Книга живых 3

Дата: 09-09-2016 | 11:35:15

***

А вчера Басё постучался. Я как стук услыхал, сразу понял - Басё. Свой размер у него. Пять. Семь. Пять. Вошёл и на пол уселся. Говорит чеканно: «Старый двор. Грохнулась в лужу старушка. Мат в темноте». Подул в сякухати, подумал немножко, губами пошевелил. «Ситуация - та, слова - нет. Буду искать. Старушка... Лягушка...» Я почуял аромат недавно выпитого саке и говорю: «Двор тут хороший, но лужа эта вечная... Не лужа - пруд!» Он вдруг глазами просветлел, встал, поклонился и к двери пошёл. Я говорю: «Мацуо-сан, Маркова Вера на русский вас переводит...» Он: «Знаю. И что?» Я: «Вы когда ко мне приходите, не обязательно так точно количество стуков блюсти. По-русски можно свободней стучать». Он посмотрел на меня суховато и так же сказал: «Я запомню». И глазами сверкнул. «Я, собственно, с чем заходил… Комацу ты читал? «Гибель дракона?» Я говорю: «Да, читал. В детстве». Он смотрит непонимающе: В чём?». Я говорю: «Да неважно...» Он кивает. «Тогда поймёшь, о чём я. Хочу к Совету обратиться, ходатайствовать о переселении японцев в Россию». Я хмурюсь: «Зачем это?» Он вздохнул: «Так Китай не пускает. Перенаселена Япония. Несмотря на голографические браки. К тому же сейсмическая активность сильно повысилась. Фудзи очень волнуется. Некоторые говорят, что опять Ад наружу лезет». Я головой мотаю: «Ерунда это! Быть такого не может! Там всё под присмотром». Он руками разводит: «А нашим поди объясни… Все ждут Годзиллу как воплощенье инферно и кару. И боятся, естественно...» Я говорю решительно: «Годзиллы нет! Это вымысел». Он смеётся. «Да нет конечно! Но нашим муравьям поди объясни! Я знаю, Совет к тебе прислушивается. Замолвишь словечко?» Я говорю: «Замолвлю конечно. Я люблю Японию. В детстве «Корабль-призрак» и «Таро - сын дракона» были любимые мультики. В «Корабле» Гиг-робот был выдающийся! А «Легенда о динозавре» - какое было кино! Сейчас смешно конечно...» Он смотрит лукаво: «А «Кот в сапогах?» И пальцем грозит. Я подхватываю: «Особенно «Кругосветное путешествие!» Мы помолчали. Я вспоминал японские мультики, он не знаю что, но тоже, видно, что-то приятное. Потом он нахмурился. «Акутагава вчера заходил. Голограммой конечно. Мается он в своей Стране водяных». Я дивился всерьёз: «А он там?!» Он: «А как же! В собственноручно сочинённом Аду...» Я скорбно помолчал. Жалко Акутагаву, но что ж тут поделать. Нельзя так, как он… Басё первым молчание наше прервал. «Ты, Серги-сан, «Мемуары гейши» читал?» Я говорю: «Нет ещё. И кино не смотрел». Он: «Не читай и не смотри. Пасквиль и дрянь. Мураками тоже спали. Шалопай, ренегат. Акутагаву можно. Но избранно. Про Страну водяных обязательно. Сильный текст. Акутагава как в воду глядел… Суси не ешь. У вас не умеют. А Куросаву смотри. Лучше скачай, его пересматривать надо. А ещё Нацумэ Сосэки прочти. Про кота. Тебе приглянётся. Миядзаки найди, он доступен. Хисаиши послушай. А Такеши не надо смотреть, ни к чему. А на стенку Хокусая повесь. Умиротворяет. Впрочем, я тебе принесу. Он мне дарил». И ушёл, кимоно приподнимая чуть-чуть. А я подумал, что вот и японцы тревожатся. Они ведь спокойные как роботы, а тут такое… Неужто и правда меняется что-то в мире опять?..


***

А вчера Гомер пришаркал. Палочкой своей тактильной ориентационной стул плетёный нащупал, сел. Потом как-то так ловко палочку в руке повернул, она и сложилась. Он смотрит мимо меня очами незрячими. «Сергиос, - говорит. - Ты где дышишь? Сориентируй...» Я говорю: «Здесь, я Тигран Фёдорыч… Рецины хотите?» Он в мою сторону голову повернул: «Нет, лучше чайку. По-русски, с лимончиком. И что ты меня всё Фёдорычем кличешь?» Я говорю: «Как что? Вы ж отчества своего не знаете, и никто не знает. Так? Даже в месте рождения не особо уверены. А без отчества-то как же?.. Вон, иноземным принцессам в Российской империи завсегда это отчество присваивали!» Он хмыкнул, я подвинул к нему и прямо в руку приладил чашку чая с лимоном. «Я ж не принцесса иноземная, - сказал он, чаёк отхлёбывая. - Ах, хорошо!.. Умеешь заваривать. Как Ду Фу. Так вот, им отчество это давали, потому что крестили родовой иконой дома Романовых, Фёдоровской. Мне аудиокнигу скачали, я вопрос изучил. Но я-то не принцесса!» Я воскликнул: «Вы лучше! Уж простите за прямоту. Вы - дар Божий для нас для всех. А имя-то, сами ж знаете, ведь греческое имя-то. И ровно это и означает. Θεόδωρος!» - бодро добавил я. Он говорит: «Ладно, зови как хочешь, ты муж образованный, доверяю». Он немного помолчал. «Вещицу новую затеял. «Телемакиада» не идёт, а другая - бодренько так». Я интересуюсь: «А что за вещь?» Он говорит: «Батрахомиомахия». Как «Илиада», только про войну мышат да лягушек. Изрядно выходит. Только Аристотель, как узнал, бранить меня стал! Говорит: «Расстраиваешь меня, Тигран! Безделицу задумал! Вместо того, чтоб от поэм-эпопей перейти наконец к трагедии, которая лучше воздействует на читателя! Накричал на меня и ушёл. Теперь, я уверен, к тебе придёт, жаловаться. Я ведь ему даже не подтвердил что пишу-то! Огонь человек!» Я говорю: «Не, он жаловаться не будет. Да и помиритесь вы с ним. Вот напишете свою «Батрахомиомахию», он прочтёт и смягчится. Уверен! Это ж надо такое придумать! Автопародия на «Илиаду» - про войну мышей и лягушек! Чудесно! Вот уж, воистину, гений! Дайте прочесть-то!» Он головой мотнул: «Не дам пока. Я вообще сперва хотел тебя попросить записывать, я бы диктовал, но сказали мне, что занят ты крепко, пишешь своего много сейчас. Ну я и решил не только хорошего стенографиста взять, а синхрониста-переводчика. Жуковский вызвался. Начал, но так спотыкливо пошло у него, такой гекзаметр получился несимпатичный, неточный… Пришлось нам расстаться. И я позвал Альтмана. Хорошо у него складывается, убедительно. Он мне прям билингву рукописную сделал: и мой текст успевал записывать и свой перевод. Очень хорош. Предложил мне, кстати, гусей не дразнить и скрыться за псевдонимом. А потом уж… обнародовать правду, когда страсти улягутся. Вот теперь пишет предисловие, где меня неким Пигретом зовёт. Затейник Альтман, затейник! Ты прости, Сергиос, не дам пока почитать. Сам хочу сначала. Глазами». Я опешил: «Это как это?! Уж простите...» Он улыбнулся: «А вот!.. Зворыкин Владим Козьмич, муромец, предложил мне теле-зрение сделать. Чего-то они там с Джобсовыми ребятишками крутят-вертят. Вроде как на днях прототип глаз моих новых будет готов, - смеётся. - Буду ходячим айпадом с отличной встроенной камерой. А сигнал прямо в мозг пойдёт. А питание для камер и процессора сам Тесла делает! О как! Волнуюсь, конечно!» Я говорю: «Ох, дай-то Бог! Вы ж тогда сами писать сможете-с!» Он посмеялся взволнованно, чай допил, палочку свою телескопическую расправил и к двери пошёл. «Так что, ежли Аристотель спросит чего, скажи, что не в курсе. Попробую с псевдонимом». «Хорошо, - говорю, - Омир Фёдорыч… То есть, Тигран Фёдорыч, я вас не выдам». Он кивнул с улыбкой и ушёл. А я подумал: «Надо же, пародия про войну… Отпускает мир напряжение-то… Хорошо».


***

А вчера Аристотель пришёл. Хитон на плече поправил, у окна встал и смотрит с прищуром вниз на улицу, как будто на толпу демоса перед тем как речь торжественную толкнуть. Я его не беспокою, гляжу с улыбкой, на диванчике сидючи. Наконец он насмотрелся, от окна отошёл и тоже сел на диван. Смотрит мудро. «Что, - говорит, - Серигиос, сценарии твои продвигаются?» Я говорю: «А как же, Аристотель Никомахыч! Строчим-с!» Он головой покачал неодобрительно. «Строчат графоманы. А настоящий драматург работает вдумчиво, серьёзно. Зная цену каждой коллизии, каждой перипетии». Я киваю. «Конечно! Эт я так, комедийно выразился». Он палец кверху поднял. «Тогда верно! Комедия, как мы сказали, - есть воспроизведение худших людей. Графоманы - входят». Я с опаской обернулся на дверь, мне почудилось, что по лестнице в подъезде поднимаются полчища графоманов, и сердце зашлось на секунду. Он с иронией на меня посмотрел. «Что, владею словом? А?» Я киваю энергично: «Невероятно, Аристотель Никомахыч! Вы как сказали: «Графоманы входят, я чуть не обделался!» Он смеётся, проходит на кухню, наливает красного вина, разбавляет чистой водой более чем наполовину и опять на диван садится. «А пьеса твоя что же, трагедия будет?» Я удивился: «Откуда про пьесу знаете?» Он: «Станиславский сказал. И Чехов. И Булгаков тоже. И Шекспир. Все говорят, что пишешь пьесу, но читать никому не даёшь! Там с подражанием жизни-то у тебя всё хоть нормально? Ты «Поэтику» мою не забываешь?» Я: «Как можно-с! Настольная книга!» Он кивает задумчиво и вдруг грустнеет. «А я недавно одного современного драматурга прочёл… Весьма расстроен. Вот он, думается мне, «Поэтику» толком не смог прочитать! Он считает, что метафора - это греческий коньяк! А катарсис - зубная болезнь!» Я как давай хохотать: «Да неужели?» Он: «Да. Энрю Уайета не знает, косит под простеца такого. А сам хитрющий!.. Он даже толком моих последователей не читал! Уж чего бы проще, про драматургию-то! Митта, Сид Филд, Макки!.. Они конечно словоблуды маленько, но идеи мои развивают, слава Богу...» Я заинтересовался: «Это вы не про Ваню ли говорили?..» Он руку поднял: «Довольно злословий! И не нужно имён! Не станем уподобляться! Поймём только, что современная театральная ситуация у вас в Москве оставляет желать лучше. Безусловно имеются высочайшие образцы трагедии, но есть и бессмысленные поделки, подобные чуши этого новомодного вздорника. Всего, что сказано о причинах удачи или неудачи, о порицаниях и возражениях на них, достаточно...» Мы помолчали. «Иногда думаю, верно ли мы тогда поступили, Сергиос...» Я: «Вы про войну?» Он кивает. Я: «Если б вам тогда не пришла гениальная идея подтянуть Александра Филиппыча, мы бы с вами сейчас тут не сидели». Он задумался и говорит: «Логично. И конечно вся наука, которую я в Сашку вложил, в дело пошла. Талантливый он, гениальный!» «Да, - говорю я, - только Македонский с его даром полководца и специальными знаниями мог разобраться в том хаосе». Он помолчал: «А Платон Аристоныч нас не одобрил, Серёжа… Он мир по-другому видел устроенным… Всё, видишь ли, поделить, всё общее! Даже жёны с детьми! Какая-то шариковщина, ей-богу!» Я развёл руками: «Ну тут уж… Платон - учитель нам, но истина важнее!» Аристотель встал торжественно. Я тоже. Смотрит на меня серьёзно очень: «Хорошо сказал, Сергей, прекрасно сказал! Истина и добродетель! Способность поступать наилучшим образом во всём, что касается удовольствий и страданий, а порочность - её противоположность! Я за чистую личность! За высокую индивидуальность! И за ответственность!» Я кивнул медленно. Он бороду почесал и продолжает: «Хочу на Халкидики слетать. Полетели со мной. Думаю ликей новый открыть». Я удивился: «А для кого ликей-то? Ведь детей нет...» Он нахмурился: «Для взрослых. Вечерний ликей. Как у Садовникова в «Большой перемене». Считаю, что наш демос, кто остался и много работает вне творчества, мало развит в общекультурном смысле. Про рабов я молчу вообще. В смысле, роботов. Недостаточно для нашего уровня. Да и наши тоже бывают…» Я говорю: «Ну а что, убедительно. Я с вами, пожалуй, слетаю. Я ведь могу, с вами, правильно?» Он печально вздохнул: «Бедолага ты бедолага… Который век пытаюсь убедить Совет снять с тебя эти ограничения… Пока не выходит… - он немного помолчал. - Я член Совета, со мной можно». Я ответил быстро, сбивая навалившуюся вдруг на квартиру тяжесть: «Ну и отлично! Халкидики я люблю. Есть там деревенька одна, Пефкохори. Не слыхали? Очень славно мне там жилось когда-то… В той ещё, в прошлой жизни...» Он говорит: «Пефкохори знаю прекрасно! Это на полуострове Кассандра, у самого Эгейского моря!» Я: «Точно!» Он: «Хорошее место! Вот там ликей и откроем. А тебя сделаем деканом литфакультета, раз Грецию любишь. Будешь прилетать раз в месяц, со мной или ещё с кем... А так из Москвы поруководишь, по скайпу. Хотел Тиграну предложить, Омиросу, но он последнее время зело строптив стал и неуёмен. Ладно, всё, полетели!» Я опешил: «Что, прямо сейчас?» Он: «А чего ждать! У меня, вон, два пегаса за окном, смирные». Я выглянул в окно - и точно, красивые, белоснежные, с голубыми глазами добрыми, парят в воздухе рядом со стеной дома, крыльями слегка помахивая. Ох, давно я не летал на пегасе! Опять сердце зашлось. «А на Геликон заглянем? Муз навестить!» Он: «Конечно! И рецины попьём. Ещё и запас тебе дам». Вот умеет всё-таки Аристотель Никомахыч найти подход к ситуации! Он на своего пегаса вспрыгнул и - в небеса. Я в библиотеку заскочил, забрал с полки «Книгу живых», сунул её в спецрюкзак и шагнул на подоконник. Пегас подплыл поближе ко мне. Я ступил левой ногой в стремя, правую перекинул и оказался в очень удобном седле. Уздечку в руки взял, отвёл его от распахнутых бронированных ставен (со старых времён сохранились, так пока и не снял их). Пегас слегка хохотнул будто бы и взвился к небесам. Я только успел заметить Шекспира, который, похоже, шёл ко мне в гости. Жаль, разминулись. Но ничего, из Греции вернусь - телефонирую ему. Давно с ним хотел поболтать.


***

А вчера Шелли просочилась. Иначе не скажешь. Дверь приоткрылась на небольшую щель, ну Шелли и просочилась. Ещё секунду назад её не было - и вдруг уж за порогом стоит. Длинный плащ на ней, как у сыщика нуарного, плотно запахнутый, на поясок завязанный на тонкой талии. На голове шляпа такая же. В смысле, как на артисте этом, детективов старого мира, Хамфри Богарте. Мэри шляпу снимает, кладёт на полочку вешалки, волосы водопадом кудреватым каштановым на плечи и ниже струятся, красиво. Смотрит она на меня молча глазищами своими птичьими, совиными каким-то, что ли, горящими, ярыми. И вдруг пояс развязывает и плащ распахивает. А под ним... - боже правый... - голая она. Очень голая! Как Венера Милосская. Даже голее гораздо, как новорожденная Венера с полотна ботичеллевского. Я едва матэ не поперхнулся. Калабас на стол поставил с бомбильей, на Мэри не глядя, и говорю: «Что это вы удумали, любезная Мария Вильямовна? Нехорошо-с… Стыдно-с...» Она ближе подходит. Я с опаской на тело её манящее взираю искоса и вдруг вижу странность. Расчерчено тело её, маркером, как туша коровы, или в её случае - скорее телёнка, тёлочки, вернее, молочной. Она, мой взгляд проследив, смотрит на меня с призывностью, и тихо так, но очень слышно говорит голосом каким-то грудным или утробным, не знаю точно, но откуда-то оттуда, из низу своего изумительного. «Серёженька, милый! Возьми часть меня!» Я опешил: «То есть, как это часть? Какую часть-то вашу мне взять? И почему это часть вообще? Что за предложение странное?» Она вздыхает трагически, как артистка Холодная смотрит: «Чувствую себя расщеплённой. Разделённой на части, хоть сшивай. И неживой себя ощущаю. Я монстр какой-то! Так что выбирай любые части меня, остальное Перси останется. Не могу его совсем бросить. А ты лучше бери себе верх и низ, вот эти части, - деловито показывает. - А ему средняя часть останется, он всё равно как ребёнок, романтичный, невзрослый, ему больше не надо». Сказала и стоит неподвижно, глаза - долу. Я прокашлялся. «Вы простите меня, Мария Вильямовна, но я Одри люблю-с... - говорю я хрипловато, слюну обильную осторожненько сглатывая, чтоб она не заметила. - Нет, вы, конечно, женщина красивая, выдающаяся, и во вкусе моём. Но, верен-с я по природе, как ни крути». Она снова глаза на меня вскидывает: «Да как же-с?! Ведь вы расстались! Мне Байрон сказал!» Я удивился: «Вот ведь странно как! Юрий Иванычу-то что за дело-с? Что ж так болтает-то он! Не расставались мы, просто у неё работы много, да и я праздную жизнь не веду. А к адюльтерам я не привык. Да и Перси Тимофеича уважаю. Чтоб ему, так сказать, перси ваши одни оставлять, а ланиты, уста, лоно там, и прочее себе бессовестно заграбастать. Нет-с! Не сердитесь, но нет-с!» - отрезал я, стараясь не глядеть на только что мной перечисленное. Она запахнула свой плащ, потупилась, глянула виновато и с укоризной, на кушетку села, задумалась. «А ещё как будто в разных временах я: часть меня сейчас, а часть - в далёком будущем». Я говорю: «Да… Вот ведь парадоксы какие, вихри... Больно быстро вы мыслите. Как свет какой… С Альбертом Германычем надо побеседовать о парадоксах-то временных….» Она вздыхает: «Доктор мне нужен». Я оживился: «Так Сигизмунд Яковлевич в Москве! И принимает вроде голографически». Она рукой машет: «Посещала. Он узок. Всё про сны спрашивает, про то, видела ли я в детстве гениталии папы. Фи!.. Мне бы такого доктора, чтоб одно от Фрейда, другое - от Кена Кизи, он хорошо в психованных понимает, третье - от Эйнштейна того же - глубина, абстракции, космос...» Я смеюсь, чтоб обстановку разрядить как-то: «Ну а что, можно с ними троими и общаться попеременно. Вот и готов вам доктор: Фрейд, Кен энд Штейн. А? Они вас по кусочкам и соберут, сошьют, так сказать. А швы постепенно все зарастут, и перестанете вы монстром себя чувствовать, и станете автором своей жизни. И понесёте свет да тепло людям, как Прометей какой-нибудь новый». Она задумчиво на меня посмотрела, резко с кушетки поднялась, бросилась мне на шею, губами к губам прильнула, отчаянно, но без эротики, как будто прощаясь. И прочь выскочила. «Фрейдкенштейн! Ты покоришь мир!» - слышу. Я улыбнулся. Хотя, что-то ёкнуло в сердце тревожно. Не знаю уж почему, может просто так, а может интуиция пискнула. Вроде и закончилась уж история та с анонимными письмами, ан осадочек какой-то остался в подсознании где-то. Надо будет с Фрейдом поговорить, может чего толковое скажет. Отогнал я хмурые мысли и снова о Мэри вспомнил. Всё-таки, творческая она, Шелли-то, подумал я, настоящая. Это для неё главное, а не окорока, маркером расчерченные, не удовольствия плотские. И вспомнил Одри. И загрустил. Вышел на террасу, вдохнул максимально глубоко чистый прохладный воздух Москвы. Над Кремлём, совсем рядышком, рубиновым светом сияли пяти-, шести- и восьмиконечные звёзды, чуть правее тускло отсвечивали ночным золотом кресты над монастырями. Внизу, почти прямо под моею террасой, с едва слышным шелестом, поблёскивая в лунном свете черничным лоском, текла Москва-река. Я сел в шезлонг и задумался. Люблю я Москву по-настоящему или внушаю себе это, чтобы не так остро переживать запрет Совета? Через две секунды думать об этом мне стало скучно. Я дотянулся до гитары, она стояла тут же, метрах в пяти, у кирпичной стены. Мягко пройдясь по струнам, стал напевать: «Moon river, wider than a mile/ I'm crossing you in style some day/ Oh, dream maker, you heart breaker/ Wherever you're goin', I'm goin' your way...»

Серёжа, кажется я понял, наконец, твою фишку!   Я вспомнил вдруг твой адрес московский. Ты ещё так живо описал, что живешь напротив дурдома!-:))) Вот оно!  Флюиды психбольницы имеют проникающую способность куда больше радиации.!-:))) Тебе ещё очень поевзло, что тебя посещают великие литераторы, а не, ставшиие уже шаблоном, Наполеон и бухгалтер Букашкин. Говорят, что надо освятить квартиру по православному канону.  Помогает!   Но не спеши. Сначало допиши роман до конца. А уже тогда...

Занятные тебя посещают персонажи, даже жалко, что ты такой целомудренный.  Я бы от грудинки Шелли не отказался. Да мне никто и не предлагает...-:)))

Всё!  Бегу читать продолжение...

ЛАЙК+++!!!

Тема: Re: Re: Книга живых 4 (Сергей Буртяк)

Автор: Сергей Буртяк

Дата: 10-09-2016 | 12:14:36

Точно! Психи исчезнули, но дух-то психиатрический витает! И пущай витает, пока книжку не закончу :)))

Спасибо, Вячеслав Фараоныч! Я Машеньке скажу при случае, что она Вам понравилась, может и к Вам заглянет как-нибудь. Она барышня романтическая, общительная, неординарная. Мечта поэта!

Ну, Серёга, очень обяжешь!  Буду благодарен, если сосватаешь.

Тем более, что ИМ 1000 км. не расстояние!--:)))

Ну да, тыща вёрст не крюк :)))

Тема: Re: Книга живых 4 (Сергей Буртяк)

Автор: Вячеслав Баширов

Дата: 11-09-2016 | 16:45:50

Лихо! Уже начинаю переживать за автора. Представить себе не могу, какой нитью композиционной удастся связать эти забавные миниатюры.

Тема: Re: Re: Книга живых 4 (Сергей Буртяк)

Автор: Сергей Буртяк

Дата: 11-09-2016 | 21:21:49

Спасибо, Вячеслав!

Всё под контролем :))