Книга живых. Вольфганг Амадей Моцарт

Дата: 19-05-2017 | 19:54:49

***

А вчера Моцарт взвихрился. С флейтой своей волшебной подмышкой, но почему-то «Свадьбу» насвистывая. Конечно, думаю, чего уж, теперь уж можно и порезвиться. Моцарт кричит, на мой мысленный бурк отвечая: «Конечно можно, Серёга! Победа!» Он снял свой белый парик, помахал в воздухе. Под париком у него отличная стильная короткая стрижка. И зачем он его только носит... Моцарт мой взгляд насчёт причёски поймал, пробормотал «Констанции нравится», упрямо напялил парик на место и продолжил уже чуть спокойнее: «Столько народу на улицах, а ты дома сидишь! Я только что рядом с твоим домом Чайковского видел. Остановился Пётр свет Ильич возле арки в твой двор, глаза закрыл как будто музыку свою слушает, потом стенку дома поцеловал, прошептал что-то и дальше пошёл. Не знаешь, чего это он?» Я плечами пожал: «Откуда мне знать… Чайковский...» Для пущей убедительности я ещё и развёл руками. Но Моцарта не проведёшь. Смотрел долго, чуть сощурившись, потом прошептал на выдохе «Серёжа», подошёл, обнял порывисто, всхлипнул, быстро повернулся на каблуках и сел в вольтеровское кресло. «Обидно, - говорит. - Ну что Вольтер! Чуть что, сразу Вольтер, Вольтер... Кресло, вон, и то его фамилией кличут. Вольтеровское». Он сделал неопределённый жест кистью руки в воздухе. Недвусмысленный, но довольно изящный. Недвусмысленный в том смысле, что смыслов в нём было явно больше чем два. Я смеюсь. Говорю: «Хорошо, Иоганн Хризостом Вольфганг Амадей Леопольдович...» Он перебил меня, поморщился. «Ну что тебе трудно, что ли, в самом деле уже! Просил же миллион раз: зови Амадеем. И без отчеств. О'кей?» Я говорю: «Не о'кей ни хрена. Не могу я без отчеств». Он посмотрел на меня с очень глумливым интересом: «Одри ты в постельке тоже по отчеству кличешь?» Я горько усмехнулся: «Представь себе! Хотя, это и не твоё дело!» Он горечи не заметил и начал: «Да вот и представляю как ты… Одри Викторовна, миленькая, а не соблаговолите ли вы… Кстати, у меня с кузинкой тоже всё интересненько было… Засранка такая...» Договорить я ему не дал, швырнул в него клавесином. Моцарт что-то быстро сыграл на летящем клавесине, что-то детское, лёгкое, летящее. Клавесин улетел за окно. Ничего, соседи подберут ещё в воздухе, нынче хороший инструмент на земле не валяется. Я говорю: «Обещаю тебе лично ввести моду на новые кресла. Моцартовские. Они будут больше похожи на это». Я выкатил из-под рояля небольшую крутящуюся табуретку. Моцарт ржал как пегас. Очень долго. Наконец успокоился. «Фуф… Вчера с Сашкой откупоривали два дня». Я смеюсь: «Вчера два дня это неплохо». Он улыбается: «Ну да! «Вдова Клико» роскошная барышня». Я головой качаю: «Не знаю, я предпочитаю «Кристал». Моцарт смотрел на меня выжидающе. Я спохватился: «А!.. Сей момент...» Я ушёл на кухню отдать приказ роботу насчёт шампанского. Моцарт кричит из гостиной: «Так вот!.. Ему ведь тоже Дон Жуан нервов попортил. Ты не в курсе?» Я вышел из кухни. За мной катился робот с подносом, устланном открахмаленной салфеткою, с двумя хрустальнейшими бокалами и серебряным ведёрком со льдом, из которого торчала бутылка «Кристала». Моцарт с удовольствием смотрел на нашу процессию и болтал: «Сальери заходил. Ты знаешь, всё-таки скучный он. Так и хочется иногда яду в колу плеснуть». Я повертел пальцем у его виска. И говорю: «Ты дурак? И хорош уже вообще про Сальери. Достали вы этой своей легендой тупой. Хороший мужик. Взяли и обосрали, два остолопа...» Моцарт слегка потупился: «Серёнь, мы так славно тогда посидели… Думали, над кем приколоться, кого разыграть. Вспомнили про Сальери. Ну он же вечно важный такой, ты же знаешь… Ну вспомни Битова: «Выхожу я из ресторана дома литераторов, вижу стоит Вознесенский. Мог ли я не дать ему в морду?» Я хмыкнул, эту историю я знал. Моцарт продолжил: «Ну и вот… Сашка взял и накатал про меня, про Сальери, про яд этот… Прости». Мы переглянулись и вдруг стали хохотать, синхронно причём. Отсмеявшись, он говорит: «А вчера-позавчера-то сперва за Мир пили, потом за тебя. Как дошли до тоста за Совет, Сашка включил декабриста и стал про Сибирские руды орать так, что пол улицы сбежалось записывать и делать селфи. К его дому, я имею в виду. Поднимались к окнам, мы еле их разогнали». Я смеюсь: «Понятно. А «Дон Жуан»-то что?» Моцарт: «Ну что!.. Живчик, вот что! Уже всех персонажей обратно загнали, в книжки. И этого тоже. Он же разделился вообще. У меня сперва из нот вылез, у Сашки из поэмки, у...» Я машу рукой. Он: «Да, неважно. Короче, повылезал отовсюду, потом слился в одного чувака и пошёл куролесить. А как восстание кончилось, и ты все эти заклиналки читал, все обратно повалили. А этот нет. К какой-то барышне присосался в Севилье, не оторвёшь. Но оторвали. И распихали по текстам». Я киваю: «Нормально». Он ржёт: «Чего нормально! У Пушкина ночью из его тома он вылез и к Наталье полез с куртазностями». Я не поверил: «А Сашка?» Моцарт: «Чего Сашка! Ты ж его знаешь! Арап чистой воды! Заколол!» Я офигел: «Кого заколол?» Моцарт: «Серёга, вот ты умный чел, но иногда чёниьть как ляпнешь!» У меня отлегло. Теперь настала очередь Моцарта вертеть пальцем у моего виска: «Короче, он его заколол. Хуанчик наш даже типа помер. Наташа такая вся фрапированная у камина лежит. А этот, типа, труп вдруг в воздух поднимается и медленно в камин уплывает, и как бы тает по дороге». Я помолчал: «И всё?» Моцарт смотрит на меня с подозрением. «Нет, не всё. Ты знал, что ли?» Я головой покачал: «Нет, не знал. Но догадаться нетрудно». Моцарт печально вздохнул: «Не знаю, как ты это делаешь...» Я молча встал, подошёл к книжным полкам, нашёл томик Пушкина, вытащил. «Драматические произведения». Открыл, пробежал глазам содержание. Удивлённо посмотрел на Моцарта. Он сидел с мрачновато-торжественным видом и очень прямой спиной. «Вот так вот…» Он не договорил. В моём камине вдруг кашлянуло. Из камина раздался пожилой характерный голос: «А я из тех, кто выбирает сети, когда идёт бессмертье косяком...» Я говорю с улыбкой: «И вам здравствуйте, Арсений Александрович». В камине кашлянуло. «Всех сокровищ на свете Мне живое милей! Мне живое милей! Ждут подземные няньки, А в детской - Во какие кроты Неземной красоты, Но всегда не хватает детей!» В камине умолкло. Моцарт наклонился ко мне и шепчет: «Он вчера ко мне заходил. Оперу предлагает. По мотивам фильмов сына. Охрененная идея. Вообще мощный старик!» Я закатываю глаза к потолку: мол, ещё бы! Моцарт продолжает: «Так вот. Представь, каково было Пушкину… Решил полистать «Каменного гостя», а его нет. Вообще». Я покачал головой и задумался: «А опера твоя есть?» Моцарт хохотнул: «А чего ж ей… Я Хуана не мочил шпагой в горло». Я поморщился и тихо сказал: «Идиот...» Моцарт махнул на меня рукой: «Достоевскому не говори». Мы помолчали. Я вздохнул и сказал не очень уверенно: «Ладно, напишет ещё...» Моцарт молча посмотрел на меня. С большим сомнением. «Ага. И я, да?» Я не понял: «Что ты?» Он нахмурился, пытаясь вспомнить: «Ну этот… Блин, да как же его… Ну ещё чёрный человек там… Кстати. Я потом, ну как напрягся, познакомился со Шварцем. Чудный дядька. Такое у него «Обыкновенное чудо» необыкновенное! А «Тень», а «Дракон»! Вы с ним, кстати, немного похожи». Я скромно машу рукой. Он опять хмурится: «Отвлёкся я… Писал я тогда этот...» Я вдруг сообразил: «Реквием!» Он прислушался словно бы к незнакомо звучащему слову, пошевелил губами молча, как будто на вкус пробуя. Говорит: «Да! Так вот, он ведь тоже исчез, когда закончилось Восстание и мы казнили… ну, то есть, развоплотили Гитлера там и прочих. И злодеев в книги вернули. Мой «Реквием» просто исчез. Я постарался быстро написать его заново, но он так быстро забывался, что я не успел. А теперь даже название вспоминаю с трудом». Молчали мы очень долго. Мне было тревожно. «И что ты думаешь?» Он посмотрел на меня очень кругло. «Я вообще-то думал, что ты мне скажешь». Мы ещё помолчали. Я высказал предположение: «М-м-м...» Он покачал головой: «Это вряд ли». Я кивнул и мы опять замолчали. Потом меня осенило. Буквально со стороны иконы Преподобного, как будто мысль незримая прилетела. Я рассмеялся: «Амадей! Модя! Вольфганьчик ты мой разлюбезный! Я кажется понял! Тарковский ведь не просто так заглядывал! «Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете...» Моцарт не понял: «Так и не было!» Я говорю: «Смерти да. А вот тьма была. Не темнота, а тьма. Теперь её нет». Моцарт: «А что он там про каких-то детей?..» Я пожал плечами: «Этого я недополнял. Нет, насчёт Румпельштильцхена-то понятно, а вот дети...» Мы помолчали. Потом он говорит: «Погоди, это что ж значит, что теперь всё грустное просто исчезнет?» Я пожал плечами: «Да вряд ли… Не можем же мы дальше жить жизнерадостными идиотами». Он был очень задумчив и сказал машинально: «Достоевскому не говори». Мы очень долго молчали. Потом, не сговариваясь, ринулись к книжным полкам. Стали доставать и листать. И чем больше листали, тем спокойнее нам становилось. Всё было в порядке. Не нашёл я только Негина. И слава Богу. Моцарт тоже успокоился. Поставил книги на место и смотрит на меня с открытой светлой улыбкой: «В Мир вернулся Бог. Я это чувствую». Он быстро чмокнул меня в щёку и убежал, забыв на столе свою флейту. А может и не забыв. Я подумал с любовью: «Вот дурачок...» А потом ещё подумал: «Так вот что мне позавчера Бах сообщил… И кто тут тогда дурачок?» Всё ещё улыбаясь, я включил эфирный проигрыватель от Теслы и вызвал Концерт 191 «Си-бемоль мажор для фагота с оркестром». На фаготе играл Клечевский. И я, как всегда, с головой, ушёл в эту музыку. В прямом смысле. Если бы ко мне в это время кто-то зашёл, меня бы просто не увидели. Я был в райских кущах, где летали ярко-жёлтые канарейки, синие скворцы, радужные колибри. А ещё разноцветные бабочки и стрекозы величиной с птицу Зиз, шмели и пчёлы немножко поменьше, порхали крохотные эльфы и феи, по мягкому бархатному травяному ковру бродили добрые львы и тигры с улыбками как у котят, а воздух был таким живым, что его можно было пить как нектар. Когда я вернулся, стемнело. Я думал об Одри. Сколько раз мы с ней бывали в этой моцартовской вселенной… Думал я долго, но так ничего и не выдумал. Естественно, когда я уснул, она мне тотчас приснилась. Она шла под ручку с Констанцией, и они насвистывали что-то из Моцарта. Во сне я подумал: «Может мне тоже парик завести? Вдруг всё и сладится...»

ЛАЙК!

Узнаю Серёжу и его руку, не говоря уже о голове.-:)))

Серёж, а куда ты имя дел со своей странички?  С именем лучше!-:)))

Посещение  Моцарта впечатлило. Особенно эпилог!

Эльфы и феи там, нектар и т.д. Они у тебя так естественно выглядят, как будто ты вышел в свой палисадничек, посмотреть на цветы, а там...


пи.си.

Там у тебя мелькнул ШвЕрц, м.б. опечатка - ШвАрц?


Спасибо, Вячеслав Фараонович! Рад, что нравится :)

Моцарт он такой, да, уютный :)))

ШвАрц конечно, опечатка. Мерси.

Не знаю, имя чего-то раздражать стало.

Не люблю я его. Вот звали б меня, к примеру, Сигизмунд. А? Красота. А то - Сергей. И что? 


ПС

А вы, я вижу, тоже научились двойные лайки ставить :)))

Нет, Серёжа!  Второй ЛАЙК поставил кто-то из анонимов. Нравится, мол, а не скажу!-:))) У меня тоже так часто бывает...

Не, ну имя-то у тебя есенинское, чё на него обижаться-то. Другое дело, что в наше время много их, Сергеев, расплодилось...-:)))

А моего друга зовут Адольф. Так ему достаётся. Говорят, что хорошего человека так не назовут. А он с 1937 г. рождения. Пакт о ненападении и всё такое... Тогда это имя в СССР не вызывало отрицательных эмоций...-:)))  Сюжет для рассказа. Дарю!-:)))

Отличный есть анекдот на эту тему. Приходит один в паспортный стол, говорит: "Здравствуйте, меня зовут Алексей Говно. Я хочу поменять... имя. На Эдуард". 

-:))))))))))))))))))))))))

Классный анекдотец, Сигизмунд!