Уолтер Сэвидж Лэндор Поэт, покидающий Афины и др.

Дата: 05-07-2011 | 02:15:56

Уолтер Сэвидж Лэндор Поэт, покидающий Афины. (2, PoemHunter)
(Перевод с английского).

Афинские друзья да мудрецы !
Я вас прошу: не поминайте лихом !
(А мнения других мне не важны !)
Я еду прочь. Среди любимцев ваших
не вздумал даже для меня никто
хотя бы погрузить в Кефис кувшин,
чтоб напоить, ни корки мне не дал,
не поискал вокруг и мелкой плошки
затем, чтоб предложить мне здешний мёд
как угощение, послушав пенье.
Друзья да мудрецы ! Пора мне в путь,
чтоб не повис на мачте чёрный парус.
Ох, мудрецы с друзьями ! Если вас
поласковей попросят, вы добрее,
но гордость ваша против всех щедрот,
и золотое блюдо хлебосольства
с презреньем убирается назад.
А что как вы, доселе не нуждаясь,
потом вдруг сами будете в беде ?
Ступлю на борт. Заговорю с Нептуном.
Вы ж опасайтесь. Сам я должен жить.
И вы, друзья, - как можете - живите !


Walter Savage Landor A Poet Leaving Athens

Speak not too ill of me, Athenian friends!
Nor ye, Athenian sages, speak too ill!
From others of all tribes am I secure.
I leave your confines: none whom you caress,
Finding me hungry and athirst, shall dip
Into Cephisos the grey bowl to quench
My thirst, or break the horny bread, and scoop
Stiffly around the scanty vase, wherewith
To gather the hard honey at the sides,
And give it me for having heard me sing.
Sages and friends! a better cause remains
For wishing no black sail upon my mast.
'Tis, friends and sages! lest, when other men
Say words a little gentler, ye repent,
Yet be forbidden by stern pride to share
The golden cup of kindness, pushing back
Your seats, and gasping for a draught of scorn.
Alas! shall this too, never lackt before,
Be, when you most would crave it, out of reach?
Thus on the plank, now Neptune is invoked,
I warn you of your peril: I must live,
And ye, O friends, howe'er unwilling, may.


Уолтер Сэвидж Лэндор Железнодорожная эклога. (217, 1853)
Пересказ.


Отец: Как, сын, добрался ты до дома ?
Сын: Дорогою, что мне знакома.
Пожалуйста, поверь. Я двигался пешком.
Отец: А поезд что ж ? Доехал бы на нём !
Сын: Не мог найти той дьявольской дороги,
а дальше предпочёл надеяться на ноги.
Отец: Путь - не прямой, да и холмы подряд...
Сын: Я спрашивал. Любой помочь был рад.
Тропа ж, и впрямь, крута, совсем не для беспечных.
Отец: Какой же путь ты спрашивал у встречных ?
Сын: До Тьюксбери, где есть воскресный торг -
такой, что пришлым всем на зависть и восторг -
за Деффордом как раз, напротив Бредон-хилла.
Отец: Небось, тебя с пути подсказка то и сбила ?
Сын: Да нет, отец. Меня не проведёшь.
Я быстро отличу, где истина, где ложь.
За милей миля - шёл, ни вкривь, ни вкось - как надо.
Не стали на пути ни буерак, ни стадо.
Отец: Тот Херфордшир - край глупых шутников.
Их знают все вокруг. Характер их таков.
Паскудят там и сям, но эти - всех гнуснее,
да хвастают ещё зловредностью своею.
Но пусть и Херфордшир ! Не каждый же дурак.
Могли бы указать дорогу или знак.
Ты с пользой с кем-то мог там посидеть за элем.
За кружкой мы про всё, не обинуясь, мелем.
Загадка для меня. Уж ты не обессудь.
Как мог ты миновать стальной колейный путь ?
Сын: Я долго шёл, не ждавши инцидента:
над Эйвоном есть мост - там шла стальная лента.
Отец: Так ты дошёл ?!
Сын: О том и речь !
По этой колее стремглав катилась печь -
как бык взбешённый, хвост задравши, и с рогами,
прижатыми к земле - да изрыгала пламя.
Во всю стуча, рыча, летела, как стрела;
ревела, как поток, и всё быстрее шла,
горячая, в пару. Была сильнее шквала.
На рынке в Тьюксбери, когда бы добежала,
из всех яиц, ягнят, овечек и хрячков
наделала б рагу и воз окорочков.
Настолько эта печь накатывалась шибко -
будь всё твоим, отец, - исчезла б с губ улыбка.
Взмолился бы с колен, такой увидя страх.
Блеск был бы на штанах, как в праздник на туфлях.
Ты мне сказал: "Ищи железную дорогу,
до Деффорда ступай..." Что ж, я дошёл к итогу...
Отец: То ж поезд шёл, летя во весь опор !
Сын: Я ж поездов не видел до сих пор !
Отец: В Мартынов день, тому назад лет двадцать,
там мне и самому случилось испугаться.



Walter Savage Landor A Railroad Eclogue


Father: What brought thee back, lad ?
Son: Father! the same feet
As took me brought me back, I warrant ye.
Father: Couldst thou not find the rail?
Son: The deuce himself
Who can find most things, could not find the rail.
Father: Plain as a pike-staff miles and miles it lies.
Son: So they all told me. Pike-staffs in your day
Must have been hugely plainer than just now.
Father: What didst thou ask for?
Son: Ask for? Tewkesbury,
Thro Defford opposite to Breedon-hill.
Father: Right: and they set ye wrong?
Son: Me wrong? not they;
The best among 'em should not set me wrong,
Nor right, nor anything; I'd tell 'em that.

Father: Herefordshire's short horns and shorter wits
Are known in every quarter of the land,
Those blunt, these blunter. Well! no help for it!
Each might do harm if each had more of each . .
Yet even in Herefordshire there are some
Not downright dolts . . before the cider's broacht,
When all are much alike . . yet most could tell
A railroad from a parish or a pike.
How thou couldst miss that railroad puzzles me,
Seeing there lies none other round about.

Son: I found the rails along the whole brook-side
Left of that old stone bridge across yon Avon.
Father: That is the place.
Son: There was a house hard-by,
And past it ran a furnace upon wheels,
Like a mad bull, tail up in air, and horns
So low ye might not see 'em. On it bumpt,
Roaring, as strait as any arrow flits,
As strait, as fast too, ay, and faster went it,
Arid, could it keep its wind up and not crack,
Then woe betide the eggs at Tewkesbury
This market-day, and lambs, and sheep! a score
Of pigs might be made flitches in a trice,
Before they well could knuckle.
Father! Father!
If they were ourn, thou wouldst not chuckle so,
And shake thy sides, and wipe thy eyes, and rub
Thy breeches-knees, like Sunday shoes, at that rate.
Hows'ever. . . .

Father: 'Twas the train, lad, 'twas the train.
Son: May-be: I had no business with a train.
'Go thee by rail,' you told me; 'by the rail
At Defford' . . and didst make a fool of me.

Father: Ay, lad, I did indeed: it was methinks
Some twenty years agone last Martinmas.


Уолтер Сэвидж Лэндор Совет (169, 1846)
(Перевод с английского).

Точь-в-точь как Ваша мать, Вы, Роза
с тетрадкою с утра.
Другим к лицу стихи и проза,
Вам - песни, смех, игра.

Поскачем лучше до залива.
Берите скакуна.
Послушаем, как там игриво
мчит на берег волна.

Меня поставив в отдаленье,
нацельте карандаш,
и я - как Ваших рук творенье -
смогу войти в пейзаж.

Пусть даже выйду еле видным
на фоне волн и шхер !
Пусть кто-нибудь сочтёт обидным
столь мизерный размер !

Дарите всех своим талантом.
Чрезмерность не нужна.
Тот весел, тот глядит педантом,
а юность влюблена !

За милым днём - чреда немилых.
Как знать, что впереди ?
Поэзия, что бьётся в жилах,
пусть прячется в груди.

Walter Savage Landor Advice

To write as your sweet mother does
Is all you wish to do.
Play, sing, and smile for others, Rose!
Let others write for you.

Or mount again your Dartmoor grey,
And I will walk beside,
Until we reach that quiet bay
Which only hears the tide.

Then wave at me your pencil, then
At distance bid me stand,
Before the cavern’d cliff, again
The creature of your hand.

And bid me then go past the nook
To sketch me less in size;
There are but few content to look
So little in your eyes.

Delight us with the gifts you have,
And wish for none beyond:
To some be gay, to some be grave,
To one (blest youth!) be fond.

Pleasures there are how close to Pain,
And better unpossest!
Let poetry’s too throbbing vein
Lie quiet in your breast.


Уолтер Сэвидж Лэндор Эсхил и Софокл (10, PoemHunter)
(Перевод с английского).

Софокл: Ты - первый. Равных не найдётся.
Подобных нет.
Эсхил: Нет ! Ты не прав.
Кто мне сейчас пожал так крепко руку ?
Жаль, что навряд ли встретимся потом !
Моя заслуга в том, что из Аида
был мною выведен слепец Эдип.
Он Антигоной был поддержан сбоку.
С другого был Эсхил.
Софокл: А я
при Прометее, что к скале прикован,
заклёванный по милости богов.
Увы ! Я не сильнее тех героев,
кем Троя сломлена. Я не отмщу
его врагам. Не заклеймлю навеки
печатью лоб изменницы жены.
Эсхил: Живи ! Твори ! Опрись на Лемнос.
Не ты ли Филоктету дал стрелу
и муку от ранения умерил ?
Не сдобровать бы грекам без тебя.
Софокл: Досталось от меня и мухам !
Но есть ещё вредитель, что жужжит
над нашим мёдом. Портит мёд. Нас жалит.
Но он смешон. Ведь мы вполне,
без Филоктетовой стрелы способны
своим пером смахнуть хоть целый рой...
Без шуток:
чем Сицилия милее
своих Афин ? Пусть прелестей полна,
но там цари. Будь проклята их свора !
Эсхил: Так что ж ? Везде, где лучших чтут,
в почёте и цари. Венки из лавра
ценней корон. Гордись своим венком !
Теперь прощай.

Walter Savage Landor Aeschylos And Sophocles

Sophocles: Thou goest then, and leavest none behind Worthy to rival thee!

Aeschylos: Nay, say not so.
Whose is the hand that now is pressing mine?
A hand I may not ever press again!
What glorious forms hath it brought boldly forth
From Pluto's realm! The blind old Oedipos
Was led on one side by Antigone,
Sophocles propt the other.

Sophocles: Sophocles
Sooth'd not Prometheus chaind upon his rock,
Keeping the vultures and the Gods away;
Sophocles is not greater than the chief
Who conquered Ilion, nor could he revenge
His murder, or stamp everlasting brand
Upon the brow of that adulterous wife.

Aeschylos: Live, and do more.
Thine is the Lemnian ile,
And thou hast placed the arrows in the hand
Of Philoctetes, hast assuaged his wounds
And given his aid without which Greece had fail'd.

Sophocles: I did indeed drive off the pest of flies;
We also have our pest of them which buz
About our honey, darken it, and sting;
We laugh at them, for under hands like ours,
Without the wing that Philoctetes shook,
One single feather crushes the whole swarm.
I must be grave.
Hath Sicily such charms
Above our Athens? Many charms hath she,
But she hath kings. Accursed be the race!

Aeschylos: But where kings honor better men than they
Let kings be honored too.
The laurel crown
Surmounts the golden; wear it, and farewell.

Уолтер Сэвидж Лэндор Альсифрон и Левкиппа (2, Hellenics, 1847)
(Перевод с английского).

Каштан в цвету. Хоть был и старый,
благоухал над этой парой.
С Левкиппой был там компаньон -
не кто иной как Альсифрон.
"Нет, это дерево трухляво.
Его дыхание - отрава,
и тень скудна. Земля - суха, -
звал Альсифрон, - нет даже мха !
А тут вот тропка перед нами,
протоптанная пастухами.
Там густ орешник, много фиг.
Там бьёт из-под скалы родник.
Зимой по каменному ложу
там тёк ручей. Он цел, похоже.
Там воздух - без дурных духов.
Пройдём раз нет там пастухов !

(Левкиппа) Но я была бы в восхищенье,
услышав их игру и пенье.
К чему ж спешить ? И Вам была
всегда их музыка мила.

(Альсифрон) Да, в пении они - таланты
и неплохие музыканты,
но лучше б Вам их не слыхать.
Вам все их песни не под стать.

(Левкиппа) Чем плохи их простые трели ?

(Альсифрон) В тех песнях всяческая муть.
А те, что мы бы с Вами спели,
должны Вам сердце всколыхнуть !

(Левкиппа) Снимите ж руку с поясницы !

(Альсифрон) Здесь скользко !

(Левкиппа) Вы добры, мой свет !
Но для чего ж нам торопиться ?

(Альсифрон) Чтоб спеть !

(Левкиппа) Но музыки-нет !?


Walter Savage Landor Alciphron and Leucippe

An ancient chestnut’s blossoms threw
Their heavy odour over two:
Leucippe, it is said, was one;
The other, then, was Alciphron.
‘Come, come! why should we stand beneath?’
This hollow tree’s unwholesome breath?’
Said Alciphron, ‘here’s not a blade
Of grass or moss, and scanty shade.
Come; it is just the hour to rove
In the lone dingle shepherds love;
There, straight and tall, the hazel twig
Divides the crookаed rock-held fig,
O’er the blue pebbles where the rill
In winter runs and may run still.
Come then, while fresh and calm the air,
And while the shepherds are not there.’

Leucippe. But I would rather go when they
Sit round about and sing and play.
Then why so hurry me? for you
Like play and song, and shepherds too.

Alciphron. I like the shepherds very well,
And song and play, as you can tell.
But there is play, I sadly fear,
And song I would not have you hear.

Leucippe. What can it be? What can it be?

Alciphron. To you may none of them repeat
The play that you have play’d with me,
The song that made your bosom beat.

Leucippe. Don’t keep your arm about my waist.

Alciphron. Might you not stumble?

Leucippe. Well then, do.
But why are we in all this haste?

Alciphron. To sing.

Leucippe. Alas! and not play too?

Уолтер Сэвидж Лэндор Дамет и Ида (9, Hellenics, 1847)
(Перевод с английского).

С девицами в уединенье
Дамет вёл речи без стесненья.
Шла Ида по малину в лес -
он проявил к ней интерес
и постарался, чтоб колючки
не поцарапали ей ручки.
Сгрёб стебли: стоит потрясти -
плоды очутятся в горсти.
Из двух ладошек лодку сделай -
наполнятся малиной спелой.
Лишь нужно уследить,чтоб сок
не пачкал платьица и ног.
А выше - пятнышки на даме
Дамет сцеловывал губами.
Тот способ был совсем не плох:
сперва с двух пальцев, следом с трёх.
Чтоб убедиться, что готово,
облизывал ей пальцы снова.
Затем стал хвастать без стыда:
"Смотри ! От пятен - ни следа.
А будут ягодки краснее -
я стану целовать страстнее !"
"Наглец ! - услышал он в ответ. -
Так дерзок, что и спасу нет"...
Дамет не достарался: алость
у Иды в щёчках разыгралась,
а губы стали - будто мел.
Весь рот от злости побелел.
А Ида - как ей ни обидно -
на редкость стала миловидна.
В Дамете вдруг проснулась прыть:
он стал о страсти говорить.
(Дамет) Ты ж видишь, что во мне за пламя !
(Ида) Прочь ! Прочь ! Не чавкай челюсями !
(Дамет) Зачем ты, Ида, морщишь бровь ?
(Ида) Я очень зла !
(Дамет) Подумай вновь !
Пойми да взвесь. Ты злишься зряшно.
(Ида) Ну, ладно же... Мне просто страшно.
(Дамет) С чего ? Мы здесь наедине.
(Ида) С того мне страшно тут вдвойне !

(Дамет) Раз Злость смирилась честь по чести,
твой Страх мы вмиг прогоним вместе !

Walter Savage Landor Damaetas аnd Ida

Damaetas is a boy as rue
As ever broke maid's solitude.
He watcht the little Ida going
Where the wood-raspberries were growing,
And, under a pretence of fear
Lest they might scratch her arms, drew near,
And, plucking up a stiff grey bent,
The fruit (scarce touching it,) he sent
Into both hands: the form they took
Of a boat's keel upon a brook;
So not a raspberry fell down
To splash her foot or stain her gown.
When it was over, for his pains
She let his lips do off the stains
That were upon two fingers; he
At first kist two, and then kist three,
And, to be certain every stain
Had vanisht, kist them o'er again.
At last the boy, quite shameless, said
'See! I have taken out the red!
Now where there's redder richer fruit
Pray, my sweet Ida, let me do't.'
'Audacious creature!' she cried out,
'What in the world are you about?'
He had not taken off the red
All over; on both cheeks 'twas spred;
And the two lips that should be white
With fear, if not with fear, with spite
At such ill usage, never show'd
More comely, or more deeply glow'd.
Damaetas fancied he could move
The girl to listen to his love:
Not he indeed.

Damaetas: For pity's sake!

Ida: Go; never more come nigh this brake.

Damaetas: Must I, why must I, press in vain?

Ida: Because I hate you.

Damaetas: Think again,
Think better of it, cruel maid!

Ida: Well then . . because I am afraid.

Damaetas: Look round us: nobody is near.

Ida: All the more reason for my fear.

Damaetas: Hatred is overcome by you,
And Fear can be no match for two.


Уолтер Сэвидж Лэндор Возрождение (15, Hellenics, 1846; 31, 1847)
(Перевод с английского).

Нас создали светила, воды, ветры,
поддерживали горы и ручьи,
успешно и улыбчиво заботясь.
Но всюду, где туманит Землю гнёт,
кишат лишь мелкие забавы, вместо
всех должных славных дел - как лёгкий след
волшебных фей в часы заката солнца
среди травы, где днём дрались борцы.
А Справедливость - что считают Вечной
и Высшею - становится зыбка,
как клочья мутной плавающей пены
из Океана. Лучшее теперь
сочтут за дрянь, прекрасное - за гадость.
В пылу страстей привязанности мрут.
Где мягче климат - там сердца суровей.
Весь список истин горестных - не мал !
Беда - везде, от моря и до моря:
сплошь, от Венеции и до широт
Тарента, вплоть до мыса Гидрунтино.
Что ж нас поддержит ? Только Божий дух !
Проснитесь, нации ! Восстаньте к жизни !
Пусть завершит свой труд рука Творца
и новый Муж нам явит Божий образ !

Сидящий вдалеке презренный трус,
коварный Альбион ! С каким бесстыдством,
как вижу, ты на острие копья,
с насмешкою протягиваешь губку,
намерясь ловко прободать ей бок,
в жестоких муках гибнущей Свободе !
Должна ль Италия, проливши кровь,
сгнить без остатка, прежде, чем восстанет
опять, исполненная свежих сил ?

Но гром в моих ушах ! В водовороте,
как остров, из глубин возник колосс
чтобы скорей прильнуть к груди Природы,
испить сиянье Солнца и прогнать
от Хермуса и от Мелены бури.
Крупней, чем остров, даже континент,
мощнее всей Земли и Океана -
вознёсся возрождённый Человек.

Хиосский древний бард ! К несчастью,
ты Зевсом был под старость ослеплён.
Я б сожалел, не будь достойной темы,
и ты б запел про засуху и мор,
о наглых юношах, о лютой власти.

Вблизи от Хиоса, в броске копья
от гроба твоего и колыбели,
всего лишь сорок греков-смельчаков
морского азиатского владыку
смели в бою... и Грецию спасли...*
Ты умер раньше, чем пришла к ним слава.
Пусть всё, чему так радовались Зевс,
Олимпия, вся древняя Элида,
уступит высшую на свете честь
великой марафонской эпопее.
Победа та славней, чем верность Платей,
чем Саламин и чем гора в Анфеле,
где изрекла Деметра свой закон,
увидев, как Амфиктеон** в протоку
ступил ногой усталой под горой.
Богиня ! Ты не вмешивалась в битвы,
не штурмовала, не спасала стен
ни в Фивах, ни в коварном Илионе,
ни в прочих воевавших городах,
где рушили закон, свершая месть.
Ты умеряла горе и восторги -
под Энною и возле адских круч.
Уединившаяся мать ! Ты выше -
уйдя в свой храм - и радостей, и бед.
Для смертных - горе, для богов - блаженство.

С подавленной душой, в чужой стране,
наслушавшись сквернейших предсказаний,
я рад заре надежды вдалеке.
Туда я прежде, в юности, был призван,
вслед песне, вслед отважным вожакам.
Гроза тогда сбиралась не пустая.
Над миром свет был скрыт за стаей туч.
Нам было хуже, чем в песках и топях...

Хвалу людей и вечное веселье
герои, взятые на небеса
сначала выкупили здесь их кровью.

Бессмертный в памяти спартанский вождь !
Назвал тебя - ответил звоном мрамор...
О Леонид ! Не станем забывать
иных имён, достойных вечной славы,
но ты - двойная светлая звезда.
Ты шлёшь лучи с Коринфа на два моря:
Ахейское с Саронским. Услыхав,
что ты погиб, рыдали сиракузцы
сильней, чем быв рабами под ярмом.
В слезах они излили благодарность
и пеплом осыпали темена:
ведь это ты у них снял с рук оковы.

Чем сбито человечество в толпу,
чтобы жилось Тиранам без опаски ?
Они из золота сплели силки.
Им льстиво служит челядь - презирая
Долг, Доблесть, Добродетель, Гордость, Честь;
поправ Надежду... До чего ж прекрасно
её в виденьях облекла лазурь !
Спокойно, устремив глаза на небо,
она и терпелива и добра.
Чудовища под сенью Деспотизма
стремятся всё вокруг опустошить,
густыми ядами насытить ветры.
Кто властвует ? Кому идут плоды ? -
Не любящим огласки жадным тварям,
вопящим алчно, сонным и презлым.
Так разогнись - с достоинством и смело -
сгони тот сброд, согбенный Человек !


Walter Savage Landor Regeneration


We are what suns and winds and waters make us;
The mountains are our sponsors, and the rills
Fashion and win their nursling with their smiles.
But where the land is dim from tyranny,
There tiny pleasures occupy the place
Of glories and of duties; as the feet
Of fabled faeries when the sun goes down
Trip o’er the grass where wrestlers strove by day.
Then Justice, call’d the Eternal One above,
Is more inconstant than the buoyant form
That burst into existence from the froth
Of ever-varying ocean: what is best
Then becomes worst; what loveliest, most deform’d.
The heart is hardest in the softest climes,
The passions flourish, the affections die.
O thou vast tablet of these awful truths,
That fillest all the space between the seas,
Spreading from Venice’s deserted courts
To the Tarentine and Hydruntine mole,
What lifts thee up? what shakes thee? ’t is the breath
Of God. Awake, ye nations! spring to life!
Let the last work of his right hand appear
Fresh with his image, Man. Thou recreant slave
That sittest afar off and helpest not,
O thou degenerate Albion! with what shame
Do I survey thee, pushing forth the sponge
At thy spear's length, in mockery at the thirst
Of holy Freedom in his agony,
And prompt and keen to pierce the wounded side!
Must Italy then wholly rot away
Amid her slime, before she germinate
Into fresh vigour, into form again?
What thunder bursts upon mine ear! some isle
Hath surely risen from the gulphs profound,
Eager to suck the sunshine from the breast
Of beauteous Nature, and to catch the gale
From golden Hermus and Melena's brow.
A greater thing than isle, than continent,
Than earth itself, than ocean circling earth,
Hath risen there; regenerate Man hath raisen
Generous old bard of Chios! not that Jove
Deprived thee in thy latter days of sight
Would I complain, but that no higher theme
Than a disdainful youth, a lawless king,
A pestilence, a pyre, awoke thy song,
When on the Chian coast, one javelin's throw
From where thy tombstone, where thy cradle stood,
Twice twenty self-devoted Grecks assail'd
The naval host of Asia, at one blow
Scattered it into air . . . and Greece was free* ...
And ere these glories beam'd. thy day had closed.
Let all that Elis ever saw, give way,
All that Olympian Jove e'er smiled upon:
The Marathonian columns never told
A tale more glorious, never Salamis,
Nor, faithful in the centre of the false,
Platea, nor Anthela, from whose mount
Benignant Ceres wards the blessed Laws,
And sees the Amphictyon dip his weary foot
In the warm streamlet of the strait below.**
Goddess! altho' thy brow was never rear'd
Among the powers that guarded or assail d
Perfidious Ilion, parricidal Thebes,
Or other walls whose war-belt e'er inclosed
Man's congregated crimes and vengeful pain.
Yet hast thou toucht the extremes of grief and joy;
Grief upon Enna's mead and Hell's ascent,
A solitary mother : joy beyond,
Far beyond, that thy woe, in this thy fane:
The tears were human, but the bliss divine.
I, in the land of strangers, and deprest

With sad and certain presage for my own,

Exult at hope's fresh dayspring, tho afar,

There where my youth was not unexercised

By chiefs in willing war and faithful song :

Shades as they were, they were not empty shades

Whose bodies haunt our world and blear our sun,

Obstruction worse than swamp and shapeless sands.

Peace, praise, eternal gladness, to the souls

That, rising from the seas into the heavens,
Have ransom'd first their country with their blood
O thou immortal Spartan ! at whose name
The marble table sounds beneath my palms,
Leonidas ! even thou wilt not disdain
To mingle names august as these with thine ;
Nor thou, twin-star of glory, thou whose rays
Stream'd over Corinth on the double sea,
Achaian and Saronic, whom the sons
Of Syracuse, when Death removed thy light,
Wept more than slavery ever made them weep,
But shed (if gratitude is sweet) sweet tears ;
The hand that then pour'd ashes o'er their heads
Was loosen'd from its desperate chain by thee.
What now can press mankind into one mass
For Tyranny to tread the more secure ?
From gold alone is drawn the guilty wire
That Adulation trills : she mocks the tone
Of Duty, Courage, Virtue, Piety,
And under her sits Hope. O how unlike
That graceful form in azure vest array'd,
With brow serene, and eyes on heaven alone
In patience fixt, in fondness unobscured !
What monsters coil beneath the spreading tree
Of Despotism ! what wastes extend around !
What poison floats upon the distant breeze !
But who are those that cull and deal its fruit ?
Creatures that shun the light and fear the shade,
Eloated and fierce, Sleep's mien and Famine's cry
Rise up again, rise in thy dignity,
Dejected Man ! and scare this brood away.

Примечания У.С.Лэндора:
*Reduced now by the Holy Alliance into worse sclavery than before. (WSL)
** The Amphictyons met annually In the temple of Ceres near Anthela. (WSL)
Пояснения к примечаниям:
*Лэндор отмечает, что свобода Греции, которую греки отстаивали на протяжении тысячелетий, в начале XIX века была вновь ограничена, превратилась в ещё худшее рабство, чем прежде, из-за политики Священного Союза.
**Руководители амфиктионии (религиозного союза племён) первоначально (до перемещения в Дельфы) ежегодно встречались в храме Деметры возле местечка Анфела у входа в Фермопильское ущелье. Эта амфиктиония называлась по имени своего легендарного основателя Фермопила Амфиктиона. Были и другие религиозные племенные союзы (например, на острове Делос).


Уолтер Сэвидж Лэндор Коринна* - из Афин - в Танагру**. (17, PoemHunter)
(Перевод с английского).

Танагра ! Ты - в воспоминаньях.
Цепь улиц, опоясав склон,
струясь в волнистых очертаньях,
течёт, как светлый Термодон.
К нам пастушонок загорелый
бежал в порывистости смелой.
Радушный резвый мальчуган
нёс ягоды с лесных полян.
Сам был, как яблочко, румян.

Танагра ! Я приеду с даром
ценнее дорогих наград,
и недругам, пусть самым ярым,
его не отобрать назад:
ты можешь потерять все стены,
и башни рухнут постепенно,
но выстоит Афинский трон
в сиянии своих корон,
и будет славен Аполлон !

Иному месту чужды Музы.
Там гений выживет с трудом.
Тем городам талант - обуза.
(Они раскаются потом !).
Когда прижимистое лоно
в своём упрямстве непреклонно,
то бившийся с нуждой юнец,
добывши славу, наконец,
припомнит, как был чёрств скупец.

Из недр близ Дирки*** ропот слышен.
Хористки прогоняют пчёл
пучками веток с лавровишен,
а пенье хор с журчаньем сплёл.
Я тешусь собственною песней.
Никто ни чище, ни прелестней
не может спеть заветных слов:
ни мерный плеск морских валов,
ни птахи изо всех углов.

Танагра ! Мать ! Прижмусь поближе !
Коснусь колена твоего.
Всмотрюсь в глаза, и в них увижу
таящееся волшебство.
Один лишь взгляд - и пляшут очи.
Второй - и ты от чувств без мочи...
И мне всё слышится мотив:
"Оставь свой ласковый залив.
Что медлишь ? Вслушайся в призыв !"



Walter Savage Landor Corinna*, from Athens, to Tanagra**

Tanagra! think not I forget
Thy beautifully-storey’d streets;
Be sure my memory bathes yet
In clear Thermodon, and yet greets
The blythe and liberal shepherd boy,
Whose sunny bosom swells with joy
When we accept his matted rushes
Upheaved with sylvan fruit; away he bounds, and blushes.

I promise to bring back with me
What thou with transport wilt receive,
The only proper gift for thee,
Of which no mortal shall bereave
In later times thy mouldering walls,
Until the last old turret falls;
A crown, a crown from Athens won!
A crown no god can wear, beside Latona’s son.

There may be cities who refuse
To their own child the honours due,
And look ungently on the Muse;
But ever shall those cities rue
The dry, unyielding, niggard breast,
Offering no nourishment, no rest,
To that young head which soon shall rise
Disdainfully, in might and glory, to the skies.

Sweetly where cavern’d Dirce*** flows
Do white-arm’d maidens chaunt my lay,
Flapping the while with laurel-rose
The honey-gathering tribes away;
And sweetly, sweetly, Attick tongues
Lisp your Corinna’s early songs;
To her with feet more graceful come
The verses that have dwelt in kindred breasts at home.

O let thy children lean aslant
Against the tender mother’s knee,
And gaze into her face, and want
To know what magic there can be
In words that urge some eyes to dance,
While others as in holy trance
Look up to heaven; be such my praise!
Why linger? I must haste, or lose the Delphick bays.

Справка.
*Коринна - лирическая поэтесса V-го века до н.э., успешная соперница прославленного Пиндара на поэтических состязаниях, по другим источникам - его наставница в поэтическом искусстве, как другая поэтесса - Миртис - в музыке. Из стихов Коринны сохранились лишь немногочисленные отрывки.
**Танагра - родной город Коринны, расположенный неподалёку от Афин, в Беотии, покорённый афинянами и благополучно живший под её властью. Коринна в последствии пребывала в Афинах и в Фивах. У Лэндора она, вполне довольная обстановкой в Фивах, в душе таит воспоминания о родной Танагре и мечтает там снова побывать.
***Дирка - священный источник в Фивах, названный по имени нимфы Дирки.






У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!