Джеффри Хилл Похоронная музыка и др.

Дата: 23-07-2012 | 00:36:37

Джеффри Хилл    Похоронная музыка.
(Перевод с английского).

Уильям де Ла Поль, герцог Саффолк: обезглавлен в 1450 г.
Джон Типтофт, граф Вустер: обезглавлен в 1470 г.
Энтони Вудвилл, граф Риверс: обезглавлен в 1483 г.

1
Святые книги в чинном подземелье.
Благословенье духов. Помфрет. Лондон.
В словах благоухающая скромность
с пренебреженьем ко всему земному:
"Во славу Троицы !" - и голова
слетает в окровавленный лоток.
Такие ставят в Троицыны дни,
где, брызжа, хоть топор, хоть серафим
в солому сбросит смертные останки.
В огнистых небесах заплачут струны.
Зажгутся копи. Засветившись в ямах,
взъярится, бросившись к добыче живность
не знающих покоя обиталищ,
где нет пространства для живых людей.

Geoffrey Hill Funeral Music

William de la Pole, Duke of Suffolk: beheaded 1450
John Tiptoft, Earl of Worcester: beheaded 1470
Anthony Woodville, Earl Rivers: beheaded 1483

1
Processionals in the exemplary cave,
Benediction of shadows. Pomfret. London.
The voice fragrant with mannered humility,
With an equable contempt for this world,
‘In honorem Trinitatis’. Crash. The head
Struck down into a meaty conduit of blood.
So these dispose themselves to receive each
Pentecostal blow from axe or seraph,
Spattering block-straw with mortal residue.
Psalteries whine through the empyrean. Fire
Flares in the pit, ghosting upon stone
Creatures of such rampant state, vacuous
Ceremony of possession, restless
Habitation, no man’s dwelling-place.


2
Пред кем мы обнажаем нашу боль ? -
Глядит лишь наш властитель ритуальный.
Трагические сцены умиранья -
потеха для сверхжирных доброхотов,
что утирают каменные пасти.
(Спокойней, если музыка журчит,
и будущность блеснёт, как сталь под солнцем,
суля вознаграждение за муки).
Но Тоутон, в весенний вербный праздник,
весь Вейкфилд с Тьюксбери, под трубный гуд,
в большой толпою движутся, топча
увядшие луга под мокрым снегом,
и тащат мертвеца в нелепой позе, -
лишь шквалы ветра над людским болотом.

2
For whom do we scrape our tribute of pain—
For none but the ritual king? We meditate
A rueful mystery; we are dying
To satisfy fat Caritas, those
Wiped jaws of stone. (Suppose all reconciled
By silent music; imagine the future
Flashed back at us, like steel against sun,
Ultimate recompense.) Recall the cold
Of Towton on Palm Sunday before dawn,
Wakefield, Tewkesbury: fastidious trumpets
Shrilling into the ruck; some trampled
Acres, parched, sodden or blanched by sleet,
Stuck with strange-postured dead. Recall the wind’s
Flurrying, darkness over the human mire.


3
Все верят в Судный День и будто Бог
гнёт тот металл, что окольцует горы.
Но вряд ли будет так. Раз в пять столетий
здесь зависает на небе комета.
Под ней сбираются людские толпы,
во множестве, в смертельно-бледном виде.
Вся Англия преклонится к земле.
"Для Севера такое уж не ново".
Но стихнет битва, всё вокруг застонет,-
как прежде не бывало никогда.
На поиск слепо выползет улитка.
Крот вылезет. Мы сами сляжем слепо.
Нежнейшие из душ на поле брани
зашепчут в лужах крови: "Иисусе".

3
They bespoke doomsday and they meant it by
God, their curved metal rimming the low ridge.
But few appearances are like this. Once
Every five hundred years a comet’s
Over-riding stillness might reveal men
In such array, livid and featureless,
With England crouched beastwise beneath it all.
‘Oh, that old northern business …’ A field
After battle utters its own sound
Which is like nothing on earth, but is earth.
Blindly the questing snail, vulnerable
Mole emerge, blindly we lie down, blindly
Among carnage the most delicate souls
Tup in their marriage-blood, gasping ‘Jesus’.

4
Нельзя считать, что ум ценней души.
В душе - своё достоинство, свой мир.
Она - в слезах, в трудах и беспокойстве -
неразрушима. Я в этом убеждён.
Я пренебрёг бы инстинктивной верой,
но всё же с ней полезно согласиться.
Лишь не приму ненужных побасёнок
и жёстких догм. Язычник Аверроэс !
Вы думали, лишь Разум нам позволит
познать всю истину и благодать -
но это вновь нас приведёт к плененью,
как в мифах, но теперь в безлюдном крае,
где вечный снегопад, большой дворец -
весь в факелах - и полное молчанье.

4
Let mind be more precious than soul; it will not
Endure. Soul grasps its price, begs its own peace,
Settles with tears and sweat, is possibly
Indestructible. That I can believe.
Though I would scorn the mere instinct of faith,
Expediency of assent, if I dared,
What I dare not is a waste history
Or void rule. Averroes, old heathen,
If only you had been right, if Intellect
Itself were absolute law, sufficient grace,
Our lives could be a myth of captivity
Which we might enter: an unpeopled region
Of ever new-fallen snow, a palace blazing
With perpetual silence as with torches.

5
При факелах в рождественском веселье
мы пьём за искупление грехов
на тридцати пирах, забывши казни.
Что это как не зимний сон души ?
Свершась, юстиция во всю трубит,
как будто хочет оправдать закон,
а сожаленья служат в роли нарда.
Тьма в небе всё растёт, а мы поём:
"Ora, ora pro nobis." Но в итоге
мы молим сами - и без серафимов.
Из них, кто обвинён, а кто на дыбе,
порой в станках, где им ломают кости.
Мы видим на картинах долгих пыток
всю хрупкость и ранимость этих жертв...

5
As with torches we go, at wild Christmas,
When we revel in our atonement
Through thirty feasts of unction and slaughter,
What is that but the soul’s winter sleep?
So many things rest under consummate
Justice as though trumpets purified law,
Spikenard were the real essence of remorse.
The sky gathers up darkness. When we chant
‘Ora, ora pro nobis’ it is not
Seraphs who descend to pity but ourselves.
Those righteously-accused those vengeful
Racked on articulate looms indulge us
With lingering shows of pain, a flagrant
Tenderness of the damned for their own flesh:


6
Мой юный сын ! Когда б ты беспощадно
мог просто взглядом отвращать докучных
чудовищ сна, я был бы очень рад -
как гость, что мило встречен в вашем царстве.
На девственной земле я вижу род людской,
как Господом он назван, и зверей,
что тихо ждут, чтоб их благословили.
Здесь въявь слышны и отдалённый крик,
и шум штормов, и шопот одиночек -
вся сложность тайн. Затем всему конец.
Одни сгорят, хоть из чего б ни были,
Другие будут слепнуть, лишь увидят
необходимость полностью смириться.
А я надеюсь, что меня забудут.

6
My little son, when you could command marvels
Without mercy, outstare the wearisome
Dragon of sleep, I rejoiced above all—
A stranger well-received in your kingdom.
On those pristine fields I saw humankind
As it was named by the Father; fabulous
Beasts rearing in stillness to be blessed.
The world’s real cries reached there, turbulence
From remote storms, rumour of solitudes,
A composed mystery. And so it ends.
Some parch for what they were; others are made
Blind to all but one vision, their necessity
To be reconciled. I believe in my
Abandonment, since it is what I have.

7
"Уменье, самомненье, реноме.
Те смотрят на меня, а я - на них.
Я встретил смертоносный взгляд горгон:
меня своя же совесть предавала".
Так ястреб со своею тенью. "В полдень
две рати отразили дружка дружку,
но не затмив, а вспыхнув и исчезнув.
Кто это пережил, окаменел
от состраданья. Сам я смолк, а вскоре
напрягся в струнку, услыхав вдали,
зов именно ко мне. Но больше ничего..."
Кровавый лёд окрасил тростники.
Летели перья. Пакостные птицы
куражились среди доспехов павших.

7
‘Prowess, vanity, mutual regard,
It seemed I stared at them, they at me.
That was the gorgon’s true and mortal gaze:
Averted conscience turned against itself.’
A hawk and a hawk-shadow. ‘At noon,
As the armies met, each mirrored the other;
Neither was outshone. So they flashed and vanished
And all that survived them was the stark ground
Of this pain. I made no sound, but once
I stiffened as though a remote cry
Had heralded my name. It was nothing …’
Reddish ice tinged the reeds; dislodged, a few
Feathers drifted across; carrion birds
Strutted upon the armour of the dead.


8
Мы постоянно обсуждаем без конца,
не кто мы есть, а как должны явить
смирение; не как желаем жить,
а как исполнить всё, что нам велят.
Итак, с нас требуют. Мы, поневоле,
готовы подтвердить, что всё вокруг -
все дальние отлаженные сферы -
и гармоничны, и неоспоримы.
Без разницы, хоть хвастай, хоть страдай.
Будь и не так, но отзывы всегда
едины. Что ж ! Скажи, Моя Любовь,
успокоенье в этом, или каждый,
без сил навек тащимый прочь отсюда,
пусть лучше вскрикнет: "Я свершил не всё !" ?

8
Not as we are but as we must appear,
Contractual ghosts of pity; not as we
Desire life but as they would have us live,
Set apart in timeless colloquy.
So it is required; so we bear witness,
Despite ourselves, to what is beyond us,
Each distant sphere of harmony forever
Poised, unanswerable. If it is without
Consequence when we vaunt and suffer, or
If it is not, all echoes are the same
In such eternity. Then tell me, love,
How that should comfort us—or anyone
Dragged half-unnerved out of this worldly place,
Crying to the end ‘I have not finished’.

Из книги "King Log", 1968.


Джеффри Хилл    Две строгие элегии*
(Перевод с английского).

1
Известно, кто убит и где истлел:
под щебнем и в песке сыпучем.
Слежался пепел от сожжённых тел.
Все выжившие помнят, кто замучен.
И мы спешим теперь за них допеть.
Упрямая их кровь бурлит доныне.
На их золе зазеленеет впредь
и возродится мёртвая пустыня.

Но в строгой памяти - другая сласть,
хотя она таится в подоплёке.
Ум холоден, а в сердце - непокой.
Оно зовёт на суд (Лелеет месть !)
весь лучший из миров. Торопит сроки.
Творец уже вращает мир рукой.

2
Все перечни бесчисленных смертей
документированы и бесспорны.
Весь мир стонал от тягосных вестей...
Всё море воет, блещет ярче горна.
На пляже много красных, будто медь,
здоровяков, готовых на геройство;
дам, ждущих прибавления семейства,
и вдоволь возмечтавших постройнеть.
А если б показать им в кинозале,
что эти очевидцы "не видали" ?
(Как целый город был повыбит сплошь !?).
Поднимешь камень - бросишь. Цель найдёшь.
Здоровяки оценивают тяжесть.
(Вопрос один: в каких двеорях та жертва ?).

Geoffrey Hill    Two Formal Elegies*
For the Jews in Europe

1
Knowing the dead, and how some are disposed:
Subdued under rubble, water, in sand graves.
In clenched cinders not yielding their abused
Bodies and bonds to those whom war’s chance saves
Without the law: we grasp, roughly, the song.
Arrogant acceptance from which song derives
Is bedded with their blood, makes flourish young
Roots in ashes. The wilderness revives,

Deceives with sweetness harshness. Still beneath
Live skin stone breathes, about which fires but play,
Fierce heart that is the iced brain’s to command
To judgment—studied reflex, contained breath—
Their best of worlds since, on the ordained day,
This world went spinning from Jehovah’s hand.

2
For all that must be gone through, their long death
Documented and safe, we have enough
Witnesses (our world being witness-proof),
The sea flickers, roars, in its wide hearth.
Here, yearly, the pushing midlanders stand
To warm themselves; men brawny with life,
Women who expect life. They relieve
Their thickening bodies, settle on scraped sand.

Is it good to remind them, on a brief screen,
Of what they have witnessed and not seen?
(Deaths of the city that persistently dies…?)
To put up stones ensures some sacrifice,
Sufficient men confer, carry their weight.
(At whose door does the sacrifice stand or start?)

*Примечание.
Из книги For the Unfallen, 1959

У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!