
и до Окленда, «да и так сойдет»,
не нашлось прохладней места,
просторней места?

Кого ищешь ты
в старом Яффо
среди гаражей
и антикварных лавок,
среди пафосных офисов
по ремонту
выброшенных стиралок?

Неужели мои
тирские полушекели
находят в Америке?
Воистину велики финикийцы,
корабелы и мореходы.
Но зачем ты тащил
из Цинциннати
свой любимый
кадиллак Эльдорадо?
Я нашел бы тебе,
ну да,
здесь не хуже
со всеми лошадями и поршнями.

Когда надоест мне твой квест,
надоест чеканить подлинные
свои финикийские финансы,
я выйду, Шмуэль, навстречу твоей
разболтанной задымленной коробке.

— Кто тут ищет Джонни? – спрошу тебя.
— Сегодня Джонни — это я.
И не спрашивай,
почему, Зуся,
ты не был Джонни?
Что за кардио шумы в моторе, старче?
Что за античный гевалт ты поднял,
Мелк, в нашем Карте?

Сегодня Джонни – это я,
черный эритреец.
Сегодня я помазан быть Джонни,
о котором сказали тебе:
он лучший механик,
он лучший гаражник в Яффо.



Лента новостей


Отчет минфина
о доходах населения,
графики с ростом цен,
предупреждения
о загрязнении моря
или опасных продуктах.
Фото плачущих жен,
избитых мужьями,
разбитый в драке прилавок.

И вдруг перевернет
широкая улыбка,
или спокойное благодушие
молодых счастливых лиц,
в колонках о гибели
на службе или в терактах.


«Весна — это телефон Тель Авива…»


                              «Название «Тель-Авив»… переводится с иврита
                              как… «холм весны»: «тель» — курган или холм,
                              «ави́в»‎ — весна, обновление.»        Википедия


Весна — это телефон Тель Авива,
Напишешь Tel. и вспомнишь:
твой телефон – весна.

Не бойся, связь надёжна,
перелетный дрон доставит
твою срочную радость.

Тель Авивом веснит во всех
разговорах, текущих без
проводов молоком и мёдом.



Классик


                                          Саше Штейнбергу, 22 ноября 2016 


Поскальзываясь на утоптанном снегу,
мужичок толкнул дверь в коптёрку
прямо шкаликом в правой руке.
Сбылось твое предсказание:
— Вот он, вот он пошел, пошел за угол,
ко входу в подвал, нашел свой стакан.
Ты не знал? Он прячет стакан за кирпичами.


Солнце сияло весной сквозь запыленное окно,
наши сигареты были только что раскурены,
перестройка развела инфляцию оптимизмом,
выезд в Израиль внезапно стал доступен.
И мы все еще были молоды.


Все это мы еще припомним судьбе сегодня.
Поговорим и о Риме и твоей любимой вилле Адриана,
которому я не могу простить его успехов в Иудее.


А пока мы стоим в 89 году
на третьем этаже филиала института,
в курилке на задней лестнице. Ты отправил статью
и еще не знаешь, что она станет классикой,
не ссылаться на которую будет невежеством.


Раздумывая о метаморфозах судьбы,
я освобождаю указательный палец
и нажимаю на кнопку звонка.
И, когда ты откроешь дверь,
то освободишь и остальные мои пальцы,
сжимающие бутылку.
И мы примемся в Иудее дегустировать коньяк,
заложенный еще рабами Рима.



«А мне приснился сон…»

* * *

А мне приснился сон,
что выпал снег в июне
и «временный покров» установился.
И там, во сне, я вспомнил
свой разговор недавний с сыном.
Он говорил, что хоть и холода,
что хоть дожди, а все-таки теплеет,
и снегу все-таки не быть до октября.
Я отвечал, что, мол, не зарекайся,
как знать, в июне тоже снег бывает
и надо быть готовым ко всему.
И вот он выпал, снег,
печальной мудрости моей утеха,
самонадеянности детской вопреки.
Я ликовал злорадно, а потом
был тих и мрачен, хуже белой мыши.
Но это все, но это все – во сне.
А наяву был дождь и южный ветер,
и все-таки июнь тянул к теплу,
и наяву я не был безутешен.


Аромат Баха


Пролог
                                    Юлии Кокошко

Бах писал «Кофейную кантату»*
в тайной надежде
на ответный отклик:
— Кофе, конечно,
посвятит ему
оттенок своего аромата.

1.

Допив кофе,
она оставила чашку на столике
около двух таких же,
словно тут была компания,
сообразившая на троих.

2.

Отложив телефон,
с чашкой «боца» в руках
она медленно проникается:
— У меня будет внук.
Душистый пар
смягчает ее лицо:
— Куплю-ка я новые туфли.

3.
                                  Александру Штейнбергу

Он вспомнил, помедлив,
то беглое обсуждение,
и нечаянный восторг
от его новой
техники доказательства,
возникшей прямо здесь
у всех на глазах.
И тот двойной эспрессо
— свою первую премию.

4.

Легкий пар над чашкой «фильтра»
— признак жизни без
твоих обнимающих чашку ладоней.
Жизнь без тебя возможна.

____________________________
* J. S. Bach — BWV 211, «Schweigt stille, plaudert nicht» («Kaffeekantate»)


Холод


Осень самодостаточна,
она доступна пятилетнему мальчику:
— Знаешь, папа, когда я шуршу листьями,
я вспоминаю свое детство.


Продавцы речи берут взаймы
инъекцию осени для своих слабых голосов:
— Осень, осень, половину просим.
Вводят горькую роскошь в свою пустоту.


Забитые поры,
загляденье перегоревших глаз
и объятия ледяных рук
откроются ее отеком и паутиной.



Контрпример

 

Математики выверяют теоремы
в бескомпромиссных атаках контрпримеров.
Под натиском таранов отсекается ложное
и разваливается лепнина случайного.


Ветераны долго помнят гул осады,
но они не оглядываются на руины.
Истина уцелеет на пути разрушения.
Блаженны примирённые ее величием.



Уроки забвения

 

                                  Настоящий друг зарежет тебя спереди                                             

                    О. Уайльд


Забыты
колоды перфокарт
в огромном портфеле.
Стерты бобины
магнитных лент
Рассказы о гибких дискетах
уже никому
не портят аппетит.


Предан забвению
настоящий друг,
с которым вы ломали
пополам краюху
«машинного времени».


Тогда еще завтра
весело пьянило
обещанием успеха.
И он невзначай
пырнул тебя
спереди.


В ранних сумерках
согревать в ладони рюмку
с выдержанным коньяком.
В «проходящей тени
дней человеческих,
что выросла и увяла»,
повторить урок:

незабвенно 

только настоящее.



"Представляешь, не было чистого..."

***


Представляешь,
не было чистого,
и она предложила мне
выпить из ее бокала.
Словно мы оба не ведаем
о магии приворотов.
Сказала бы,
что хочет переспать,
было бы не так грубо.


И я расхохотался
без слов, совсем как ты,
помнишь в метро в Барселоне.
Кичливый кабальеро
тогда затеял с тобой флирт.
А я, стоя у него за спиной,
начал корчить тебе рожи.
И ты рассмеялась
прямо ему в лицо.


Он оскорбился,
полез было в драку.
Но тут влезла наша дочь
и объявила по-русски,
что мы сейчас выходим.




"Лето только пережить..."

***


Лето только пережить
и в демисезонной стае
над горами, над крестами,
над волнами покружить.


Праздник только пережить,
чтоб в задорном ритуале
не сожгли, не затоптали.
Над волнами покружить.


Вечность только пережить,
погасить долги оболом
и на том пути веселом
над волнами покружить.



"Ты поздно родился, комарик..."

***


Ты поздно родился, комарик,
Уж август подходит к концу
И дождь по стеклу барабанит,
По крыльям тебе, не жильцу.


Влетай в приоткрытую створку
И в пасмурной кухне кружи.
Здесь пахнет не кровью, а хлоркой,
Попробуй продли свою жизнь.


Ни пищи тебе, ни боренья,
Мы оба, как небо, бледны,
Пьяны ожиданием тленья,
В посредники посвящены.


Здесь царствуют морока звуки,
Не слышен сородичей рой.
Влетай и целуй мои руки,
Поскребыш, уродец, изгой.



Из новостей


 

Если эту монету правильно развернуть к экрану,
профиль Германика поднимется из ее глубин.
Век свой с собой приведет упрямый и пряный
с подлогом, Калигулой в спину. А ведь сын.
Теперь отложить монету и повернуться к экрану
Что там такое в Сирии, когда же все началось?
Новый Пизон наносит смертельную рану,
отменяет эдикты. Яды разлиты и сочинен донос.



"Апрель, шестое..."

* * *

Апрель, шестое. В том году совпали
ненароком день геолога и пасха,
слух о которой был живей и шире.
В последнюю неделю поскупали
в соседних магазинах яйца бабки,
и всюду в городе их не было. И тетки
о пасхе у прилавков узнавали.
И рядили о суеверии в квартирах,
кухнях и очередями,
и этот ропот быстро растворяли
в конце квартала нужные покупки.
Но ни они, ни прихоти погоды,
расщедрившейся на снега в апреле,
о пасхе позабыть не помогали.
И точно никто не знал, о чем тот праздник,
говорили, распяли Христа, а он воскрес.
– Воистину воскрес, –
из старого кино все повторяли.
И слух ходил, что отменяли казни
когда-то, где-то в этот день. И вязли
беспомощные домыслы в снегах,
продуктах, мебели, бензине и коврах
летучих необъятных разговоров.

По радио о пасхе умолчали.
И выступал геологов начальник.
Он говорил совсем, увы, не бодро
об успехах. И стояло извиненье
за каждой фразой в голосе его.
Казалось, он хотел сказать другое,
что, мол, никто не чаял совпаденья,
и, что геолог ищет под землей
и дела вовсе нет ему до неба.
– Так почему наш неказистый праздник
ты распинаешь воскрешеньем, боже?


Исполнение

 

                                                 Памяти Владимира Горовица 


«Форте его пиано творит столоверчение,
подобно диббуку он душами наполнен.
Откуда же иначе он слышит голоса?»
В глубоких сумерках мы шли по мостовой
после дождя. Сегодня новолунье швата
и с ним совпала повинность исполненья.


И вдруг себя я здесь почувствовал родным,
вдыхал прохладу, привычное предвидел:
— Я мог бы с ним по-русски говорить
на этой улице, где за углом пекарня,
— мне стало ясно сразу и вполне.
И все, что он случайно ни сказал бы,
лишь было бы прозрачной оболочкой
голосов, умолкнувших в столетьях.


Но есть еще и круг, куда сам исполнитель
не вхож. Там все мои фантазии смешны.



«Парки и мойры…»


Парки и мойры перебрались в Китай.
По фабрикам Шанхая и Гуанчжоу
плетут они недорогие акриловые судьбы,
каждому персональную карму.



Камень


И появляется совсем иное, замшелое кривое
совершенство, пронизанное холодом, –
отброшенный мне камень. Его земное
в земле и небо принимает он на плечи.
Чего бы ты, каменотес, хотел от глыбы?
Огранки и царапающих ребер?
Иль анемии шара?  
                                        Изувечишь,
несовершенен твой поспешный выбор.
Что если серый камень – слепок усмешки
и распрямляет губы ждущему в овраге
посредством ветра, времени и влаги?
Такие скульпторы не терпят спешки.

1979-2017



Ритуал


Тепло уходит из-под одеяла.
Холодный пол, горячий чай, в окно
неяркий свет, колючее сукно.
Врасплох и это утро нас застало.
Но каждое движенье разрушало
молчание. Уже обречено
беспечным гулом улиц стать оно,
бумажным шорохом и скрежетом вокзала.
День проживу, как будто в забытьи,
знакомый ритуал исполню строго.
Вдохну, коснусь, глотну на полпути
тревоги, сплетен, солнечного сока.
Торопит, ждет, но вовсе без предлога
я встану вдруг, очнувшись посреди.



Если бы Шапиро*


Скажем прямо
без аллюзий
и реминисценций:
— Если бы Шапиро
был из России
и писал бы по-русски,
его никто не пустил
бы в Хайдарабад.
А, если бы по ошибке
его включили в делегацию,
как представителя
Урала, Сибири и Дальнего Востока,
одного на сорок
преданных партии поэтов
из Москвы и Ленинграда,
то он читал бы свои переводы
какого-нибудь
нацменовского эпоса,
слепленного по требованиям,
глав- или обллита.


Ему некого было бы
почитать в Хайдарабаде,
чтобы услышать в ответ:
— Разве это стихи?

_____________________
*Карл Шапиро (амер. поэт,1913 — 2000)
«Разве это стихи?»


В Хайдарабаде, городе мраморных зданий,
В мраморном университете
Времен низама, я читал верлибры
Уильяма Карлоса Уильямса, американца.
На что интеллигентные мусульмане
Сказали: «Разве это стихи?
По-вашему, это стихи?»


Я сам писал стихи, что угождали
Культурным мусульманам и индусам
Крепким, добротным пятистопным ямбом
С умеренным количеством инверсий,
Стихи холодные, гладкие, как кубики льда,
С множеством разных аллюзий
и реминисценций


Перевод Владимира Британишского



Один день

Она родилась в Нанси перед первой мировой.
Девочкой она принесла домой щенка,
он был такой подвижный круглобокий.
Ночью щенок заскулил от голода и перебудил всех соседей.
Наутро щенка уже не было.
Родители тоже не знали, куда он исчез.
Вскоре после окончания католической школы,
перед второй мировой, она ушла в монастырь.
Работала в прачечной,
была счастлива, когда появились стиральные машины,
научилась их обслуживать.


Он родился в Харбине, после первой мировой.
Мальчиком нашел клад с истлевшими деньгами.
Он бежал, задыхаясь, домой и боялся, что его остановят.
Об этом написали в местной газете.
Что потом стало с кладом, он не знает.
Родители об этом никогда не вспоминали.
Воевал во вторую мировую.
После войны он осел в Нанкине, выучился на парикмахера.
Был счастлив, когда смог купить кондиционер.
Всегда любил механическую машинку для стрижки.


Они прожили долго, по-своему счастливо
и умерли в один день.



из неиз-дававшегося каммингса

          ИЗ
        НЕИЗ-
    ДАВАВШЕГОСЯ
         КАММИНГСА

                      Евгению Пейсаховичу              

                1

                               
            был мне сон,
  будто сидим мы
               с камми
                       нгсом
у него в кухне
кухня-то его но точь-в-точь
            как моя
    и свет только в ней.
      а дверь в кухню
   (стеклянная)
        справа от меня
    и эдварду эстлину
      из-за буфета
          не видна
    он мне стихи читает
    (я их все переписал)
    и вдруг как гаркнет:
      – кто это на тебя
        из коридора
            смотрит?

я стал его успокаивать
    но не оглядываюсь
а он опять и опять кричит
        я не выдерживаю
и оборачиваюсь на дверь
и мысль у меня сквозь сон:
      так вот почему ты
  такие стихи пишешь.
с тех пор я иногда резко
      оглядываюсь:
      нет ли кого?

                2
                           
                  (в большущем доме
                      большущего города
   посредине большущего мира
                  сидя за маленьким столом
             я разрезал маленьким ножом
                     большущее яблоко
        и увидел как маленький червяк
прогрызает в нем свой извилистый путь
          ) чтобы выжить


                3

            чтотоизм

        все подл(инн)ые
национальные интересы
блюдутся только в Москве
      но и у провинции
есть средства воздействия

  такие мысли приходят
            в очереди
за непотопляемой колбасой
        в промежутке
между посещением главка
и правильной клиники
              (да.в)
          этом мире
            можно
        (чтотоизм)
            енить

                4

    давай-давай
          сашуля
          смелей
сначала аккуратно поддень ногтем
потом просунь палец поглубже
          и все
    дело сделано
еще одна одежка
содрана с луковицы
    растолстевшей
    за все времена
    всех народов

  давай-давай
        сашуля
      не робей
шансы твои все растут
только не подавай виду
когда доберешься
      до пустоты
  в сердцевине


                5
             
    полнокровную жизнь
    полную смысла
исполню на площади
в костюме советского инженера
    половинкой лица
 с похотливо
    ползающей улыбкой
          завидуя
          другой половиной
          плохонькому полену
          которому выпало
          задарма
          всей плотью
          отплыть по волне
          отвалить куда попало
             

                6            

) и убеждаешься
под микроскопом
припав всем телом
что у человеков с утра
две руки и две ноги
(осторожно: обнаженка
как сладко тешить себя мыслью
  о принадлежности к науке
              и
        упои
        тельно
          при
  льнуть дабы
                  бы
            ть
неподвижным относительно
  предмета наблюдений
          улетая вместе
              кончили
  ты тоже не можешь пошевелиться
        ради науки
  мы обессилены
  и забыли о судьбах
      цивилизации
    как ты и сказала»  
    пусть катится
            в тар
                тар
                  ар
            Ы


        7
                           
обгоревшую спичку
брось в урну
если есть
или урони на пол
если невежлив
а нет так засунь
снизу в коробок
если не набито этим
как там его
битком
погоди вот докурю
и все изложу

обгоревшую спичку
можно подбрасывать
и ловить на лету
и она обязательно упадет на пол
так что с самого начала
надо иметь это
как там его
в виду
уже уже начинаю

обгоревшую спичку
можно подержать в зубах
если нечего сказать
а потом бросить на пол
как там его
в сердцах
ты зря убегаешь
я как раз начал


1981-2017


"Проснуться и..."

***


Проснуться и,
не открывая глаз,
знать, что еще темно,
раз одинокий соловей
поет тебе в окно.
Он далеко, он у моста,
его блаженный глас
под небеса пролит.
А он с соседнего куста
творит и мост и небеса,
и горизонт творит.
И лучше глаз не открывать,
себе свободу даровать,
услышать эха вертикаль.
И снова необъятна даль
и первозданна нагота
шоссе, кустов, моста.



"Речь повседневности..."

* * *


Речь повседневности меж «как живешь» и
«здравствуй», жаргона и жестких слов из деловых
бумаг включает сказку, как диковинный предмет,
который бесполезно редок, но все же
красив необъяснимо, скрывая в патине иных
нам непривычных слов вздох давних лет.

Их нет уже в помине: ни Пелагеи –
ключницы, ни зелья приворотного, ни святок.
Все яства съедены, но тяжесть
их медовую хранят слова. От них все веет
пряный запах, теперь уж непонятный.
По нему уж не восстановить протяжность

ритма обыденности давней и саму среду,
которой это все сродни, которой не чужды
были гаснущие уголья намеков, укоров
и печали, упрятанной в наивную мечту.
И что нам эта давность, что за нужды
дают нам право выдергивать для вздора

своих теорий событья, даты, имена, легенды?
И что за смысл в уроках истории, ее упреках,
в наставших сроках и в проклятых роках?
Все по-другому было, все не так являлось
в те, отошедшие в небытие моменты.
Мы не подтверждаем, нет иного прока
в нашем пульсе, чем войти, как малость,


в ушедший гул времен и унести с собой
все наши слабости, ошибки, подвиги, пророков
и то неуловимое, чем живы мы и что зовем судьбой.


Старые доски




                                  Инне Романовой, художнице

Я вышел, но остался в комнате магнит
высокой стойкости в иссохших досках.
Смола воспоминаний застыла по щелям.
Сознайся, расскажи, о чем она темнит,
что за сюжет в глотках и папиросках
скрипит и стонет по ее петлям?


Лишь пальцем проведи, апрельской бирюзой
ответит львиный лик и пастораль прольется.
Нахлынет стук дверей и каблучков
и хохот шелковый и комариный зной
и мёдом медным в строгости пропорций
девчачья радость древних косяков.


Попрятались гурьбой за ними второпях
купечьи прихоти и аромат волокон…
— Какая им теперь дорога предстоит? —
я шел и мнилось мне в деревьях и камнях
тянулись шлейфом родственники окон.
Там даже время в очереди спит.

 



Черненое серебро

            "Лишь паутины тонкой волос..." 

                  Ф.И. Тютчев


От века того оставались мерцающие паутинки.
И можно было услышать серебряные отголоски.
Закатное эхо горело на твёрдой пластинке
именами Ахматова или Тарковский.


Тогда уже разделяли нас войны, перевороты,
бездны, заваленные растерзанными и расстрелянными.
Считали их миллионами, а палачей отделами и ротами.
Счастьем была теперь смерть от гнева в своей постели.


Но, когда выдавалась минута короткая, но свободная
от реформ, предсказаний, отъездов и прочей смуты,
проступали чернеными строками гимны и оды,
меченый атом в людях, что были и биты и гнуты.


Когда же на этой улице я снова встречаю промельк,
брошенный по-над бездной, выпавший из картинки,
откликнусь, но не понимаю, что в нём. Разве кроме…
Чтобы стоило просыпаться за серебром паутинки.



Предместье


Она у окна вышивала на пяльцах,
Он за углом торговал утюгами.


Он предложил ей сердце и яйца,
Она бы хотела взять деньгами.


Расстались вежливо, без скандала,
Как рассказывает пергамент.


Дверь о косяк ключами бряцала
И длинные тени плели орнамент.



Окно


Я все еще стою на втором этаже,
очумевший от ужаса,
у открытого окна в комнате моих родителей
(коммуналка №33, ул. Советская, дом 1, Оренбург, РСФСР)
и вижу свою черепашку,
упавшую во двор летного училища,
куда меня не пустит часовой.
Она лежит на спине и не может перевернуться.
О, как отчаянно, изо всех сил, она ворочает лапами.



Только бы


Только бы не грохнуться в лужу,
затянутую подтаявшим ледком.
Только бы не выпачкать новое пальто
под этим весенним солнцем в начале марта.
Бегу после уроков мимо сияющих рыхлых сугробов.
Мне восемь лет и в новостях больше не говорят о войне.

Бегу из школы счастливый в новом пальто.
Ну и что, что холодно, на мне новое пальто,
именно моё, первое, а не сестрины девчачьи обноски.
И папа перестал перешептываться с дядей Гришей
о Кубе, ракетах и каком-то карибском кризисе.

Я даже вспотел, хорошо, что мама не видит,
глотаю на бегу душистый морозный воздух
под первым припекающем солнцем.
Только не поскользнуться, только бы не упасть,
только бы не испачкать новое пальто.



"Осенью, конечно..."

* * *


Осенью, конечно,
прозрачной, осипшей,
еще не все листья опали.
Было прохладно и торжественно.
(Ты ведь хоронила мужа, бабушка, ты знаешь)
И наш, израильский премьер-министр
соболезновал среди других
от лица всех евреев,
как и подобает на траурном митинге
в память жертв геноцида немецкого народа.
Говорили, что это чудовищно,
и о вкладе немцев в мировую культуру:
Гумбольдт, Гете, Гаусс, Гайдн…
Потом среди других выступала
пожилая немка из немногих уцелевших
с таким еще простым немецким именем
то ли фрау Грубер, то ли Марта Шильдке.
Она рассказывала,
как в лагере недалеко от Швайнфурта,
их инфицировали
быстродействующим вирусом,
а потом сжигали трупы в напалме.
— Они отбирали только чистых арийцев
до четвертого колена…
Ее мать и сестра умерли,
многократно изнасилованные.
А ее заставили железными крючьями тащить в печь
их изъязвленные тела.


Даже морфий парадной церемонии
не мог унять боль и ужас.
Волны сострадания объяли всю молчаливую толпу
и я был безутешен вместе со всеми.
Слезы и ярость душили меня.


Бабушка Песя, прости мне.
И ты, тетя Рохеле.
Это была минутная слабость, затмение памяти –
то мое безутешное сочувствие.
— Да перестань ты извиняться.
Да мало ли что может привидеться.
Иди, иди, погуляй, а то скоро к столу позовем,
— глуховатые голоса уводят разговор в сторону.
Ну, тогда я побегу за Ароном,
моим старшим двоюродным братом,
мы еще поиграем в казаков – разбойников

там в овраге на окраине Днепропетровска,
где в октябре 41-го все вы были расстреляны,
куда падали, скользя в грязи
и ржавых листьях той осени.



2002



"Во мне сидит житейская усталость..."

* * *

Во мне сидит житейская усталость.
На корточки присела и палочкой
выводит на песке слова.
И бугорки песка вдоль этих стройных линий
так усложняют жизнь бегущим муравьям.
Но даже ради них нет сил остановить
на полуслове руку, и встать, и жить.


1982


Яйцо

 

Белое
матовое
холодноватое
благородство яйца –
это не обман.
Я сам видел,
как они
безропотно,
не спеша,
не толкаясь,
катились из разорванного мешка
по своим изысканным траекториям
к краю стола,
чтобы упасть.

 



"Басе приделал крылья..."

* * *

Басе приделал крылья
стручку перца
и красная стрекоза
выпорхнула на луг.

А я лишь
положил в траву
счетчик Гейгера
и он ожил цикадой,
холодом печали,
поднял стрекот над клевером.


Грех творения


Подкидыш-мир сотворен Словом.
И было насилие в начале,
и было слово Беглец
и несло гены
беспризорной свободы.
Хромосомами повторяется
фрактальная аксиоматика
страсти и проникновения.
Снова и снова
слово творения
утверждает
пенетральное превосходство
сотворения света и звука
над хаосом и умолчанием,
которые утратили
девственные имена
бездны и безмолвия.
Тварное и Умолчанное,
которое хранит в памяти, 
в слабых токах силовых полей,
вибрации, названные унижением.
Голос и исчезающее эхо,
свет и тени рельефа,
тяжесть и холод,
касание и дрожь,
удушье и горечь.


Удел

 

Земледелец, тот, кто поделил землю,
сказал – это мое и всё, что на этом, моё,
ведь это дело рук моего я.
Первый земледелец орал твердь земли,
и назвал своим кусок земли,
политой потом лица своего.
Возложил аграрий на жертвенник Тому
плоды возделанного,
которые сторожил он,
пока земля растила их.
Но не принял Тот жертву:
со своего надела она,
со своего отдельного, убереженного.
И звался первый арий-пахарь Каином,
тем, кто брату своему не сторож.
А был он первым плодом
с древа человеческого от Адама и Хавы
И растворилось дело каиново в людях,
возделывают и оберегают своё,
пашут и сеют, сторожат и собирают
свое. И нет сил сторожить ближнего.
А что его сторожить? Сам такой.
Каиновым ариевым уделом и живы,
трудами рук своих сыты,
из рода в род, из века в век
наследуют и множат  
по образу Того и подобию.



"И вдруг оказываешься..."

* * *


1.

И вдруг оказываешься в чужом дому,

с чужою женщиной,
среди чужих вещей
и с памятью о годах,
что прожиты вне смыслов, вне значений.
Тогда не быть и быть – все ни к чему,
тогда свобода не нужна уму,
и весь словарь становится ничей –
ненужным правилом беспомощных общений.
Не хочется ни говорить, ни действовать.
Игра обнажена
и прежней веры ей уже не будет.
Становится так холодно и ясно:
так вот взамен чего...

2.

Но медленно стечет оцепененье,
и взгляд наполнят прежние предметы,
и прежних мыслей строй меня займет,
оставив гаснуть память как прощенье.
А горечь сотворит свои приметы
и прежний путь вокруг меня замкнет.



«Кто знает, это, быть может, мой день последний»

* * *

«Кто знает, это, быть может, мой день последний»*.
И надо спокойно приветить его начало,
Напоследок подробности радостно созерцая:
Свой двор в тишайшем снегу и суету раздраженных граждан
С поденной тревогой о хлебе своем насущном.
И надо бы это простить, отпустить на волю,
Ведь это день последней исповеди и прощенья.
Но сердце упруго пульсирует в сильном теле
И мысли о завтра во мне убивают радость.

______________________________________________
* Фернандо Пессоа, пер. с португальского Ю. Левитанского


"Я знать не знал умершего соседа..."

* * *


Я знать не знал умершего соседа,
но смерть еще не старого мужчины
коснулась и расстроила меня.
А вот, когда бы знал его всю жизнь,
все, что замалчивают или пропускают,
быть может, сообщение о смерти
меня не огорчило бы совсем.


Но о тебе я помню, добрый друг.
Тебе оставлю два десятка строк,
должно хватить, чтоб не забыть меня.



"Здесь, в старом шапито..."

* * *

Здесь, в старом шапито
в знакомом провинциальном захолустье,
три дня скрываемся семьею
у циркачей заезжих.
В теплой шали жена
испугана, забита.
Сын беззаботен, как обычно.
А я насторожен и взвинчен,
при лошадях с охапкой сена.
За поворотом коридора
тяжелый занавес арены.
Проходит мимо клоун с рожей.
Ни подозренья, ни укора
не выражает он, похоже,
а все ж тревога нарастает.


"У соседей я изредка, но бываю..."

* * *


У соседей я изредка, но бываю.
Докучать боюсь им, но захожу вот
Поглядеть, как прислуживает им нежность.
Собирались соседи мои к отъезду,
Сын их младший у бабушки оставался,
Хорошо им с бабушкой было вместе.
Только вдруг заболел их мальчик некстати,
Простудился и кашель в груди проснулся,
Лоб горячий и потемнели подглазья.
День отъезда все ближе, болезнь все пуще.
Впрочем, врач утешил – недуг не страшен.
Есть лекарства, и заговоры, и травы,
Будет мальчик здоровым через неделю.
– Поезжайте, и с бабушкою он встанет.
День отъезда проходит, но нет ни хлопот, ни спешки,
Нет отъезда, а мать при своем мальчишке,
Варит снадобья, делает растирания.
И в отце нет и тени неудовольствий,
Так же ровен, спокоен и чуть насмешлив.
Врач был точен, вскоре выздоровел мальчик.
Но поездки давно миновали сроки.
Да, конечно, я также пожму плечами:
Ну и что, и зачем это было нужно?
Да ведь в том-то и дело,
Ведь в этом-то все и дело:
Не решали они и не сомневались.
В этом доме не узнанной служит нежность.
Там, где нежность, там нету пустых сомнений.



С особенной любовью


Ей исполнялось в августе сто лет,
наполнили ее квартиру гости,
теперь ей стало трудно выезжать.
И весь мой путь к ней угасало солнце
над морем. Лишь из почтенья
я пришел сюда, по родственному долгу.
Но в том неписанном и скучном ритуале
со мною шли непрошеные тени.
Они на крыльях принесли другую встречу.


С немолодым почтенным господином
тогда свою родню мы навестили
в большом далеком городе холодном.
И вдруг о ней, не о хозяйке дома,
о ней сказал мой седовласый спутник:
«мать его жены, пожалуй, интересней самой жены».
Так он сказал о бабушке при внуках.
Он словно видел судьбы поверх времен,
людей ценил он в их вершинном свете.
Таков был мой отец. Он обратился лишь ко мне,
как будто заповедал к ней отнестись
с особенной любовью.


И вот я здесь один и что сейчас сказать?
Спасут меня обрядовые фразы,
как всех гостей, собравшихся сегодня.



Давиду Фогелю


                      «Мир ловил меня, но не поймал»
                                                Григорий Сковорода


Птичка-птичка
Фогель*-фогель
кому поёшь среди
сирийской мовы
кто ловит тебя
зяблик
в целом мире
на приманку
стрекоз ассирийских
в лесах баварских
кому пел ты
в зимнем бараке
кто слышал тебя
среди лязга
маршей и стонов
со щеглом
пересвист
сквозь скрежет
канкана
кто волну
твою ищет
на дудочке
птицелова
с настройкой
радио своего
ловит и ловит
и не поймал тебя
на той стороне
______________________
* Давид Фогель (1891-1944), еврейский поэт, язык иврит



Последняя правка

 

Его сын сразу после похорон
улетел обратно к себе.
Богадельне он ответил по мылу:
— Можете выбросить все это.


Даже не спросил, что осталось:
сгнивший крой на яловые сапоги,
пиджаки с дырками для орденов
распавшейся страны,
не стоптанные выходные туфли,
набор инструментов в шкафу.


Ну и откровенный хлам:
белье, одежда, посуда,
авторучки, письма,
поблекшие фотографии,
полдюжины книг, испорченных
автографами и пометками,
на столе неразборчивая рукопись
воспоминаний,
страниц двести.
Последняя правка
сделана накануне.



«В житейских шахматах…»

***
                  Для иных есть час, когда надобно без фальши
                  сказать во всем величье Да иль Нет...
                                    Константинос Кавафис, пер. А. Величанского


В житейских шахматах
позиция, ты знаешь, переменчива.
И, делая свой ход,
забудь о предыстории,
в ней ни вины, ни правды не ищи.

Перед тобой фигуры на доске.
Твой ход. Не слишком медли,
не сожалей, что в прошлом
не взорвался, не хлопнул дверью,
что негодяя ты не осадил,
родителей утешить не успел.

Ведь, сожалея, вновь поймешь,
что так же поступил бы снова,
так логика позиции решала.

А прошлое само тебя догонит:
нетвердо сказанное Нет,
и покровителя не снятая рука.


Раскопки некрополя


Погребальные обряды
— первый признак оседлости
хурритской культуры.

Обеспечить умершему
комфортное кочевье
освобожденной души.

В гробнице найдены следы
пепла скрученных трав,
на стелах венки из листьев
в барельефах поминального пира.


Люди как люди:
троллили и утешали друг друга,
забивали косяки в перерывах,
спешили на ужин домой,
гадали по звездам
об урожае, о будущем.
А некоторые, доблестные,
и о том, какими будем мы.



"Потырен мой пушкин"

***


Потырен мой пушкин,
и все, что в нем было, украли.
Ту сумку свою, в которой держу документы,
кредитки, права и деньги, и деньги, конечно,
зову по старинке – мой пушкин.
Удобно, она же и есть «наше всё».


В каком-то нескладном кафе,
зачем я там был и не вспомнить,
и кто там был с кем непонятно.
На все уговоры сначала ответил отказом,
потом согласился, присел,
ждал чашку душистого чая.
И, надо же, пушкина сперли.
Такую вот каверзу мне
поднафрейдил мой сон.


Я долго не мог отойти,
и как теперь быть мне с правами,
мне ехать же надо работать.
А тут наяву еще это письмо из Канады
в вотсапе: племянник пропал,
но все обошлось, слава Богу,
с ним был уикендный запой.
Нашли его, вроде здоров.


Мой пушкин, мой маленький мальчик,
с которым на речку ходил я купаться,
малыш, в котором души я не чаял,
что стало с тобою, что стало?
Ведь не был ты сроду пропащим,
ты вырос, толковый ты стал реставратор.
Что стало с обоими вами,
мой пушкин, мой мальчик?



Незыблемая скала

                                                          

                              Не наполнишь собою дом, не мелькнешь в зеркале

                                                                   У.-Ц. Гринберг, перевод А.Л.


встречал эти лица и я, и больше не встречу никого из них.
на светофоре не попросит проехать прямо из правой полосы,
на пикнике не сварит кофе на моем остывающем мангале,
ни в парках, ни в магазинах, ни в банке, ни на пляже…
везде там, где мы будем спокойно беспокоиться за детей,
допоздна работать, планировать отдых, торговаться на рынке,
спешить и опаздывать, выздоравливать и отчаиваться…
под надежным куполом, в тени неодолимой скалы
из резервистов и срочников,
которые и впредь будут накрывать нас крылом своего мужества.
— Эй, дедок, ты где? Это шоссе, это тебе не забор сторожить, —
с ухмылкой отмахивается он, подрезав меня на своем мотоцикле.



Всего лишь


Мне показалось в трапезной сегодня
был чем-то огорчен мой друг Менаше.
Не мог же козий сыр ему наскучить?
И тот пустяк не мог его расстроить.
В разборах ли в ешиве или в праздник
мы вместе рядом, как всегда бывало.
Мы можем друг на друга полагаться,
ничей навет не мог нам навредить.
Но знает он, во мнении своем я тверд
и с ним я совершенно не согласен.



И возвращается ветер


И было это осенью,
в лучшее время года для такого.
      — Ицхак, — сказал Авраам, —
  укрепи эти сучья на ослах
  и захвати еду в дорогу.
Пошел дождь, из первых, редкий недолгий.
      — Набрось капюшон, Ицик, — сказал он, —
  и иди к машине.
Был первый день
и были дороги тесны от автомобилей.
Они ехали в потоке и останавливались
на каждом светофоре.
Через несколько дней пути Авраам сказал:
      — Вот это место. Привяжи ослов и развьючь их.
  Захвати дрова с собой.
Он поправил армейскую сумку на плече сына,
помог ему надеть винтовку,
которая стянула плечи и грудь.
      — Удачи, сынок. Звони.
И было, не мог он оторвать взгляда
от сильной спины сына,
от легких его шагов к воротам базы.

      — Сара, не умирай, Сарале.
Ангел успеет.



"Зима — это кофе, лимон..."

* * *


Зима — это кофе, лимон,
В подъезде растаявший снег
Да шарфик из козьего пуха.
А осень — арбузный звон,
Упругие линии бронзовых тел,
И о зиме — ни слуха.



Стихи, записанные утром

1

Продлить бы чтение на протяженность дня 

от утренней прохлады до вечерней –
вот маленькая тайна бытия.
Когда и я, как царский виночерпий,
мог пригубить до пира, до начала
скрепленья символов и до перемещенья
теней по циферблату. Слишком мало
и так не к месту мое прошенье. 


Сместилось солнце вверх, определилась тень,
но я, я буду к этому стремиться,
под спудом ясности хранить преддверья лень.
А там, там как мой царь распорядится.

 
2

Ни камышей, ни тьмы, ни тишины, 

ни прочих верных атрибутов
вдохновенья. Какие-то дела
весь день, издерганные сны –
гипербола досад, долгов кому-то,
придуманных усталостью со зла,
рефлексий пытки, компромиссов путы,
глазное яблоко с больною желтизной…
И в некую внезапную минуту,
как формула освобожденья,
обманывающая новизной,
записывается стихотворенье.


3

По черной лестнице добра и зла, 

когда все спят, и нет стесненья воле,
и кофеин подхлестывает мозг,
так двигаться легко, она сама несла
очередным витком. Не все равно ли
вверх, вниз – уже ни зги, уже растаял воск.

С одним привыкшим к логике умом
там, в темной бездне или на вершине,
наощупь двигаться за эхом троекратным,
разочаровываться всякий раз в прямом,
и путать шаг от следствия к причине.
И нет ступеней, что ведут обратно.


4

То в линиях ладони, 

то, как обманный заячий прыжок.
Не верь ему, не торопись по следу
в отдушину петли. Все лжет погоня
и манит в глушь охотничий рожок,
ведь лишь обида оставляет мету.
Корми сырым открытое пространство
и заговоренной водой из глубины.
И сам придешь по линии пунктира
к науке о печалях тайных странствий,
там прав был только поводырь вины,
и из обид не сотворишь кумира.


5

С наемной тревогой, с вещами, 

с пареньем над твердью,
с остатками тесного звука
горчайшее утро – нищанье
по формуле смерти
короткой и ясной: разлука.
Как ни репетируй на меди
гравюру секунды,
лишь множится список реляций.
Осталось: «Над краем помедли,
прощанье, покуда
я с жизнью не смог разобраться»

 
6

Я последний ученик,
по нерадивости не вписываю строк
в свою тетрадь и камнем преткновенья
кирпичик дня, в который я проник.
А в классе смерть преподает урок
небытия последнего мгновенья.
Ей невдомек, что времени и нет
в подвалах памяти, где выживает то,
чем краткий миг для вечности отворен.
Я вызубрил давно ее предмет,
но снова здесь, чтоб тронуть камертон,
сбив челку на клеймо «memento mori».

 
7

За вольною прогулкой в феврале
(экзамены сданы, а снег не стаял),
за угольком, сгорающим в золе,
который все тепло уже оставил,
за каждым жестом мысли, за рукой,
что от и до вычерчивает слово,
стоит неведомый бестрепетный покой.
Как хочется его почуять снова.
Как хочется принять его тепло,
когда ни уголька в моем огне,
и дом мятежным снегом занесло,
где он всегда дарил дыханье мне.

 
8

Что было прежде, чем забрезжил свет
в щели от приоткрытой двери? Путал
я зеркало с окном, часы поставил
в книги и двигался, не ведая примет,
чтобы наткнуться на стену, на угол,
и в темноте не знал, когда лукавил:
оправдываясь, плача иль переча.
И, изнутри точимый беспокойством,
не мог остановиться. Перепет
был каждый слог из смутно слышной речи
на языке моем присохшем косном…
А после просочился в двери свет.

 
9

…какой-нибудь маленький знак,
нитку в руке, свет на стертом пороге
или особый лица поворот.
Я бы сберег, как последний пятак
за щеку прячет калика в дороге:
вспомнит и судорогой кривится рот.
И соглашусь, и любой из ролей
буду привержен, усвою рисунок,
мысли и речь, как судьбу, затвержу
и предаваться ей буду смелей.
Ну подскажи еще довод, рассудок.
Только-то нитку в кулак и прошу…
 

10

Ни бросить взгляд, ни фразу обронить…
И круг забот, и все, что только снится,
уйдет штрихом с волосяную нить,
оставит след на чистовой странице.
На краткий миг, что к жизни ты привит,
когда все смысла ищешь в ней иного,
допущен ты узнать свой алфавит
и выписать своей судьбою слово.
Что ж, каллиграф, ты с делом не знаком?
Да скрой свой вздох: восторги и печали
отметит иероглиф узелком
и непрочитанным останется в скрижали.

 
11

Тропинкою над пропастью весь путь,
размеренный, недолгий и открытый.
Туда, найти беспечность, окунуть
свой взгляд и с ужасом забытым
наедине остаться. Перебрать
ключи, стекляшки, шестеренки, гирьки,
обломок маятника, патину монет…
Знать до царапин, вмятин и плутать:
замок, цепочка, рукоять, пробирки…
И только эхо муке всей в ответ,
как если бы во мне казнящий ожил.
Но лишь поэтому мой путь возможен.

 
12

От идолищ гнилых, от рынка и от книг,
от терпких вечеров, от скорби мировой,
от ветреных пиров, от стягов, от резни
мне чашка белая с полоской золотой.
Мне легкое вино, настой земных цикут,
мне ключевой воды на полный свой глоток.
Закрыть глаза и пить, взахлеб, как дети пьют:
со всеми заодно. За дальний свой итог,
за роскошь запятой, за крик неслышный: бис,
за безоглядный бег, за цены на постой,
за корчи на снегу… О только не сорвись
над чашкой белою с полоской золотой.

 
13

Отворена фортка прохладе, а там
на стол, под тетрадку, в кофейник.
Всю кухню обшарю за ней по пятам
глазами, отпущенный пленник.
Меж ночью и днем, меж кошмаром и явью
такая свобода – строки не составить.
Как в детстве, я свой карандаш послюнявлю,
каракулем чистое поле разбавить.
Здесь кубики в россыпь – мечты о грядущем,
в пыли под диваном заброшенный сонник
и сохнет на донце кофейная гуща,
запискам из мира открыт подоконник.


(до 1980 г.)


Иерусалим в снегу

Машины сползают c холма, подняться мешает занос. 

На обочинах мокрые следы от колес
там как раз, где белизна разлита,
прямо по краю накрывшего Город талита.


Видел он, видывал Иерушалаим всякого.
В снегах смирения взгляд проникает за окоем,
руку вижу Эсава, след ее в каждых вратах на нем.
А голос слышу домашний отцовский, Якова.


— Магазины закрыты. Ужинай без меня. Остальное потом.
— вдоль притихшей дороги разноголосица-метроном
и вторящий Якову шепот в мокром снегу из-под шин:
— Изя, послушай, один Он у нас. Один.



ветер по морю

***


ветер по морю гуляет
он свою катрину гонит
безымянную маруху
никаких преград не метит
непутевый и беспутный
бестолково норовистый
вышел в море погулять
в рубашонке красной нагло
на раскатистый рассвет
молчаливый и простой
может быть ему на плаху
как шекспир прямым и грубым
быть сегодня предстоит
или попросту не быть
пенный жребий свой бросает
развеселую катрину
в набежавшую волну
и трепещет и клокочет
и боится угадать


«Вчера»



Вчера — это мы услышали.
Это все, что мы поняли
в настоящей английской речи.
Мы слышали ее впервые в жизни.
Вчера мы ничего не понимали,
но слышали этого парня Пола
с магнитной пленки,
которую принесла в наш класс
практикантка из педа.
— Английский существует, — сказала она.
— Давайте переведем его вместе! —
и обманула нас, создав иллюзию,
будто мы перевели песню сами.


Там, в иллюзорном мире, было
теплое солнце весны и учительница,
которая может быть веселой и легкой.
Там бьет по ноздрям
острая терпкость «Yesterday»
в красиво распавшейся
на понятные слова
английской речи.
Пашка Маккартни
поет про девочку вчера,
без которой нельзя
ни сегодня, ни завтра, никогда.
Сладкое узнавание настоящего,
его голоса, его руки на плече.
Поэзия существует,
«Я так верю в то, что случилось вчера»



"Помнишь, как она на тебя смотрела..."

***
                   Так мы и лечим посмертным плачем прижизненную любовь
                                                Проперций, пер. с лат. Гр. Дашевского


Помнишь, как она на тебя смотрела,
та, которую ты меж подруг приметил,
чьи слова умны хоть по-детски наивны,
и в движениях своих совсем ребенок.
И скромна она и улыбчива была с тобою,
увидев тебя в шалаше и вчера на рынке,
и глаза большие темные отвести не сумела.


Но не пошлешь ты в дом ее отца подарки,
пусть в родительском доме дождется счастья.
Ты не молод, вдовец, и детей у тебя трое,
разве будет ей в радость судьба такая?
Пролетит неделя-другая, молитвы, праздник…
и она о тебе навсегда с другим забудет.
Ты мужик что надо и хозяин крепкий,
та вдова бездетная из Моава в твоем доме
на своем будет месте, войдет хозяйкой.


А о снах своих, где ты с ней играешь,
помни молча, знать о том никому не надо.
Никому не надо знать, как сердце ноет,
собирает по капле тайной страсти муки.
Пусть посмертными стонами разразится,
как уверяют в элегиях поэты Эдома.




"Знал я одного..."

***


Знал я одного старого большевика.
Он понятия не имел о
«Столовой старых большевиков».


— Гегемоны совсем оборзели,
работают только по субботам
за двойную оплату,
— говорил я ему неизвестно зачем.
— Не открывай пасть на рабочий класс!
— срывался он в ответ.
— В деревне народа совсем не осталось,
кто не сбежал, спился или помер,
— продолжал я.
— Опять «голосов» наслушался?
— Нет, были вчера на картошке.
— Не болтай, дурак,
и за меньшее расстреливали!
— он поправлял зубной протез,
слетевший от ярости.
— Да ладно, пап, проскочим,
— отвечал ему я и оставлял
на табуретке сумку с продуктами,
купленными по талонам
для инвалидов войны.

— Я захлопну дверь, не вставай,
— говорил я, уходя.
— Да уж, доверяй таким,
— и ковылял со своей палкой
приобнять меня в дверях.


Нектар

Нектар

Прежде, чем спикировать при боковом ветре,
пустельга набирает высоту, еще не зная цели.
Писец не успеет выдавить на глине список ее побед.
Пишет он быстро, таких-то ловких на пальцах руки,
влажная глина податлива и лежит неподвижно,
он любит эту отборную мягкую глину сильнее,
чем сорок тысяч братьев, он умеет касаться ее тяжести
с обеих рук, но даже тогда
бурая пустельга летает быстрее и против ветра,
да еще и сама по себе, а не у ловчего на поводке.
Она атакует полевку с трепетом, окрашивая собою степь,
словно колибри зависает, учуяв нектар.
Глине не стать царицей библиотек,
разобьют таблички все, кто встретится на пути.
И что останется векам, ради которых ее обжигали
крепче камня, складывали в прочные ниши?
Писец ловит пустельгу одним движением.
И она летит себе, а табличка живет с ее отпечатком.


Равенна

Равенна

Кодируют кладкой кирпичной следы
к мозаике Дантовой немоты.
Я выучил площадь, припомнить в аду,
я мертвой воды насмотрелся в порту,
я был там закован, с Равенной грустил.
И каждый мой грех там меня отпустил
весёлым и молодым.


Эволюция материалов

Эволюция материалов

1.
Небьющееся стекло
Огнеупорная бумага
Каменное литье
Аморфный металл

2.
Черный свет
Сжатая информация
Искривленное пространство

3.
Уплотненное время
Нечёткая логика
Смертная душа
Неопалимая купина


Перфекционист


Перфекционист: превосходно или никак.
Любая трещина, неполнота эффекта, или рана
- причина истребительной ненависти
к творению,
к изделию,
к другу,

к судьбе. 




Путь солгавшего

Парафраза "Балансирующего начала" Мих. Кузьмина
Путь солгавшего
     Даже путь в тысячу ли начинается с первого шага.

           Древняя китайская поговорка

Единожды солгав,
выходишь на дорогу
в тысячу ли.



Скарабей


Оттого ли, что тонок в кости,
иль болезнью высокою болен,
тебе говорят: - Прости.
Шибболет, скажи: шибболет.

Венецьянский разлет бровей,
идумейская скань бородки -
ты беги себе, скарабей,
по разнеженной сковородке


купить стадион

***

купить стадион

вместе с потом борьбы

гулом надежд

и рокотом триумфа

 

перекрыть входы и выходы

отключить прожекторы

 

ухаживать за морковью и редиской

у кромки поля

немного

на салат зимой

 

прятать в лабиринте трибун

любимые предметы

и забывать о них

 

прослушивать

отголоски шумов толпы

в бетонных заусенцах

недоумевая о чем это они

 

засыпать где попало

и просыпаться каждый раз

в другое время,
другого возраста
или другого роста и веса

 

по стуку и резонансу

под звездным небом

определять свое место

в армированной паутине

 

прятаться от дождя

натыкаться по запаху озона

на свои забытые тайники

 

стоять на солнце посреди арены

под вопли трибун:

- свободу ему! свободу! свободу!


Электромеханик Юзек


Электромеханик Юзек в Москве в СССР,
скрипя больничной койкой, рассказывал мне,
как он накалывал "этих жидяр профессоришек".
Он заменял на каретке, у пиш. машинки в мошонке
исправную зубчатую линейку по 29 коп.
Сначала он ставил испорченную и звал хозяина:
- Таких линеек в продаже нет. Ну, тут у меня одна своя..., -
И трешка, как с куста!
- Я каждый день пил, - наслаждался он моим унынием,
- и не просто пил, я нажирался до усрачки.

Поэтому утром под местным наркозом
я мечтал «нажраться да усрачки»,
пока хирург колотил мне в череп.

До перестройки я пробовал напиться водкой,
потом приличным коньяком,
и отличным коньяком уже в Израиле.
Но у Юзека был какой-то секрет,
а я отключался гораздо раньше.
И только сейчас под блюз твоей болтовни о любви,
я продержался и ввалился в свою мечту.
Это хорошо, "до усрачки",
это "мы были высоки, простоволосы",
это "мальчишку шлёпнули в Иркутске",
где жила Ирка Орлова, жаль мы так и не переспали,
это "нас повесят на рассвете, ну и хрен бы с ним"
в моем заброшенном переводе "Ромео и Джульетты".
это "кладбищенской орхидеи крупней и маренго нет",
той, которую сразу полюбил, схватил и сломал
наш годовалый внук.
Это залить спьяну керосина в покусанную гноящуюся лапу
дворового Полкана и спасти его от опарышей и смерти.
С такой точкой опоры любой дурак,
свернет не только мир, а и книжный шкаф.

Поутру я, конечно, пойму секрет Юзека.
Но как же он любил свою какую-то жизнь
вместе с диагнозами!


Живые розы


В музеях современного искусства
живые розы принцев,
как всегда, уступают
поцелую свинопаса,
хрупким манекенам
на сломанных стульях,
символизму бритых лобков,
гламурной грязи цвета и запаха пустоты.

А пока живые розы пробиваются
в инсталляции обочин
среди брошенных пожитков,
в акционизме камней в полете,
в перформансе изнасилований.
Улицы Европы цветут розами
высокомерного гостеприимства,
и настоятельного гуманизма
с ароматами крови и боли,
в цветах слизи и унижения.

Когда-нибудь и они станут
шедеврами Нового Лувра
за бронированным стеклом
с ограниченным доступом
под надзором полиции.


Резолюция памяти

На картах Гугла  

я нашел спутниковое фото

села, бывшего местечка,

где жила отцовская семья.

Увеличивая зум, можно увидеть

крыши домов, дворы,

огороды, даже плетни.

Но уже нет там того дома,
куда занесли перед смертью
моего деда,
избитого погромщиками.
Гугл еще не умеет
увеличивать резолюцию времени.
Не найти и того плетня,
где "перекликнулось эхо с подпаском",
у которого присел по нужде
семилетний мальчик.
Не услышать, как у самого его горла
свистнула казацкая сабля.
То ли камень на дороге чуть качнул коня,
то ли пьяный парубок
замешкался с ударом:
- Уу, жидёнок, - дыхнул перегаром.
И мой будущий папа
остался жив.
Гугл еще не умеет передавать
шумы, отголоски, запахи.
Всматриваюсь в село
на месте бывшего штетла,
различаю мельчайшие детали.
Гугл еще не повышает
резолюции памяти.
Пытаюсь угадать,
где был их дом,
в том местечке,  
которое спас мой дед
жертвоприношением
самого себя.
Где его старший сын Хаим
набирал воду в реке
выше по течению.
По каким улицам села
развозил ее,
зарабатывал на ужин.
У Гугла нет
спутниковых снимков
причин и следствий.



Когда возвращаешься в темноте домой...

* * *
          "Как ты прямо в закат на своем полугоночном... "
                                                        Вл. Набоков

Когда возвращаешься в темноте домой
по булыжником выложенной мостовой,
почему-то нужно знать, что улице сотни лет.
Но она выложена к выборам в муниципалитет.
Почему-то хочется знать, что ты здесь свой
на полугоночном оставляешь след.
Но забыл ты, где оставил велосипед,
и сам подброшен воланом над головой.



Обратный отсчет. День прощанья


Мы с мамой и папой покупали тебе, брат, свечи
на день твоего прощанья, но продавец сказал,
что недельный запас почти распродан.
Пришлось поездить по всем магазинам в округе.
Свечей надо много, ты же еще не родился.

Стол в твою честь уже раздвинут, часть свечей
пришлось составить на пол. Думаю одного выдоха
будет мало, Йоська, чтобы задуть их.
Мы же считаем с конца, от ста двадцати,
а ты еще не родился. Ты походишь, подышишь,
и задуешь все их или, как год назад,
пусть сгорают сами. Музыка, как у Гайдна,
тоже, конечно, смолкнет.

Мы уйдем куда-нибудь, может в спальню, там
с кроватью рядом сядем на коврик на пол.
Переставим к себе ночник и съедим твой торт,
вспоминая будущие твои радости и успехи.
А смеяться громко нам что-то не разрешают.

День, когда ты родишься приближается. В этом году
он на год ближе. Только мама и папа знают
точный день твоего рожденья, говорят, что еще
не очень скоро. Как же мне хочется,
чтобы в день твоего прощанья ты был уже с нами.


По мотивам Иуды Галеви. На отъезд Моше ибн Эзры


Встречи, беседы ли наши прилипли к тебе, не знаю,
роднящая ясность шестого круга, когда я догоняю,
голодными суками поплелись за тобой в изгнанье.
А меня в ночи щенячьей смерть с руки накормит
снами. Или считать их, мол, вернёшься и будешь прежним?
Веришь ли, я лампу залил слезами, то-то темно так.
Это же ты сиял здесь, пылал закатным огнем кромешным.
Лежат тяжелой тьмою нагие камни, где был светильник,
так верни же пламя свое на Запад, здесь заалеет.
Плавил в тигле свинцовую мерзость, и вот застыла колом,
не шевельнуться. Память твоя скована, еле тлеет
в речи, опечатан язык мой косным глухим глаголом.


"Вывалился Иона..."

***

Вывалился Иона* из рыбы и вырос птицей,
крыльями обзавелся, взлетел и обрел свободу,
по ладоням пустынь предсказывает осанну.
Высмотрел, думал, что о себе, на рябой странице:
«сиротливый ион серебра обогащает воду»,
как одинокий голубь принимает небесную ванну
и в голубых глубинах рыбкою серебрится.


_____________________

* Иона - голубь в переводе с иврита


Рассвет


Мне б каши гречневой глоток
и помидора лоскуток.
И пусть дерюгою платок
накинут на роток.

Смотри, уже земля плывет,
разбух оконный переплет.
Вороний грай вот-вот взойдет,
бульон прозрачный разольет.
Вот-вот в оконный переплет
плеснет срамное воронье
и выклюет свое.


Петербургская элегия



                           Юлии Кокуевой, художнице

Север, север, двойные рамы, светлые ночи
и затянувшийся на долгий взгляд рассвет.
В окнах при желтом вздохе еще бормочет
под растворимый кофе невыспавшийся поэт.

Смиренный викинг, где дальний обшлаг залива,
из-под Москвы татары, под боком стоит пруссак.
Только вверх глазеть да уповать болтливо
на лестницу в небо, с чашкой, в одних трусах.

Прошлое настоялось и выстояло настоящим,
разлито по парадным мерцанием на просвет.
Что тебе здесь? Ты не впередсмотрящий,
так пригуби, поежься, облокотись в ответ.

Сырые стоны по борту, небеса в канавке,
морошный гул от верфи сукровицей подвоха
растеклись по венам дворов, где ожиданья навык
передается эстафетной палочкой Коха.



Каникулы


Духовитый настой венских стульев и пыльных гардин,
Он тебя заведет в лабиринт полустертых отметин,
Запустеньем наполнен наследства грибной габардин
непошитых пальто, не распетых в два голоса сплетен.

Поманит заоконная даль конопатою бойкой жарой,
Дразнит плеск у моста и песок на открытой странице.
Жми по центру, Санек, захлебнись беззаботной игрой.
Твой доверчивый август в зените все длится, и длится.