Роберт Луис Стивенсон. Вересковый эль. Парафраз

Дата: 24-02-2017 | 17:36:37

Гэльская легенда


О вересковом эле

предание идет.

Забористее хмеля,

медвянее, чем мед,

варить его умели,

заваривать пиры

и в недрах подземелий

лететь в тартарары.


Но вот на пиктов малых

шотландский вождь напал

и, как косуль, погнал их

до самых алых скал.

Телами край засея —

поживой для ворон, —

он травлею своею

был удовлетворен.


Тела давно истлели,

и всходы вновь щедры,

но в гэльских землях эля

не варят с той поры.

И верещатник даром

по манию весны

алеет. Медоварам,

что смертью учтены,

смешавшимся с землею,

не встать из той земли,

куда они с собою

секрет свой унесли.


Вот едет кавалькада

вересняка по-вдоль.

Всё в мире солнцу радо.

Угрюмится король.

Резвятся в небе птицы,

пчелиный слышен гуд,

король всё пуще злится,

и сумрачен, и лют.


"Вождь элевого края…

А где он, этот эль? –

он думал, озирая

предел своих земель.

— Усерден был не в меру,

что ж сделаешь!" И вдруг

заметил он пещеру

и тотчас кликнул слуг.


Они людишек бо́сых

нашли, войдя в нору,

и тащат на утес их,

и ставят на юру.


То были карлик с сыном –

точь-в-точь жильцы могил, –

и взглядом ястребиным

король их пригвоздил.

"Дрожит за шкуру всякий.

Спасете вы ее,

коль скажете, собаки,

как варится питьё"


Но пленники молчали,

тщедушны и малы.

Смотрели в небо, в дали,

на вереск у скалы,

и снова ввысь, и снова

на дол… И, наконец –

"Наедине... два слова" –

прощебетал отец.


Вдруг голосочек слабый

стал резок и силен:

"Сказал бы я, когда бы

не сын. Мешает он.

При нем вы не сорвете

признанья с языка.

Страшна для старой плоти

смерть. Молодым – легка.

Сын не проронит слова,

хоть измочалишь плеть.

Падения отцова

не дай ему узреть".


И мальчика злодеи

согнули пополам,

связавши стопы с шеей,

и предали волнам.

Когда же над казненным

пронесся пенный вал,

старик отец со стоном

захватчикам сказал:


"Освобожден теперь я.

Что ж, я морочил вас

и, в молодежь не веря,

от пытки сына спас.

Виной — всего тяжеле —

себя не оскверню.

Со мною тайна эля

достанется огню!"

1987 – 2017


Robert Louis Stevenson

Heather Ale

A Galloway Legend

From the bonny bells of heather

They brewed a drink long-syne,

Was sweeter far than honey,

Was stronger far than wine.

They brewed it and they drank it,

And lay in a blessed swound

For days and days together

In their dwellings underground.


There rose a king in Scotland,

A fell man to his foes,

He smote the Picts in battle,

He hunted them like roes.

Over miles of the red mountain

He hunted as they fled,

And strewed the dwarfish bodies

Of the dying and the dead.


Summer came in the country,

Red was the heather bell;

But the manner of the brewing

Was none alive to tell.

In graves that were like children's

On many a mountain head,

The Brewsters of the Heather

Lay numbered with the dead.


The king in the red moorland

Rode on a summer's day;

And the bees hummed, and the curlews

Cried beside the way.

The king rode, and was angry,

Black was his brow and pale,

To rule in a land of heather

And lack the Heather Ale.


It fortuned that his vassals,

Riding free on the heath,

Came on a stone that was fallen

And vermin hid beneath.

Rudely plucked from their hiding,

Never a word they spoke:

A son and his aged father –

Last of the dwarfish folk.


The king sat high on his charger,

He looked on the little men;

And the dwarfish and swarthy couple

Looked at the king again.

Down by the shore he had them;

And there on the giddy brink -

"I will give you life, ye vermin,

For the secret of the drink."


There stood the son and father

And they looked high and low;

The heather was red around them,

The sea rumbled below.

And up and spoke the father,

Shrill was his voice to hear:

"I have a word in private,

A word for the royal ear.


"Life is dear to the aged,

And honour a little thing;

I would gladly sell the secret,"

Quoth the Pict to the King.

His voice was small as a sparrow's,

And shrill and wonderful clear:

"I would gladly sell my secret,

Only my son I fear.


"For life is a little matter,

And death is nought to the young;

And I dare not sell my honour

Under the eye of my son.

Take him, O king, and bind him,

And cast him far in the deep;

And it's I will tell the secret

That I have sworn to keep."


They took the son and bound him,

Neck and heels in a thong,

And a lad took him and swung him,

And flung him far and strong,

And the sea swallowed his body,

Like that of a child of ten; -

And there on the cliff stood the father,

Last of the dwarfish men.


"True was the word I told you:

Only my son I feared;

For I doubt the sapling courage

That goes without the beard.

But now in vain is the torture,

Fire shall never avail:

Here dies in my bosom

The secret of Heather Ale.”

1880

Александр Владимирович! Меня действительно заняла эта тема, с которой я прицепился к Ю.Лифшицу.

У Стивенсона не сразу понимаешь, что медовары – карлики, и косвенные признаки их малости меня лично застают врасплох. Эти неожиданно всплывающие в конце второй строфы, после кровавой развязки - dwarfish bodies;  graves that were like children's – в третьей, и наконец появляющиеся  Last of the dwarfish folk.только в пятой. По-моему по-русски эти признаки никак не подготовлены, недаром С.Маршак довольно прямолинейно уже в первой строфе указывает

В котлах его варили
И пили всей семьей
Малютки-медовары 
В пещерах под землей.

 

Вы говорите об этом в самом начале второй

Но вот на пиктов малых

шотландский вождь напал

Замечу при этом, Ваше малых можно трактовать, скажем, что они слабы (мелочь!) в сравнении с Шотландским вождём. И только почти в самом конце Вы проясняете То были карлик с сыном, но при этом всё равно остаётся не ясным – весь ли народец карлики или только эта особь.

 

Что Вы думаете на этот счёт. Художественный ли это такой приём у Стивенсона, который я недооценил и недопонял. Или английский язык позволяет такое смещение. По-русски, остаётся, как я выразился,  логическая брешь.

 

С уважением, Сергей.

 


Сергей Николаевич, начнем с того, что лингвист - не тот, кто фанатично настаивает на точном значении слов, а тот, кто понимает их динамичность и гибкость, особенно в художественном тексте.

Конечно, "малых" можно понимать по-разному, и, кстати, в одном слове могут совмещаться различные смыслы: не только люди маленького роста, но и слабые, как дети, в сравнении с превосходящими силами врага (и тем самым подчеркивается крайняя жестокость этого врага). Можно вспомнить и про "малых сих", т.е. детей в библейском смысле. Кстати, Ю.И. Лифшиц вспомнил - в виде критики, но я как раз не возражаю против такого смыслового оттенка, имеющегося и в оригинале (graves that were like children's). Это называется коннотациями, т.е. дополнительными смыслами.

Не вижу ничего предосудительного в том, что сначала возникают разные смыслы (тем более что все они актуальны для текста!) и лишь потом проясняется главное значение.

Тут еще имеется сложность: как называть низкорослых людей, чтобы это не было унизительно (во всех смыслах). Не пигмеями же и т.п. С этой проблемой столкнулся С.Я. Маршак, назвав их малютками, что, по-мнению Ю.И. Лифшица, является неуместной сентиментальностью. (Я считаю, что это слово имеет коннотацию не столько сентиментальности, сколько сказочности: Маршак исходит из того, что это - легенда, она рассказывает о загадочном народе мифологическую историю.)

Уничижительные наименования и в оригинале, и в переводе Ю.И. Лифшица, исходят от захватчиков, содержатся в их прямой и косвенной или несобственно-прямой речи.
Что касается "логической бреши", то Ю.И. Лифшиц следует точно за оригиналом, а я - см. выше: даю слово с широким значением, потом с конкретным.
С уважением
А.В.

Александр Владимирович! Я никоим образом не противник многозначности смыслов (и от автора и от наших коннотаций), и в своих переводах стараюсь уходить от плоской однозначной, чаще всего домысливаемой самим переводчиком, трактовки. Но вот эта Ваша фраза нуждается для меня в пояснении в виду поставленного мною вопроса.


Не вижу ничего предосудительного в том, что сначала возникают разные смыслы (тем более что все они актуальны для текста!) и лишь потом проясняется главное значение.  


Стивенсон сознательно оставляет многозначные толкования и лишь к концу поясняет

Last of the dwarfish folk.

Так что ли, по Вашему?

У меня появилась другая версия, что Стивенсон не сразу даёт это конкретное толкование "народ карликов", чтобы создать художественную иллюзию, что эта легенда всем  д а в н о  и з в е с т н а , он её, смакуя, пересказывает, и нет никакой необходимости в прояснении всех деталей в экспозиции.


Я, разумеется, сразу понял, что Ю.Лифшиц строго следует за текстом, и эта брешь есть у Стивенсона. Но наш разговор с ним застопорился.


С уважением, Сергей.

Я понял, Александр Владимирович, в чём дело. 

Стивенсон, упоминая невзначай, уже по ходу событий, dwarfish bodies  и  graves that were like children's, подчёркивает тем самым то, что всем (английскому читателю!) и так хорошо известно и что он прямо называет только, когда находят

A son and his aged father –

Last of the dwarfish folk.

а именно, что это  the dwarfish folk - народ карликов.

Если б это не было известно (как нашему читателю!), об этом нужно сказать в самом начале, как и сделал С.Маршак.

А вообще-то у нас с Ю.И. Лифшицем разные подходы и разные жанры. У него - максимально точный перевод, у меня - вариация на тему, хотя и по содержанию достаточно близкая к тексту. В самом деле: что я проигнорировал из принципиально важных деталей?

У меня из всего многоаспектного содержания оригинала акцентируется его философская составляющая, тема жизни и смерти. Об этом можно говорить долго, я отмечу только один момент.

Погибший (в балладе, а не в реальности) народ сливается с первоэлементами бытия: истребленные пикты - с землей, мальчик - с водой, отец - с огнем, и в эти же первостихии уходит тайна эля, символизирующего круговорот жизни. А всё вместе - в виде легенды, предания, песни, т.е. устного творчества, - остается в четвертой стихии - в воздухе.

С уважением

А.В.

Хотя я сам поборник буквального перевода, но Ваша трактовка настолько интересна, что не может не подстегнуть интерес к этому тексту Стивенсона. Мне лично она очень близка.

Великолепно - насчет четырех стихий! Теперь я понял, почему Вы настаивали на том, чтобы у меня непременно был огонь в финале.

Спасибо. Вот это и есть концептуальный перевод.

По-моему, в данном случае это - наблюдение над текстом.

У меня возникли кое-какие вопросы.


О вересковом эле

предание идет.

Забористее хмеля,

медвянее, чем мед,


Все-таки поначалу выходит, что предание забористее хмеля.


заваривать пиры - пир во время чумы?


и в недрах подземелий

лететь в тартарары. - в ад?


жильцы могил - трупы?


Предание идет. Точка.

Потом:

Забористее хмеля,

медвянее, чем мед,

варить его умели - смотрите на синтаксическое членение и орфографию.

заваривать пиры - пир во время чумы?

Почему же во время чумы? Разве этот оборот намертво связан только с пушкинским контекстом? Но если при чтении текста возникает ощущение, что рядом с весельем ходит чума, я не возражаю.
лететь в тартарары - в ад?
Это шутка? Лететь неизвестно куда. Вообще это чисто лингвистический пассаж, игра слов: и так будучи под землей (в буквальном смысле), провалиться еще куда-то (в фигуральном смысле). Чисто лингвистическая игра - ничего больше.
Игра, соответствующая мирным, безмятежным забавам пиктов, пока не ведающих беды.
жильцы могил - трупы?
Разве трупы - жильцы? Может, вампиры. Но ведь понятно же, что имеется в виду: они были изможденные, бледные, как будто мертвецы.
Кроме того, я хотел обозначить их обреченность: на них печать смерти, которая их скоро настигнет.
А вообще-то главные жильцы могил - это черви, упомянутые Стивенсоном.

Я здесь к шапочному разбору... Мне парафраз понравился. А про четыре стихии особенно!

С БУ,

СШ


Спасибо. Как говорит Ю.И. Лифшиц, я старался.

Извините, если я в своих комментариях проявлял невольную бестактность.

С уважением

А.В.

Извинения не принимаются, ибо извиняться не за что!:)

С БУ,

СШ

Тем лучше. Тогда и мне Вас прощать не за что. Я уже у нескольких человек попросил прощения и, что характерно, не получил ни от кого.

Вот блин, сегодня же Прощённое воскресенье! Совсем замотался, прости мя, Господи... Ну, Бог простит!

Александр Владимирович, еще вопросы.


он травлею своею

был удовлетворен.


То есть "с чувством глубокого удовлетворения"?


И чего это "угрюмится король"?


Они людишек бо́сых

нашли, войдя в дыру, - в дыру? Может, лучше в нору?


Где-то там стоит гора,

а в горе той есть нора...



Спасибо, Юрий Иосифович, за вопросы.

1. Он травлею своею

был удовлетворен

Да, примерно так. А вообще это канцелярит. Я в нем хотел сочетать черты деспота, садиста и бюрократа. Он же еще и цинично сокрушается, что перестарался в истреблении людей: Усерден был не в меру.

2. Угрюмился - словечко, приведшее меня в восторг в студенческие годы. Я вычитал его у Л. Леонова: Дебрь угрюмилась (Соть)

3. Одно из старых значений - прореха, яма. Я в каком-то фольклорном тексте много лет назад видел это слово в таком смысле.

А вообще нора - это у Вас. Я не хотел повторять, но заменю.

Спасибо. Я думаю, заменить стоит.

Александр Владимирович!

Не кажется ли Вам, что Ваш этот оборот носит откровенно архаизированно былинный характер, причём, с большой концентрацией русского духа, если ещё заменить кавалькаду, скажем навскид, на рать на запад.

Вот едет кавалькада [рать на запад!]

вересняка по-вдоль.


Кстати, у Мусоргского есть романс По-над Доном сад цветёт на стихи Кольцова. И этот оборот ощущается очень русским, былинным.


Сергей Николаевич, насчет русизмов, которыми я, как будто, не злоупотребляю, ответить нетрудно. Это все-таки старинная легенда, и в оригинале, насколько я понимаю, есть легкий диалектный налет.

А оборот вересняка по-вдоль введен, конечно, для рифмы с королем, но не только. С этим связан один момент, по-моему, довольно интересный.

В старом варианте я хотел показать мертвенность, неподвижность короля, он вообще не ехал, а стоял.

В этом тексте дается другое решение

По-вдоль — это послелог: предлог стоит перед существительным, послелог, соответственно, после. То есть это инверсия, которая задает смысл обратности. Король перемещается как бы поперек всему движению природы, поперек нормальному ходу вещей.

Эта тема, предваряемая инверсией, потом реализуется уже открыто — в двух антитезах:

Всё в мире солнцу радо.

Угрюмится король.

Резвятся в небе птицы,

пчелиный слышен гуд,

король всё пуще злится,

и сумрачен, и лют.

Спасибо.