Морис Роллина Кот и др., 63-67-е.

Дата: 10-08-2010 | 02:56:22

Морис Роллина Кошмар аскета, 63-е.
(Перевод с французского).

На стоптанный башмак вскарабкалась гадюка.
Заворожив мой взор, наверх взметнулась вмиг.
Скользнула с головы и, будто воротник,
вкруг шеи мне легла - холодная змеюка !

Потом сползла на торс, шурша, почти без звука.
Из пасти вылезал карминовый язык.
И панцирь из колец вокруг меня возник.
Какая мне была в объятьях этих мука !

Но, как по волшебству, змея вдруг стала дамой -
с комплектом рук и ног, обыкновенной самой:
причёска, грудь и рот: "Люби меня, милуй !".

Нет ! Снова стань змеёй ! Пусть даже буду распят !
Уж раз суждён мне яд - чем женский поцелуй,
пусть лучше сотню раз меня ужалит аспид !


Maurice Rollinat Le Cauchemar d’un ascеte, 63-e.

La vipere se tint debout sur ma savate,
Me fascina, fondit sur moi du premier coup,
Et se laissant glisser de ma tete a mon cou,
Me fit une onduleuse et sifflante cravate.

Puis elle deroula ses longs anneaux ; et fou,
Tout mon corps, possede du monstre a tete plate,
Ressentit au milieu d’une brume ecarlate
La froide ubiquite d’un enlacement mou.

Mais voila que la bete, humectant son oeil louche,
Prit des seins, des cheveux, des membres, une bouche,
Et resserra ses noeuds d’un air passionne :

« Oh ! redeviens serpent ! hurlai-je, horrible dame,
J’aime mieux, si je dois mourir empoisonne,
Cent morsures d’aspic qu’un seul baiser de femme ! »


Морис Роллина Пытка, 64-е.
(Перевод с французского).

Мой череп - будто печь, откуда сыплет пламя.
Страданья каждый миг меня лишают сил.
По органам моим, по членам с их костями
неврозы, как огни, несутся без удил.

Я - как корабль в беде, с разбитыми снастями.
Страдаю и томлюсь над пропастью могил.
Былое - далеко, но память вечно с нами.
Я пальцы в кулаках, кусая их, сдавил.

Беру свой пистолет. И - Ужас ! - сразу трушу.
Боязнь небытия остуживает душу.
Пасусь среди девиц - барашком в гуще трав -

чтоб быть среди живых, с бессмертием в задатке.
А нервный жар всё злей вонзает свой бурав,
жестоко изощрясь, мне в тело аж по пятки.



Maurice Rollinat La Torture, 64-e.

Mon crane est un fourneau d’ou la flamme deborde :
Martyre opiniatre et lent comme un remords !
Et je sens dans mes os l’epouvantable horde
Des nevroses de feu qui galopent sans mors.

Comme un vaisseau brise, sans espoir qu’il aborde,
Mon coeur va s’enfoncant dans le gouffre des morts,
Loin du passe qui raille et que le regret borde ;
Et je grince en serrant mes deux poings que je mords !

Je prends un pistolet. Horreur ! ma main le lache,
Et la peur du neant rend mon ame si lache,
Que pour me sentir vivre, — oh ! l’immortalite !

Je me livre en pature aux ventouses des filles !
Mais, raffinant alors sa tortuosite,
La Fievre tourne en moi ses plus creusantes vrilles.


Морис Роллина Современной Цирцее, 65-е.
(Перевод с французского).

Какой-то колдовской манок
и магнетизм волшебной кожи -
твой лучезарный дар похоже
меня на весь мой век завлёк.
Чтоб выбор мой не стал ошибкой,
гони печаль и скуку прочь
и освещай любую ночь
своей пленительной улыбкой.

Тогда - Никто мешать не смей ! -
мы в поцелуях демоничных,
в перипетиях наших личных
сплетёмся, будто пара змей.
Мой падший ангел шаловливый,
сластолюбивая пчела !
Дай мне обнять твой стан красивый !
Взамен ты душу забрала.

Как вьётся плющ вокруг ствола -
карабкаясь, любя, кусая -
вот так и я всегда лобзаю
твой мрамор тела и чела.
В твоей причёске - тьма ночная
и запахи духов сильны.
Глаза циничности полны,
но после в них тоска сплошная.

Цирцея дней моих ! Твой яд
сгубил бы сердце Одиссея,
но я стерплю твои затеи,
хоть изменяй сто раз подряд.
Шпыняя, не гляди с опаской.
Не вздумай лишь отвергнуть страсть...
В конце концов я должен пасть
отравленным твоею лаской.


Maurice Rollinat A la Circe moderne, 65-e.

Puisqu’un irresistible appeau
Attire a toi toute mon ame,
Et que toute ma chair proclame
Le magnetisme de ta peau :
Irrite, mais sans le proscrire,
Le desir qui me ronge, et puis
Viens emparadiser mes nuits,
Ensorceleuse au froid sourire.

Aux bruits mouilles, tendres et fous
De nos baisers demoniaques,
Comme deux serpents maniaques
Dans le mystere enlacons-nous !
Chere onduleuse, mauvais ange,
Abeille de la volupte,
Donne-moi ton corps enchante
Et recois mon ame en echange !

Mon desir s’enroule et se tord
Autour de ton beau corps de marbre,
— Ainsi le lierre autour de l’arbre —
Horrible et doux, il rampe et mord.
Tes grands yeux caves et funebres
Sont si libertins quand tu veux,
Et j’aspire dans tes cheveux
Tant de parfums et de tenebres !

Moderne Circe, tes poisons
Auraient perdu le coeur d’Ulysse ;
Harcele-moi de ta malice,
Salis-moi de tes trahisons !
Insulte-moi ! mais, ma maitresse,
Laisse-moi repaitre ma faim,
Dusse-je mourir а la fin,
Empoisonne par ta caresse !


Морис Роллина Новобрачная, 66-е.
(Перевод с французского).

Молодая побледнела.
Бледно выглядел букет.
Но закончился банкет.
Время танцев отгремело.

Хоть папаша смотрит смело,
но в мамаше форсу нет.
Молодая побледнела.
Бледно выглядел букет.

Мебель жалобно скрипело
беспрерывной гонке вслед.
Утро всё в игривый цвет -
в розы да в опал - одело.
Молодая побледнела.


Maurice Rollinat La Mariee, 66-e.

La mariee est toute pale,
Aussi pale que son bouquet,
Lorsque la danse et le banquet
Ont cesse dans la grande salle.

Le pere sourit d’un air male,
Et la mere a l’oeil inquiet.
La mariee est toute pale,
Aussi pale que son bouquet.

— Plainte exquise, harmonieux rale,
Interminable et doux hoquet ! —
Aussi, quand le matin coquet
Montre sa rose et son opale,
La mariee est toute pale.


Морис Роллина Кот, 67-е.
(Перевод с французского).

Посвящено Леону Кладелю*.

Нет чуда в том, что кот мог удивить Бодлера:
и магией в глазах, едва они зажглись;
и тем, как у него изящны все манеры.
Загадочный, как Сфинкс; и зоркий, будто рысь, -
нет чуда в том, что кот мог удивить Бодлера.

Подвижный - как змея, как голубь, как мартышка, -
то ласков, то взбрыкнёт на крепеньких ногах;
и телом разжирел: под шкурой - будто пышка;
пластичный, весь в меху, красивый вертопрах;
подвижный - как змея, как голубь, как мартышка.

Он любит полумрак, в котором молкнут звуки.
Он - будто печь внутри - пыхтит всё время сам.
И общество кота в часы сиротской скуки
даёт моей душе целительный бальзам.
Он любит полумрак, в котором молкнут звуки.

То в полусне, то бодр; то резв, то в лапах сплина,
он - будто домовой - обжил мою кровать,
и комнатку - всю сплошь - от двери до камина.
Он бродит меж вещей, не пробуя марать.
То в полусне, то бодр; то резв, то в лапах сплина.

А на бюро, где я - в восторгах и в обидах,
томя свой мозг, палю в лампадах фитильки,
кот скачет по листкам, как ветерок, как выдох,
и взмахами хвоста сбивает огоньки
среди томов, где мысль - в восторгах и в обидах...

Когда он языком слюнит свою ладошку,
чтоб мордочку себе надраить или грудь,
он смотрит на меня, мигая понарошку,
и я его зову, чтоб мог ко мне прильнуть,
когда он языком слюнит свою ладошку.

Уставившись в камин, где адски пышет пламя,
когда в окне - декабрь, мороз и тоже ад,
должно быть, в мыслях он железными когтями
повыловил в моём жилище всех мышат.
Но нет ! Навряд ! Не то подсказывает пламя.

Меж двух печных скульптур, стоящих на порожке -
монашек с пресмешной объёмностью фигур -
он грезит о любви к такой ангорской кошке,
что в мире нет милей и краше креатур -
(Вар. ЧТОБ ПРЕВЗОШЛА САМУ МАРКИЗУ ПОМПАДУР) -
такие вот мечты у печки, на порожке !

Ах ! Как он счастлив был июльскими ночами !
Как кошечку одну любил он под луной !
Подобной не сыскать теперь под небесами:
пушистее, чем снег, и горячей, чем зной.
Ах ! Как он счастлив был июльскими ночами !

В нём возбуждают страсть шумы внутри алькова.
Когда оттуда мы выходим, не остыв,
на нас он смотрит зло, глазищами хмельного.
Когда у нас восторг и радостный порыв,
в нём возбуждают страсть шумы внутри алькова.

И кот бежит собрать былинки наслаждений,
забравшись в тот же миг в раскрытую постель.
И страсть из глаз кота летит снопом искрений,
и похоть льёт из глаз, как ягодный кисель,
и кот бежит собрать былинки наслаждений.

Спеша на аромат, оставленный подружкой,
кот впадину найдёт от тел среди белья,
свернётся там клубком, пошарит под подушкой,
и утолит алчбу кошачьего чутья,
спеша на аромат, оставленный подружкой.

Потом мяучит он; урча, оближет ротик,
потянется, зевнёт и в обморок готов.
Дух страсти на него влияет как наркотик.
Нанюхавшись, мой кот - пьянее всех котов.
Потом мяучит он; урча, оближет ротик.

И в памяти его воскреснет вновь канава,
где кошек он вводил в неистовый экстаз,
ночами напролёт отстаивая славу
свою меж всех котов - как ловкий ловелас.
И в памяти его воскреснет вновь канава.

Миниатюрный барс ! Тигрёнок у камина !
Любезный сердцу друг. Ты мал, но ты велик.
Ещё никто, как ты, - не знаю, в чём причина, -
всей странности моей доселе не постиг.
Миниатюрный барс ! Тигрёнок у камина !


Maurice Rollinat Le Chat, 67-e.
A Leon Cladel*.

Je comprends que le chat ait frappe Baudelaire
Par son etre magique oщ s’incarne le sphinx ;
Par le charme calin de la lueur si claire
Qui s’echappe a longs jets de ses deux yeux de lynx,
Je comprends que le chat ait frappe Baudelaire.

Femme, serpent, colombe et singe par la grace,
Il ondule, se cambre et regimbe aux doigts lourds ;
Et lorsque sa fourrure abrite une chair grasse,
C’est la beaute plastique en robe de velours :
Femme, serpent, colombe et singe par la grace,

Vivant dans la penombre et le silence austere
Ou ronfle son ennui comme un poele enchante,
Sa compagnie apporte a l’homme solitaire
Le baume consolant de la mysticite
Vivant dans la penombre et le silence austere.

Tour a tour triste et gai, somnolent et folatre,
C’est bien l’ame du gite ou je me tiens sous cle ;
De la table a l’armoire et du fauteuil a l’atre,
Il vague, sans salir l’objet qu’il a frole,
Tour a tour triste et gai, somnolent et folatre.

Sur le bureau couvert de taches d’encre bleue
Ou livres et cahiers gisent ouverts ou clos,
Il passe comme un souffle, effleurant de sa queue
La feuille ou ma pensee allume ses falots,
Sur le bureau couvert de taches d’encre bleue.

Quand il mouille sa patte avec sa langue rose
Pour lustrer son poitrail et son minois si doux,
Il me cligne de l’oeil en faisant une pause,
Et je voudrais toujours l’avoir sur mes genoux
Quand il mouille sa patte avec sa langue rose.

Accroupi chaudement aux temps noirs de decembre
Devant le feu qui flambe, ardent comme un enfer,
Pense-t-il aux souris dont il purge ma chambre
Avec ses crocs de nacre et ses ongles de fer ?
Non ! assis devant l’atre aux temps noirs de decembre,

Entre les vieux chenets qui figurent deux nonnes
A la face bizarre, aux tetons monstrueux,
Il songe a l’angora, mignonne des mignonnes,
Qu’il voudrait bien avoir, le beau voluptueux,
Entre les vieux chenets qui figurent deux nonnes.

Il se dit que l’ete, par les bons clairs de lune,
Il possedait sa chatte aux membres si velus ;
Et qu’aujourd’hui, pendant la saison froide et brune,
Il doit pleurer l’amour qui ne renaitra plus
Que le prochain ete, par les bons clairs de lune.

Sa luxure s’aiguise aux rales de l’alcфve,
Et quand nous en sortons encor pleins de desir,
Il nous jette un regard jaloux et presque fauve,
Car tandis que nos corps s’enivrent de plaisir,
Sa luxure s’aiguise aux rales de l’alcove.

Quand il bondit enfin sur la couche entrouverte,
Comme pour y cueillir un brin de volupte,
La passion reluit dans sa prunelle verte :
Il est beau de mollesse et de lubricite
Quand il bondit enfin sur la couche entrouverte.

Pour humer les parfums qu’y laisse mon amante,
Dans le creux ou son corps a fremi dans mes bras,
Il se roule en pelote, et sa tete charmante
Tourne de droite a gauche en flairant les deux draps,
Pour humer les parfums qu’y laisse mon amante.

Alors il se pourleche, il ronronne et miaule,
Et quand il s’est grise de la senteur d’amour,
Il s’etire en baillant avec un air si drole,
Que l’on dirait qu’il va se pamer a son tour ;
Alors il se pourleche, il ronronne et miaule.

Son passe ressuscite, il revoit ses gouttieres
Ou, matou lovelace et toujours triomphant,
Il s’amuse a courir pendant des nuits entieres
Les chattes qu’il enjole avec ses cris d’enfant :
Son passe ressuscite, il revoit ses gouttieres.

Panthere du foyer, tigre en miniature,
Tu me plais par ton vague et ton amenite,
Et je suis ton ami, car nulle creature
N’a compris mieux que toi ma sombre etrangete,
Panthere du foyer, tigre en miniature.

Справка:
*Леон Кладель (1835-1892) – французский региональный писатель, романист, новеллист и поэт. Его литературным учителем стал Шарль Бодлер, написавший предисловие к первой книге Л.Кладеля “Les Martyrs Ridicules” («Смешные мученики»). Л.Кладель переписывался с В.Гюго.
Известен скульптурный портрет Л.Кладеля работы Эмиля-Антуана Бурделя. Проза Л.Кладеля выходила в свет в издательстве Альфонса Лемерра.

У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!