Эрнест д'Эрвильи В Луизиане и др.

Дата: 13-09-2008 | 18:37:40



Эрнест д'Эрвильи Книга стихов "Гарем". Стихотворения 6-10: 6.В Луизиане; 7.Флорентинки;8.Акулина Комова; 9.Жанна; 10.Ганна.


Эрнест д’Эрвильи В Луизиане
(С  французского).

Над Миссиссипи пар, похожий на туман.
Здесь пекло. Юг. Заснули черепахи.
Зевает, челюсти раззявивши, кайман.
Там каждый зуб острей навахи.

Звонили к полднику, и вон из всех отверстий
с плантаций тростника и табака
сбежали все - не высмотришь пока
ни головы в причёске, как из шерсти.

Корзины не дождутся батраков,
А те уж спят под лёгкой сенью хижин.
Лучи отвесны. Каменеет жижа,
кормилица банановых кустов.

В компании у Джефферсона гонка.
Там грузят хлопок в кипах и тюках.
Теперь Юпитера позвали впопыхах.
Никак не сыщут чёрного мальчонку.

Юпитер – ненасытная душа.
На нём белейшая из всех рубашек
И жёлтый веер в обезьяньей ручке пляшет.
Сейчас на зов идёт он не спеша.

Хозяйку предпочёл он, нет сомненья,
Свернул, мечтатель, к Тильде по пути.
Там нужно веером прилежно потрясти,
и за старанье могут дать варенья.

Вошёл, и взор его эмалевый следит,
за бойкой мухой, залетевшей в гости.
Он скалит зубы из слоновой кости,
их блеск слегка кораллом губ прикрыт

Веранда полнится спокойными лучами,
прошедшими сквозь зелень крон.
За камышовыми завесами окон
весь двор заполнен яркими цветами.

Ни звука. Лишь скулит и возится щенок,
грифон из Кубы. Веер гонит воздух,
и пёсик миг молчит, себе давая роздых,
то тянется, то съёжится в клубок.

На жёрдочке два ара, как с балкона,
нет- нет, встряхнутся, бросят сонный взгляд:
на чёрного мальца с опаскою глядят,
а на щенка-гаванца – благосклонно.

Молоденький макак пресыщенного нрава
ведёт себя как местный президент,
вот дерзко уплетёт сейчас в один момент
надкушенную жёлтую гуяву.

Снаружи в камышах улёгся жабий гам.
Таинственно молчит трясина.
И пересмешники сидят по клеткам чинно,
не подражая голубям

Мисс Тильда Джефферсон – ленивая девица
с особою креольскою ленцой.
Ей нравится мечтательный покой.
В качалке ей превесело лежится.

Она – шатенка. Кожа – нет бледней.
И кровь её чиста и благородна.
Муслин – прозрачен. Скажет кто угодно:
она бела до корешков ногтей.

В качалке и удобно и не жёстко.
Она из тростника, но груз как невесом.
И Тильда мило розовым цветком
себе украсила причёску..

В углу – Евфразия в платке, он желтый с голубым.
Она – прислуга. Губы - толсты и пунцовы
и вечно хохотать без повода готовы,
сейчас пускают сигаретный дым.

Мисс Тильда Джефферсон в мечтах, пока сиеста.
И в мыслях у неё лишь милый друг.
Пока Юпитер машет веером вокруг.
Она глаза полуприкрыла, и ни с места.

В заветных грёзах - Дэйвис Брукс, моряк.
Он мнится Тильде над зыбями, у бушприта.
Юпитер обомлел... Увы ! Укус москита.
Он чуть не плачет, взор его набряк.

Ей Дэйвис мнится загорелым молодцом
на шхуне с гордым именем “The Fly”.
Он курит на борту, облокотясь на край.
На нём фуражка с длинным козырьком.

На шхуне крепкий такелаж, хоть качка, плавен ход.
От мачт, от парусов легли на воду тени.
Флажки трепещут. Волны в белой пене,
а Дэйвис Брукс – в плену своих забот.

Но Тильда улыбнулась. Прочь страданья !
(Умчалась шхуна в дальний путь).
Лишь пальчики дрожат, и с ними вместе грудь
слегка волнуется под тканью.

Итак, далёко в океане милый друг,
а тут десятка три плантаторов нестарых,
все кавалеры при своих сигарах,
собьются вечером у Тильды в тесный круг.

Увы ! Юпитеру лирическая складка
чужда. Так взвыл, что слышно всем в дому.
И тут в углу – ей повод ни к чему –
забилась в хохоте Евфразия-мулатка.

Весь здешний круг к его страданью глух.
Макак, две птицы, пёс – сонливые созданья.
Сквозняк заносит в дом пчелиное жужжанье
и спелый сладкий ананасный дух.


Ernest d’Hervilly A la Louisiana

Sous l'azur enflamme le vieux Mississipi
Fume. - Il est midi. - Les tortues
Dorment. Le caiman aux machoires pointues
Baille, dans le sable accroupi.

Les cloches ont sonne le breakfast dans la plaine ;
Et l'on n'apercoit plus, la-bas,
Dans les cannes a sucre et dans les verts tabacs,
Les negres aux cheveux de laine.

Tandis que sur les champs ou gisent les paniers
Des noirs etendus dans leurs cases,
Le soleil tombe droit et desseche les vases
Nourricieres des bananiers,

Chez Jefferson and Co, dont le coton, par balles,
Gorge Le Havre et Manchester,
On siffle le petit Africain Jupiter,
Un rejeton de cannibales !

Jupiter, negrillon vorace et somnolent,
Qui cherit l'eclat blanc du linge,
Un large eventail jaune entre ses doigts de singe,
S'avance d'un pas indolent.

Or, preferant, selon toutes les conjectures,
La cuisine a la veranda,
Il evente, reveur, sa maitresse Tilda,
En digerant des confitures.

Et, cependant qu'il suit de son gros oeil d'email
Les zigzags sans fin d'une mouche,
L'ivoire de ses dents brille au bord de sa bouche,
Entre deux croissants de corail.

Un jour discret emplit la veranda tranquille,
Filtre par les feuillages verts ;
Les stores de rotin au hasard entr' ouverts
Laissent passer des fleurs par mille.

Nul bruit. - L'eventail bat l'air tiede et parfume
Avec un soupir monotone ;
Un griffon de Cuba, muet, se pelotonne
Ou s'etire, ingrat trop aime !

Deux splendides aras, de leur perchoir d'ebene
Lancent, assoupis, des clins d'yeux
Sur l'enfant noir, objet de leur secrete haine,
Et sur le Havanais soyeux.

Un macaque cheri, jeune mais blase, grave
Comme au Senat le President,
Creve, plein d'insolence, et du bout de la dent,
La peau jaune d'une goyave.

Au-dehors les crapauds se taisent dans les joncs
Mysterieux des marecages.
Les moqueurs alanguis ont cesse dans leurs cages
De contrefaire les pigeons.

Miss Tilda Jefferson, une enfant paresseuse,
Paresseuse creolement,
Abandonne son corps au tangage charmant
Et doux de sa large berceuse ;

Elle est pale, tres pale, avec des cheveux bruns,
Dans son peignoir de mousseline.
On voit a la blancheur de l'ongle a sa racine
Que son sang noble est pur d'emprunts.

Le balancin de canne ou miss Tilda repose
Obeit a son poids leger ;
La chere creature au doux nom etranger
A l'oreille porte une rose.

Sa suivante Euphrasie, en madras jaune et bleu,
Aux grosses levres incarnates,
Rit, sans savoir pourquoi, dans un coin, sur les nattes,
Humant sa cigarette en feu.

Miss Tilda Jefferson fait la sieste ; elle reve ;
Elle pense a son doux ami ;
Ses admirables yeux sont fermes a demi
Son negre l'evente sans treve.

L'oeil clos, miss Tilda suit Davis Brooks, son amant,
Sur les houles de l'Atlantique,
Tandis que Jupiter, harcele d'un moustique,
La contemple piteusement.

Elle voit son Davis, tete halee et fiere,
Sur le pont du schooner " The Fly ",
Qui fume, accoude sur l'habitacle poli,
En casquette a longue visiere ;

Le schooner roule et tangue, et ses mats gracieux
Jettent leur ombre sur les lames,
Et l'ombre des huniers, des espars et des flammes...
Davis Brooks parait soucieux.

Miss Jefferson sourit - (le fin navire lofe
Et s'eloigne), - ses doigts mignons
S'agitent faiblement, delicats compagnons
Du sein qui tremble sous l'etoffe.

Ainsi, sur l'Ocean, ou croise son amour,
La blanche miss Tilda s'egare,
A laquelle ce soir, en brulant un cigare,
Trente planteurs feront leur cour.

Mais, helas ! insensible a tant de poesie,
Jupiter pousse un cri plaintif,
Et dans son coin obscur, toujours sans nul motif,
Rit la mulatresse Euphrasie.

Autour d'eux le chien blanc, les perroquets pourpres
Et le singe roux, tout sommeille ;
Le vent qui passe apporte, avec un bruit d'abeille,
L'odeur des ananas dores.

Эрнест д'Эрвильи  Флорентинки

(С  французского).
Посвящено Леону Кладелю*

Две флорентинки встарь – (Но звон тех лет не стих,
всю власть держал в руках блистательный Лоренцо.) –
с утра в апрельский день вдруг выдали коленце,
решили навестить безумных и блажных.

Две дамы шли, смеясь заливисто и звонко,
метя по мостовой обилием шелков,
оставив почивать замученных дружков.
Лишь ласточка неслась за дамами вдогонку.

Их ночь была жарка от пира пылких чувств.
В объятьях было им и сладостно и любо.
Влажны и горячи, ещё горели губы.
Синели возле шей следы от страстных уст.

Из их очей вразлёт шли синие искринки.
Любой из ясных глаз напоминал цветок.
Как пестик посреди выглядывал зрачок,
реснички нежных век смотрелись, как тычинки.

Струя цветочный дух и заключивши грудь
под бархатным крестом закрытого корсажа,
они спокойно шли, но и премудрым даже
при виде этих дам не раз пришлось вздохнуть.

Их шаг был очень скор, летели вроде пчёлок
вдоль мраморных дворцов и пиний, ставших в ряд.
А сверху нависал весёлый виноград,
сплетаясь вдоль оград в зелёный светлый полог.

Речное серебро взметалось в высоту.
Громкоголосо пел рабочий люд вдоль Арно.
Монахи в клобуках то кучкой, то попарно,
без отдыха крестясь, несли хвалу Христу.

Томясь лишь о любви в своей мечте мятежной,
две грешницы зашли в большой соборный храм,
и там зажгли свечу, и помолившись там
Той Самой, что вверху снисходит к страсти нежной.

Нисколько не скупясь, отнюдь не по чуть-чуть,
дав милостыню всем беднягам колченогим,
всем хилым и больным, несчастным и убогим,
они, не утомясь, продолжили свой путь.

За рощею олив они нашли тюрьму,
похожую на ад, изображённый Данте.
Такое описать, при всём его таланте,
не так-то уж легко сумелось и ему.

К ним ветер доносил из рощи сквозь листву
не только пенье птиц, но вместе с ним печальный
щемящий сердце шум, то стон, то звон кандальный.
Там сумрачный кошмар творился наяву.

Смотритель не был там невежей и невеждой,
дарителей любил и не был тупорыл.
При виде двух сеньор, он двери отворил –
те двери, где навек прощаются с Надеждой.

В клетушках, в тесноте, там скучились созданья,
по пояс голышом, с руками в кандалах,
тела в конвульсиях и пена на губах,
в бессмысленных глазах – кровавое мерцанье.

Тосканки, лишь войдя, взмутили там всю тину.
Вид женщин был как шок. Там буря поднялась.
Наружу полились отчаянье и грязь.
Раздался бычий рёв. Пришла в восторг скотина.

Отчаянно тряслись решётки мрачных ям
от яростных рывков десятков жадных пальцев.
Ужасный бред терзал неистовых страдальцев,
и дикие слова летели в адрес дам.

Чудовищный спектакль! Воистину, нелепо,
красавицы, что вас, какой-то вечный зуд
заставил разбудить тот сумрачный закут
и вызвать взрыв страстей в скотах того вертепа.

Ужели страсть в мужьях совсем истощена
и сбитый их кремень не зажигает пламя?
Ужели груды чаш, раззолотясь боками,
не стали розоветь от крепкого вина?

Им нужно остроты! Им надобны приправы,
чтоб стал сильнее вкус объятий и страстей.
Румяна и духи не тешат без затей.
Без примеси грязцы для них пресны забавы.

Флоренция! Увы! Поди, попробуй, смой
с себя такой позор! Но так, а не иначе
тебя живописал художник твой Боккаччо.
Ты любишь подтрунить над гибельной чумой.

Чудовищный спектакль! «Но что, скажи, смотритель,
за юноша сидит в ближайшей из конур.
Вокруг него цветы. Он нежен, белокур.
За что он заключён в несчастную обитель?»

Тот рад был рассказать: «Убийца и поэт!
Я видывал тетрадь – он пишет очень мило.
На пальцах у него вы видите чернила,
а раньше в тех руках поигрывал стилет.

Но наш правитель добр – назначил лишь тюрьму,
не видя для себя в сопернике угрозы.
Да здравствует страна!» – сказал, а дамы – в слёзы,
жалея молодца и плача по нему.

Визит был завершён. Им вновь светило солнце.
Задумчиво вошли в жасминовый боскет.
Смотритель вскинул горсть полученных монет,
улыбкой просияв при взгляде на червонцы.



ERNEST D’HERVILLY FLORENTINES
A LEON CLАDEL*

LAURENT LE MAGNIFIQUE etant gonfalonier,
Un gai matin d'avril deux dames florentines

Laisserent leurs amants а l'ombre des courtines,
Pour aller voir les Fous; caprice printanier!

Il tombait du grand ciel comme une douce joie ;
L'hirondelle aux yeux fins tourbillonnait dans l'air.
Les deux dames, riant d'un rire jeune et clair,
Balayaient le pave de leurs robes de soie.

Leur nuit avait ete charmante! — Sur leurs dents
La levre s'appuyait chaude, humide et vibrante ;
Leur col ou se gonflait la veine bleue errante,
Portait des longs baisers les vestiges ardents;

Leurs yeux qu'aureolait une teinte azuree
Brillaient, larges et purs ; et leurs enormes cils,
Etamines d'ebene autour de noirs pistils,
Avivaient le regard sous la paupiere ambree.

Delicats, parfumes, et blancs, les seins captifs
Sous les barreaux croises des velours du corsage,
S'agitaient, ca et la, mettant au front du sage
Qui passe, et se souvient, des pensers fugitifs.

Or, rapides ainsi que les fauves abeilles
A travers la lumiere elles allaient gaiment,
Cotoyant les palais de marbre ou, par moment,
S'apercevait le haut des pins verts et des treilles.

Les mariniers chantaient sur les bords de l'Arno
Qui frangeait d'argent fin les rides de sa berge,
Et les moines rases, jaunis, en froc de serge,
Les doigts unis, priaient le divin Bambino.

Le cSur noye d'amour, les belles pecheresses
Dans l'йglise du Dome entrerent un instant,
Allumerent un cierge au rayon tremblotant
A Celle qui, la-haut, excuse les tendresses;

Puis, donnant sans compter aux pauvres malingreux
Qui grouillaient au soleil sur un lit de bequilles,
D'un pied alerte et sur les amoureuses filles
Reprirent leur chemin par les Jardins ombreux.

Entre les oliviers s'elevait seule et triste
La Prison des Dements, soupirail de l'enfer,
D'ou sortaient des sanglots, des voix, des bruits de fer
Comme en sut inventer Dante, le sombre artiste.

Le vent qui fremissait parmi les citronniers
Et les feuillages verts ou se dore l'orange,
Eparpillait au loin, ignoble et dur melange,
Avec les chants d'oiseaux les cris des prisonniers !

Bientot un guichetier de joyeuse apparence,
Qui se jouait du luth en bayant а l'argent, -
Ouvrit aux signoras d'un air tout obligeant
Cette porte ou l'on laisse en entrant l'Esperance.

Dans d'etroits cabanons, nus de la tete aux flancs,
Des etres se tordaient, comme au grand vent les chenes,
Aux pieds l'ordure, aux dents l'ecume, aux bras les chaines,
Avec des yeux vitreux et pleins d'eclairs sanglants.

Les Toscanes passaient, effleurant cette vase
Humaine ou, meles, tous les desespoirs germaient ;
Et les Fous, affames de femmes, les humaient
Comme les taureaux font, le mufle ouvert d'extase !

Et les grilles vibraient de ces trous tenebreux
Sous les avides doigts de ces pauvres tantales
Qui deliraient devant ces visions fatales,
Et leur jetaient des mots naivement affreux.

Spectacle atroce, o Dieu ! — Femmes aux levres rouges,
Quel prurit vous obsede ! et quel spasme effrayant
Cause donc le desir qui monte, en vous souillant,
Des sens exasperes des brutes de ces bouges !

Quoi! vos pales amants s'epuisent-ils en vain !
Et ces silex uses n'ont-ils plus d'etincelle !
Quoi ! les pateres d'or d'oщ l'ivresse ruisselle
Ne peuvent-elles donc plus s'empourprer de vin !


Helas! piment infame! il vous fallait ces choses
Pour doubler leur saveur aux delires du lit !
Oui, leur parfum est fade et leur carmin palit
S'il n'est un peu de boue aux petales des roses !


O Florence! o blasee! et voila tes enfants!
Les reconnais-tu pas, toi, leur peintre, Boccace?
Que la peste revienne, et, causant avec grace,
Ils nargueront la mort, debauches triomphants?

Spectacle atroce, o Dieu! — Mais, la, dans cette cage,
Bleme sous des cheveux blonds et la face en pleurs,
Quel est donc cet enfant qui respire des fleurs ?
« Sais-tu son nom, geolier au florissant visage? »

— « Ce n'est qu'un assassin, dames, repondit-il;
Poete, si j'en crois ses nombreuses tablettes,
Avant de parfumer ses doigts de violettes,
Il joua, m'a-t-on dit, de son stylet subtil ;

« Le Duc fut genereux ; il fit incarcerer
Son rival seulement. Voila tout. — Sa folie
Est fort douce. — Que Dieu protege l'Italie! »
Les deux dames alors se mirent a pleurer.

Puis on les vit partir, moins roses, et pensives,
Lentement, a travers les bosquets de jasmins,
Tandis que le geolier faisait entre ses mains
Sauter des pieces d'or, et montrait ses gencives

Справка:*Леон Кладель (1835-1892) – французский региональный писатель, романист, новеллист и поэт. Его литературным учителем стал Шарль Бодлер, написавший предисловие к первой книге Л.Кладеля “Les Martyrs Ridicules” («Смешные мученики»). Л.Кладель переписывался с В.Гюго.
Известен скульптурный портрет Л.Кладеля работы Эмиля-Антуана Бурделя. Проза Л.Кладеля выходила в свет в том же издательстве Альфонса Лемерра, которым был издан и «Гарем» Э.д’Эрвилли.

Эрнест д’Эрвильи   Акулина Комова
(С  французского).
Посвящается Жюлю Эро

Зимой, в ночи, в степи, галопом, несторожко,
упряжка мчит вперёд сквозь сумрачный заслон.
Возница, стоя в рост, стучит пятой в подножку.
Он громко говорит, смеётся. Он влюблён.

Из-под тугой кошмы, покрытой снежным пухом,
порой доходит вздох. Он слышен лишь едва.
Там женщина сидит, внимая чутким слухом
гремящие в ночи Назаровы слова:

«Хозяин отказал. Старик Михеич в спину
шептал, что не смягчить мне барина никак.
Я ж только повторял: «Отдайте Акулину !
Извольте, барин,дать согласие на брак.

Я - взрослый уж давно.Мы нравимся друг другу.
Не в кровь же мне сейчас разбиться о порог.
Пора мне заводить хозяйство и супругу.
Я выплачу сполна положенный оброк».

«Ты дерзок чересчур. Девица – крепостная.
И я ей господин. Поди отосюда прочь.
Да берегись теперь. Не дай бог что прознаю.
Тогда тебе никто не вздумает помочь».

«Что будет с колоском во время обмолота ?
Я в праве был ему лишь руки лобызать -
тому, кто сердце мне разбил с полповорота.
Зубами заскрипев, я повернулся вспять.

Тоскливый путь домой. Я думаю весною
уже не зеленеть коврам пушистых мхов.
Я пролил столько слёз, идя тропой лесною,
что ими сотни раз прожёг лесной покров.

Но толку в тех слезах не больше, чем в живице,
которую сосна роняет со ствола.
И мне шепнула степь: «Беги, кради девицу
и увози с собой подальше от села.

Надейся на коней. Порядки беспощадны.
Хоть жалобу неси на царское крыльцо -
министры не поймут, и будь они неладны.
Добудь-ка сам твоё волшебное яйцо»

Мне староста опять шепнул тогда на ушко:
«Пусть в клетках золотых приятно птичкам петь,
а всё-таки милей зелёная опушка !».
Так что ж бы я сидел, как запертый в подклеть ?

Меня не укротить. С тобою, Акулина,
я волю обрету. Да сгинет маета !
Мужик не должен быть рабом у господина.
Пусть сердце оживёт и сбудется мечта.

Я ринулся в полёт, как дикий белый ястреб,
с тобой, мой милый друг, в согласии сердец.
Со всей твоей роднёй простился я без распри.
Напутствовала мать, благословил отец.

Ах, славная моя, голубка Акулина !
Как зябко ты дрожишь в твоих густых мехах.
Твой терем без замка, и прочь тоска-кручина.
Мы всё првозмогли, и барский гнев и страх

Как я тебя люблю, отважная подруга.
Два синие цветка льняные из-под век,
и губки так милы, и вся ты - как пичуга.
И каждый поцелуй мне слаще, чем нардек.
.
И вот мы муж с женой ! Мы будем без тревоги
жить в собственной избе в другом краю земли,
а там и детвора появится в итоге,
и в рост она пойдёт быстрее конопли».

Назар Картаев мчит, подхлёстывая тройку.
Он бросил милый край, и путь его далёк,
но он собою горд, и сердце бьётся бойко,
и градины из глаз слетают вниз со щёк.

В кибитке, присмирев, прикрывшись, Акулина,
румяна и бела, гоня упрямый сон,
не отрывает глаз от милого мужчины.
Головка спрятана в медвежий капюшон.

Давно ли начат путь ? Поспешно, возбуждённо
покинули очаг, свою страну, родных.
Родители сидят там, дома, у иконы.
Они потрясены, а мир вокруг затих.

На северном ветру задубенели шубы.
Неважно ! Всё равно ! Ночная степь темна.
Лишь блещет снег вокруг. Катить легко и любо.
И смотрит вслед с небес холодная луна.

А степь – тиха, гладка, как марево пустое -
полярный океан во власти прочных льдов.
Еловые стволы – как мачты над водою,
И сучья на стволах - лохмотья парусов.

Повозка движется российскою Сахарой,
лишь солнце здесь мертво да холоден самум.
И, как в песках шакал, здесь бродит волк поджарый,
а ворон – здешний гриф – и чёрен и угрюм.

В зияющей степи, в стране суровой прозы,
их лошади бегут, несясь во весь опор.
Им нужен дальний край, где высохнут их слёзы,
где радостна заря, где воля и простор.

Итак, прощай село, где радостным и ярым
был в кузнице трезвон. Теперь уже бог весть,
удастся ли им вновь за жарким самоваром
у пышущей печи к чаёвникам подсесть

Им не услышать вновь, как, муча балалайку,
осеннею порой, когда весь лист цветной,
и песнею своёй забавя молодайку,
горланит молодец в саду под бузиной.

Прощайте, беглецы ! Летя по снежным трассам,
запоминайте впрок черты родных углов !
Вам не вернуться в храм с резным иконостасом,
к привычной красоте старинных куполов.


Ernest d’Hervilly Akowlina Komoff
A Jules Hereau*

C'EST l'hiver, c'est la nuit. Les tenebres sont blanches.
Dans le steppe un traineau s'engouffre eperdument ;
Son conducteur, debout, frappant du pied les planches,
Harangue l'air sonore, et rit. C'est un amant.

Sous un berceau de cuir que la neige toisonne,
Une femme, parfois poussant un soupir bref,
Derriere lui l'ecoute, attentive et frissonne.
Or voici ce que dit Nazare Kartaef :

« Non !» — me cria le maitre. — Or l'Ancien du village,
Le Staroste Foedor Mikheitch s'inclina.
Mais, moi, tres-humblement, je repliquai : — J'ai l'age
De m'etablir, Barine, et j'aime Akowlina;

« Tu me l'accorderas, Barine, je l'espere.
Nous nous aimons beaucoup. — Tiens, meme sur le roc,
Dussions-nous l'arroser de sang, o petit pere,
Nous te recolterons de quoi payer l'obrock !

— Akowlina Komoff est ma sujette, drole !
Et je te la refuse absolument! Allons,
Va-t'-en! dit Monseigneur, ou gare a ton epaule !... »
Et rouge de colere il tourna les talons.

« L'epi resiste-t-il lorsque l'on bat la gerbe?
Il fallut obeir. Je baisai donc la main
Qui me brisait le coeur, et plus vert que de l'herbe,
Grincant des dents tout bas, je repris mon chemin.

« Oh! le navrant retour! — Va ! va ! La saison douce
Ne reverdira plus la place ou tombaient, lourds,
Mes pleurs amers! Jamais! — Ils ont brule la mousse,
Et troue mille fois son robuste velours !

« Mais que sert de verser des larmes, solitaire,
Comme un pin sa resine epaisse au soleil d'aout!
Fuis ! me criait la voix du Steppe ; fuis ! — la terre
Est large; tes chevaux sont vigoureux. Debout!

« Fuis ! la Justice est sourde alors qu'un serf l'implore!
Le Seigneur est trop haut, et le Tzar est trop loin !
Ils ne t'entendent pas : Fuis ! Et, seul, fais eclore
L'oeuf ou git ton bonheur dans quelque tiede coin!

« Que murmurait l'Ancien a mon oreille ouverte :
« L'oiseau chante a ravir dans une cage d'or,
Mais combien il est mieux sur une branche verte ! »
J'ai suivi le conseil du Staroste Foedor.

« Je pars ! Rien ne m'arrete ! Adieu tout ! — Je t'enleve,
Akowlina Komoff! — Hurrah! Et revolte,
Le moujick qui devait oublier jusqu'au reve,
Etreint sur son cSur libre une realite !

« J'ai pris mon vol pareil au faucon blanc farouche,
T'emportant dans ma serre amoureuse, et beni
Par ces tendres vieillards, aujourd'hui, dont la bouche
A baise, pour jamais, helas ! ton front uni.

« O mon petit pigeon tremblant sous les fourrures !
Akowlina Komoff, ma femme, mon enfant !
Ta chaste terema n'aura plus de serrures
Pour moi : J'y suis entre, devant tous, triomphant!

« Que je t'aime, o la plus vermeille des epouses !
Comme deux fleurs de lin tes yeux sont entr'ouverts ;
Les baisers de ta levre ont le gout des arbouses ;
Ils entourent de miel mes souvenirs amers !

Nous voila maries ! — Dans une isba tranquille
Plus tard, o mon tresor, nous sourirons, ravis,
A de joyeux enfants dont la taille fragile
Croitra, comme au printemps les grains du chenevis !

Ainsi, fouettant sans peur son sauvage troige,
Nazare Kartaef abandonne le seuil
Paternel, et s'exclame, heureux du froid qui fige
Des larmes dans ses yeux resplendissants d'orgueil.

Akowlina Komoff a ses cotes blottie,
Rose en ses cheveux blonds, sourit a son amant;
Sa tete delicate et timide est sertie
Dans un noir capuchon de peau d'ours chaudement.

Ils viennent de partir, encore ivres d'extase,
S'arrachant au foyer, au pays, a l'amour.
La-bas, leurs vieux parents, devant l'Iconostase,
Sanglotent, prosternes, en attendant le jour.

La vent aigu du nord a roidi leur pelisse ;
Qu'importe ! — il faut aller ! et sans cesse, et sans bruit,
Leur traineau sur la neige etincelante glisse ;
Une lune d'acier les eclaire et les suit.

Par le steppe semblable aux oceans polaires
Vides, silencieux, immobiles et blancs,
Ou, de loin et brises, les sapins seculaires
Semblent des mats perdus charges d'agres tremblants ;

Par le steppe sans fin, Sahara moscovite
Au soleil mort, au ciel gris, au simoun glace,
Que le corbeau geant, ce vautour noir, habite,
Et dont le chacal maigre est un loup herisse ;

Par le steppe beant, impitoyable, ils fuient
Au galop effrene de leurs chevaux nerveux !
Ils vont aux pays bleus ou les larmes s'essuient,
Ou l'aube est une fete, ou fleurissent les voeux !

Adieu le cher village ou le bruit de l'enclume
Resonne allegrement ! Adieu le the du soir !
Pres du haut poele, autour du samovar qui fume
Reviendrez-vous jamais, o proscrits, vous asseoir?

Non ! vous n'entendrez plus la chanson monotone
Et triste des amants assis sous les sureaux,
Qu'accompagnent, aux jours irises de l'automne,
Les balalaikas aux accords gutturaux.

Adieu donc, fugitifs, suivis avec tendresse
Par l'oeil des souvenirs au paradis lointain,
Vous ne reviendrez plus а l'eglise qui dresse
Au-dessus des remparts ses coupoles d'etain!


Примечание:*Жюль Эро (1839-1879) – известный французский художник.
Среди его полотен: «Театр «Жимназ»»; «Визит Лафонтена в Барбизон" и др.


Эрнест д’Эрвильи   Жанна
(С   французского)

Посвящено Теодору де Банвиллю*

Я Музу отыскал среди торговок маслом.
Румянец щёк её – без примеси румян.
Ей не претит возня с доением и с пряслом.
Девица - с хитрецой, а родом из крестьян.

Хваление Творцу ! Она не герцогиня.
Не сникнет на ветру, как гнутся тростники.
Даст сдачу кулачком любому образине,
которого в селе боятся и быки.

Ей не носить на лбу почётной диадемы.
У прадедов заслуг для взлёта кверху нет.
Здоровье с красотой решают все проблемы,
тем более что ей лишь восемнадцать лет.

За лёгкий слог письма она не ждёт награды.
Ей вовсе не нужна учёность напоказ.
Для женщин лучший стиль – изящно снять наряды,
а поцелуй любви – красноречивей фраз.

Ей вовсе не пример досужие маркизы:
уютный будуар, трюмо и веера,
атлас, лебяжий пух и всякие капризы,
и россказни попа, забредшего с утра.

Ей не пришлось читать гаагские увражи,
где в золоте обрез и множество затей.
Ей тошен был бы дух пустой салонной блажи,
как нам живописал её Арсен Уссей**.

Она не плод мечты, не грёза, не картинка,
не статуя с кормы большого корабля***,
я отыскал её под лёгким тентом рынка,
под нею там была реальная земля.

Сквозь тот зелёный тент, как будто через кроны
банановых кустов лучи наперебой
струились на товар, раскладки и загоны.
Я был при этом всём, любуясь лишь тобой.

Здесь в ивовом аду, в торговой канители,
был шумный кавардак покупок и продаж.
В решётчатых садках то гребни пламенели,
то выбивался вон растрёпанный плюмаж.

Весь рынок представлял ожившую эклогу –
и с блеяньем ягнят, и с толкотнёю коз.
Мёд – в струйках золотых – никак, взгрустнул немного.
Каппуста – вся в соку, как в каплях белых слёз.

Блудливые козлы, заросшие, как фавны,
оставшись без травы по воле злой судьбы,
к букетам и венкам прицелились злонравно.
Воркуют голубки, раздув свои зобы.

Пузатые хряки визжат невыносимо,
попавши под пинок каких-нибудь штиблет.
Предчувствуют судьбу: жар печи, клубы дыма
и белый саван свой: салфетку и пакет.

Зайчишки и кроли – след крови на лопатке.
В их бедных тушках дробь. Лежат рядок к рядку.
В других – перепела, бекасы, куропатки.
Угасшие глаза. Головки – на боку.

Смиреннейший осёл, нагруженный поклажей,
всё время норовил урвать зелёный пук.
Ты, Жанна, впопыхах, за бойкою продажей,
Порой могла слизнуть излишек масла с рук.

Ты резала бруски, стеля листки платана.
Латунный проводок шёл в масло без препон.
От рук твоих я был в таком восторге, Жанна,
что выветрился прочь из памяти Платон.

Скатавши рукава, ты обнажила руки.
От ямок на локтях зашлась моя душа.
Подол твой шелестел. Я вслушивался в звуки,
и фартук вторил им, качаясь и шурша.

А волосы твои взволнованным каскадом,
сплетаясь меж собой в затейливой игре
и цветом спор ведя с янтарным виноградом,
бежали по плечам, как лозы в ноябре.

Какая у тебя сияющая кожа !
Ты – будто облако, когда горит восток.
А уши у тебя с перловицами схожи.
На шее возлежат жемчужины серёг.

Твой чистый смех, взлетев, рассыплется снопами,
твой полный ряд зубов улыбкою горит.
Когда ко мне, привстав, ты тянешься губами,
тогда твой рот в углах призывно приоткрыт.

Нагрудник прикреплён булавками из меди.
Притягивает взор подчёркнутая стать,
и можно угадать все формы тела леди.
Корсетов – никаких, и нет помех дышать.

Под платьицем твоим я видел две лодыжки
и юбочки твоей полосчатый клочок.
Хоть Золушку зови – не вышло б у малышки
на ногу натянуть резной твой башмачок.

Такой я увидал тебя, простолюдинка.
Такую и воспел. Кричу тебе: «Ура !»
Глупцов, что засмеют, метлой я гнал бы с рынка.
«Не так ли, Жаннетон ?» - сказал бы Лантара***.


Ernest d’Hervilly Jeanne

A Theodore de Banville


Ma Muse est de roture. Enfant des toits de paille,
Le sang rougit sa joue et non le vermillon :
Celle qui m'inspire est une fraiche canaille,
Une belle beurriere aux yeux d'emerillon.

Dieu merci ! ce n'est point une pale duchesse
Au nez mince, roseau que plie une vapeur!...
Non, son poing rose et dur sait maintenir en laisse
Les rudes amoureux dont les taureaux ont peur.

Son front n'est pas plisse sous un lourd diademe ;
Ses aieux ne font pas l'hiver sur son printemps.
Mais elle est femme, et peut pretendre au rang supreme,
Car elle est belle, saine, et n'a que dix-huit ans.

Elle ne brigue point le Grand Prix d'orthographe ;
La plume noircirait ses petits doigts roses.
Eh ! qu'ajoute le style aux femmes qu'on degrafe :
Les phrases de l'amour s'ecrivent en baisers !

Je ne l'ai pas trouvee en un boudoir assise,
Tourmentant l'eventail, les pieds dans du satin
Rouge borde de cygne, et comme une marquise,
Ecoutant les fadeurs de l'Abbe du matin ;

Elle ne lisait pas un livre de la Haye,
Un livre a tranche rouge, a baguettes d'or fin ;
L'air ambre des salons qu'evoque Arsene Houssaye**,
Dans ses larges poumons eut circule malsain ;

Elle n'etait point sur la Galere Reale***,
Sous un tendelet pourpre a la brise entrouvert ;
Non, je l'ai vue un jour, en plein air, a la Halle,
Je l'ai vue, un matin, sous un parasol vert.

Sous ton vert parasol a l'immense envergure,
Transparent au soleil comme les bananiers,
Jeanne, j'ai contemple ta mutine figure.
Autour de toi les fruits roulaient sur les paniers ;

Sur ces enfers d'osiers, pleins de voix suppliantes,
Ruisselaient les raisins echappйs aux pressoirs ;
Par les barreaux passaient des cretes flamboyantes,
Par les barreaux passaient de longs panaches noirs.

Et le marche semblait une eglogue vivante :
Les chevres, les agneaux, belant pres des rayons
D'un miel d'or, avaient l'air de pleurer sur leur vente ;
Le lait sur les choux verts degouttair des clayons.

Des boucs luxurieux, barbus comme des faunes,
A defaut de cytise amer broutaient les bouts
Des enormes bouquets de fleurs rouges et jaunes.
Les pigeons roucoulaient en faisant leurs gros cous.

Les porcs ventrus poussaient des cris epouvantables,
Lorsque les acheteurs les tiraient par le pied,
Comme s'ils pressentaient les fourneaux et les tables,
Et leur linceul, helas ! - trop souvent en papier.

Des lievres fusilles, tendant leurs quatre pattes
Roides, montraient leur ventre au poil ensanglante ;
Les perdrix entr'ouvraient leurs ailes delicates,
Les yeux eteints, mi-clos, la tete de cote.

Son bat au dos, tres-humble et tres-timide, un ane
Volait par-ci par-la les herbages pendants,
Tandis que tu coupais ton beurre exquis, ma Jeanne,
En mordant par instant tes doigts du bout des dents.

Tu coupais sur un lit de feuilles de platane
Le beurre ou reluisait un long fil de laiton ;
J'admirais tes bras blancs au duvet diaphane.
J'admirais tes bras blancs, et j'oubliais Platon !

Car tes bras etaient nus, hors de la manche grise :
Leur coude etait sans ride avec deux petits trous ;
Ils faisaient, en frolant contre la toile bise
De ton long tablier, d'adorables frous-frous !

Tes cheveux avaient l'air d'une vigne en novembre.
Ils tombaient du bonnet en cascade aux flots roux ;
Un filet d'outremer, sous la tempe aux tons d'ambre,
Peignait une arabesque aux enlacements doux.

Ta peau resplendissait ainsi que les nuages
D'une aurore rosee ou l'aube existe encor ;
Tes oreilles semblaient deux minces coquillages
Versant sur ton cou brun deux longues perles d'or.

Ton rire eclatait franc ; il s'elancait en gerbes
De tes trente-deux dents humides, en creusant,
Lorsque tu te cambrais sur tes hanches superbes,
Aux deux coins de la bouche un pertuis seduisant.

La bavette attachee aux epingles de cuivre,
Dessinait tes deux seins, libres de tout corset,
Que soulevait ton souffle, et l'oeil aimait a suivre
Les courbes de ta robe ou la chair s'annoncait.

Et ta robe etait courte, et ta fine cheville
Au bas de tes jupons rayes se faisait voir;
Cendrillon, qui pourtant etait de ta famille,
N'aurait jamais chausse ton petit sabot noir.

Telle tu m'apparus, ma belle Roturiere,
Telle je t'ai chantee ; et bien sot qui rira,
— N'est-ce pas, Jeanneton? — de la belle beurriere
Qu'en buvant du vin frais eut peinte Lantara.

Справка.
*Теодор де Банвилль (1823-1891) – французский поэт, начинавший как романтик,
потом примкнувший к парнасской школе и впрследствии стоявший у истоков символизма., писал прозу, для театра, был журналистом. Написал теоретический
« Маленький трактат о французской поэзий», где отстаивал принцип «искусство для искусства». Его наиболее значительные поэтические сборники: «Кариатиды» (1842), «Сталактиты» (1846), «Акробатические оды» (1857), «Изгнанники» (1867),
«Новые акробатические оды» (1869), «Парижские камеи» (1866-1873), «Прусские идиллии», (1871), «Рондели» (1875). Сочувствовал Парижской Коммуне.

**Арсен Уссей (1815-1896) – французский писатель и видный деятель культуры.
Отец известного историка Анри Уссей. Романист, поэт, историк, издатель журналов «Артист» и «Пресса». Был администратором Французского театра,
генеральным инспектором искусств.
Среди его романов «Васильковый венок», «Грешница», «Дочери Евы».

***La Galere Reale – известная историческая реликвия, галера короля Людовика
XIV с красивыми женскими скульптурными изображениями на корме.

****Лантара (1729 – 1778) – Simon Mathurin Lantara – один из самых одарённых
фанцузских пейзажистов, хотя его творческое наследие невелико. Выходец из
низов, был в юности пастушком. Манера его письма предвосхитила Клода Лоррена. Его жизнь –предмет баек и анекдотов. Жил в беззаботной нищете.
Ссылка на слова, приписываемые Лантара, парафраз из комедии-водевиля
Эжена Скриба «Жанна и Жаннетон».

Эрнест д’Эрвильи   Ганна*
(С   французского).
Посвящено Леону Дьерксу**

Неяркий небосвод с луною шестидневной,
под ним темным-темны огромные дубы.
Могучий лес сродни зелёной шири гневной -
бушующим морям, где волны - как столбы.

Среди больших стволов, где папоротник плотен,
валом валит народ, он весь светловолос.
Сперва – поток мужчин, за ними – много сотен –
и женщин, и детей, и скарб – за возом воз.

У Дольмена в лесу, над Красными Камнями,
омелой белой сплошь оброс священный дуб,
к нему все Галлы шли,и днями, и ночами,
и мчал с тропы олень, роняя пену с губ.

Валежник захрустел, вдруг фраза прозвучала.
Возник напевный звук – и удалился прочь.
Сверкнула в чаще грань точёного металла,
и снова тишина, и снова только ночь.

И вот пред ними холм, где станут славить бога,
но имени его не ведают они.
Здесь встреча всех племён: закончена дорога,
раскинуты шатры и зажжены огни.

Со скипетром своим здесь Кельты из Армора.
С мечами - Корнский клан. Хоть нынче в бой готов.
И что ни Франк – с копьём. Они полны задора,
и Бритты – в боевой раскраске всех цветов.

Все в воинских плащах из яркой толстой кожи,
чтоб не были страшны ни холод, ни жара,
и были на орлов причёсками похожи,
лишь стоило надеть накладки из пера.

Вожди держались там прямей, чем монументы.
Их рыжие усы стремились подчеркнуть
упрямство твёрдых ртов и, падая, как ленты,
ложились, наконец, на выпуклую грудь.

На боевых щитах – чтоб не было докуки –
сложили все ножи, все крючья и багры,
и весь запас мечей, и дротики и луки,
и все, какие есть при Галлах топоры.

Толпу накрыл туман, весь лагерь стал крикливым.
Друг друга потеряв, кричали земляки.
Запенились рога с густым ячменным пивом,
и принялись мычать неспавшие быки.

Я глянул на алтарь сквозь дымные зигзаги:
Друиды в белый цвет подряд облачены,
вот Барды – в голубом, вот старые Евбаги*** .
Их ризы зелены, и жесты их – важны.

Их бороды седы. Их жизнь пришла к пределу.
Но мощный Ху-Гадарн****, богатый добротой,
придал им нынче сил, чтоб с дуба снять омелу
и пышно обвязать тесьмою золотой.

Отставив арфу, Бард сменил её на роту*****.
Пронзительный мотив смешался с серой мглой,
и Галлы, замолчав, отслеживали ноты,
похожие на крик пронзённого стрелой.

Бард смолк, и в тишине растаял след печали.
Порой на краткий миг мог вспыхнуть резкий звук –
удар копья о щит – да факелы трещали,
и замер весь народ в молчании вокруг.

Смотря на старый дуб, все ждали непрестанно,
как злаки ждут зари, чтоб Солнце устеречь,
и вышла, наконец, из-за деревьев Ганна
и сразу повела пророческую речь !

Она была звездой среди единоверцев.
Я, римский дезертир, суровейший солдат,
вдруг начал ощущать, как стал мне в мрамор сердца
тихонько поступать хмельной любовный яд.

Вся в белом, шла она торжественно и бодро,
скрестила пару рук, держа их на груди,
большая перевязь обхватывала бёдра.
Глаза глядели вдаль – в Безвестность впереди.

Волна её волос, в извивах золотистых,
катилась сверху вниз почти до самых пят,
и сбоку яркий серп висел, блестя, как в искрах.
Как я был умилён, растроганный солдат !

Девица, не спеша, со строгими глазами,
сквозь галльскую толпу под сенью дубняка,
шагает к алтарю, где, оба вниз рогами,
дрожа, мыча, лежат два белые быка.

Она исчезла с глаз... Усыпав их вербеной,
жрецы несли ещё дрожащие куски
тех жертвенных быков. К тому ж и дуб священный
остался без красы, увязанной в пучки.

Той Ганны не сыскать ! На моховой постели,
упившиеся вдрызг, попавши сну во власть,
товарищи мои хрипели и храпели.
Лишь я не мог заснуть – меня терзала страсть.

Ernest d’Hervilly  Ghanna*
A Leon Dierx**

La lune de Six-Nuits verse ses rayons pales
Sur l'immense foret de chenes sombres, mer
Verte comme sa soeur, et pleine de rafales
Qui font hurler les flots de son feuillage amer.

Entre les troncs geants, dans les vastes fougeres,
Defilent longuement les Galls aux cheveux blonds ;
Les femmes, les enfants aux sandales legeres,
Vont derriere, a cote des lourds chariots longs ;

Tous se rendent au grand Dolmenn, aux Rouges-Pierres,
Sous le Chene sacre, nourricier du Gui blanc.
Eveille tout a coup par les clameurs guerrieres
Et par les feux, le cerf, eperdu, fuit tremblant ;

Les bois morts sous les pieds craquent ; un long murmure
Etrange et musical dans les ombres les suit ;
Parfois un front luisant, des yeux, un bout d'armure,
S'illuminent soudain, puis rentrent dans la nuit.

Ils arrivent enfin a la colline sainte
Qu'aime le Dieu-sans-nom, adore sous les cieux ;
Et parmi les tribus, ils marquent dans l'enceinte
La place de leurs camps, puis allument leurs feux :

Voici les Carnautens aux enormes epees ;
Voici les clans d'Armor brandissant le penn-baz ;
Voici les Brithons peints de couleurs detrempees,
Et les Franks dont l'angon appelle les combats.

Des sayons eclatants, de lourdes peaux de betes,
Couvrent les membres noirs et velus des guerriers ;
Les cheveux sont epars ou dresses sur les tetes,
En chignons empennes, d'une ecorce lies.

Immobiles, les chefs ont l'air d'hommes de pierre,
Et chez tous, encadrant la bouche au lourd dessin,
Les poils rouges et drus de la moustache fiere
Pendent superbement jusqu'au robuste sein.

Sur les durs boucliers reposent les framees,
Les courts glaives, les crocs, la francisque aux tranchants
Terribles, les grands arcs, et les haches formees
De bronze, de granit ou du silex des champs.

Une brume s'eleve au-dessus de la foule
Avec les cris des gens l'un par l'autre appeles ;
La cervoise ecumeuse a pleines cornes coule ;
Et l'on entend mugir les boeufs roux deteles.

A travers la fumee on peut voir les visages
Des Druides, la-bas, pres de l'autel, vetus
De blanc ; les Bardes sont en bleu ; les vieux Eubages***
Sont en vert. — Sur leurs fronts eclatent leurs vertus.

Leur barbe est blanche, helas ! et leur mort est prochaine !
Mais Hu-Gadarn**** leur fait les bras vaillants encor ;
Calmes, ils vont cueillir le Gui sur le vieux Chene
Ceint de bandes de pourpre et d'epais anneaux d'or.

Quittant sa harpe, un barde a fait grincer sa rhote***** ;
Les Galls sont attentifs, et l'on voit des eclairs
Dans leurs yeux bleus ou noirs, a chaque rude note,
Qui monte, comme un cri de blesse, dans les airs.

Le barde tait son chant. — Alors un grand silence
Se fait. — On n'entend plus que le gresillement
Des torches, ou le bruit strident d'un fer de lance
Heurtant un bouclier, et qui meurt brusquement.

Soudain, comme les champs d'orge, oscillent les tetes ;
Tous les yeux sont fixes sur les chenes sacres ;
Et du bois sombre sort la Muse des poetes,
Ghanna, la prophetesse aux discours inspires !

Elle apparut ainsi dans la pleine lumiere ;
Et moi, Soldat romain, farouche deserteur,
Je sentis dans mon coeur de marbre la premiere
Ivresse de l'amour couler avec lenteur.

Ses beaux pieds soulevaient sa longue robe blanche ;
Ses bras etaient croises sur son sein libre et nu ;
Un baudrier de cuivre emprisonnait sa hanche ;
Et, grave, elle marchait les yeux dans l'Inconnu.

Une faucille d'or jetait une etincelle
Courbe sur son cote ; — torrent blond, les cheveux
Roulaient impetueux jusqu'aux talons de celle
Que, soldat attendri, je couvrais de mes voeux.

Pale, maigre, l'oeil creux, la vierge au front austere,
Entre les rangs des Brenns******, se rendit a pas lents
A l'autel de granit, ou, les cornes en terre,
Inquiets, fremissants, beuglaient deux taureaux blancs.

Puis elle disparut. — Sur un lit de verveine
On apporta bientot les membres pantelants
Des taureaux. — Ce fut tout. — Du venerable Chene
Le Gui tomba suivi de feuilles et de glands :

Et je ne la vis plus ! — Sur la mousse fletrie,
Ivres, mes compagnons sommeillaient en grondant ;
Et seul, pres du feu mort, et loin de ma patrie,
Je gemissais, tordu par un desir ardent !

Справка.
*Ghanna, Ганна – д’Эрвильи описывает, как проходил один из главных старинных друидических праздников где-то в древней Галлии. В качестве одной из главных устроительниц праздника рисуется неведомая пророчица Ghanna.
**Леон Дьеркс (1838-1912) – французский поэт. Родился на острове Реюньон. Последователь Леконта де Лиля. Характерный представитель парнасской школы. В 1898 г., после смерти Маллармэ, был провозглашён молодёжью «принцем французских поэтов». Наиболее интересные eго поэтические сборники: “Les Levres Closes” (1861) и “Les Paroles du vincu” (1871).
***Eubages, евбаги – какой-то особый, отличный от друидов, разряд кельтских, особо знающих и почитаемых жрецов в древней Галлии.
****Hu-Gadarn – так назван один из главных древних кельтских богов, прародитель кельтов,
в имитациях древних кельтских саг, которые создавались поэтами 18-го-19-го веков.
*****Rhota – квадратный, не то четырёх- , не то пятиструнный музыкальный инструмент.
******Brenns, бренны, Бренн. Имя Бренн носили некоторые известные в истории галльские
вожди и полководцы. А вот о племени бреннов энциклопедия Брокгауза и Ефрона пишет, что это славяне (?), жившие на германской территории, пруссаки (?). Кого имел в виду д’Эрвильи, не ясно.



У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!