Игнат Колесник


на ноль

 "Луна белая. Луна имеет дырки. Следовательно она сыр"
                К. Джонсон

полнолуние зимней ночи
поделило весь мир на ноль
лихорадка его морочит
и сверлит головная боль
дырки ровные точно луны
или круглые фонари
наштампованы ночью руны,
жребий брошен, дают - бери
корку хлеба и поздний ужин,
клочья света и хмель в крови
безразличен, уныл, простужен
город кривится визави
полнолуние, ветер дует,
затвори в облаках окно
этот вечер никто не видит
только городу все равно
фонари световою пряжей
замотали пустой бульвар
фонари точно свитер вяжут
вот погас один - нить порвал
лунный луч ковыряет спицей,
разрывая слепой зрачок
мелкий снег занесет страницу
и сотрет слова ни о чем -
о бесследно пропавшем лете,
рахитичной смурной весне
и о лишнем одном билете
на Луну, ну хотя б во сне


Таро. Аркан 18. Луна

я точно чаша с чистою водою
любой послушно отражаю лик:
и образ волка, что на водопое
ко мне с благоговением приник

и пыль дороги, и собачью верность,
и все, что отрицает суета -
круги руин, раскрывшиеся в вечность,
и зов чуть слышный чистого листа,

степной пожар и яростное солнце,
и горные вершины вдалеке,
и звезды, отраженные в колодце,
и ночь, и посох странника в руке

вглядись в меня - я зеркало живое
я - чтоб помочь тебе себя найти
ложь - не во мне, что принесешь с собою,
то я и покажу тебе, прости

я даже над твоею кровью властна
могу ее заставить в землю течь
или ко мне, в ночное небо рваться
могу безумца бедного обречь

но из людей почти никто не ищет
распахнутые Звездные врата
лишь пес и волк в степи полночной рыщут
кому светить? вселенная пуста

час предрассветный... камни беспробудно
спят на земле, покрытые росой
и между них - средь верных псов как будто
или средь братьев - странник спит босой


Стихии

 Вода Воздуха

в наших краях туман
хмелем горчит слегка            
воздух как чистый джин
от можжевельника
               
льнут облака к земле,
склоны дождем пьяны
в западном ветре с гор
песни воды слышны
          
       ***

     Вода Земли

зимы бескровную ладонь
расклевывают птицы
под землю кровь ушла бродить
и с призраками биться
там, в царстве вечной тишины   
беззвучны даже битвы               
не слышны там ни звон клинков,
ни крики, ни молитвы

но песни даже там звучат
подземных чистых вод
идя на голос их живой
дух путь наверх найдет
и вновь родится среди нас,
и в нищенской суме
припрячет флейту, чтоб сыграть
те песни на земле

         ***
   
       Огонь Земли

сонный вулкан расцвел -
огненные цветы
вместе с роями искр
сыпятся с высоты
дерево из Огня,
небо достать стремясь,
рвется на волю, снег
с пеплом мешая в грязь
в центре Земли себе
корни нашли прокорм
в сердце ее открыв
вечный источник форм
силы слепой напор
ночи покров прожжет -
папоротник в ночи
именно так цветет


надышали

мы надышали жизнь в лунное царство стужи
полон стеклянный шар, только вот мы - снаружи
мы надышали смерть, хватит на пол-наркоза               
сны из пробелов сплошь, молью побиты грезы               
музыка - темный лес и контрапункт ветвится               
так же как и всегда, но замолчали птицы
вдох не наполнит мир, выдох – всему начало
баб надувных полно, птиц что-то нынче мало               
так накурили тут... дыма слои как войлок               
ищем теперь впотьмах мир, где дешевле пойло               
на кислород уже резко взвинтили цену
кто-то разбил окно, кто-то ушел  сквозь стену
музыка – выдох… чей? – в   твой саксофон разбитый
хватит уже о ней, сыпь комбикорм в корыто 


как бхакта

все говорит мне о любви Твоей               
гляжусь в ее бесчисленные лики               
и все-таки скажи еще о ней –               
скажи всем небом, вкусом земляники

речной прохладой, каплями дождя,
неуловимым ласточек касаньем            
волной воздушной тронувших меня,
торжественным заката угасаньем

хочу Тебя я слышать вновь и вновь      
я ненасытен… и опять поверю               
что все здесь – Ты, что в мир Твоя любовь               
обращена распахнутою дверью               

из смерти в жизнь, на свет из темноты
и вновь во тьму, чье так влекуще лоно
желаньем слышать  голос Твой томим,          
вернусь – во тьму и свет Твои влюбленный


от удивления

                                     от удивления при виде сонета-двойчатки

как странно вдруг увидеть в отраженье
сонета перевернутый корабль
в чужом сознанье продолжать движенье
на зеркале его рождая рябь

еще непрочна связь меж «ты» и «я»               
двоится след, бегущий за кормою
и рвется строчек спутанных струя               
ведущая как нить к вратам в Иное

случайный образ в бездну опрокинут
в игру теней, в творящую пучину            
пугливый гость, в чужом мелькнувший сне

где все так хрупко, зыбко, беспричинно –               
мерцающий кораблик в глубине
и два сознанья на одной волне


я увижу

                               река Кочеты, осень

птичьи тени сдувает ветер               
с полированных граней волн    
квинтэссенцией ставший лета               
виноград сладким соком полн               

тают облачные колонны
в синь речную обрушен храм      
в тростниках ищет Пан Сирингу
что семи отдана ветрам

в ее жалобы тихий шелест
вплетены голоса сверчков             
погружается быстро вечер   
в лиловатую тьму зрачков
               
как стеклом накрывает небо         
амальгаму воды речной
цвета крепкого чая скоро
станет листьев на дне настой       
            
с каждым днем волн прозрачней линза, 
словно вовсе воды и нет         
но все ближе и четче виден      
слой опавшей листвы на дне... 

за волнистой решеткой ряби   
отражения вмерзнут в лед               
и придонных ключей биенье
холод долгой зимы скует,

превратит акварель в гравюру –               
штихель точен, рука тверда -               
и пейзажа застынет оттиск   
за стеклом как под слоем льда

                     *
я увижу ее холодной,               
в мелкой ряби морщин, теней
я увижу ее осенней
целиком отразившись в ней

в хризолита прозрачной толще,
погружен в ее мягкий свет,               
приобщусь глубины и тайны       
и воде потеку вослед...               
               
я увижу… а может осень
унесет мою лодку прочь?               
я увижу… а может краски
подступая, отнимет ночь?

новолуния месяц тонкий
в ее жабрах застрял крючком             
да и сам я как будто пойман         
в зыбкий мир под речным стеклом

... я запомню ее беспечной
и ликующей, чуть хмельной       
в темноту подступившей ночи               
ее свет заберу с собой
               
каждый миг словно лист в гербарий
примет память, в себе храня
в отраженное падать небо
так легко на закате дня               


как запутана

как запутана лунная пряжа
в узловатых суставах древесных!
сколько раз это все рисовали
и "томились тоской бесполезной"

и считали опавшие звезды,
и по сломанным веткам гадали
кто не ткал эту пряжу ночами,
тот распутает нити едва ли

как ни кинь - выпадает все та же
участь общая листьев на ветке
одинаковой всем стороною
нашей лунной фальшивой монетки

ставки сделаны, время недвижно
хоть в орлянку играй, хоть в чет-нечет
и зависшая в небе монетка
смотрит холодно в черную вечность


в электричке

вдаль мертвоглазо глядят сизые ягоды терна          
выпрыгнуть будто хотят голые ветки из фона         
вцепятся и разорвут серую облачность в клочья
сумерек сливовый цвет перекрывается ночью
перекрывается мглой зданий парад заоконный
внутрь обращают мой взгляд мутные стекла вагона
вот уже нет ничего в месиве вязком снаружи
кашляют дружно внутри, каждый второй тут простужен
как постарели мои вечные спутники с лета!
едут всё те же со мной, только сезонов приметы
время меняет для нас и к горизонту событий
медленно падает взгляд… в ночь, самолетиком сбитым


вышивальщица

завален рухлядью и грязен твой чердак,
чадит свеча, не разгоняя мрак
проходишь ткань иглой, изнемогая -
гнилая нить, под нею - суть нагая

шов расползается - удастся, может быть,
рогожною заплаткой срам прикрыть...
хоть целый век латай прорехи, штопай -
бессилен здесь копеечный твой опыт

и побирушка нищая рехнулась
ей сослепу мерещится во мгле:
струится золотая нить в игле,

тьма лучезарным утром обернулась,
и киноварь разбрызгана в траве,
и все расшито солнцем по канве


речной туман

           «Лишь чувствую, как халат на мне отсырел,
             А капель дождя и шума их тоже нет»
                                                                 Бо Цзюй И
               
почти недвижна надувная лодка
туман слоится матовым стеклом
промокли спички, отсырела куртка
а строчки Бо припомнились потом               

про мелкий дождь, сырой халат тяжелый,
что все никак не сохнет на плечах
про то, как хнычет водостока желоб,               
чуть слышно шелестит бамбук впотьмах   

ничто не ново, всё всегда по списку:
разлука с другом, утки в камышах,
вино остыло, а зима так близко

и все заметней иней на висках…         
опять друг друга мы в тумане ищем               
затерянные в разных временах       


о вращении жернова

 «Я не человек, я животное, вращающее мельничный жёрнов».
                                        К. Мане

снедаем страстью жгучей и нелепой
фотограф ловит трепет светотени
охотой поглощен своей всецело
нечеловечьим полон вожделеньем

преследует мерцающие блики       
на белизне старинного фасада
художник, по листу для акварели
ему размазать их зачем-то надо

поэту тоже с бодуна неймется
в сонет корявый запереть он тщится   
все что облапал жадным взглядом или
все что по пьяни наловить случится                         

белил свеченье под слоями лака
подобьем жизни наполняет лица                                                         
что мается в силках холстов старинных?                              
что между строк рифмованных томится?

рой мотыльков трепещущих – в ловушке                           
к застывшей форме намертво приколот
и лишь огонь свободу им дарует         
поспешно утолив свой лютый голод          

плененное – да вырвется на волю!
и пусть сожрет охотника добыча
лишь тот спокойно будет спать в могиле                  
кто сущностей число не увеличил

вернуть бы снова бездне превращений      
все то, что страстью мы на миг связали –                        
и мир невинным станет, как и прежде –               
как будто ничего мы не сказали                     


Мира Баи. Веселый бог забрал...

веселый бог забрал мои одежды
и я у ног его горю нагая
я запах роз не ощущала прежде
плоть полыхает, как трава сухая
дай мне прикрыться, слишком много света!
дай мне вдохнуть огня, огня, огня...
смех сверху сыплется, как звонкие монеты
и облекает Радостью меня


на запасном пути

                          "мы мирные люди, но наш бронепоезд..."

паровозик на путь тупиковый
словно в солнечный полдень свернет
и спадут наконец-то оковы
и закончится "полный вперед"

распускаются ландыши к маю
проступает лиловым сирень
сквозь зеленые тучи мерцая
неба проблеском в пасмурный день

вот звезда одуванчиком в небе
распушилась, и круг световой
цветоножки невидимый стебель
увенчал как корона собой

и меняется быстро палитра,
стоит глазки до кучи собрать
да увидеть наш мир без пол-литры -
сном кошмарным,что надо доспать

досмотреть до конца и проснуться
летним утром еще до зари...
небеса точно свиток свернутся,
но спектакль до конца досмотри

для тебя одного это шоу
под светил облетающих гул
и с пути основного, большого
для тебя паровозик свернул!

звезд значки как незрелые смоквы
осыпаются с края небес
случай-стрелочник лучше не смог бы
сделать все, чтоб поймать тебя здесь!

небо просто дочитанный свиток...
автор текста с улыбкой кривой
подсчитает без скорби убыток
и исчезнет, качнув головой


фотография. выбор ракурса

хмурая вечность поймала
взгляд ошарашенный твой:
рыбьи скелетики сосен
в озере вниз головой,
дерево тонет в тумане,
гаснет свеча на ветру,
облачным саваном скрыты
волны холмов поутру
скальные выходы смяты,
жирно блестят под дождем,
скомкан небрежно и грубо
серый графитовый склон...
взгляд примерзает к пейзажу
смысла ведь в выборе нет -
каждая точка пространства
новый рождает сюжет
черной дырою затвора
пойман и глянцем залит,
взгляд к горизонту событий
вновь обреченно летит


замерзшее окно

пассаж фортепьянный
безудержно множит фракталы
повтор как основа,
но в том утешения мало

дробится Большая Волна,
возвращается эхо,
куда ни взглянешь -
Вавилонская Библиотека

беспомощно тонет луна
точно каменный жернов
в арктических джунглях,
ветвящихся буйно на черном

кусок пустоты
отделяет от атома атом
да только в остатке всегда
неделимость утраты


так незаметно

так незаметно вечер превращает
армады туч в остывшую золу
над огненностью зарослей сумаха
два ворона летят крылом к крылу               
зеркальные осколки оперенья               
калейдоскоп рассыпаных огней
втекает ночь пробоинами в трюмы               
пылающих небесных кораблей
флотилия бесславно догорает
померк закат, внизу уже темно
мы еще здесь, но наши души в небо –            
в купель огня – летят уже давно


фламенко

царапает рассвет мой голос птичий
кружится алых юбок вихрь у ног
о камни бьются волны  с хриплым кличем               
и берег полон гула точно гонг
         
отсчет ведут мгновеньям кастаньеты               
нагие кости обретают плоть
огнем фламенко яростным одеты               
и жар его ничем не побороть               

стекляруса рубиновые нити
вокруг запястий туго обвились               
и обещаньем сжечь его в зените       
любовника заманивает высь,               

где черным солнцем в центре небосклона
венчая купол юбок изнутри               
жжет как напалм пылающее лоно
слепит глаза, но все равно – смотри,

смотри и слушай бред своей гитары
она всегда поет лишь обо мне 
прибой следов зализывает раны               
мир исчезает в праздничном огне             

гитары пленник, жалкая добыча
любовник, обреченный пеплом стать…
простим его, он слишком патетичен
не научился заживо сгорать               


Ей

молния бьет в курган
светятся кости ярко
глухо гудит земля
пляшет в ночи знахарка
бьют из земли ключи,
радий чреват распадом
чертополох цветет,
завладевая садом
шарят во тьме лучи,
иглами раскрываясь
ищет добычу Мать,
крошится плоть живая...

учит охоте в ночи
первая из волчиц
учит Нагая Мать
своих детей умирать
Та, что стрелы быстрей,
Та, что танцует в костре,
в водоворотах тьмы,
которыми свет омыт
слушай Ее сквозь ночь,
это должно помочь
сквозь тени иди за Ней
это всего верней...

глиняная скорлупка
а изнутри огонь
волчьим полночным воем
отзывается ночь, чуть тронь
отзываются тьма и камни,
и земля, и нутро костей
огненной сутью крови -
не прекословь же ей!

пеплом сквозь кожу, солью,
жгучей как ласка болью,
лагерной пыли вкусом,
именем Иисуса
на сожженных губах
естества оседает страх
вихрем черного снега,
ветром в полых костях,
магией пленной крови
к Ночи взывает прах:

дымом пожарищ - пряди волос
заживо гнившим - хуже пришлось
таинством крови, Темная Мать,
детям тебя предначертано звать
будь же - любою! испепели -
дымом в зенит улетим от земли,
небо и землю соединим
следуя тайным знакам твоим...

камнем среди камней
кружит земля в пространстве
и повторяет жизнь
слепо фигуры танца
мороком над золой
облаком на рассвете
ритм задает прибой
крови о камни эти!
 
 - дети ночи, плотнее сомкните свой круг
я волчица и ворон и тени вокруг
я молчанье и мною слова рождены
словно ртуть я теку сквозь виденья и сны,
перекрестки ночные, подсказки камней
тьмы вуаль для незрячих... я - Та, что под ней
сходит в мир как лавина, снося его прочь,
моей Дикой Охоты беззвездная ночь...






сгоревшим ведьмам

Туз Жезлов. Колода Николетты Чекколи


Огонь Желанья делает нагой               
он пожирает ветхие одежды               
оживший пламень, молния в руках,
и солнца свет сквозь сомкнутые вежды             

о, Саламандра, из огня покров               
даруй сестре, причастнице твоей,               
священного безумия пожар,
корону из сияющих огней

и слезы осуши, ведь лишь огню               
такие слезы осушить под силу
пусть рушит смехом мир дитя Стихий             
восставшее из огненной могилы               

без упований, словно во хмелю
сквозь лес мечей, сквозь взглядов алчных строй
идущую бестрепетно сестру               
доспехами пылающими скрой

из Феникса горящего гнезда               
пусть ввысь взлетит и твердь прожжет как искра,
пусть Солнце ею, как живой стрелой,               
пронзит Стрельца-кентавра меткий выстрел
             
о, Саламандра резвая, всмотрись
в ее лицо – она давно твоя
она тобой живет, тебе поет
и плоть ее нагая - из огня


очередное эсхатологическое

                         «весь мир насилья мы разрушим…»

вечер скликает шепотом
тех, кто в закат рвались               
каменный бубен катится
с неба куда-то вниз

вечер багровым заревом
край запятнал земли
город раздавлен тучами
город огнем залит

купол небес растрескался,               
день схоронил тайком
в сером цементном крошеве
солнца кровавый ком

бог лепит мир, безжалостно
глину живую мнет
кости хрустят, ломаются
кровь по рукам течет

и непрерывность таинства
ныне во всем видна –   
чудо пресуществления               
крови, воды, вина

бог месит тесто новое
мы же – лишь горсть трухи
мир станет кучей мусора,               
вырастут лопухи…
               
бред эсхатологический
бодро неся в народ
я не украшу всхлипами
вой одичалых орд      

если без нас не кончится
этот смешной спектакль –
пусть рушит сцену хохот наш
хватит соплей и так


хтонь унылая

Пятницу-Параскеву
часто зовут Грязнухой
сумрак раскисшим трактом
еле волочит брюхо

мясо с костей неспешно
лижет ползучий хаос...
радует, что недолго
жить до зимы осталось

путает нити Макошь
стынут поля и воздух
нынче в карманах бога
наперечет все звезды

каждый поганый гвоздик
к плоти прибивший душу
загодя им сосчитан
просто молчи и слушай

шелесты ледостава,
треск остеклённой лужи,
ветер в корявых кронах,
милость дождя и стужи

хтонь без остатка сгложет
все, что ни бросишь оземь
самкою богомола
мир пожирает осень

кровь на свету свернулась,
грязь запеклась коростой
грязь нас не отвергает,
с нею легко и просто

вызволит всех из рабства,
освободит от стада
платишь всего лишь жизнью,
большего ей не надо

грязь ведь из тех субстанций,
что плодородью служат
руки умыть нетрудно,
только вот гумус - нужен!

где не хватило жизни,
часто хватает часа
чтобы распались стены
этой тюрьмы из мяса

тление милосердно -
примет нас всех, как пищу
Мати Земля Сырая,
жирная грязь кладбища

слово и семя в лоно
хтони унылой сея,
станем суглинком мокрым
он ведь и есть Расея


злорадство

так поди же попляши!"
                И. Крылов

неба экран украсил
жирный вопроса знак:
ангел в подвале заперт
что-то пошло не так?

ангел в капкан попался
пойман как глупый лис
были бы крепче зубы -
точно б крыло отгрыз

ангел - немного шкуры,
пуха да перьев горсть
надо ж, как лоханулся
этот небесный гость!

звезды в его короне,
свет на его челе
ищут усталым взглядом
странники на земле

ищут Восток и Запад
в небо срединный путь...
хнычет в капкане ангел,
скоро ему капут

на барабан натянут
шкуру его вот-вот
от предвкушенья дыбы
глухо урчит живот

сломлен прискорбным фактом
сдулся и приуныл -
воображал, что ангел,
а про живот забыл

плачет, попав песчинкой
между хрустальных сфер...
наше земное гетто
как тебе, Агасфер?

плачет в мясной ловушке -
дескать, не виноват!
хочешь летать? расслабься,
это гордыня, брат

в поле поди попробуй
ветер потом сыщи
долго тебе лечиться:
триппер, глисты, прыщи...

что значит "видеть небо"?
ты, брат, опасный псих
из-за таких вот - людям
тягостна участь их

лисом в капкан попался
ангел в который раз -
не получилось снова
"стать как один из нас"

нашу земную участь
он разделить не смог
страшно ему быть просто
пылью земных дорог

вроде и жалко пришлых
неженок обижать,
только вот местным - хуже,
некуда им бежать

давит свинец скафандра
и непосилен груз,
еле волочат ноги,
и с остальным - конфуз

нет утешенья местным -
ведь обречен Содом
плакать о нас не надо,
плачь о себе самом


как оборотень

ворон моих очей, небо моих кошмаров!
звездного света лом здесь не берут и даром
не на что мне купить жарких румян на щеки
я как туман бледна тихой речной протоки
не на что мне купить лент и цветного ситца...
лунный прохладный свет по волосам струится             
я потеряла все, даже свой старый запах               
чую, как пляшет кровь в легких звериных лапах
шла я другой тропой, песни иные пела
так забери себе душу мою и тело       
выпусти тьму мою, дай мне другое имя
здешних лесов волчат я назову своими
мне не по нраву там, где мертвечиной пахнет,
где не слыхать давно песен, речей заздравных
волчьим капканом жизнь в мороке держит сонном      
быть я хочу луной в небе твоем огромном!             
мне покажи пути вглубь заповедной чащи    
только в ее ночи можно быть настоящей
вслед за тобой иду звездной тропой отвесной...
волчая песнь звучит, всходит луна над лесом


монеты золотые

монеты золотые солнце стопкой
бросает на сукно зеленых вод               
закат – последней безнадежной ставкой…
проигран день и скоро тьма придет

заполонит собой лесные тропы
в низины хлынет и до самых звезд               
плеснет волной, и сонный мир затопит…    
кричит неясыть, захлебнулся дрозд
      
и смолк, хрустально звякнув напоследок,
до дна опустошенный темнотой               
сухой листвы так крепок был и едок               
закатом позолоченный настой

янтарный блик мерцает в чаше с зельем
грибная прель пропитана росой
деревья с макабрическим весельем
приветствуют последний луч косой
               
почти до голых веток облетели,
не тяготясь своею наготой            
ночь поглотила разом птичьи трели
но лес звенит, точно сосуд пустой         
   
листвы прохладной трепетные пальцы
остались только в памяти теней,
от непогоды не укрыть скитальцев   
изорванному кружеву ветвей            
 
лишь бронзовые листья ежевики         
чеканкой проступают сквозь огонь
и осени повсюду лисьи лики,            
и обжигает рыжий лист ладонь            


два сонета

сонет всегда мне склеп напоминал         
он замкнут на себе, самодовлеющ –
как некий совершенный Тадж-Махал      
надежду сладить с ним ты зря лелеешь         

в нем – завершенность в кубе, прочность скал
и ты его вовек не одолеешь
сонет – о власти… что ты в нем искал?            
ты побежден им – и не сожалеешь

он заключил в прекрасную тюрьму         
порыв к свободе и польстил уму
его разрушить клетку не посмеешь

власть над словами? ты попал к ним в плен!
и вырваться на волю не сумеешь
спроси себя теперь – а что взамен?
               
                ***

горсть золота эльфийского взамен…
ты заплутал среди зеркальных стен,            
ты проиграл бой с собственною тенью

уводят вверх хрустальные ступени –               
и рушатся… все сказанное – тлен
и ты уже в предчувствии похмелья         
               
луну, что ты увидел в отраженье               
не зачерпнуть, но ты и так блажен            
от песен расшалившихся сирен             
которые ты в памяти лелеешь
 
луна влечет, принадлежишь ты ей лишь
сияет зазеркальный Тадж-Махал               
недостижим, прекрасен, невеществен
как лунный свет, что в древний склеп попал   


Mysterium Coniunctionis

по мотивам С.Дали

вожделенье мое реет точно пчела
на гранат переспелый нацелясь
наконец эта жертва алтарь свой нашла
но назвать я тебя не осмелюсь

вожделенье мое окружает как нимб
темный лик, пустоглазую маску
и скудельный сосуд освещается им,
на холсте расплавляются краски

и текут, точно реки цветного огня,
изливается мощь носорожья...
царства рушит земные, во тьме хороня,
моей башни живое подножье

жарким галечным пляжем твоя нагота
пред небесной простерта пустыней
и границы миров красной линией рта
ты одна полагаешь отныне

в дар тебе я принес пестрый камешек-мир
пусть в ночи твоей ярко сияет,
мой живой атанор, мой хрустальный потир,
что меня с темнотой примиряет


Самайн

замерцал огонек янтарный
в глубине колдовского леса
пустырями крадутся тени
и колышется тьмы завеса
Дракониды остывшим пеплом
отмелькали на небосклоне
пробуждается горечь моря
бьют ключи из моих ладоней
шевельнулся бесшумно камень
но проснуться еще не может
брызги лунного света ртутью
закипают на серой коже
распахнулись врата Изнанки,
обнажилось миров горнило
и пятная опад истлевший
через край потекли чернила
те, которыми ночь рисует
теневые решетки сИгил
удержать ими зря стараясь
от безумства шальные Силы
сыплет ночь просяные зерна
звезд, бледнеющих в лунном свете
и Стихий четырех Владыки
в мир спускаются, тьмой одеты
и вспухает луна меж веток
грязно-белым паучьим брюхом...
путник в сеть из лучей попался
и в тенетах увяз как муха
режут пальцы тугие нити
изогнулось дугою тело,
разорвать тщетно силясь сети...
подползает луна несмело
лик латунный все ближе, ближе,
млечный сок по губам стекает
ворох лент из теней и света
лунный саван средь крон сплетает
и печатей сорвав оковы,
круг разъяв притяженья черный
пляшут вихри Стихий могучих
щедро сея свободы зерна


пролетая над

не до сказок на пороге ночи
остывает опустевший лимб
хорошо забытые сюжеты
по лекалам кроит жизнь иным
призраком исчезнувшей Эллады
плохо выбрит, коренаст, кудряв
курит Одиссей на остановке,
по дороге память потеряв               
на ремнях истоптанных сандалий
сохнет пыль Итаки, солона
от пролитых пота, слез и крови –            
все никак не кончится война
больше не собьет бродягу с толку
смена декораций и эпох
и спектакль будет продолжаться -
ведь сюжет сам по себе неплох


бабье лето

блестит слюдой, впадая в охру пляжа
дороги в дюнах рваная кайма
засвечен кадр, сжирая ткань пейзажа            
сухой травы пылает бахрома               

а дальше море – синева  и зелень
волн по песку полупрозрачный веер          
прибоя пышный кружевной подол

еще тепло, еще звенят цикады
просвечивают кисти винограда
а давеча холодный дождик шел

играет бабье лето в поддавки
в его природе - скрытая жестокость
забыть опять заставит старый фокус
про осени зыбучие пески         


как Офелия

Дж. Э. Милле "Офелия"

 «…теряют невинность, чтобы заслужить славу испытания»               
                Элифас Леви
 
в обносках плоти, в кружеве тяжелом               
земной надеждой пойманные в сеть               
обречены на вод  трезвящий холод               
чтоб о цветах и птицах не жалеть               
 
и такова цена любой надежды –    
несоразмерна, но не в этом суть –      
нелепой самой, странной, глупой, нежной,               
последней, что мешала утонуть
               
весь этот бред про сорок тысяч братьев…               
а был ли настоящий, хоть один?
лишь двойников зеркальные объятья               
в пространстве минусовых величин
 
не затуманить выдохом зерцала
с него бесследно морок жизни стерт
спектакль окончен, никого не стало          
ни королей, ни братьев, ни сестер
 
забыты те, кто, кто так и не нашелся         
кто растворен в сиянии зеркал
в игре на волнах северного солнца,
кто в отраженьях лишь себя искал
 
для проигравших – таволга, шиповник
и розмарин, и мак, и ноготки
и брат ненастоящий, и любовник,
венок тяжел и вязко дно реки

...возможно все, игрою правит случай
кто не вернется – знать нам не дано          
их в зазеркалье незавидна участь    
удушье, холод, илистое дно
 
но те, кто ищут славы испытанья               
и к берегам неведомым плывут,
пройдут сквозь морок страсти и сомненья               
и как награду Чашу обретут


реке обветренной

                                      Сергею Ткаченко с благодарностью за коммент

                                      « ...Вдруг - в чистом небе - гром из верхних сфер:  

                                            Преодолела звуковой барьер?»,
                                       из которого этот стишок и возник

 

реке обветренной под покрывалом бликов
не спится в зной
внезапно из колючих искр соткался               
смерч световой
и форму лебедя обрел почти случайно,
и в тот же миг               
реальности слоев окаменевших               
случился сдвиг
расправил крылья, обретая форму,
слепящий взрыв               
и штопором ввинтился в синий купол               
путь ввысь открыв
спиральную восьмерку описали
его крыла
умножена бессчетно в отраженьях               
она была
на мир обрушив брызги как осколки
хрустальных сфер
не звуковой – реальности, скорее –   
прорвал барьер
               


слова вскипают

слова вскипают штормовой волной               
не находя ни скал, ни волнолома               
с отчаянием силушки дурной,
что отродясь с неволей не знакома               
 
и чтоб помочь ей форму обрести             
разбитый лоб - умеренная плата…
сонет смирит неистовство стихий             
как войлоком оббитая палата
 
в себе он словно в клетке искру света
решеткой кристаллической замкнет               
и стихоплетства демонов уймет
 
пускающему слюни - все равно,
а буйство слов почти укрощено               
смирительной рубашкою сонета


тени на стенах

тени ветвей на стенах
стали подобьем рощи
светит фонарь снаружи
так потеряться проще

тенью от птицы стали
сложенные ладони
и теневой кораблик
в синей пучине тонет

над горизонтом низко
мрака нависли глыбы
взмыла над морем ночи
тень от летучей рыбы

пылью взметнулись волны
и на губах осели
солоноватый привкус
слез, ощутимый еле

заворожен проектор
играми силуэтов
словно сулит разгадки
жизнь теневая эта

вязью значков узорной
кружевом арабесок
скрыт тайный смысл как будто
средь теневого леса

слипшейся перспективы
не разорвать тенета
в роще теней пугливых
сложены крылья ветра

веер сюжетов сложен
сказано "всем спасибо"
бьется в сети, слабея
тень от летучей рыбы


Ведьма - Мастеру


                как все было на самом деле)

над планетой - запах склепа
жизнь страшна, а смерть нелепа
спи, дитя, я не приснюсь
потому что я боюсь
вот таких, сквозь сон, касаний
разберутся тексты сами
кто есть кто, кому направо
и кого догонит слава,
а кому - налево путь,
стоит помелом взмахнуть

снег растает по весне
не приду к тебе во сне
ни во сне, ни наяву
тебе маков не нарву

спи, дитя мое, усни
во вселенной мы одни
в этот час не спим и бредим
спят слова в рыбацком бредне
зря мы наловили их
может выпустим - живых?

сквозь пространство - звон протяжный
в этот звук завернут каждый,
крепко-накрепко спеленут
засыпай, слова как омут
слепы звезд пустые очи
неразборчив шепот ночи
стынет город, пальцы мерзнут
сон во сне, случайный образ,
не награда, не обуза,
то ли ведьма, то ли муза...
чуешь, дышится с трудом
не пускай меня в свой дом!
налетят слова как рой -
плотно форточку закрой!
их касаний избегай,
ведь они разрушат рай,
космос разнесут на клочья...

спи, дитя, спокойной ночи


за роялем

                                                                матери

пианистка склонилась над бездной безмолвной рояля -
так атлет, примеряясь, над штангой тяжелой навис,
или путник присел перед дальней и трудной дорогой -
и коснувшись, робея, стихий, их обрушила вниз

отовсюду фонтаны, каскады хрустального звука,
переливчатым радостным лепетом верхних октав
льет на бледные пальцы вода пеленой слюдяною,
весь в стеклярусе брызг, тяжелеет намокший рукав

а на крышке открытой рояля есть сад отражений,
в черном жостовском лаке там белые розы цветут
и квадратик окна мир пространств бесконечных вмещает,
и другая совсем, не дыша, в темный смотрится пруд

это знойное лето уже попрощалось со всеми
но в зеркальных глубинах в него приоткрыто окно
лето дышит еще повиликой и теплой землею
но в дождливый сентябрь ему уходить все равно

в белом кружеве руки устало легли на колени...
стало сразу заметно, как пальцы грубы и крепки
но парят все еще в жаркой летней ночи отраженья
две чужие как будто, две тонких и хрупких руки


тантра

                      "Я — не я; я — всего лишь полый тростник, низводящий Огонь с Небес"
                                                            Алистер Кроули Книга Лжей
                                                                       перевод Анны Блейз


договорить – и пусть погаснет свет
и кровь к тебе толчками устремится
горячим пеплом сыплются слова
и прожигают чистую страницу

горят, пробиты, с током провода
коротким замыканием навылет            
разрядом сшиты небо и земля      
мы их своим огнем соединили               

так проще убежать отсюда прочь,               
взорвав границы замкнутого круга
единым целым ставшие - сгорят,               
коснувшись сути огненной друг друга                                    


туда и дорога

                «Мир – это медь: нагретый бык – он глух на крик
                В нем сердца нет, мир – это бык»
               
                                                                       Ф. Ницше

черный квадрат, выстрела звук
верхнее ля… только без рук!
квинтсекстаккорд брал как умел
мертв пианист, крошится мел
адреса нет, смятый конверт
форточка в свет, чистая смерть
если ее в мел спрессовать
можно квадрат нарисовать
руки отбив мраморных дев
тянет шрапнель ля нараспев
ноет рубец, рвется шрапнель
черный квадрат вычертил мел
форточку в свет приотворив,
разум ослеп – жгуч негатив
классики, мел, дождь об асфальт –
вовремя так, кровь посмывать
медь – чересчур, пафос сплошной,
лак сковырнешь – мир жестяной               
шлюха мертва, пьян сутенер
куплен судья, ведьму – в костер
сдулся поэт, жалкая тварь
молча в утиль сдал свой словарь
черный квадрат, дырка – звезда,
след от гвоздя, выход – туда
слышится смех, там, в темноте
кто-то еще в свет улетел


ледник

укрывается серым Фишт
выдыхает ледник туман    
осыпь чуть розовеет лишь                
пелена облаков мутна

желто-розовой пылью сплошь
скрыт непрочный волнистый лед
словно пляжем пустым идешь
и настигнет прилив вот-вот

нависают волной хребты
облака пролились у ног
а внизу, в молоке – цветы
по обочинам троп, дорог

водопада махрова нить
прорезает плоть скал она
и басовой струной гудит             
хоть тонка и едва видна

испаренья укрыли склон
словно дымчатая вуаль
меланхолией нелюдской
наполняет пейзаж гризайль                

расползается монохром          
замещая собой цвета                  
мир так выверен скуп, суров…            
вверх идти – как читать с листа

голоса  серых скал, камней
что ожили в моих руках…
эта музыка все сильней
пульс крещендо гремит в ушах

меня осыпи мокрый склон      
словно женская плоть влечет
дышат горы со всех сторон
осыпь крошится, дождь идет

Фишт безмолвствует… вверх ползу
и под взглядом его дрожу
бросив мир остывать внизу                                                
землю-мать я в руках держу                              

                    22-24.07.2022, приют Фишт


в коллекцию состояний

сонм голосов и музыка как лес
а птиц – их слишком много, чтоб дышать
колючие побеги заплелись
аукаться не лучше чем молчать

терн прорастет сквозь призрачную жизнь
рожденную прерывистым дыханьем
шипы вернут ладонь в реальность из
того, что лишь пространство меж словами


утро в городе

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос»               
                                                    Одиссея, песнь вторая


лимонно-желтый свет в разрывах туч
цитрины в серебре заря надела
не пурпуром персты ее сквозят -
на грифельном отсвечивают мелом            
 
ладони тьмы прохладные разжав
день нас в себя как в новый сон уронит
растопчут летней ночи волшебство          
могучие его квадриги кони
 
как мертвая невеста город тих
покров тумана на него наброшен          
скупа заря, но есть и у нее
немного зачерствевших хлебных крошек
 
для птиц и всех, кому пора лететь               
за ними вслед, за солнцем уходящим
в волнах тумана исчезает мир               
он был почти совсем как настоящий

и расточая осени дары
так остро и знакомо  пахнет город
листвой, бензином, пылью и дождем
оскал зимы скрыв грязноватым флером               


веслом

- а изощренность - это зло? -
спросила Девушка с веслом
- пожалуй, нет... скорей, печаль -
ей Кто-то в черном отвечал

- а как понять, кого на слом? -
грустила Девушка с веслом...
долбились волны о причал
Бернини горестно молчал


Beata Beatrix

                                                  "... и тайн, в которых смысла нет"
                                                                                           Д. Г. Россетти

стихи, что воскресли, коснувшись границы,
границы, откуда нельзя возвратиться
укрыты землей. перемешаны с прахом,
исторгнуты горем, отчаяньем, страхом
с последней из тайн сняв бесстыдно покров,
искатель в ней смысла, увы, не нашел...
в разверстой могиле - истлевшее тело,
а птица из клетки навек улетела
но что под плащом из волос - золотых,
как нимб потускневший забытых святых?
пылающий мак или мертвая птица?
червями изъедена эта страница...

                ***

лавровый, терновый...
как мельничный жернов,
как камень с могилы,
тяжелый, постылый
венок так уныл
а сбросить нет сил...
есть доля другая:
уже не играя
в Офелию больше
в священные рощи
отыскивать путь,
внимая лишь духу
наощупь, по слуху
угадывать суть,
прах образов ложных
с себя отряхнуть
и раз Беатриче,
Офелия - тлен,
так пусть распадается
образов плен...
и быть наконец-то
не музой - поэтом,
забывшим смешные
земные обеты,
забывшим о страсти,
отчаяньи, боли...
как странно судьбой
перепутаны роли!
но ангел - он с нею
повсюду незримо,
забыть не дает
о Пути Пилигрима
из вечного мрака
все ярче и чище
сияет поэту
лицо Беатриче
распущены косы,
прикрыты глаза,
ей видеть дано
те просторы, что за...
о смерти болтают
незрячие люди,
но Свет, что вокруг -
не о смерти, о чуде!
свечой перед богом
в экстазе сгорая,
она как Святая Тереза - о рае...


тот, который

                                      по мотивам С. Дали


один... ну тот, который Блаженный Сальвадор,
создал для всяких смыслов просторный коридор
и лезут, точно зомби, они из всех щелей,
упитаннее свинок, Годзиллы веселей
когорты, легионы - немеряно их тут...
как будто на работу фабричные идут
свечей не зажигали сегодня сатане,
так кто въезжает в город на боевом слоне?
он, дырок насверливший в дубовых головах,
во всем теперь виновен и всем внушает страх
мир, что из хлама собран, он обращает в хлам.
а что еще с ним сделать - и бог не знает сам
из расчлененной плоти мозаику собрав -
неизлечимо болен, несокрушимо прав...

ход рифм самодовлеющ, и, строй ломая, прет
пока ты что-то думал - часы ушли вперед
перед своим твореньем бессилен часовщик
и вот в изнеможеньи он головой поник,
потек на холст художник... и пятнами вразброс
какой-то несуразный смысл через все пророс
и что теперь с ним делать? назад не затолкать
где взять абракадабры святую благодать?
абсурда и цинизма утраченный оплот...
вернуться бы обратно... увы, мешает плоть,
мешают уши, пальцы, мошонка и живот



Буратино - папе Карло

                                                             "Ты не пленник зла ночного!"
                                                                                                 И. В. Гете
маски прочь, окончен маскарад,
на огонь слетелась мошкара -
в искры превратиться, пеплом стать,
сбросить путы, плоть с души сорвать
превратится в ровное тепло
углерод, истерзанная плоть,
дерево, объятое огнем -
корчился распятый дух на нем
утешенье-грошик есть и тут:
на углях картошку испекут
эта участь чем не хороша?
легок пепел, тяжела душа
и Тому, кто вел меня в огонь
снова молча протяну ладонь


полнолуние

нефритовая льдинка в поднебесье
прохладная, прозрачная, без блеска
сон темных вод не потревожив плеском
кидает луч свой рыболовной леской
в затон протухший, где в воде тягучей
давным-давно ни облачка, ни тучи
меж черных тополей не проплывало,
лишь катера у старого причала
впечатались в узоры малахита,
которыми вода вся сплошь покрыта...
всплывает отраженье дохлой рыбой
и клинописью мелкой, торопливой
чешуйки света сыплются на воду
и сонная объемлет реку одурь
сверчкам от зноя до утра не спится,
булыжник тускло под луной лоснится -
сплошь спины черепашек из нефрита -
и каждый камень взвешен и сосчитан
трамвая рельсы среди них змеятся,
и мотыльки у фонарей роятся
по краю крыш тенями в ряд расселись 
коты-химеры из глухих расселин
незрелый виноград на всех оградах,
во тьме дворов укромных, на верандах -
везде резные яшмовые кисти
над мостовыми тяжело нависли…
и облетают лепестки софоры,         
зеленым пеплом засыпая город,
зеленым снегом, легким и шуршащим,
обманною прохладою манящим
зеленая луна неярко светит,
зеленую поземку гонит ветер         
и табака душистого цветы
зеленоватым блеском залиты
вдаль серебро неся по темным волнам    
бутылочным стеклом густо-зеленым
течет река, и комариным звоном
прошита ночь над степью и затоном


кровь напоила древо

кровь напоила древо
если его срубить
кровь будет в чашу неба               
красным  фонтаном бить
вырастут ветви-струи
чтоб запятнать зенит
крона, загустевая,               
к солнцу опять взлетит
заживо с мира шкуру
видно содрал скорняк
падают капли в землю
как листопад к корням


вот дышащее чудо

вот дышащее чудо - оно в моих ладонях
но не смогу пробраться в него я никогда
чуть-чуть старинных кружев, клубок пустынных улиц,
и дым от сигареты, и меж ветвей звезда -

все есть в волшебной шляпе - каналы и гондолы,
и золотые иглы бенгальского огня,
кинжалы и монеты, избитые сюжеты,
любовь и вдохновенье - да только нет меня

ведь я неощутимей, чем полумаски имя,
чье слушаю покорно веселое вранье
не руки ей целую - игру теней шальную,
но так и не посмею взглянуть в лицо ее

все так недостоверно - и жесты, и ладони,
и роли, и актеры, и бликов домино
в которое одета под мертвым лунным светом
стена холодной кельи, где я томлюсь давно

не будет жаль нисколько мне этот сонный город,
который из цилиндра зачем-то я достал
картонные фасады, дворцовая ограда -
обратно за кварталом последует квартал

пересчитав по пальцам, сложу все снова в шляпу,
но шляпа ли причиной иль головная боль -
быть надо осторожней, разгадки слишком близки,
найдется тот, кто скажет: ты хочешь знать? Изволь...


как-то так

синяя тень от лодки шлейфом по дну влачится
вечер взлохмачен бризом, рыж как заморский принц,
рыж как имбирный пряник, рыж как песчаный берег,
рыж как моя собака, ласков и шелковист...

вечер подернул пеплом день, словно тот и не был
жаркой, тягучей, долгой сценой во весь экран
вечер слизал неспешно взбитые сливки с неба
и как стеклянный замер меркнущий океан

проще - все это значит, что наступило завтра,
трезвое как будильник или больничный лист
звезды смотрели мрачно, пристально и не щурясь,
словно за коммуналку счет над землей повис

скоропостижно как-то кончился детский праздник,
но сожалеть не стоит, если не приглашен -
так про себя подумал грустный Андрей Романыч
и натянул поглубже на уши капюшон


М. Врубель Триптих Фауст

кто чернокнижник тайный?
этот ничтожный фат?!
люди с завидной прытью
перевирают факт

прихоти повинуясь,
в пальцах искрит перо
кажется - Коломбина,
а поскребешь - Пьеро

может довольно часто
быть и наоборот
и веселит к тому же
это честной народ

был ученик, учитель -
вечный как мир расклад...
но ускользнул стыдливо
смысл, что с молвой не в лад

знаний искатель тайных -
это не Фауст, нет!
в красном плаще Учитель
выбрал иной сюжет

...Гретхен?! не верю! ты ли?
слишком уж юн и тих
мальчик переодетый
средь этих пыльных книг

прячут запястий хрупкость
грубые рукава
узел из кос скрывает
шапка едва-едва

но маскарад не скроет
этот саднящий взгляд
смотрят, наверно, ведьмы
так же, когда горят

кровью платить - извечный
бабий познанья путь
ведьм потому и ныне
кровь их не пролив, жгут

вымысел этот старый
мир затвердил - и пусть
Фауст - обманный образ,
фантик, который пуст

Книга пред ним закрыта -
не оплатил счетА
был лишь один искатель...
только не тот, а та


черновики

они вокруг и множатся как тени,
проклятые мои черновики,
следы в снегу, сплошное отреченье,
разорванные линии руки,

ветвленья бесконечные сюжета,
следы не крови - высохших чернил,
и воскрешенья зряшные из пепла,
и встречи с тем, что вроде схоронил

толпятся тени в темной подворотне,
молчат, не нарываясь на скандал,
все ярче красный блеск в глазах голодных...
и я молчу - я все уже отдал

что взять с меня? пусты мои карманы
и крови в жилах на один глоток
сгущается вокруг стена тумана,
плюется грязью ржавый водосток

снег под ногами тает черной жижей
угрюмый натиск их неодолим -
ждут, караулят, подползают ближе
чего хотят? я что-то должен им?

не убежать... ну что еще им надо?
гол как сокОл или в ладони нож,
стою овцой паршивой перед стадом,
ни жив, ни мертв, ну что с меня возьмешь?

еще, пожалуй,закурить попросят...
хоть повод им, наверно, ни к чему
мне б только смочь оцепененье сбросить
и шаг навстречу сделать самому


сад камней

"как безмолвен сад..."
                        М. Басе

молчанья кокон строит шелкопряд
переплетая все слова подряд
и каждое, в безмолвии светясь,
всего со всем обозначает связь
как сад камней, словарь раскрытый тих,
он общий всем, нет для него чужих
цикады, сумрак, каменный фонарь...
и мир почти прозрачен, как словарь


F. Schubert Ave Maria

Зимний лес Ее девства хранит семена
Под сверкающим снежным покровом,
И глаза ослепляет его белизна,
И звучат славословия снова,
Точно голос воды, звонко бьющий в порог
С ледяной неотступною страстью…
Ложа смертного холод, аскезы восторг,
Тайнам горним, последним причастье…
Воздух этих вершин так разрежен и чист,
Что, случайно сорвавшись со склона,
В синеву Ее риз улетит альпинист
Вопреки тяготенья закону.



Сафо

ее пальцы все еще прозрачны
как у анемичного подростка
жаль, что с музой вышло как-то глупо...
потому что Лесбос - это остров
окруженный темными морями
чудищами страшными хранимый
призрачные паруса мелькают
по лазури проплывая мимо

под лучами яростного солнца
паруса истаивают быстро
сохнет плоть и обнажает кости
белых скал бесстыдный мыса выступ
и царит сквозь мерный шум прибоя
звон цикад над изумрудной бездной
...где менады - места нет Орфею
кроме них тут ничему нет места

потому что небо отражая,
зеркалом застыла изумрудным
гладь безбрежных вод солено-горьких
...а забыть все прочее нетрудно
потому что пальцы, струн касаясь,
голос моря вновь воспроизводят
и к земной сестре, в ней отражаясь,
с высоты небесная нисходит


сквозь стену

на стене лоскутным ковриком
примостился свет закатный

розы, лебеди, красавицы
слиты в пляшущие пятна

разухабисто, доверчиво,
утешительно, бесплатно

льнут к плечам приговоренного:
день прожили - ну и ладно

в светотени лепет праздничный
вплетены и зашифрованы

карнавала обольщения
и клеймо решетки кованой

Тот, кем из заката сотканы
геральдические звери,

как и пленник зачарованный,
даже в зрителя не верит

никому не предназначено -
точно камень в воду брошен -

беспризорное послание,
сказка на ночь, медный грошик

исступленно шаря в сумраке,
луч исчерчивает сцену

липкой лужей растекается
кровь ушедшего сквозь стену


я потеряла

я не искала встречи ни с кем
я потеряла бусы в песке
пляжем пустынным молча брожу
что потеряла – не нахожу...
море навстречу, травы волной
в дюнах играет ветер со мной
ночи распахнут бархатный зев
звездного света млечная взвесь
льется на землю, слабо курясь 
неба невнятна рунная вязь
сыпят стеклярус звезды в тиши 
брызгами  света берег расшит            
длинные тени сбились с пути
звук затухает, след не найти
из пентаграммы ветхих силков
вырвался ветер – и был таков
мне не под силу вихрь удержать
как неживые руки лежат
речь – это кража у тишины
грех чародейства, тяжесть вины
каждое слово хочет назад
ими прозрачность не рассказать
звездного света нить порвалась
суть потерялась не нашлась
россыпь галактик, атомы врозь
что-то порвалось и не срослось…


пейзаж с мельницами

впаяны прочно мельницы               
в небо по всей Ла-манчи
ждут, что найдет их этакий
джентльмен неудачи…

вот он, летит комариком,               
бодро тряся копьем               
ждет и дождется мельница,
с хрустом сожрет, живьем

машет копьем как перышком          
в солнечный глаз нацелясь
дурню терять-то нечего –
жизнь да вставную челюсть

скачет шутом гороховым               
сам позабыл куда
крыльями машет мельница,
мелется ерунда

мухой ползет по скатерти             
мятой пустой равнины
тень под копыта прячется
клячи, читай – конины

солнце в зените скалится,               
влагу из плоти пьет
жжет ультрафиолетовый,
плавит как воск копье

пустоши зноем выжжены               
а небесам – лилово
жизнь разменял монетою,
будет на сдачу – слово

грузом словесной мелочи             
отягощен, привык,
что даже пить не выпросишь,
хоть и болтлив язык

и удивляться нечего               
кучке монеты мелкой -
медной была та денежка
ну или жизнь – подделкой...

солнца удары в голову
трудно стерпеть без писка               
разоблаченье скорое
невыносимо близко

насквозь проходят жгучие         
солнца лучи как спицы
дичью надет на вертеле
слабо шкворчащий рыцарь

шулерство – знак Меркурия,               
ловкость умелых рук   
жарился вроде заживо,
а оказалось – трюк

скоро слова закончатся…               
и оба-на – банкрот!               
текст позабыв от ужаса,               
рыцарь разинул рот

солнце плюется искрами,               
пепел миров летит
у Росинанта тощего
пылью из-под копыт

ну и лети вослед ему,               
может побьют не больно…
ведь чем развязка жалостней,
зрители тем довольней

так что пощады ждет он зря  -               
тем, кто купил билет,
знать до зарезу надобно,
дурень помрет иль нет
               
пить все сильнее хочется,               
все тяжелее латы               
только в тенечек спрячешься
сразу орут: куда ты?
               
ишь, притворился ветошью…
пусть-ка оплатит счет!
что-то живучий слишком он -
бей, а то вдруг уйдет!

                18.05.2021


мяса куском

мяса куском в котел,
жертвой на алтаре…
или отдать Другой –
просто забыть в траве?               
шелест священных рощ,
тьма между их корней         
нить вплетена в узор,
ты узелок на ней               
кто за тобой придет?
может волчица-мать?
или Луна сама,
чтобы в подол прибрать?               
полон ее подол:
яблоки прошлых лун,               
память подземных вод,
золото тайных рун       
кровь твоя будет течь
в чашу Ее, звеня               
лес обратится в слух,
ветви к земле клоня…               
крепко он держит птиц,
щебет их точно плач            
дев хороводы, смех,
лунный упругий мяч               
бликами на воде
пойман, как птица в сеть,               
лепет ночной листвы,
сказка про жизнь и смерть
зыблется яви ткань       
соткан уже ковер               
древний как мир сюжет…          
лес заберет свое             


комедиант

все ненастояще, тяжести опричь:
скипетр и корона, кандалы и бич,

мантия, держава, бутафорский трон -
каменная тяжесть, крашеный картон

не украл чужое, подобрал ничье -
черное сиянье, рваное тряпье

не по Сеньке плащик с барского плеча
хоть до дыр изношен, но не полегчал

ближним на потеху вырядился шут
знать бы, что костюмчик из огня сошьют

в карнавальных блестках заживо горит,
но - сидит костюмчик и приличен вид

меч его картонный не поднять троим
но не знает клоун, что же делать с ним

не бои без правил - детская игра...
к телу льнут лохмотья пламенем костра


по мотивам Г. Х. Андерсена

как много грязных крыльев в полумраке
и бабочек под фонарем в пыли
там ангела тошнит, он на коленях,
не в силах встать с загаженной земли

на лунном диске его профиль ломкий,
как будто нимб... но крыльев не видать,
грязь под ногтями с ярко-красным лаком,
и не взлететь бедняге, и не встать

незримых крыльев шелест все сильнее,
со всех сторон, и без толку кричать...
роняет пяльцы бледная принцесса,
чадит, мерцая, на окне свеча

хвостатая звезда пером упавшим
прочертит твердо линии судьбы
свечи на подоконнике, принцессы,
иголки да яичной скорлупы

что ангелу ее предначертанья?
ведь если не раскрылся парашют,
след меловой алмазные скрижали,
как мелкий снег, едва припорошит...

соломинки, иголки и скорлупки
достаточно, чтоб сказочку связать,
цыганской юбкой, пестрой и широкой,
завесить мир и отвести глаза,

и заморочить бедную принцессу,
утешить, опечалить, рассмешить,
сманить из книжки, с выцветшей страницы,
раскрасить ярко и заставить жить

она пройдет по золотой цепочке
горящих в полумраке фонарей,
дождь мертвых мотыльков, спаливших крылья,
прольется, шелестя, на плечи ей

цыганка-ночь уронит грошик медный,
монисто пятен световых тряхнет,
крадясь по крышам городских окраин,
забудет сказку и с доски сотрет

нагих ветвей нефритовые тени,
опавший свет, слетевший лунный цвет,
бессонницы хрустальные ступени,
томительный и медленный рассвет


щелчком затвора

щелчком затвора звонкий голос птичий             
короткий вскрик в кромешной тишине
снег мельтешит в пространстве меж кавычек
кровоточит пробоина во мне

в гортани птичьей резкий лязг затвора               
очнулась память будто по щелчку               
и замелькали горы, горы, горы…
настороже, на стреме, начеку         

пейзаж – цитатой, длинной и неточной,
развертываясь за строкой строка,               
проталинами красных многоточий               
заманивает вглубь черновика               
               
беззвучный снег ложится целиною
но промокают белые бинты               
я помню бой и тех, кто был со мною               
не продержались мы до темноты

нас тени гор без сожаленья стерли
как пятна грязи, пачкавшие склон               
я стал стекла осколком в птичьем горле
и тишина теперь со всех сторон
 
в ней есть все то, что я люблю и помню:            
все звезды тьмы, алмазных склонов снег,
и жизнь сама, что чашу переполнив
змеиной страстью слепо рвется вверх


о небесных и земных горах

                                         памяти М. Белых

я, наверно, видел мало гор,
потому всю жизнь по ним томлюсь
грезятся во сне и наяву,
все гляжу, гляжу - не нагляжусь

вот на склоне облачной гряды
звездочки чуть теплится костер
и какой небесный альпинист
высоко в снегах его развел?

вот мерцает лунная тропа,
но идти по ней не тяжело,
и дышать не трудно, и глаза
не слепит расплавленным стеклом

облачные - нежат, тешат взор,
о земные - в кровь я ноги стер,
но люблю их все-таки сильней
чем небесных ласковых сестер

незазорно Господа просить:
разреши, когда концы отдам,
мне еще немного побродить
по небесным и земным горам!

знаю я, что там, за жизнью, ждет
облачный Памир или Кавказ,
ждут вершины в ясной синеве
опьяненных и влюбленных нас


памяти Мирослава Белых

рушится мир неоплаканный,
звезды ссыпаются просом
в травы степные - стеклянными
бусами, пригоршней, россыпью

в житницы ночи укромные
мертвые мертвыми скрыты,
ждут они часа урочного
тихо, как в житницах жито

метеоритными ливнями
небо с землею сшивается
и позабытые мертвые
лишь иногда возвращаются

бродят русалками шалыми
в зелени шелковой жита
и пересечься пытается
с нашей опять их орбита

где гусляры все попрятались?
гусли под Древом валяются...
только кузнечики звонкие
их поминают, стараются

землю, хрустальную бусину,
в темное небо вшивАя,
меркнет, дрожит, прерывается
голос - иголка живая,

голос, почти исчезающий,
слабо светящий пунктир...
и на куски распадается
твой неоплаканный мир
                               
                            20.08.2018


без правил

медиумическая радость
и созерцательный экстаз...
горячка белая накрыла
и просверлила третий глаз!
Дамьена прет на все четыре...
"поэтом можешь ты не быть",
но "третьим" ты не быть не можешь
и бросить ты не можешь пить
резвились мальчики не с горя:
сушняк в колодец гнал Ли Бо,
другой грозился выпить море,
но с речками ему слабо
но даже если выпить не с кем - 
читайте классиков, смеясь
вступайте, точно в пионеры,
в противоестественную связь
с "властителями дум", как с хламом -
они мертвы уже давно,
между борделем и бедламом
недостающее звено
быть не стесняйтесь некрофилом,
в пустыне духа правил нет -
лишь так из бездны превращений
и получаем мы ответ!


просто голос

...просто голос, заблудившийся меж звезд,
просто песенки обрывок "happy birth..."

прочертил короткой вспышкой на лету
затухающим окурком темноту

тихо падают в глубокий снег слова,
пешка спит, клубком свернувшись на Е2

чья-то варежка в сугробе крепко спит
и ладони форму все еще хранит

не хватило и на выдох в ней тепла,
что имела - зимней ночи отдала

...просто голос, засыпающий в снегу,
бредит праздником на южном берегу,

просто кончилась последняя глава,
погружаются в астральный свет слова

снова в точку возвращаются миры
круг замкнулся - чай остыл - конец игры


встреча

ворон вскрыл сердцевину неба
там за солнцами - темнота
ворон - ключ, отворивший кладезь
ворон - нож, что отверз врата

черный промельк в покоях света
холод стали во чреве дня
не забыть с этой сталью встречи,
да и ей не забыть меня

из ладоней - разряды молний
разошелся на небе шов
прожигает собою ворон
насквозь пепельных туч покров

мои руки доныне помнят
расклевавших ладони птиц
сколько раз эти сгустки мрака
пили ночь из моих глазниц!

воедино связав потоки
черным солнцем зенит чреват
щедро льет свою тьму на степи
черный ворон, звезда-агат

нашей встречи восторг впечатан
в сочлененья моих костей
и открытое настежь небо -
черным зеркалом тьме моей


Охота

маги, берсерки, скальды…
Одина мчится рать            
эта Охота будет               
с нами теперь играть               
вихрь как сухие листья
гонит толпу вперед
самых безумных Один
в свиту к себе возьмет
в ритме галопа сердце
гонит по жилам хмель
свет отовсюду рвется               
свет затопил тоннель
чьи-то подхватят руки,
втащат наверх Шута
по экспоненте ритма       
с радостным "тра-та-та" -
дробь ли копыт по крышам,
кровь ли толчками вверх -
к тем, кто в безумной скачке
мир наш, смеясь, отверг               
или очередями               
бьет пулемет в толпу
или колпак дурацкий
стал тесноват Шуту
звон бубенцов затихнет
всадников скроет мрак
станет внизу все прахом,
что не звучало в такт


библейские сюжеты

разом огнем и пеплом,
звездами, древом, ветром,

духом в отрепьях плоти,
снегом в ночном полете,

камнем живым, гвоздями,
свадебными гостями,

мертвыми и слепыми,
что за столом застыли -

всеми одновременно:
огненная геенна

ад полыхает топкой
под оболочкой тонкой

хрупкий ледок над бездной
жалости бесполезной

кто, обратившись пылью,
купит покой могильный?

кто серебром оплатит
каждое "Отче, хватит"?

кто будет мыть посуду,
Марфа или Иуда?



не настигая

не настигая, следовать покорно
за еле слышным шелестом шагов,
они сшивают стершиеся камни
веками разделенных городов

они сшивают каменные луны,
их нанизав, как бусины, на нить,
чтоб в зеркалах бессчетных повторений
луну секунды каждой сохранить

шаги сшивают каменные плиты
незримыми пролетами моста,
звучат шаги - и мир, неосязаем,
сгущается вокруг, как темнота

спешат часы, отмеривая слоги,
звучат шаги, пульс отбивает такт,
не затихает дробь дождя по крыше -
шарманщик честно заслужил пятак

и остается только повторенье,
возврат к порогу за волной волны,
рефрен прибоя, раковины пенье,
отсчет слогов, и музыка, и сны


обжорство

счастливым медведем в малиннике

неспешно кусты обношу

и рифмы гоню налетевшие:                   

я после вас всех запишу!

 

окутанный облаком музыки

как пьяный по саду брожу

гуденьем и звоном наполненный      

и только что сам не жужжу

 

зазор между словом и музыкой –

он так исчезающе мал

так тих и мучительно сладостен

покуда словами не стал…                              

                                        

стою на припеке как вкопанный

малиной измазанный весь –

мелодий и зноя июльского                   

гремучая адская смесь

                            

рванет… и словами забрызгает

ну ладно, рванет так рванет

восторгом опять одураченный                 

кладу ягод пригоршню в рот 


Лазарю

от смертности излечит смерть, наверно,
от насморка, привычки ногти грызть,
но пустоты кусок, дыру, каверну -
храни, не дай зажить, не исцелись

так помнит глина, помнят камни гетто,
старухи тело помнит сыновей,
неудержимо уходящих к свету,
который не дано увидеть ей

не тронув тленьем крыльев, отпустила -
возлюбленная - тьма - ступени вниз -
покинутая... мать - сестра - могила

скорлупка - колыбель - сырая глина...
на ту, что так безропотно любила,
рожденный в небо Лазарь, оглянись!


дочери

касаясь литой металлической розы луны,
каймой серебристого жара оплавились тучи
монетками мелкими ночи карманы полны
и в каждую контур впечатался мыши летучей

дрожит в аметистовом зеркале призрак свечи,
в лиловых покоях лиловым пожаром пылая,
там крылья теней черным пламенем бьются в ночи
граненые своды покинула ясность былая

там тоже есть сад, изобильнее здешних садов
туда вечерами выходит принцесса в лиловом
никто не срывает тяжелых и странных плодов
и не с кем ей в этом саду перемолвиться словом

летучие мыши над кронами сада парят,
порой темным сводом огромные крылья смыкая
под ним вечный мрак и безмолвие ночи царят
лиловая ночь глубока, как пучина морская

мелькнут иногда между густо сплетенных ветвей
прохладные блики - рыбешек пугливая стая,
их танец бесшумный угаснет в ячеях сетей,
но вод заколдованных дна ни один не достанет

и нет продолженья у сказки - лишь вечный повтор,
все те же сюжеты, все те же знакомые лица,
все тот же меж ночью и днем затянувшийся спор,
и спать уж пора, и не мне сочинять небылицы

заставит шарманка припев повторять за собой,
скрипуче, с одышкой, гнусавить мотивчик убогий
но ритма дары приносящий в нем слышен прибой
у ног суетливой толпы, не смотрящей под ноги

...дочь спросит меня тихо-тихо: "А где же был принц?
Он скоро придет и крылатые тени разгонит?"
и вздрогнут испуганно тени тяжелых ресниц
на нежных щеках ее, чуть побледневших спросонья

ну как ей расскажешь, что старость наложит свой грим,
мазок за мазком одиночество тени положит
а после всего - в ослепительный свет улетим...
и я, и все-все, и принцесса, наверное, тоже


Аграфена Купальница

к полудню речку одолела лень
и в камышах почти затихли утки
сапфировой иглой заплатку-тень
к воде бегущей пришивает лютка

паря в лазури, держит на себе       
июньский день большое коромысло            
оставив ночь купальской ворожбе             
почти звеня меж берегов повисло

по серебру пунктиром голубым             
горячий воздух исчертили стрелки               
играет солнце вихрем световым            
едва касаясь дна протоки мелкой

сияет вишня алым на просвет          
тягучей сладкой кровью налитая
русальный с рукава слетел браслет
плеснули крылья лебединой стаи…

ультрамарин искрится в холодке               
пора солнцестояния настала
и отражаясь в млеющей реке   
венки из трав плетет Иван Купала    
                            . . .

в пейзаж линялым вкравшийся пятном   
рыбак без удочки, забыв ущерб и убыль,
объят реки прохладным полотном            
целует лета бархатные губы


* лютка, стрелка, большое коромысло - виды стрекоз 


"Веселая наука" Ф. Н.

                                      "...Клара у Карла..."

не к одному тебе с хлыстом приходит муза
вся в струпьях задница, живого места нет
она такая стерва, эта Клара!
отлупит Карла, заберет кларнет
и об коленку - хрясь - ломаясь, хрустнет
в злодейских лапах хрупкий инструмент
и поделом, не выучил урока -
потише будь и береги очко,
она такая, эта стерва Клара,
плясать заставит бедных дурачков,
плясать и петь, играть на контрабасе,
порвет все струны - нервы есть взамен,
не надо хрюкать, пусть переколбасит,
она строга и не выносит сцен
всей жизни поперек поставит росчерк
Учительница Музыки хлыстом...
не сожалей о сломанной свистульке,
что станет чистой музыкой потом


Актеон

невольно, непростительно, случайно
застав нагой - врасплох застигнут сам
свидетель обречен, узревший тайну,
заложник немоты, добыча псам

осталось бегство - сотканный из лая
горячий ветер - крылья за спиной,
клубится пыль, неистовствует стая,
цикады, камни, повилика, зной...

награда по пятам или расплата?
увидел свет - прозрел и вновь ослеп,
играет в салки с гневной и крылатой,
ярятся псы, взахлеб читая след

бежать все легче - и одежда в клочья,
и шкура с мясом... остается взгляд -
дыра - зиянье - жажды средоточье,
вещами ненасытными разъят

на сотню глаз, на сотню псов голодных,
летят по кругу, заперты в крови,
прибоя гул, не дольше вдоха отдых,
о ребра бьются - клетку отвори!

кровавый след - дымящаяся строчка,
и смерть охоту эту не прервет,
настигнет ночь, но не поставит точку,
теперь теням оленя гнать вперед

зачем нам знать, чем кончится погоня?
голодных псов не разомкнуть кольца,
они одни рассказ об Актеоне
прочтут в пыли - до самого конца
 


опыт

восторг... как будто "из" и "ввысь"
но не для нищих
пусть он пристанище себе
почище ищет
одной соломинкою сыт
конек цыганский
держись соломинки
а сверх - что домогаться?
немного мыльных пузырей
и грязной пены...
за что же ты готов платить
такую цену?
все от лукавого, что "сверх"
лишась иллюзий,
вернешься вниз и будешь вновь
ползти на пузе
за вспышкой света золотой,
ввысь поманившей...
иные вещи хороши -
но не для нищих


Мулен Руж

разгар канкана... масса женских тел
как многоножка хищная шевелится
живую и трепещущую плоть
жует и смачно сплевывает Мельница
                        ...
выхаркивает мясорубка фарш
звучит отнюдь не похоронный марш
плевки один к другому так и льнут
им для соитья хватит двух минут
                        ...
визг, женский смех, аплодисментов грохот
здесь каждый ощущает в чреслах жар
и над толпою как горячий пар
клубится торжествующая похоть
                        ...
актриса кашляет, у ней туберкулез,
антрепренер довел ее до слез
ничто не ново: жернова, зерно, мука
и кровь еще не запеклась пока
                       ...
доигранная роль? рояль в кустах
развязку апатично караулит,
и многоножка ускоряет шаг,
и сифилиса демоны ликуют...
                      ...
художник мир увидел как бифштекс
сочатся свежей кровью холст и текст
дымится мясо - тут и жар, и пыл...
наверняка голодный очень был
                       ...
мазки как кляксы, брызги, пятна крови
как будто красок нет, багровой кроме
она повсюду, хлещет из всех дыр,
затапливая этот блеклый мир
                      ...               
всех жернова размалывают с хрустом
сухой остаток числится искусством
раз уж не умер, то нужна еда,
а продается это не всегда


чего ты хочешь

чего ты хочешь от меня, струна -
холодный белый безотрадный луч?

в водоворот зрачка глядит луна
и в скважине истаивает ключ

за этой дверью есть другая дверь
их без числа, удвоенных миров

совсем не для того, чтоб отпереть,
заика Эхо теребит засов

раздвоенным ты в эту дверь войдешь,
раздробленным - так призма луч дробит

и пленником среди зеркал умрешь,
запутавшись в невнятице орбит

немая дрожь струны - все длится вдох
чернеют звезды в небе ледяном

все, что звучать заставить ты не мог -
застенок твой, и ты истлеешь в нем

но гостя, а не узника мне жаль:
тому, кто остается все оков

чужих миров холодную печаль
не разложить на радужный аккорд


акварель

бабочка теневая на лепестках нарцисса…
солнце ее вращает, с неба сбегая быстро
тень неотвязно кружит по лепесткам прозрачным
сотый набросок тоже выглядит неудачным
гонится кисть за тенью, вечно не успевая
в полдень почти исчезнет бабочка теневая
к вечеру раскрывая крылья до горизонта,
движется тень, полями сумрачными простерта               
движется, сюрикеном гладь пропоров пейзажа
схлопнулась чтоб реальность - выдоха хватит даже
тени летят, вращаясь, солнцем гонимы жгучим
стал негатив нарцисса черной звездой летучей,
шестиконечной смертью, ангелом шестикрылым…
мысль, недовоплотившись, тенью пол-неба скрыла
черного звездопада ночь даже не заметит
вырежет сталь бесшумно  брешь в проходном сюжете
тени во тьме не сыщешь, точно в стогу иголку
их лепестки покрыты пеплом легчайшим шелка...
сохнут нарциссы в вазе, тени не пойман трепет,
жалкой тщеты усилья как-то бумага стерпит,
круговорот дурацкий стерпит и не порвется:
кисть догоняет тени, тени бегут от солнца


confabulation

на перекрестке музыки и речи
невзрачный город узнан и воскрес
в такой же достоверности телесной,
в какой твоя возлюбленная есть

на перекрестке запаха и часа,
услужливо явившихся на зов,
колоду карт, воспоминаний ложных,
ничейных слов тасует произвол

все как взаправду - пахнет йодом, тиной,
солоновато-горький вкус во рту,
причудливые берега извивы,
Венера в Рыбах, корабли в порту...

слова не лгут - саму судьбу подделав,
жизнь подменив, чужой присвоив сон...
листает ветер пыльные страницы
и пахнет морем скошенный газон


по клеткам

всех нас запер по клеткам рассвет-птицелов,
полусонных, взъерошенных, хмурых
из пространства извлек недосмотренных снов
и засунул в привычные шкуры

и опять начинаем обратный отсчет,
пробираясь к оазису ночи
дверь она распахнет, отодвинет засов,
но на волю никто не захочет

узник умер и память исчезла о нем
хрупок день как стеклянные соты
остов птичий - он легкий и полый внутри -
ветра множит звенящие ноты

тонет в плоти опять потерявшийся звук,
опустевшие соты без меда
щедро тьма наполняет до самых краев
и горчит черной желчью свобода


духи того ручья

духи того ручья
путнику дарят сон –               
тени коней и птиц
и отражений сонм
духи пещеры той
тихо к себе зовут               
ластится мох к ногам,
сыростью пахнет тут
песня ручья как нить
вьется сквозь темный лес
шепчет: иди за мной
просит: останься здесь               
эхо внутри услышь –
там тоже скрыт ручей            
голос воды велит:
черпай и вдосталь пей!
ты узнаешь меня?
тот же пустотный вкус,               
тот же немолчный звон,
тот же неровный пульс…
ты узнаешь себя?
помнишь, как быть живым?
вечность тому назад
был ты, наверно, им
символов древний лес –
твой настоящий дом
просто иди на зов,
песней воды влеком             
пригоршню зачерпни
чистого хрусталя               
просто забудь слова,
просто начни с нуля


взлетала цапля

струился вверх равнины блеклый шелк
его с собой горячий воздух влек

раздергивая по стежку пейзаж,
взлетала цапля, трепетал мираж

как будто нить, звенящую от зноя,
тянула птица следом за собою

саванны желтой, пыльной шкуры льва
еще не обозначили слова

их ложный фокус на скрещенье сил
пространства ткань слегка перекосил

и только дрожь свидетельством была,
того, что сквозь нее прошла игла

да синевы звенел поблекший шелк,
куда мой гость неназванным ушел


Тетис

моря древнего дно
поднялось поглядеть на живущих -
та же тьма, тот же страх
за мельканием дней, только гуще

создает суету
на поверхности рябь отражений
а под ней в темноте
подыхающий кит-цетотерий

и акулы кружат,
приближаясь неспешно к добыче
вод зеркальная гладь
улыбается дню, как обычно

Веды пишут себя,
мы читаем, ни слову не веря,
город в пробках стоит
и по-прежнему рубят деревья

гаснут звездных значков
и молекул закрученных цепи,
свет мешается с тьмой,
уносясь в круговерти нелепой

не разбавив чернил,
в них вплетаются белые струи,
смысл Имен позабыт
и они произносятся всуе

в однородную муть
превращает словарь энтропия,
дух покинул его,
зато буквы почти как живые

и ничейный букварь
недочитанным падает в пламя
и смеется опять
удивленная вечность над нами 


тени холмов

табун вороных ветер под гору гонит,
летят, невесомы, сарматские кони   
с тенями мешаются, сами как тени               
и празднуют свадьбы под солнцем весенним
текут черным кружевом с каменных склонов          
по шелковой коже предгорий зеленых               
незримых их всадников людям заметить
возможно лишь вечером и на рассвете

здесь древнее море когда-то шумело
а нынче лишь травы над складками мела
сквозь пажитей бархат дно моря сновидя,             
дыханьем холмов этих грезил Овидий,               
среди пастухов-невидимок как равный,       
в долинах,  что подняты чашей заздравной             
к высокому небу, к пылающей сини,               
размешанной мощными крыльями сипов

гортанного говора, песен и смеха
сквозь топот копыт пробивается эхо
до сумерек синих гуляние длится,            
пока не проснутся вечерние птицы,
пока не заблещет упругой волною
лугов изумрудных трава под луною
в холмы голос моря прибоем ворвется
и песней сирен ветер с гор обернется

отлогих холмов и ушедшего моря
забытые сны населяют предгорья
живут, проходя теневыми вратами
времен незапамятных духи меж нами
скользят силуэты между явью и навью,
играют, на склонах следов не оставив,
отставшие воины призрачной рати   
туманом в низинах сквозят на закате

на выпасе хрипло кричат козодои
летят птицы снов над пучиной ночною,
летят, исчезая с рассветом куда-то   
под натиском солнца потрепаны, смяты,    
как воины после лихого набега
в моих волосах они ищут ночлега,
касаются нежно, играют со мною,               
когда к роднику я иду за водою

я их привечаю... как малые дети               
они мне трех царств разболтают секреты,               
со смехом меня увенчают цветами,
украсят корону из трав светляками,
мне в косы созвездья цветов камнеломки
их пальцы вплетут, шаловливы и ловки
на пир пригласят, своим песням научат,
увидеть позволят мир духов могучих
об этом мечтаю вечерней порою,
спускаясь меж скал к роднику за водою


в предгорьях

я в предгорьях нечастый гость
а тем более в холода
но как праздник мне каждый день            
коль случится попасть сюда
разведу меж холмов костер
в ранних сумерках он прожжет
декорации насквозь и
в тишину приоткроет вход
горсть собрав беспризорных звезд,         
чтоб обсыпать края земли,
первый снег как штриховка лег,               
исчертив гор кайму вдали
убегающей в сон реке               
между красных осенних гор
унести бы листву с собой               
и в змеиный вплести узор
что по коже ее бежит,
в отражений и бликов вязь
что прочесть не дает себя,
по стальной чешуе ветвясь               
цепенеет змея-река
волоча по камням свой хвост
превращаясь в прозрачный лед
остывая под светом звезд
крепко спящий Народ Холмов
не глядится в нее давно
только небо глазеет вниз
синевою дразня сквозной
словно розы ветров бутон
раскрывается в ночь портал
меж луной и землей вихрясь               
как меж каменных двух зеркал
всех случайных земных зевак               
тьма воронкой в себя всосет…
только северный ветер тут   
облака на холмах пасет
ветер – старый кочевник, он
от оседлых давно отвык   
его ветхий изорван плащ 
и в заплатках сухой листвы
присолит как горбушку склон
иней утренний для него               
ветер к странствиям вновь готов            
оставляя холмам тепло
и Медведиц пастух, Арктур
смотрит с неба за ним всегда               
к речке Млечной всея небес
звезд мохнатых гоня стада
ветер угли в костре раздул
и Арктур свой замедлил бег
с пастухами я сам-третЕй
мне под звездами люб ночлег
в котелке остывает чай
есть еще разведенный спирт
с теми, кто навестил меня,
ночь сама эта - чем не пир?


лис

ущербная луна
ночь близится к рассвету
бродячий лис седой
в котомку спрятал флейту

ночь напролет играл
он в зарослях бамбука
притихло все вокруг,
ни шороха, ни звука

и рисовых полей
лоскутным одеялом
согретая земля
его игре внимала

сквозь пепел облаков
зарозовело небо
лис призраком исчез
как будто вовсе не был

незримый гость ночной
ушел, какая жалость...
исчез бесследно звук,
дыхание - осталось

дыхание теперь
живет в бамбуке полом
как ветром, парус им
ладьи небесной полон

на выдохе - весь мир
дрожащей ноты вроде,
началом ставшей вдруг
божественных мелодий

рассветная луна
блестит осколком блюдца...
за вдохом - тишина,
то старый лис вернулся

зияет пустотой
бездонная фермата
и в унисон звучит
жизнь, трепетом объята

Небесная Река
над тростниковой крышей
бледнеет, пульс дождя
становится все тише

дыханьем старый лис
еще не раз вернется
он хочет доиграть -
в нас, нами - как придется


Курджипс

я подошла - и вмиг притих Курджипс,
и не признал, и затаил дыханье
и смолкли голоса бессчетных птиц,
и волн речных прервалось лепетанье

как холоден в апреле, как суров!
забыл он лета прошлого жару,
дремоту раскаленных валунов,
в хрустальных брызгах радуги игру

была в него тогда я влюблена,
мой слух пленил реки гортанный говор
как солнца свет прохладная луна,
его я отражала буйный норов

а он меня, влюбленную, ласкал
как валуны - небрежно, щедро, грубо,
кружил как щепку между серых скал
и целовал в смеющиеся губы

сорвал одежду, в пену облачил
смеющуюся всадницу шальную
и как добычу по камням влачил
в вихрящиеся погружая струи

поддерживая вечную игру,
потоку я противилась немного,
чтобы сомкнув водоворота круг,
в объятьях нес до нового порога

зажав меж бедер пенные бока
от ливней охмелевшего потока,
я слушала, что мне поет река,
что обещает сквозь немолчный рокот

и наконец, позволив побороть
себя тому, с кем я тогда играла
и оседлав волны упругой плоть,
я сладость буйных ласк его познала

а эта скачка... в ней самой был приз -
с потоком вместе я вперед летела
и обнимало облаками брызг
меня реки сверкающее тело

поверх струи зеленого стекла
вскипала пена, и кентавр, весь в мыле,
очнулся... грива белая текла,
сквозь пальцы ускользая без усилий

не знаю я, к кому тогда рвалась
любовник мой - он был иной природы
и лишь на миг связавшая нас страсть
его смирила сумрачные воды

оседлан, но не взнуздан, на дыбы
волной взметнувшись, до небес поднялся,
швырнул на отмель, словно позабыв,
как робко прежде стоп моих касался

затих, дрожа, потока тонкий шелк,
даруя утешенье и отраду
совсем как бог, что к смертной снизошел,
хмельной от страсти бог в венке из радуг


как гитара

я ни разу не муза, на струнах моих
шаловливому ветру бренчать,
я гитарой в борделе, бесхозной, ничьей,
рада всяких гостей привечать

поиграй же со мной, сквознячок из щелей
деревянного, в мухах, сортира!
поиграй, ураган, что сметает легко
и почти незаметно пол-мира!

и тебе, дураку, что с похмелья пришел,
незатейлив донельзя, как лапоть,
можно вдосталь и всласть, до потери лица,
даже рук не помыв, меня лапать

и себя за поэта, конечно, считать,
и насиловать струны безбожно,
и посредством меня свои враки звучать
заставляя, не парься - все можно!

и меня как нехитрый долбя инструмент,
произвол сделать страсти законом
я ж любого встречая, как Силу и Власть,
отзовусь всеобъемлющим лоном


никто не помнит

­­­никто не помнит как пахнет сбруя,
горячей кожей и конским потом,
как вожделеют к песку и глине,
изгибы речки как будят похоть

никто не помнит, как любят землю -
всем телом любят, глазами, кожей,
вершины эти в красе надменной
и чахлый вереск болотный - тоже
               
как сладко глину ласкать руками
и светотени вином упиться               
прильнуть влюбленно к тому, что видишь
проникнуть в камни, в озера влиться
               
в восторге плотском вбирать мир божий               
и знать, что станешь землей любимой,               
пастушьей сумки цветком невзрачным,
травой предгорий и влажной глиной


пехота, атака, поле

пехота, атака, поле...
взрывается у межи
фонтаном огня цикорий,
в распыл пустив миражи
средь грохота - взрыв беззвучный
ладони одной хлопОк
так гаснут с восходом звезды
их света вобрал поток
холодной слепящей вспышкой
цикорий у самых глаз
и мир догоревшей спичкой
в его синеве погас
белеют осколки ребер
и в пене кровавой рот
течет как река к обрыву
идущий в атаку взвод...
пока темнота втекает
в глазницы твои как спрут
и шарит в застенках плоти -
они тоже все умрут,
хоть в эндшпиль никто не верит,
пока не придет цейтнот,
чтоб вымарать имя в списке,
и поле перечеркнет
наотмашь, чертой багровой
пятная вокруг траву...
как шершни роятся пули
и мясо живое рвут
над этим проклятым полем
восходит луна, смотри
и вороны тихо вьются
а тьма... я уже внутри


как просто

как просто горы дарят нам себя,
не ведая приливов и отливов
а если забирают жизнь взамен -
пусть так и будет, это справедливо

я часто выбираю свой маршрут
чтоб оказаться хоть немного ближе
к вершине снежной, скрытой в облаках
пусть даже без надежды, что увижу


выздоровление


неужто "прощай", моя дурь, лихоманка,
наживка для рыбки, в капкане приманка?

безбожно трепала - и бросишь безбожно
поломанной куклой в пыли придорожной

а как было радужно в жарких объятьях,
когда исчезаешь - ни плоти, ни платья,

какие-то нити, дендриты, аксоны,
ни струны, ни сети - лишь ветер и кроны

и полые формы, и черные дыры...
нехитрая связь мышеловки и сыра!

дары ужасающи, милости кратки
неужто конец? погоди, лихорадка!

как быстро ты мной наигралась, сестрица
возьми все, что хочешь - не дай исцелиться!

была только ты, и не в счет остальное
я тоже не в счет, но останься со мною!

... хвостом промелькнувшей лисы сквозь подлесок,
с крючка оборвавшейся рыбины плеском,

водою сквозь пальцы, утраченным смыслом -
уходишь, горячка? лишь дым коромыслом

да искры лиловые на пепелище
а фигу в кармане попозже поищем

твой шепот невнятный все тише и тише,
свяжу, как смогу, повторю, коль расслышу

вернись, лихорадка! верни меня снова
странице пустой, белизне, что до слова


зимородок как послание

что говорит Курджипс

ледяная вода, листья ивы узки
чешуя, серебро и стальные клинки
птица искрой во мне отразится порой,
оперенье огнем полыхнет над водой...
зеленым-зелены по хрустальной струе
зимородков огни на моей чешуе
я, к подножию гор бросив вод малахит,
сам пред этой красой изумленно затих
сетью радужных бликов плененный дракон,
я в игру отражений навеки влюблен
приходи, чтобы ей любоваться со мной -
светотени в волнах одинокой игрой
приходи, я тебе все богатства отдам
и в восторге к твоим припаду я ногам
распростертый, замру, стоп касаясь едва...
как тебя мне позвать, мне ведь чужды слова?

меня Белая ждет далеко-далеко
мы сливаемся с ней, став одною рекой
а пока - заходи... видишь камень-порог?
напою допьяна, мой обычай не строг
приходи босиком, я тебя буду ждать,
приходи бирюзу на запястьях купать
ее трону волной, еле слышно звеня
своим лепетом пусть одурманит меня
я тебя на руках прочь от всех унесу...
изумрудные искры танцуют в лесу,
цепь летучая их полыхает огнем
так давай навсегда затеряемся в нем

зимородок сверкнул опереньем на миг
средь теней на воде ослепительный блик
вспышкой утро вспорол и исчез вдалеке
изумрудным огнем отразившись в реке


синий час

синий час
очищается небо от ласточек
тишина
звуки стерты невидимым ластиком
полон тайн
вечер пенится в кубке надколотом
в нем огни
городов растворяются золотом
синий час
в склянке неба сгущаются сумерки
меркнет свет
остальное неважно, все умерли
позабыть
мир осталось и свет этот гаснущий
пойман в кадр
этот миг в исчезании праздничном
ну и что?
пусть ушло, пусть зияет пробелами
этот кадр
все равно напоследок я сделаю


молния

над бездной ветви распростер огонь,
и было его кроной тьмы кипенье,
разряд - зигзаг - удар... само паденье
лиловой искрой обожгло ладонь

и синевою молния сквозит,
сбегая вниз по дереву артерий,
обшаривает тесный лабиринт,
назад, во мрак, отыскивая двери

хоть пуст чертог, вернется вновь в него,
подобьем жизни, как реклам неон,
пульсируя сквозь черные стропила

на миг наполнит светом, а потом
опять покинет выгоревший дом,
в котором так недолго погостила


вид на залив

опаловое зеркало залива,
глубины цвета, корка перламутра,
и плавится лазурь под кораблями,
и кот надменно одобряет утро,
мурлычет с монотонностью прибоя,
на бухту глядя сверху из окошка
шар сентября хрустально равновесен -
так почему не помечтать немножко?
внизу кайма темнеет кипарисов,
по всем оградам вьется ипомея,
расплескивая королевский пурпур,
люминесцентной синью пламенея
...на миг застыли лунных фаз качели -
юг далеко, он лишь картина в раме,
и снова дождь, провинция и осень,
все остальное... было, но не с нами
стирая глянец праздничной открытки,
холодный дождь за шиворот стекает
и гаснет в лужах танец листьев желтых -
что тоже повод "говорить стихами"


старое фото

круглое в небо окошко
в сталинском грузном ампире,
плоских колонн по фасаду
лепится штуки четыре
"тау", почти перекресток -
вьются в булыжнике рельсы,
старой открытки почтовой
непреходящее "если":
если бы только случилось...
если мы встретимся снова...
самых обычных сюжетов
непостижима основа
если трамвая не будет...
если письмо не получишь...
хитросплетением линий
правит как будто бы случай...
толстые дрыхнут собаки,
бабки торгуют петрушкой
и три наперстка решают,
кто кому будет игрушкой
я получила открытку,
только не мне посылали:
"я тебя тоже целую..."
если, конечно, узнаю


самум

отек лилово-черный горизонта
в нем солнце, глаз почти заплывший хмуря
глядит на волочащееся брюхо
песчаной бури

как по команде звуки жизни стихли
пустыня ждет, дыханье затаила
обрушивая небеса на землю,
нисходит сила

двоятся дюны в мареве свинцовом
песка растут гудящие колонны
вибрирует на грани инфразвука
земное лоно

подперли небосвод воронки вихрей
дрожащий контур дерева изломан
верблюды, люди и шатры по ветру
летят соломой

сама земля всклубилась облаками
и недр ее танцуют порожденья,
и хлещут мир песчаными кнутами
без снисхожденья

они пришли, заполонив пространство
но ты в реальность их еще не веришь
самум, ликуя, мир в себя укутал,
кружась как дервиш

и так легко перелистнул страницу,
оставив караван на предыдущей,
могучий джинн, сметающий барханы
и тьму несущий

мир спеленав и наигравшись вдоволь,
насытившись, померкло бури око
и новый мир как бабочку рождая,
распался кокон