Рита Зел


В силу разных причин

                                             Виктору Николаевичу Тростникову
           


В силу разных причин
            этот воздух горчит,
расправляет дыхание звонница -
будто настежь простор, а резной мезонин
тёмным сводом за ветками сходится.
Эта тяжесть впитавшего влагу бруска,
скособоченной бочки заржавленной,
сердцевины забытого в скобах замка...
Только утро раскрытыми ставнями
смотрит вдаль, там стоит долгоног сухопар
перелесок и Устья беглянкою
исчезает в глуши, где сластит медовар
свои будни янтарною чаркою.
Не ссудить этих дней предрассветную синь -
в перепевках заходятся кочеты,
тут и завтрак, где кряжистый стол и скамьи
под навесом навечно сколочены.
Приютившей хозяйки шаги, под крыльцом -
кот-слепец между балками тычется,
чтоб коснуться ладоней, смурчать в унисон
исполать, несомненно, провидчески -
Всё истлеет рогожей, наградою ей
вне времён.. вне дождей.. вне распутицы
станут годы стелить серебро тополей
драгоценной и жертвенной мудростью.

Пусть запишет Философ, что воздух горчит,
а в саду мякоть зреет мгновения.
В силу разных причин мы о многом молчим,
чтобы в этом найти откровение.


Переделкино

Где в комнатах застыли зеркала
и тишина берёт оброк поныне,-
укроются в преображенном мире  
сиявшие за полем купола,
а полый звук ещё вмещает суть
сиротства безголосой половицы,
когда тропой нехоженой страницы      
порог высокий не перешагнуть.  
Больней и безнадежней не узнать,
как нараспев молиться научили
застишия витых чернильных линий,          
сухой дымок, железная кровать;
как тянется закатная свеча,          
сгорая у проселочной излуки,-
до тонкости когда-то знали руки
рояля запредельную печаль.          
Где неба старость тысячью морщин
заглядывает в безучастность окон,
в саду зацвел засохшей вишни локон
без всяких оснований и причин...


Чтоб не забыть

Значенья не придашь - стихи и встречи,
но зорким кропотливым ремеслом
сведёт на нет и крестиком зачертит
разлуки неразменное число.
За поворотом в сумерках укроясь,  
и здравому рассудку вопреки,          
так непривычно кроткий мегаполис,          
забыв про гордость, кормится с руки, –          
на алтаре речном лампады шатки;
вдоль улиц, где ажур оград свинцов,
заметишь: ночь троллейбусной «десяткой»
помчится на Садовое кольцо.
Как прежде будто, в расстояньи шага,          
вдыхаешь почерк дыма и тоски -
из первых листьев скроенная сага
в дворовых москвошвейных мастерских.
Ты скажешь, что всего лишь пережитки:
... окно слезливо, грузен потолок,
и горизонт ольшаником прошитый
напомнил глухариное крыло.          
В театрах, вестибюлях, на галёрках
слова вмещают судьбы,
рад не рад, -
свирепствует и движет шестерёнки
вдогонку меднолицый циферблат.
Чтоб не забыть, не отпустить порожним -
стихи и встречи... встречи и стихи
нашли привычку уживаться с прошлым,          
с которым мы давно уже близки.  



Выслеживай

Зачем... не спеши, ты смиренно выслеживай Время,
учись наблюдать, затаившись, прислушайся - дождь
стучит в желобах не столетье – века равномерно,
и кажется, что под воронками капельных нош,          
как молью побитый пиджак распластавшихся улиц,
найдёшь отпечаток, не смешивай чувства, итожь,
промокни, отдайся деталям, решай как безумец,
зачем посекундно свершается тихий грабёж.

Раскуривай факты в плетёном продавленном кресле,
там в списках пропажи не числится ветошь, и ты        
в досье запиши: “обнаружена масса последствий -
Оно утекает в прорехи под видом воды”.
Не мешкай, вглядись, начисляют по счётчику плату
чиновник, трактирщик, но ты под горбатым мостом
найди, пожалей безутешное сердце в заплатах -          
вопрос “время-деньги” не вылезет больше ребром.

Пройдись по бульварам и в ситцевых яблонь расцветках    
почувствуй, что времени где-то исчезли следы,        
насвистывай, набок надев козырястую кепку,
старайся не выдать отчаянья и суеты.
Где в реках струятся, как волосы, мёртвые травы,
скрипят скоростели пугливые... всё не о том,
не смей учинять с быстротечностью злую расправу,    
ты сыщиком рыскай, улики ищи под дождём.

Ценнее мотивы понять – лекарь или вредитель,
а, может быть, жертва убийства молекул-минут, -
причина потери последних связующих нитей...
Решайся... беги... измени свой привычный маршрут  
на сонность глуши и колодезный запах подворья -
так выпростать легче утрату в контрасте, сравни:
надрывно случается осень в гортани вороньей,
и нежным звучанием скрипки вплетается в дни.

Но впрочем, и здесь,
заслонясь многолистной шагренью,          
синхронно качают пространство кадила часов...
Не долго решай, ты присядь на пороге и время
уткнётся в колени большим приблудившимся псом.  


До лучших времён

Зачем говорить, где молчанье вместит всё...
ни звука не прячет в сплетённых ветвях сад.
Зачем, ты смотри,
ты о прошлом смотри сон -
шли дни, шли года, убегали часы назад.

И чистым листом, как лицом от надежд свеж
там чествует город немую твою жизнь -
дожди не стучатся, ветров нет ветвей меж,
трамвай по кольцу в небренчанье давно кружит,

ни скрипа калиток и птичий исчез хор,
смиренно в церквах колокольни хранят звон.
Так горько терять - век нещадно порой скор,
здесь прошлое — сон, бесконечно тревожный сон.

Где прячут потери судьбы ледяной вздох,
сквозь толщу времён дано замерзать словам.
Зачем говорить, где молчанье вместит всё.
Неслышно, неясно, смотри,
как спасенье,
там -

Рождается день, где тяжелых дубов строй
и небо в окно стремится скользнуть с вершин.
Ты только живи, пока диалог с собой
до лучших времён, до забытых глубин души.


Улики

Пусть этот процесс непомерная пытка-          
в трамвайном депо и назойливых сми
известно, что к делу пришиты ошибки –    
левкоев удушье, всклокоченность тьмы.
Здесь сквер-кардинал надевает сутану
и август тебе поспешит рассказать,  
как после дождя городские каштаны
по каменным плитам рассыплют глаза.
И будет служить основною уликой -
фасада безликость, потом для судьи          
создаст совершенством деталей шумиху -
юродство некрашенной шаткой скамьи.
В едино собрав матерьял по крупицам -
фонарный огарок, ходатай камыш...        
да в происке благ лжесвидетели птицы
начнут крокотать с прохудившихся крыш.
Но с тех же высот сутью жилистой редкой -
прозрачен, отточен, с изнанки ворсист,
прилипнет к стеклу домотканной салфеткой      
сорвавшийся мне в оправдание лист.


Сон... пусть сон

Проснись..
проснись, чтоб непременно вспомнить -
там за оградой сквера в глубине
дорожки застилаются извне
протекшим светом из фонарных донец,
тенетами ночей надежды зыбки,
в усмешке месяц перекошен ртом,
сжимая тьму,
фальцетом о своём
бесчувственных дворов ворчат калитки..
пока пора верстает предисловье,          
а время льнёт залечивать тщету,
больничную листая тишину,
как книгочей у мира в изголовьи..
и отчий дом твоих воспоминаний,
где сызнова кроит велосипед
по липким тропам залежалый креп,
проносится, как кадры на прощанье.
Но будто бы сильней и будто чаще          
в прерывистом
проснись.. проснись.. проснись
каскады ливней бьются о карниз, -
проклюнувшись, апрель дождём иначит.
Проснись на померанцевом восходе,
где ящеркой прозрачной мельтешит
в демисезоне неприглядном жизнь
одетая совсем не по погоде.


Нуар нарсис

В полнолунную ночь можно чётче увидеть, мессир,-
наступает пора мадригалов,
где-нибудь в чащах
приземлённое небо лакает речной эликсир...
по-кошачьи крадусь,
сияю зеркально-прозрачным
бриллиантом, антиком,
стеклярусной пылью в глазах,
говорящею книгой, фарфоровой статуэткой -
вариантов мильон, чтобы выявить наверняка
самый нужный из всех для тебя – эксклюзивный и редкий.  

Ради счастья горазда выделывать всякие па, -
собирая пионов глупые головы в опус..
варьете, контрамарки, обманутых граждан толпа,
массолит,
сеансы поэзии..
фокус и покус -
растяну из себя парусиновый мир шапито,
злобно шикает клоун – “Отведай фантомной боли,      
когда будешь играть обнажённую даму Бордо          
в закулисных партиях средневековой роли
для него, продающего чувства за ломаный грош
в беспрерывный кошмар сновидений богемца Кафки, -
запусти в сердцевину пальцы.. в потёмках найдёшь
не любовь, а поштучный товар бакалейной лавки".

В полнолунную ночь можно чётче увидеть, мессир,-
за окошком замочных скважин задверное царство..
я пропахла тобой, как вульгарный нуар нарсис –
корсиканский букет, как отъявленное шарлатанство.

Теперь мой телеграф не разведать в секретных частях -
неразгаданным шифром души в тебе растворяюсь...
...я могу поселиться в гостинных кривых зеркалах,
надевая стальное колечко на безымянный палец.


Майнц

Рейн попутал, мой Майнц – терракотовый бог,
шпили неба шатёр подпирают, где впрок
виноградных долин зреют грозди-века,

поздней ягоды густо зардеeт щека.
Всё как прежде и прежняя медь, и декор,
как готический свод, завершат приговор.
Шутовством до краёв переполнен марктплац –
белым пальцем грозит долговязый паяц,
колпаки, сюртуки, карнавал голубей,
под бравурные марши волторн-калачей
словно кокон на штрассе вползает трамвай
и надменно гарцующий херр-полицай -
айнцдрайцвай... вечереет и всё набекрень,  
у фонтана на блюде разнежилась тень-
фирзексфюнф... любопытный разбрёлся народ
проверять чем сулит удивить ангебот.
А чертяга закат уже вычерпал пунш,
пригубив естество утомившихся душ
проповедником мессу читает аллей
и не важно.. что где-то темней и хмельней -  
за дубовым прилавком уснул чайный дух,
полночь снова спешит созывать повитух,-
новый день пробивается кроток и чал,
в тишине у собора смеётся Шагал.



И всё бы ничего

Но дождь был ненасытен, слыли дни
листвой повеселевшей, где-то повод
давало буйство цвета, и неловок
качался сквер, лишённый тишины.

И всё бы ничего – гроза, скользя,
ветвилась, всё живое устрашая,
и хлюпали рогатые трамваи,
и прятались пернатые друзья.
           
Всё словно содрогалось - под и над,
отдавшись трезво приказанью свыше,-
народ искал спасения и крышу,
нарушив неторопкий променад.

Сюжет легко вписался бы в кино-
снуют машины, льются тротуары,
и светопреставления кошмары
уже приблизились вплотную, но...

Он на скамье сидел... казалось мир
проплыл громадным призрачным ковчегом,
а он сидел последним человеком,
оставшимся... неспасшимся одним.

Он наблюдал за неуютом мест,
лучом фонарным,
            - Профиль долгих капель
касался трав, где древний обитатель
трещал свой земноводный манифест.

Он видел - жизнь заботится сама,
чтоб ночь устроилась в колодцах окон..
Стекались сны по гулким водостокам
в застывшие сутулые дома.

Он ощутил, примерившись рукой,
как тяжелел приятно войлок шляпы,
но дождь уже практически не капал -
теперь он слышал как звучал покой.

Там в кронах укоряюще луна
глядит в глаза слезливых георгинов
и тополя потряхивают спину, -
Он это счастье выпивал до дна.


Переходы

Погасший полдень - агнец на закланье,
спешащий в жерло, где гнусавый звук
и перестук, как чёткий код разлук,
завёрнутый в вокзальное дыханье.
Темнеет сиротливый околоток,
в каморочном рассохшемся окне -
уснувший клён, а кроне-пятерне
тянуться бы.. тянуться...
только знобок
уже ноябрь...
и так привычно, слева,
придвинув ближе к краю табурет,
увидеть можно, как сочится свет
сквозь пористый лоскут пустого неба.
Подступит одиночество и рядом
лежит в запаутиненых углах
кудрями стружка,
иногда и страх...
Таращатся чурбанчиков отряды,-
мастеровитым жестом, плавно.. прочно
строгает кукольник и словно жизнь
в шарнирный немудрёный механизм
он продевает шёлковый шнурочек.

Там необтёсан ветер за холстиной,
по переходам разохотил прыть -
пытается скольженьем повторить
дома, мостову вздыбленную спину.
В глазницах луж по каплям тонут будни,
где придорожная густеет седина,
и травной ризы утлые тона
изчезнут скоро в непогожей смуте.