Книга живых 3

Дата: 09-09-2016 | 11:35:15

Эпизод шестой,

о творческих планах Фёдора Михайловича Достоевского, его недугах и сложных отношениях с Владимиром Владимировичем Набоковым, о странностях Нового мира, существовании Совета Старейшин, а также о том, что возлюбленная нашего героя – знаменитая киноактриса



А вчера Достоевский забрёл.

Сел насупротив и сидит, фишку казиношную в пальцах вертит.

"У тебя, – говорит, – Сергей, не запой ли?"

Я говорю: "Никак нет-с. А у вас?"

Он молчит, желваками играет. Потом вдруг глазами забегал униженно-оскорблённо, в пустоту глядючи, и давай бормотать: "Тройка, семёрка, туз, тройка, семёрка, дама…"

Я ему говорю мягко: "Фёдор Михалыч, вам поспать бы. Часиков семь. Али восемь. А то вы как слон, спите по два часа в сутки".

Он рукой машет: "Пустое. Пусть твари дрожащие спят, а я право имею. Бодрствовать".

Он немного помолчал.

"Скажи мне, а ты чувствуешь, что тоже вышел из гоголевской "Шинели"?"

Я удивился: "Ух ты! Написал уже? Быстро".

Достоевский смотрел на меня очень желчно.

Я смутился.

"Заново, я имею в виду".

Достоевский вздохнул.

"Сто тыщ экземпляров у Сытина, Сто у Шубиной, сто у Профферов".

Он шлёпнул на стол книжицу. Она была чудесная, небольшая, обложка оформлена в виде шинели, с лацканами и пуговицами.

Я взял, полистал с удовольствием.

Достоевский смотрел немного ревниво, потом сказал нехотя: "Прав этот французик, как его… Вогюэ. Статью накатал про меня, Льва и Ваню Тургенева. Мол, у всех у нас ноги растут из повести этой. Гоголь всех нас сделал".

"Ну, я бы сказал, это некоторое преувеличение. Некоторое. Но в целом, я согласен. Я-то точно отсюда".

Я погладил обложку ладонью.

Достоевский смотрел на меня с какой-то неизъяснимой тоскою.

"Эжен этот в датах маленько путается, но тоже помнит, видно, чего-то. А я как статью его прочёл, так представил… Ведь для того, чтоб выйти из книги, надо сначала в неё войти. Это я огрубляю, упрощаю, так сказать, образ. И вот представил я себе, что мы все, я, ты, Гоголь, Пушкин, Толстой, Тургенев, не знаю, Набоков, Соколов – живём в этой книге. В аду этом сером, чиновничьем. И так мне дурно сделалось. Прям до припадка".

Я вздохнул: "Фёдор Михайлович, однако воображенье у вас…"

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

"Не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений мне осанна прошла".

Я говорю с облегчением от смены темы: "Братья Карамазовы" – великая вещь. И всё в ней есть, и Свет, и Тьма. Потому вы и допущены к ним туда, пусть и удалённо… И Алексеев графику чудесную сделал. Великий иллюстратор!.. А сейчас-то что пишете?"

Достоевский поиграл желваками.

"Про блаженного парня одного роман начал. Как бы идиота, но доброго очень, истинного христианина. Князя Кошкина".

Я осторожно уточнил: "Кошкина?.."

Он покривился: "Кошкина, Мышкина, не знаю пока! Не суть! Главное – про светлейшего человека, ангела во плоти, в человеческом теле; никто его не понимает и считают все дурачком и юродивым. Там тоже важные идеи. Про воплощение добродетели".

Я говорю: "Интересно… Но странновато. Фёдор Михайлович, вы ведь Старый мир помните, правда же?"

Он немного подумал, брови нахмурил.

"Что, и про Кошкина-Мышкина я уже писал?"

Я молча на него смотрю.

О желваками играет, но сдерживается.

"Подозреваю я, Совет мне что-то пытается блокировать в голове, но не то что нужно. И вообще, память у меня какая-то избирательная, как твой любимый Саша Всеволодович написал".

"Блокируют вряд ли. У нас ментальное воздействие такого рода, во-первых, запрещено, а во-вторых, практически невозможно. Исключительно через внешние субстанции и явления. Только образно. А книги свои вы все восстановите и новые напишете, даже не сомневаюсь. При переходе из Старого мира в Новый почти ничего не сохранилось. У меня тоже. Кто-то сказал мне, что ещё про подростка какого-то пишете. Набоков вроде бы".

Он усмехнулся едко.

"Набоков завидует мне как чорт. И поливает грязцою. Не про этот я случай. Вообще. Исповедь Ставрогина ему покою не даёт".

Я рассмеялся: "Ничего, он это в хороший роман сублимирует".

Он покивал.

"Вот и пусть. А про подростка пишу, да. Смотрю на тебя – и пишу".

Я удивился: "На меня?.. Какой я подросток?.."

"Типичный! Судя по любовному поведению с этой артисткой. А роман мой про искушения, про борьбу с дьяволом. По жанру – роман воспитания и преодоления".

Я задумался, как к этим словам относиться, не обидеться ли.

"Неужто я вас на тему игр с дьяволом вдохновляю?"

Он поморщился.

"Ты – препятствие. Пока ты есть, тьма сюда не рухнет. Нет, пытаться, конечно, будет всегда. Потому и столько искушений у тебя. А ты лавируешь, играешь. И преловко, замечу. Однако как бы тебе не заиграться, не повзрослеть".

Я почти ничего не понял из сказанного.

Он улыбнулся невесело.

"Не вникай, не вникай, потом само всё поймётся. Давай лучше ещё скажу, что пишу. Дневник – постоянно, о бесах роман кончил-с. Бесы – это иносказание, метафора. Но и нет одновременно. А потом роман о Нём напишу. Большой будет нарратив, настоящий".

Мы помолчали минут десять. Много чего я за это время подумать успел, повспоминать. Аж больно стало от воспоминаний.

Я говорю: "Фёдор Михалыч, как эпилепсия ваша?"

Он рукой машет обречённо.

Я вздыхаю сочувственно: "Мне Эйнштейн сказал, и Пруст тоже: лечить вас не нужно. Вы, мол, в том числе благодаря недугу вашему, такие смыслы и уровни духовности постигаете, какие никому из ныне живущих недоступны. Звучит убедительно. К примеру, с Вергилием, Иоанном Богословом и Архистратигом, кроме вас, не многие могут общаться, даже из Совета Старейшин".

Он усмехается едко.

"Тяжкая ноша, Серёжа. Страсть – тяжкая. Думаешь, я ей рад? А с Эйнштейном виделись недавно. Смешной он. Забавный. Но гений – сразу видать… – Достоевский опять помолчал. – У тебя, кстати, нет ли взаймы? Аня опять всю наличность отобрала: и ракушки, и золото с серебром, и криптики".

Я головой помотал и говорю: "Вы бы завязывали с игроманией, Фёдор Михалыч. Не болезнь ведь, распущенность. Наличных ссудить не могу-с по причине отсутствия оных. И койнов не переведу-с. Анне Григорьевне мой нижайший поклон. Она у вас настоящий ангел-хранитель".

Он головой покачал и смотрит на меня мрачно.

"Да-с, денег не дам, – сказал я мягко, но твёрдо. – А вот шахматы могу подарить. Ну и вообще – заходите запросто во всякий час".

Он ухмыльнулся едко, резко поднялся, шахматы подмышку забрал.

А потом сказал совсем непонятное: "Всё трудней мне сдерживать Ставрогина, Смердякова и прочих моих. Сложные они, активные и сложные. Адски сложные…"

Я замер.

"Невдомёк мне, о чём вы толкуете, Фёдор Михайлович…"

Он вздохнул: "В своё время, Серёжа, всё в своё время. Я ещё и сам не до конца разобрался…"

Достоевский тоскующим взглядом посмотрел за окно.

Я прошептал: "Хотя, может быть и догадываюсь… Знаю я, что Ад реальнее стал, ближе к нам. Мне Борхес рассказал, как недавно через страшные сны в Ад заглядывал. Дали, кстати, так делает, к Фрейду бегает. Данте недавно там был. Сведенборг тоже… А Даниил Леонидыч такую жуть описывает в "Розе Мира-2" – волос стынет, – как Давид Маркович в исполнении Володи Машкова выражается".

Достоевский подозрительно на меня покосился и кивнул: "Вот так вот. Расслабляться нельзя. Но я думаю, дело вовсе не в Аде. Сложнее. И ты своё дело должен крепко помнить. Понимаешь меня?"

"Понимаю".

"Хорошо".

Он помялся немножко. "А ты, значит, серьялы смотришь?"

Я говорю с улыбкой: "Бывает, да. Не все конечно, но лучшие – да. И я их не только смотрю, я их пишу иногда".

"Сейчас тоже пишешь?"

"Ну да, Никулин Юрий Владимыч попросил биографию его написать, в формате кино с телеверсией. Вот, работаем-с… А ещё по роману "Кто" своему сценарий пишу. Для Уайлера. Долго. Много правим, придумываем. Интересно".

Достоевский оживился: "Это не он ли "Римские каникулы" снял?"

"А как же-с, конечно! А ещё "Как украсть миллион", а ещё…"

Он говорит: "Ишь ты… Большой режиссёр. И что, хочет роман твой снимать?"

Я руками развожу, как бы слегка извинительно.

"Значит это он тебя с актёркою познакомил? С которой у тебя роман был недавно…" – не спрашивая, констатируя грустно.

Я говорю нехотя: "Формально он-с, да. Вильгельм Леопольдыч душа человек. А меня с ним когда-то познакомил Далтон Трамбо, мы дружим давно. Он меня научил в ванне работать, а Кулибин сделал специальный корпус для моего ноута, водонепроницаемый, из тончайшей коры венерианского дуба. Так что я теперь могу даже под водой писать, спокойно. Просто надо принять заранее немного ихтиандрина, чтоб дышать под водой. А что, Фёдор Михалыч, вы что про сценарии вдруг? Раньше не особенно интересовались".

Он вздохнул: "Надо будет мне с тобой посоветоваться подробнее. Предлагают экранизировать моё кое-что… Но, впрочем, это ладно, потом, ближе к делу. О главном надо пока, – и добавил уж совсем напоследок. – А слон, кстати, животное полезное".

Вздохнул, скривился как будто от боли, и ушёл восвояси.

"Господи! – подумал я. – Какую же ношу этот человек несёт за нас за всех, убогих и мелких!"

И пошёл в часовенку свою потайную. С преподобным Сергием надо побеседовать. А потом Иоанна Богослова вызвать, вдруг и у меня выйдет.


Эпизод седьмой,

в котором Владимир Маяковский переживает за Сергея Есенина, делится с нашим героем планами снять фильму и делает заманчивое предложение; а кроме того, рассказывает о том, что Андрей Тарковский начал проект в соавторстве с самим Уиллом Шекспиром


А вчера Маяковский ворвался.

"Сергун, Мариенгоф у тебя?"

Я удивляюсь: "С чего бы, Владимир Владимыч? Он у меня редкий гость".

Он на меня в упор смотрит, бровями хмурится.

"Циник! Подлец! По физиономии хотел ему дать. Есенина опять напоил в воскресенье, и давай глумиться! "Заратуштру" танцевать заставлял. Насчёт Дунканши завидует".

Я прокашлялся: "Это вряд ли… Нет, Изадора Иосифовна – женщина яркая, так и у Анатоль Борисыча супруга тоже не простушка какая. Тут другая причина. А сам-то Сергей Саныч где? Давно не заглядывал".

"Где-где, в Рязань укатил. Пьёт опять. На Толяна дуется. Подлецом называет. Ох, и надоели они мне со своей дружбой латентной!"

Он шаг по комнате сделал и кричит издалека: "Сергун, сценарий напишешь к моей новой фильме? Сюжет расскажу! Хочу много стедикама и компьютерной графики!"

Я кричу: "Напишу конечно! Вот только романец закончу!"

Он шаг обратно сделал.

"Вот и меня тоже бабуля всё к роману склоняет".

Увидев мой полуобморочный взгляд, он стал пояснять, глядя на меня как на олигофрена: "Бабушка моя, Ефросинья Осиповна, двоюродная сестра Григорь Петровича Данилевского, автора "Княжны Таракановой" и "Мировича", всячески уговаривает меня взяться за большую литературную форму и написать роман. Так понятней, Серёня?"

Я смеюсь: "Да ну вас, ей-богу, Владимир Владимирыч! Сначала ляпнете, фраппируете, а потом как дебилу поясняете".

Он смотрит чуть виновато: "Прости засранца…"

Мы посмеялись.

Потом он говорит: "Стихи пишутся. Вот из новых: "Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана; я показал на блюде студня косые скулы океана. На чешуе жестяной рыбы прочел я зовы новых губ. А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?!"

"Хорошо. Мощно".

Он молчит, грустно вздыхает.

"Ты знаешь, последнее время думаю о звёздах. Вот зачем они?.. Если так далеко, если их потрогать нельзя…"

Я как-то машинально отвечаю: "Ну если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно…"

Он посмотрел на меня задумчиво, губами пошевелил, словно стихи намечал.

Я пристально смотрел на него.

Он улыбнулся: "Не знаю, кому нужно, чтоб они так зажигали, звёзды-то. Вчера в Элэе был. Бог ты мой, как там одна зажигалa! Как её… Джулия Робертс, вот! Просто как уличная… актёрка! И убедительно! Звезда, что сказать!"

"Юлия Вальтеровна девушка яркая, да. Только роли своей не сыграла пока".

"Думаю, после той пати ей предложат её главную роль, обязательно. Там был Мейерхольд. Смотрел на неё фантасмагорично и мне подмигивал".

Мы немного помолчали.

"Так вот, сюжет. Представь, что на космическом корабле сошёл с ума бортовой компьютер. И возомнил себя центром вселенной. И вот губит он постепенно весь экипаж, а последнего астронавта заманивает в самые дебри Юпитера. А там – гнездо странной цивилизации. Негуманоидной. И начинается… Просто мне сэр Артур Кларк недавно свой новый роман пересказывал. Я сразу подумал: экранизирую!"

Он подошёл к столу, собирался сесть на стул, но вдруг глаза его залил ужас.

Маяковский от стола отпрянул, метров на двадцать.

Я смотрю удивлённо.

"Что это вы, Владимир Владимирович!"

Маяковский пробормотал, испарину со лба утирая: "Булавка у тебя там на столе. Убери. Не люблю".

Я поискал и нашёл.

Действительно, английская булавка, закрытая.

Я плечами пожал и убрал её в карман.

Он успокоился, вернулся к столу, на стул сел.

Молчит, понимает, что неловкость вышла.

Вдруг просиял и говорит: "Я Михалкова спросил вчера: "Дядю Стёпу с меня накатали-с, Сергей Владимирович?"

Я улыбнулся.

"И что тёзка ответил?"

"Говорит: мания величия у тебя, Вова, с твоими ста восьмьюдесятью девятью-то. Отстань, говорит, некогда мне лясы точить, гимн Венеры заказали, тружусь. Двенадцать вариантов сделал, а не доволен. Двенадцать – мощное число, да? Может Блоку предложить? Он любит такое, пусть развлечётся. А то всё про Старый мир какой-то пишет, грустит. Насчёт сценария на "Мосфильм" заезжай. Я продюсер и роль сыграю. Родченко художником-постановщиком будет, Курёхин музыку сочинит".

"А режиссёр кто?"

Он подбородок почесал: "Мейерхольда хотел, но он новую пьесу Гоголя будет ставить в театре. Про оживший скафандр. Действие на станции КЭЦ. Потом Тарковского хотел, но он "Гамлета" запускает, добился таки верхнего финансирования. Им дали несколько миллионов ракушек каури, миллион золотых монет и три миллиона серебряных. Их с Уиллом теперь от компа не оттащишь".

Я удивляюсь: "Это что ж, ему сам Уильям Иваныч сценарий пишет?"

"Колоссаль! Я читал куски! А саундтрек Бах сочиняет! Серёня, вот где божественная музыка, нечеловеческая, нереальная! Какой там на фиг Бетховен!"

Он взволнованно подышал, ушёл в себя, помолчал минут двадцать, очнулся от кукованья моей кукушки, снова меня увидал и говорит: "Так что, насчёт режиссёра не знаю пока, может Кубрика выцепим. Хотя… Есть ещё одна идея, попроще. Но болит как-то. Ты же знаешь, я недавно музу себе нашёл в Малаховке?"

Я киваю: "Конечно. Про Лилю Юрьевну разве что ленивый не знает".

Он улыбается и в карман лезет.

"Вот, колечко купил. Из лунного серебра. Дорогущееее!.. И гравировку сделал. У нас круглая дата, тринадцать дней!"

Он показывает колечко, я смотрю, там вырезано изнутри: "Люблюлюблюлюблюлюблю…"

Он смотрит на меня торжествующе.

Я смотрю удивлённо.

Он брови хмурит.

"Ты не понял, Серёжа. Это инициалы, уходящие в бесконечность. Лилия Юрьевна Брик. Люб, люб, люб… Понял?"

Я понял. Кивнул.

Он кольцо убирает в изящную коробочку из марсианского бриара и говорит: "Так вот, второй сюжет. Живут трое. Двое мужчин и одна женщина. Все друг друга любят. Ну, в смысле, обе любят её, а она – любит обоих… Ну и как-то у них там всё это сложно. Понял меня? Надо будет с Осей поговорить, с её бывшим мужем… Он что-то подзадержался в доме у нас, пора б ему уже съехать…"

И загрустил Маяковский.

Я говорю осторожно: "По-моему, первый сюжет интереснее. Про негуманоидов. Человечнее как-то".

Он долго смотрел в окно, потом вздохнул.

"Это точно. Его и возьмём. Тем более, чувствую, какие-то похожие процессы в мире творятся…"

Я недополнял: "О чём вы?"

Он загадочно и печально улыбнулся: "Не знаю… Так, что-то вдруг… Ты, брат, главное сценариум крутой напиши. Ты сможешь, знаю".

Маяковский бодро поднялся со стула.

Хлопнув меня по плечу так, что я ушёл в пол по колено, поэт и продюсер сделал шаг к двери и исчез. Чуть дверь с петель не сорвал.

"Вот чумной! – думал я ворчливо, паркет свой гуттаперчевый разглядывая. – Кубрик… Вряд ли, он вечно занят… Думаю, придётся с нашими… Вон хоть с Германом. Со Стругацкими у него вышла странность, конечно, кино про Румату у него дальше от первоисточника, чем у Тарковского от Рэдрика Шухарта, но ведь – режиссёрище!"

"Про Германа я уже думал, – уже с улицы откликнулся мысленно Маяковский. – Но передумал. Больно мрачен он последнее время…"

И отключился. Вылез я из пола и сел сценарий набрасывать. Умеет же, ураган, замотивировать.


Эпизод восьмой,

из которого терпеливый читатель узнает о новом увлечении Льва Николаевича Толстого, о щедрости графа на фантастические идеи, о ложной памяти, отношении писателя к женщинам, паровозам и роботам, а также о неясных тревожностях, творящихся в мире


А вчера Толстой припаровозился.

Паровоз его персональный, уникальный, с единственным вагоном на прицепе, на всех парах к моему дому над Москвой мчащий, я увидел с террасы. Графский поезд притормаживал в воздухе, выдыхая обильный пар и делая погоду в центре города облачной. Терраса под моими ногами услужливо превращалась в перрон, принимая к себе эксцентрический транспорт. Зазвучал невидимый репродуктор, сообщив о прибытии кого-то важного: слов было не разобрать, но тон был торжественный.

Откуда ни возьмись, на перроне появились два человека в костюмах, беретах и с киноаппаратом на деревянном треножнике, установили камеру и начали бойко сымать. Паровоз замедленно и увесисто прибывал, пока не остановился совсем, выпустив откуда-то из-под колёс последние клубы пара. Люди в беретах перестали снимать, забрали камеру и скромно уселись на чугунную лавку у стены, приветливо помахав мне снятыми беретами.

"И как всегда, прибытие снимают неугомонные братья. Впрочем, они тут ни при чём, просто не может граф без еффектов…" подумал я с внутренней улыбкой.

Я гостеприимно кивнул Люмьерам и пошёл к вагону, улыбаясь и раскидывая руки, гостя встречая. Дверь вагона открылась, сама собой к перрону опустилась бронзовая подножка из трёх ступеней. В проёме появился Лев Николаевич. Величественно спустился на перрон, и мы обнялись.

Из окна вагона выглянул бородатый длинноволосый Николай Николаевич Ге. В руках держал палитру и кисть, а лицо было вымазано масляной краской. Он приветливо помахал мне палитрой, печально вздохнул, пожал плечами, дескать, работа, и пропал из окна. Я на него не обиделся. Сложный человек, гениальный.

Пока мы проходили в гостиную, перрон опять стал обычной террасой.

В гостиной Толстой осмотрелся, удовлетворённо кивнул, расположился в вольтеровском кресле, и смотрит сурово и строго.

"Сергий, – спрашивает, – ты вообще к поездам как относишься?"

Я говорю: "Так хорошо отношусь, Лев Николаич. Раньше часто в Одессу ездил, сутки, а не уставал-с…"

Он поморщился: "Довольно подробностей. Пушкину расскажи. Или Гоголю. Они Малороссию любят. А мне лучше ответь, имя Анна как тебе?"

Я воздуху набрал и говорю: "Так прекрасное имя! Вот помню, в одна тыща…"

Он руку поднял в знак затыкания, бороду огладил, губы пожевал задумчиво.

"А про Ивана Ильича как тебе рассказ мой?"

"Очень сильный рассказ! И Кайдановского фильм по рассказу вашему мне премного понравился".

Он кивает солидно: "Да, изрядную Сашка фильму заснял. Мне тоже ндравится. Суть уловил. Вот думаю новый роман ему предложить экранизировать".

Я интересуюсь: "Войну и мир", что ли?"

Он головой качает отрицательно.

Я удивляюсь: "А какой? "Воскресение", или про детство-юность?"

Толстой усмехается: "Эк ты любопытный какой! Не гадай, всё одно не допетришь. А я пока не скажу. Потому как роман не написан, ты о нём и примерно не знаешь. И что замыслил, тебе не поведаю".

"Ну и ладно, ваше сиятельство, ничего-с, подождём-с, мы не гордые-с".

Он смотрит, глаза щуря: "О, засвистел!.. Не сердись. Не хочу замысел расплескать. Обещаю, как большую часть напишу – тебе покажу раньше издателя".

Я ладонь благодарно к сердцу прикладываю.

А он продолжает: "Фантастику любишь?"

"Смотря какую. Тупую – нет. Фэнтэзи тоже не очень. Кроме Толкиена, разве. У Охлобыстина, помню, был роман симпатичный. Научную люблю, да. Философскую, социальную, не слишком явную, фантастику Достоевского и Гоголя обожаю, ещё…"

Он прокашлялся громко, и я умолкнул.

Толстой говорит: "Мыслишка пришла. Сам-то я с фантастикой не больно дружу. К тому же с Софьей опять конфликтую, сейчас не до лёгких вещиц. Решил ей "Крейцерову сонату" выдать, новую жёсткую штуку, чтоб не нахальничала, место своё женское знала. Ну и роман новый тож – в назидание. А фантастика что ж… Последнее время странное чувствую. Как будто какая-то ложная память. Вот вчерась вспомнилось, как мы в гостях у Фета, чуть было с Тургеневым дуэль не устроили. А после того семнадцать лет враждовали. И непонятно это всё… То ли было, то ли не было, и я это вроде как выдумал. Но плотно так, обстоятельно, как будто реальные, понимаешь ли, воспоминания. Наваждение. Как есть, наваждение… И главное, ни Тургенев, ни Фет ничего такого не помнят. Получается, не было?.."

Я только бормочу: "Помоги Господи…"

"Ты чего там бормочешь? Молишься, что ли? – усмехается Лев Николаевич. – Так можешь вслух. С меня анафему-то лично Миша снял, после войны. С Высшего дозволения, разумеется. И в гости наведывается. Коля, вон, Ге, совместный наш портрет завершает. Умаялся, говорит, достало по заказу писать. Но молодец, терпит. Потому как дело святое. Так что, не бойсь, Сергий, не спалит меня молитва твоя!"

И хохочет.

Я говорю чуть смущённо: "Строги вы, Лев Николаич, с Софьей-то Андревной".

Он зубом цыкнул: "Оставим это. Лучше со своим разберись. Слыхал я про твои амурные неурядицы. Слабак ты. Не вышло с одной, выйдет с другой, третьей, пятой, десятой. Женщины – они как капли в дожде. Понял меня?"

"То-то у вас дождь всю сознательную жизнь из одной капли состоит..."

Сказав, я малость струхнул. Но Толстой долго хохотал, а после сказал: "Нашу бы нашёл, отечественную. Иностранки вертлявые больно. Впрочем, тебе видней".

И прокашлялся. Я с облегчением вздохнул – исчерпана тема.

"Поклон Софье Андреевне передайте! И простите, что перебил вас. Про фантастику вы что-то начали…"

Он улыбнулся удовлетворённо и говорит: "Ну так вот… Сюжетец фантастический думаю презентовать кому-нибудь. Интересно тебе?"

Я осторожно киваю.

Он говорит: "В Старом мире действие происходит. Представь, что на планете Марсе живут люди. Не наши, как сейчас, а свои, марсиянские. Но похожие на землян. И летят на ентот самый Марс двое наших мужей. Инженер и махновец. И там начинают якшаться с марсиянами. А среди них имеется прекрасная юная дева-аристократка по имени Эвита… Ну и любовь у главного героя, у инженера, с ей начинается. А он до этого жену на Земле потерял и полёт на Марс для него как бы бегство… Подробностей пока не придумал, но что-то грустно-героическое должно быть. Сам писать не стану. Хочешь – пиши".

Я головой качнул: "Нет, Лев Николаич, не возьмусь я. Спасибо, конечно, за доверие, но не возьмусь".

Он смотрит почти враждебно: "Не ндравится?"

"Дело не в этом. Очень много у меня своей писанины. Боюсь, подведу вас".

Толстой смягчается: "А что посоветуешь? Кому подарить? Может Горькому?"

Я головой качаю: "Сомневаюсь я… А что ж Алексей Николаичу-то не предложите? Толстому. Он же родственник ваш. Роман недавно издал симпатичный. "Гиперболоид инженера Гарина".

Он подумал немного, вздохнул.

"Бастард он, поговаривают… Хотя… писатель изрядный. За идейку спасибо, подумаю".

"Да не за что, собственно. Понадоблюсь – заглядывайте. Если уж решите категорично не Алексей Николаичу идею дарить, будем что-то придумывать. Можно с Беляевым поговорить. Мировецкий у него "Человек-амфибия" вышел. В том смысле, что Ихтиандр – прям мирового уровня персонаж! Несмотря на россказни злопыхателей".

Он скривился неодобрительно: "Беляев этот кто таков? Не тот ли, что про голову Гоголя накалякал? Я Николая полдня пустырником отпаивал в Ясной Поляне, отговаривал идти физиономию бить наглецу".

Я встревожился.

"Боже упаси! У Беляева "Голова профессора Доуэля", хороший роман, грустный, трогательный".

Он успокоился: "А-а-а… Не читал. Почитаю. Тогда и решу, кому идейку отдать. А Стругацкие не возьмутся?"

Я плечами пожал: "Предложи́те… Но что-то мне подсказывает, – не возьмутся оне. Самих от идей распирает, едва поспевают. Да и не в их стиле сюжет…"

Он несколько волосков из бороды вырвал (мне даже почудился тоненький звон, на грани ультра), что-то пробормотал неразборчиво, по-арабски, мне показалось.

Потом говорит: "Есть же ещё Лагин. Лазарь. Пойду-ка я к нему схожу, почву пощупаю".

Я палец большой вздымаю: "Лазарь Иосифович прекрасный писатель! Поклон ему. Обещал зайти, да никак не дойдёт до меня. Говорят, сказку надумал писать".

Толстой кивнул задумчиво.

"Всё, Сергий, засиделся я у тебя. Работа стоит. Сценариум для Ханжонкова сочиняю. Тяжко идёт. И как ты это пишешь, в ум не возьму… Но вот решил и я написать для синематографа. Ведь кино понятно огромным массам, притом всех народов. И можно написать не четыре, не пять, а десять, пятнадцать картин… – Толстой поднялся, толстовку расправил под ремешком на животе, сапогами проскрипев "Марсельезу". – Пойду к Лагину, а потом Фёдора найду, в городки сразимся. Интересно с ним, азартный, шельмец! Заодно про преступления и наказания выспрошу. Для сценариума. Привет-то передать от тебя или как?"

Я встрепенулся: "Всенепременно, Лев Николаич! Фёдор Михалычу обязательно!.. Хоть и был тут недавно, но передайте нижайший…"

Он не дослушал: "Вот ещё что… Мне вчера Дант позвонил. Говорит, тревожишься ты, Совет просишь собрать".

"Ну да, есть такое. Какие-то странные вещи стали происходить…"

Он перебил: "Знаю, он передал. Тоже встревожен. Мотается в Аид, департамент Вергилия инспектирует. Так что скоро насчёт этих писем Пушкину и Лермонтову всё выяснится. А ты волну не подымай пока. Поглядим".

"Как скажете, Лев Николаевич. Старейшинам, конечно, видней…"

Он недоверчиво на меня поглядел и сказал тоном Яковлева: "Да уж конечно".

Потом велел не провожать, крякнул, бодренько так, ушёл на террасу-перрон, поднялся в свой паровоз, выглянул из окна, произнёс: "Андрей Платоныч паровоз придумал и описал. Гений. И в том, и в другом".

И совсем уж напоследок сказал: "Всё разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагаются из тени и света. Запомни это, Серёжа".

И улетел. На завораживающем механизме из фантазий Платонова.

Братья Люмьер сняли убытие гениального поезда.

Тут и роботы мои появились. Граф Толстой, я знаю, роботов вообще недолюбливает почему-то, вот мои без надобности и не высовывались.

Сегодня роботы были садовником и мальчиком-хулиганом.

Они принесли нам домашнего вина и бургундских улиток.

Вино разливали из садового шланга.

Хорошо мы с братьями пообщались, поболтали за мировой кинематограф.

А когда они ушли, я ещё долго сидел на террасе и думал: а на самом-то деле Лев Нколаевич для чего приходил?..


продолжение следует...

Тема: Re: Книга живых 4 Серлас Берг

Автор Вячеслав Егиазаров

Дата: 10-09-2016 | 01:51:32

Серёжа, кажется я понял, наконец, твою фишку!   Я вспомнил вдруг твой адрес московский. Ты ещё так живо описал, что живешь напротив дурдома!-:))) Вот оно!  Флюиды психбольницы имеют проникающую способность куда больше радиации.!-:))) Тебе ещё очень поевзло, что тебя посещают великие литераторы, а не, ставшиие уже шаблоном, Наполеон и бухгалтер Букашкин. Говорят, что надо освятить квартиру по православному канону.  Помогает!   Но не спеши. Сначало допиши роман до конца. А уже тогда...

Занятные тебя посещают персонажи, даже жалко, что ты такой целомудренный.  Я бы от грудинки Шелли не отказался. Да мне никто и не предлагает...-:)))

Всё!  Бегу читать продолжение...

ЛАЙК+++!!!

Тема: Re: Re: Книга живых 4 Серлас Берг

Автор Серлас Берг

Дата: 10-09-2016 | 12:14:36

Точно! Психи исчезнули, но дух-то психиатрический витает! И пущай витает, пока книжку не закончу :)))

Спасибо, Вячеслав Фараоныч! Я Машеньке скажу при случае, что она Вам понравилась, может и к Вам заглянет как-нибудь. Она барышня романтическая, общительная, неординарная. Мечта поэта!

Ну, Серёга, очень обяжешь!  Буду благодарен, если сосватаешь.

Тем более, что ИМ 1000 км. не расстояние!--:)))

Тема: Re: Re: Re: Re: Книга живых 4 Серлас Берг

Автор Серлас Берг

Дата: 11-09-2016 | 00:52:19

Ну да, тыща вёрст не крюк :)))

Тема: Re: Книга живых 4 Серлас Берг

Автор Вячеслав Баширов

Дата: 11-09-2016 | 16:45:50

Лихо! Уже начинаю переживать за автора. Представить себе не могу, какой нитью композиционной удастся связать эти забавные миниатюры.

Тема: Re: Re: Книга живых 4 Серлас Берг

Автор Серлас Берг

Дата: 11-09-2016 | 21:21:49

Спасибо, Вячеслав!

Всё под контролем :))