Книга живых 1

Дата: 08-08-2016 | 23:30:54

роман в миниатюрах (фрагменты)



                          Эта книга, с большой жалостью

                     посвящается тем, кто её никогда не прочтёт



                ...вскоре вы сможете лично читать свои стихи Гомеру,

               а я буду обсуждать свои открытия с самим Архимедом.

                                  Никола Тесла

      

            Да живут вечно мессир Николай Гоголь, мессир Даниил Хармс,

                            все Великие и Homo Legens.

                         Из молитвы Слепого Библиотекаря



1.

А вчера Гоголь заходил. Потрещали о судьбах России. «Что-то, - говорит, - как-то всё уныло стало, Серёжа. Тревожно. И души вокруг опять какие-то мёртвые...» А я ему: «Да ладно, Николай Васильич, это просто у вас депресняк-с. Вам бы отвлечься, побаловать себя. Обновку какую справить. Вот хоть шинельку». Он заулыбался. «Добро, - говорит, смущённо на старенькую свою шинель, на вешалке висящую, взгляд бросая. - Да... На той неделе читку у себя устраиваю на Никитском. Третий том почитаю. «Живые души: новый мир». Придёшь?» Я помолчал немного, вздохнул и сказал: «Я приду». Он улыбается радостно. Я говорю: «Только это... Николай Васильич, у вас больше никаких артефактов не осталось? А то опять, не дай Бог, чего учудите...» Он головой мотает: «Нет, Серёж, всё! Больше никаких экзерсисов. Нахлебались мы...» И смотрит виновато. Я молча киваю. Мы в глаза смотрим друг другу с пониманием. Потом он говорит: «Хотел с тобой посоветоваться. Надысь кино посмотрел, дурацкое. Как от одного... гм… орган ушёл... детородный, и стал жить своей персональной жизнью». Я поморщился. Он кивает: «Да-да, это верно, я тоже так среагировал. Но вдруг подумал про нос. Я о нём часто думаю, избыточный он у меня, чрезмерный, волей-неволей думается часто о нём. Вот я и подумал, а что если представить, как однажды утром просыпаюсь, а у меня носа нет. Вскоре появляется в городе новый чиновник. Небольшого росточку. И выясняется постепенно, что он - и есть мой сбежавший нос! Что скажешь?..» Я немного подумал. «Неплохая идея... Мне нравится. И всегда нравилась… Гм… Я говорю, Пушкину точно понравится. И Набокову очень. И Кафке тоже. Гофману наверняка. Да и вообще...» Он снова улыбнулся. «Вот и хорошо. Рад я, что ты одобрил». Я говорю: «У меня только один вопрос пока есть. А с чего убежал-то он? Причина какая? Мотив». Он говорит: «А я пока не думал так вглубь. Меня пока занимает про что повесть писать. Нос-то сбежавший - повод всего лишь». Я говорю: «Это понятно. Но завязка-то убедительной должна быть. Ну, скажем, нос сбежал, потому что...» Гоголь брови вскидывает: «У него большая гордыня!» Я усмехнулся: «Это скорей у хозяина, который его высоко задирает». Он чуть смутился: «А нос привычку такую сделал...» Я головой мотнул: «Думаю, сложновато. А если проще?.. Скажем, часто хозяин этого носа табак нюхал, а носу не нравилось. Или ковырялся в нём, предположим неаккуратно, ногти не подстригая, или...» Гоголь на меня неодобрительно посмотрел и сказал суховато: «Подумаю». Видно предположил, что я насмехаюсь и немножко обиделся. Я решил тему сменить: «Николай Васильич, вы простите, что лезу... Как у вас на личном-то фронте?» Он вздохнул. «Да никак. Нозинька опять отказала, Сашенька тоже... Да и сам я не могу определиться, вот ведь беда. А они это чувствуют. Как сказал один юноша недавно: не аутентичен я в предложениях своих... Не моя это стихия, вероятно, - женитьба. А ты с чем интересуешься? Нет, я не сержусь на тебя, знаю, ты точно без зла. Но всё ж?..» Я помялся. «Да как вам сказать... Позавчера Ландольфи повестуху новую напечатал. «Жена Гоголя» называется. Не видали ещё?» Он поморщился, но не слишком расстроенно. «Это там где он пишет, что я с куклой механической проживаю? Читал. Забавная повесть. Современная. У нас многие последнее время андроидов выбирают, не афишируя. Впрочем, кое-кто и не стесняется». Я кивнул и вздохнул с облегчением. «Ну и славно. А то я уж было подумал, может расстроит вас этот текст...» Он: «Нет, там даже потуги есть на глубину психологическую. Мол, мы наших женщин наделяем своими качествами, а потом сами же с ними боремся, пытаясь их к ногтю прижать». Я киваю: «Да-да. Вот и Кауфман недавно... «Аномализу» снял. На эту же тему примерно. Хорошо получилось, пронзительный мульт. Правда, мир такой у него там страшноватый, не наш». Он говорит: «Не видел ещё. Гляну, обсудим. А Томмазо скажи, пусть не прячется. Я не Сашка или Михаил, секундантов чуть что слать не стану. Даже если б он пасквиль какой написал, совсем без любви ко мне, я б и то не сердился. Люблю я Италию, сам знаешь... Вот Королёв какой-то нехорошую повесть настрочил. «Голова Гоголя». Ни складу, ни ладу, только раны старые разбередил. Да и бог с ним совсем... - он помолчал. - А у тебя как с амурами? А то как ни зайду последнее время - ты один да один». Я усмехнулся: «Один да один это уже двое». Он улыбается: «Это к Саше Соколову, пожалуйста. Или к Стивенсону». И смотрит выжидающе, давая понять, что моя попытка увести разговор в сторону не удалась. Я молча рукой махнул и стал смотреть за окно. Он вздохнул сочувственно. «Ладно, не грусти, образуется. А на читку жду тебя непременно. Развеешься». Он помолчал немного. «Тревожно мне что-то, Серёжа… Вот с носом этим… Кажется, будто я это уже когда-то писал… А ведь нет. Все записи перерыл - ничего. Я много чего из Старого мира помню. Как мы тогда… И вот сейчас тоже что-то такое мерещится… Как бы беды не случилось опять. Не от меня, конечно… Хотя надысь показалось, Чичикова лицо мелькнуло в толпе...» Он замолчал, что-то ещё хотел сказать, но передумал. Кивнул, шинель свою с вешалки забрал и ушёл. Я прошёл в кабинет и сел дальше роман писать, а сам думаю: «Шинель...» А хорошее ведь название для повести... Надо подкинуть кому-нибудь. Может как раз Гоголю и подкинуть? У него должно получиться. Хотя, что это я. Ведь получилось когда-то… И все мы, в сущности, из неё вышли. Что-то и меня склероз накрывает».


2.

А вчера Пушкин заскочил. «Слышь, - говорит, - Серж! Давай, что ль, отку́порим?» А я ему: «Не, Алексан Сергеич. Нельзя мне, подагра-с. В другой раз как-нибудь». Он не унывает. «Тогда давай с роботом твоим в шарады сыграем! Как они мне нравятся! С тех пор, как мы заменили ими хамов, началась невероятно чудная жизнь. Они ведь такие… Как дети беззлобные!» Я представил, как будет Пушкин с любовью издеваться над моим роботом, который будет стараться во всём ему угодить, и сказал: «Давайте лучше женитьбу какую посмотрим онлайн. Для развлечения. Их сейчас много разных снимают для развлечения». Он: «Бомарше или Гоголя?» Я: «Бомарше конечно! Николай Васильич и женат-то не был! Эх, и тёмный вы, батенька! Как арап какой-то, ей-богу!» А он смеётся, зубы белоснежные обнажая и белка́ми посверкивая. «Арап Петра Алексеича! Браво, Серж! Напишу я повесть про предка моего, обязательно!» Я говорю: «Вот и круто! Кстати, я недавно ваш новый роман про пугачёвщину прочитал, «Капитанская дочка». Уютнейшая вещь! Сюжет - оторваться нельзя! А язык… Невероятно! Пишите прозу, Александр Сергеич! Стихи-то это понятно, но и проза у вас - ого-го!» Он на банкетку присел, нога на ногу, рукой вытянутой на спинку облокотился, смотрит с улыбкой, бакенбарды другой рукою пощипывает. «Пишу-пишу… На днях Достоевского видел. Сидит в казино, в карты играет. И что-то бормочет всё. Я прислушался, а он масти карточные перечисляет. Как безумный, ей-богу! Мы с Гоголем были. Колюня сразу выдумал повесть-дневник «Записки сумасшедшего», а я вспомнил старую байку про «пиковую даму», ведьму, что тайной трёх карт владела. Теперь уж напишу непременно!» Пушкин вдруг стилус в виде пера гусиного достал из кармана, за ухом почесал; из другого кармана блокнотик вытащил электронный, черкнул что-то стремительно, всё убрал и смотрит печально. Я говорю: «Что случилось?» Он: «Да вспомнил. В плагиате меня пытаются обвинять. Мол, тырю стиль у Вальтера Скотта». Я опешил: «Да ладно! Это кому в голову такое пришло?» Пушкин: «А я знаю? Критик какой-то, не помню я кто эту чушь городит. А ты Скотта читал?» «Вальтер Вальтерыча, конечно! - я чуть замялся. - Но мне, откровенно сказать, только «Айвенго» его и нравится...» Пушкин вскочил: «Вот! И мне тоже! Нет, тырю стиль! Какой стиль-то? Куда стырил? В «Капитанскую дочку»? В «Дубровского»? Куда?! Почитали бы хоть чего, прежде чем пасквиль писать. Ведь свежие вещи-то! Критики хреновы! Дилетанты! - он быстро успокоился. - Гёте заходил. За «Сцену из Фауста» хвалил меня». Я говорю: «Правильно хвалил. Блестящая вещь! Он вроде тоже про Фауста пишет?» Пушкин улыбнулся. «Ему ещё долго, он на большой объем замахнулся». И продолжил без перехода: «Моцарт тоже заглядывал. Хорошо посидели с ним. Наврал, говорит, ты маленько, в «Трагедиях маленьких», Саня, но получилось трагично!» Я улыбнулся. А он продолжает: «Нет, видно прозой писать - не моё, всё ж таки. Как Баширов говорит: если можно стихами, зачем прозой? Зреет тема одна, замысел. Хочу роман сделать в стихах. Был у меня приятель один, Женька Онегин… Не творил, к сожалению, и злой был, сердитый, так что… не с нами уже... Последнее время частенько его вспоминаю. Очень уж он типичный представитель той моей прошлой жизни… Насколько помню её. Напишу - дам прочесть перед тем как печатать. Что-нибудь дельное скажешь». Я говорю: «Это честь, Алексан Сергеич…» Он говорит: «Ещё сказки хочу, тоже в стихах. И про витязей князя Владимира поэму, про Черномора, карлу такого злобного с бородищей... Кстати, о Чёрном море... Ты в Одессе давно не был?» Я вздохнул печально: «Давно...» Он: «Как поедешь - скажи, вместе съездим». Я говорю: «С удовольствием!» Он: «И Лермонтова захватим. Видел его вчера в кабачке. Сидит, в одну точку смотрит, улыбается и декламирует негромко: «Белеет парус одинокий...» Мне кажется, он тоже по морю скучает». Я говорю: «Захватим его конечно!.. А насчёт критиков вы успокойтесь. Русский Вальтер Скотт - это уж скорей Лажечников Иван Иваныч. С «Новиком» со своим, да и то... «Ледяной дом»-то его уж точно - не Скотт. А вас в подражатели стилям рядить - стыд и позор! Или подлость! Ежели узнаете, кто позволил себе такое - скажите, я с ним поговорю по-мужски». Он на перчатки мои боксёрские, на стене висящие, посмотрел, успокоился, снова сел, позу изящную принял. «Жаль, не откупорим! Славно бы посидели». Я улыбаюсь слегка виновато. Он говорит, глядя в окно тревожно: «Ладно, в другой раз… Идти мне надо, пожалуй… Что-то буря мглою небо кроет... Ты не грусти тут. А то, смотри, в Михайловское ко мне приезжай. Попьём вина, закусим хлебом. Или сливами. Расскажешь мне известья!..» Я подхватываю: «А посте́лите в саду под чистым небом? Чтоб я мог всю ночь разглядывать созвездья!» Он смеётся, с банкетки вставая: «Молодец! Тебе пальца в рот не клади!» Мы посмеялись. Он говорит: «Ты Бродского-то давно не видал?» Я: «Как же, заходил на той неделе. Пишет стих большой, по мотивам Жюль Пьерычевых романов». Он кивнул: «Джозеф - глыба! «Пророчество» его люблю, «Дебют», «Письма римскому другу»... Да много чего. Поклон ему, если зайдёт». Я кивнул. Он к двери пошёл, а сам медлит. Чувствую, не всё сказал. И действительно… «Вчера письмо получил. Дантес пишет. Умоляет за Чёрную речку простить. Я прочёл и расстроился. Во-первых, нахлынуло опять, я уж думать забыл… А во-вторых… Что-то жалко его. Хреново ему там, видать, где он сейчас... Не стал я Наташе про письмо говорить. И ты молчи». Я говорю: «Не берите в голову вообще! Уголовники всегда стараются слезу выжать из нормальных людей, постоянно дуркуют. Мразь он. Забудьте. И там у Вергилия ему самое место». Он понуро кивнул головой своей кудрявой. Я: «А Наталье Николавне поклон!» Он рукой махнул вяловато-неопределённо, смотрит грустно: «Приезжай, Серж…» Я подошёл, руку ему пожал крепко, он и ушёл. «Эх, - думаю, - «Женитьбу»-то так и не посмотрели, заболтались совсем...» А ещё подумал, что обязательно надо к нему в деревню выбраться. Какие-то у него, похоже, опять нелады…


3.

А вчера Лермонтов заглянул. «Я тут это, Сергунь... Можно я с тобой чуто́к наедине побуду?» Я опешил и говорю: «Чё эт вы, Михал Юрьич, дезориентировались маленько?» А он: «Да не, просто скучно чего-то. И грустно. И некому руку подать». «Да что случилось-то?» - говорю. А он: «Ты понимаешь, намедни название увидел изрядное: «Герой нашего времени». Маканин какой-то настрочил». Я: «Ну и что?» Он: «Ну понравилось. Жаба поддушивает. Как увидал, полное ощущение, что моё название. Просто придумать ещё не успел». Я: «Ё-моё, Михал Юрьич! Делов-то! Стырьте, да и всё!» Он: «А и то!..» И улыбнулся с грустинкой. И по усикам пальцем провёл. «Про Лермо́нта всё думаю. Про Рифмача». Я говорю: «А что думаете?» Он вздыхает: «Ну как он там, в стране фей этих или эльфов… С оленями этими белыми». Я говорю: «Сказки всё это. Скорее всего вообще Маршак выдумал. Он мистификатор тот ещё. Когда баллады аглицкие переводил, такого там напридумывал, чего и не было никогда». Он говорит: «Не знаю… Убедительно... Надо с Киплингом посоветоваться. Он про Томаса тоже писал. С Толкиеном тоже. Он вроде понимает в этих эльфийских делах». Я говорю иронично: «Вы ещё с Конан Дойлом посоветуйтесь. Он в феях разбирается здорово. Даже считает, что какие-то девочки их на «кодак» сфотографировали». Он на меня вопросительно смотрит: «Это сарказм?» Я смеюсь: «Ирония!» У него лицо засветилось улыбкой. «Насчёт фей не знаю, но Юрий Андреич-то на самом деле из Шотландии был. В Россию через Польшу попал. Прадед мой. Как и твои, кстати - из Нормандии да Ирландии. А ты думаешь, нет фей да эльфов?» Я плечами жму: «Я не видел. Нечисть видел всякую, да это и вы тоже видели. В избытке. А фей с эльфами - нет». Он помолчал немного, явно мрачное вспоминая. «На Кавказе я демона видел однажды. Даже общался с ним. Не позавидуешь такой участи. Он ведь когда-то тоже в войске у Михаила был. Правда, к моменту нашей войны дезертировал уже, за Люцифером пошёл. Жалеет до сих пор, думаю». Я говорю: «Их уже нет никого в нашем мире, Михал Юриьч. Забыли?» Он: «Точно. Нету. Но я всё равно хочу поэму написать. Очень меня эта тема волнует». Я говорю: «И напишите... - и продолжаю, беседу переводя. - Как Варенька?.. Варвара Александровна…» Он заулыбался нежно: «Голубка моя!.. Хорошо она, отлично даже. Поклон тебе передавала. И любимой твоей». Я улыбнулся невесело. «Спасибо, - говорю. - Варя мне очень её напоминает». Он посмотрел на меня испытующе. «Понятно-с… Значит правду трепали, что расстались вы… Ты не смурей. Ежли депрессия навалится - к Фрейду сходи. Он сейчас в Москве часто появляется как голограмма, надоел ему Лондон. У вас, говорит, благодатнее как-то. Надежды больше». Я говорю: «Схожу непременно. Вот Дали отстанет от него...» Он: «А что Дали?» Я: «Да всё сюжеты сновидческие из Сигизмунда Яковлевича вытягивает. Пытается наукой сна овладеть». Он говорит: «За наукой сна то ему лучше к Гондри». Я хмыкнул и говорю: «Гондри - последователь только. Интерпретатор. А Фрейд, думаю, скоро Дали-то отвадит. Зачастил он к нему в тёмные обители. И как только тропки находит, я удивляюсь… Кстати, любовь вроде как у Сальвадор Сальвадорыча». Лермонтов удивился: «Иди ты! И с кем?» Я говорю: «С русской дамой одной. Дьяконовой Галиной Ивановной Дмитриевной». Он: «А что за два отчества?» Я говорю: «Папу Иваном звали, отчима Димитрием. Не смогла выбрать. Житейское дело». Он головой покачал: «Вот сложности у людей… Как услышишь подобное, так подумаешь: как у меня-то всё прозрачно, ёлки-моталки… В общем, если совсем накроет тебя, сразу к нам с Варюшкой в Тарханы! Понял меня?» Я говорю: «Да всё нормально, Миш… Михал Юрьич… Как «Маскарад»-то ваш? Пишется?» Он виски́ трёт пальцами. «Не слишком, Серёжка, не слишком... Я с Варей счастлив, а тут пьеса про ревность, сумасшествие, смерть!.. Сколько вариантов сделал, и так кручу, и сяк - не нравится! Не знаю я, брошу наверное. Лучше «Демона» напишу, «Мцыри», «Калашникова». Это не роман про автомат, я его бросил. Это про купца одного, боксёра. Который провёл важный бой честно. Хотя проигрыш его лично царь заказал. Короче, там сложно... Напишу - почитаешь. Ну и роман новый конечно! Хорошо, ты одобрил насчет названия… А с Маканиным договорюсь я! Не хочу воровать, придумаю какой-нибудь бартер...» - он улыбнулся. Я говорю: «Да ладно... Он у Толстого «Кавказского пленника» спёл, а вы миндальничать собрались... Вы вообще уверены, что он на уэлсовой машине не слетал в будущее и ваше же название не увидел?» Он печально вздохнул. «Не люблю я интриг этих глупых. Я люблю по-военному. Враг - значит враг, друг - значит друг… А возня эта вся… Да и врут, я думаю, про машину времени-то». Помолчал он. На лицо вдруг упала тень от тучки небесной, вечной странницы. Он спрашивает полушёпотом: «Тебе Алексан Сергеич насчёт письма говорил?» Я удивляюсь, киваю: «Да, говорил. А чего?» Он на окно покосился, на дверь - и совсем на шёпот перешёл: «А мне Мартынов написал». Я почувствовал, как кровь отливает от лица. Он смотрит испуганно. «Что ты, Сергей? Плохо тебе?» Я сел на диван, отдышаться маленько. «Я не понимаю пока, Михал Юрьич... Надо с Данте посоветоваться. Что-то странное происходит. Никогда раньше оттуда письма сюда не доходили. А тут второе уже. Не приоткрылись ли опять Врата?» Он помолчал. «А может фейк? Глумится кто-то?» Я говорю: «Кто?! В нашем мире таких не осталось уже... Вроде бы… Разве пьющие крепко... Нет, с Дунарте я точно поговорю. И вообще, надо опять Совет собирать. Гоголь, Алигьери, Достоевский, Толстой… Хорошо бы Архистратига позвать...» Лермонтов на меня смотрит в ужасе священном, садится на стул. «Думаешь, всё так плохо?» Я вздыхаю: «Не знаю пока. Но лучше никому про письмо не говорите. Не дай бог, паника начнётся. Сперва надо всё расследовать тщательно». Он кивнул, встал, мундир одёрнул, каблуками щёлкнул с уважением и ушёл твёрдой походкой. А я ринулся к камину вызванивать Данте. У него было занято.


4.

А вчера Достоевский забрёл. Сел насупротив и сидит, фишку казиношную в пальцах вертит. «У тебя, - говорит, - Сергей, не запой ли?» Я ему: «Никак нет-с. А у вас?» Он молчит, желваками играет. А потом вдруг глазами забегал униженно-оскорблённо, в пустоту глядючи, и давай бормотать: «Тройка, семёрка, туз, тройка, семёрка, дама...» Я ему говорю: «Фёдор Михалыч, вам поспать бы. Часиков семь. Или восемь. А то вы как слон. Спите по два часа в сутки». А он: «Пустое. Пусть твари дрожащие спят. А я право имею. Бодрствовать. Особенно после совещания и удалённых бесед с Вергилием и Михаилом Архангелом». Я вздыхаю и говорю: «За это вам спасибо огромное. А то переполошились все, не из Ада ли письма действительно». Он кивнул сурово: «Из зада, из зада! Не пойму как террорист этот эпистолярный в нашем мире живёт. Мелкий пакостник… Щелкопёр!» Помолчал немного. «Не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений мне осанна прошла...» Я говорю: «Братья Карамазовы» - великая вещь. И всё в ней есть, и Свет, и Тьма. Потому вы и допущены к ним туда, пусть и удалённо… А сейчас-то что пишете?» Достоевский поиграл желваками. «Про блаженного парня одного роман начал. Как бы идиота. Князя Кошкина». Я осторожно уточнил: «Кошкина?..» Он покривился: «Кошкина, Мышкина, не знаю пока! Не суть! Главное - про светлейшего человека, ангела во плоти, в человеческом теле, которого никто не понимает и считают все дурачком и юродивым. Там тоже важные идеи. Про воплощение добродетели». Я говорю: «Интересно… Слышал где-то, что ещё про подростка какого-то пишете». Он: «Да, пишу. Вот смотрю на тебя - и пишу». Я удивился: «На меня?..» Он: «Да. Про искушения роман, про игры с дьяволом. А по жанру - роман воспитания». Я задумался, как к этим словам относиться, не обидеться ли. Говорю: «Неужто я вас на тему игр с дьяволом вдохновляю?» Он поморщился. «Ты - Препятствие. Пока ты есть - тьма сюда не рухнет. Нет, пытаться, конечно, будет всегда. Потому и столько искушений у тебя. А ты лавируешь, играешь. И преловко, замечу». Я почти ничего не понял из сказанного. Он улыбнулся невесело. «Ты не вникай, не вникай. Давай лучше ещё скажу, что пишу. Дневник пишу постоянно, о бесах роман. Бесы - это иносказание, метафора. Но и нет одновременно. А потом роман о Нём напишу. Вот уж точно будет большой и настоящий текст». Мы помолчали минут десять. Много чего я за это время подумать успел, повспоминать. Аж больно стало от воспоминаний. Я говорю: «Фёдор Михалыч, как эпилепсия-то ваша?» Он рукой машет обречённо. Я вздыхаю сочувственно и говорю: «Мне Эйнштейн сказал, и Пруст тоже, что вас лечить не нужно. Что вы, в том числе благодаря недугу вашему, такие смыслы и уровни духовности постигаете, какие никому из ныне живущих недоступны». Он усмехается едко. «Тяжкая ноша, Серёжа. Страсть - какая тяжкая. А с Эйнштейном виделись недавно. Смешной он. Забавный. Но гений - сразу видать... - он опять помолчал. - У тебя, кстати, нет ли взаймы? Аня опять всю наличность отобрала». Я головой помотал и говорю: «Вы бы завязывали с игроманией, Фёдор Михалыч. Не болезнь ведь, распущенность. Наличных ссудить не могу-с по причине отсутствия оных. Анне Григорьевне мой нижайший поклон. Она у вас настоящий ангел-хранитель». Он головой покачал и смотрит на меня мрачно. «Да-с, денег не дам, - сказал я мягко, но твёрдо. - А вот шахматы могу подарить. Ну и вообще - заходите запросто во всякий час». Он ухмыльнулся едко, резко поднялся, шахматы подмышку забрал. «То что Конан Дойл вывел на чистую воду этого пакостника Негина, который фальшивые письма написал Пушкину и Лермонтову, не означает, что мы можем расслабиться. Это не настоящая опасность была, Серёжа. Впереди настоящая-то!» Я замер и прошептал: «Я знаю, что Ад реален. Мне Борхес рассказал, как он через страшные сны в Ад заглядывал. Дали, кстати, так делает, к Фрейду бегает. Да и Данте недавно там был. Сведенборг тоже... А Даниил Леонидыч такую жуть описывает в «Розе Мира-2» - волос стынет, - как Давид Маркович выражается». Достоевский подозрительно на меня покосился и кивнул: «Вот так вот. Расслабляться нельзя. И ты своё дело должен крепко помнить. Понимаешь меня?» Я говорю: «Понимаю». Он: «Хорошо». Помялся немножко. «А ты, значит, сериалы смотришь?» Я говорю с улыбкой: «Бывает, да. Я их не только смотрю, я их и пишу иногда». Он: «Сейчас тоже пишешь?» Я говорю: «Ну да, Никулин Юрий Владимыч попросил биографию его написать, в формате кино с телеверсией. Вот, работаем… А ещё по «Коту» своему сценарий пишу. Для Уайлера. Долго. Много правим, придумываем. Интересно». Достоевский оживился: «Это не он ли «Римские каникулы» снял?» Я говорю: «А как же-с, конечно! А ещё «Как украсть миллион», а ещё...» Он говорит: «Ишь ты!.. Большой режиссёр». И что, хочет роман твой снимать?» Я руками развожу, как бы слегка извинительно. «Значит это он тебя с актёркой этой познакомил? С которой у тебя роман был недавно...» - не спрашивая, констатируя грустно. Я говорю нехотя: «Он-с, Вильгельм Леопольдыч... - И сразу спрашиваю. - А что, Фёдор Михалыч? Вы что про сценарии-то вдруг? Раньше не особенно интересовались». Он вздохнул: «Надо будет мне с тобой посоветоваться подробнее. Предлагают тут экранизировать моё кое-что... Но, впрочем, это ладно, потом, ближе к делу. О главном надо пока...» Вздохнул, скривился как будто от боли, и ушёл восвояси. «Господи! - подумал я. - Какую же ношу этот человек несёт за нас за всех, убогих и мелких!» И пошёл в часовенку свою потайную, с преподобным Сергием надо поговорить, а ещё Иоанна Богослова попробовать вызвать.


5.

А вчера явился Толстой. Расположился в вольтеровском кресле, глядит строго. «Сергий, - спрашивает, - ты к поездам как относишься?» Я говорю: «Хорошо отношусь, Лев Николаич. Раньше часто в Одессу ездил, сутки, а не уставал-с…» Он поморщился: «Довольно подробностей. Пушкину расскажи. Или Гоголю. Они Малороссию любят. А мне лучше ответь, имя Анна как тебе?» Я воздуху набрал и говорю: «Так прекрасное имя! Вот помню, в одна тыща...» Он руку поднял в знак затыкания, бороду огладил, губами пожевал задумчиво. «А про Ивана Ильича как тебе рассказ мой?» Я говорю: «Очень сильный рассказ! И Кайдановского фильм по рассказу вашему понравился». Он кивает солидно: «Да, Сашка изрядную фильму снял. Мне тоже нравится. Суть уловил. Вот думаю новый роман ему предложить экранизировать». Я интересуюсь: «Войну и мир», что ли?» Он головой качает отрицательно. Я: «А какой? «Воскресение», или про детство-юность?» Он усмехается: «Эк ты любопытный какой! Не гадай, всё одно не угадаешь. Не скажу пока. Потому что роман не написан, ты о нём и примерно даже не знаешь. И что замыслил не расскажу». Я говорю: «Ну и ладно, ваше сиятельство, ничего-с, подождём-с, мы не гордые-с». Он смотрит, глаза щуря: «О, засвистел!.. Не сердись. Не хочу замысел расплескать. Обещаю, как большую часть напишу - тебе покажу раньше издателя». Я ладонь благодарно к сердцу прикладываю. А он продолжает: «Фантастику любишь?» Я говорю: «Смотря какую. Тупую - не очень. Фэнтэзи тоже не очень. Кроме Толкиена, разве. У Охлобыстина, помню, был роман симпатичный. Научную люблю, да. Философскую, социальную, не слишком явную, фантастику Достоевского и Гоголя обожаю, ещё...» Он прокашлялся громко, и я умолкнул. Он говорит: «Мыслишка пришла. Сам-то я с фантастикой не очень дружу. К тому же с Софьей опять конфликтую, так что сейчас не до лёгких вещиц. Решил ей «Крейцерову сонату» выдать, новую жёсткую штуку, чтоб не нахальничала, место своё женское знала. Ну и роман новый тож - в назидание». Я бормочу: «Помоги Господи...» Он: «Чего ты там бормочешь? Молишься, что ли? - усмехается. - Так можешь вслух. С меня анафему-то лично Миша снял, после войны. С Высшего дозволения, разумеется. И в гости иногда наведывается. Так что, не бойсь, Сергий, не спалит меня молитва твоя!» И хохочет. Я говорю чуть смущённо: «Мне кажется, больно строги вы, Лев Николаич, с Софьей Андревной-то». Он губами пожевал: «Оставим». Я с облегчением вздохнул: «Поклон ей передайте! И простите, перебил вас. Про фантастику вы что-то начали...» Он улыбнулся удовлетворённо и говорит: «Ну так вот... Сюжетец фантастический думаю презентовать кому-нибудь. Интересно тебе?» Я осторожно киваю. Он говорит: «В общем, представь, что на планете Марс живут люди. Очень похожие на нас. И летят на энтот самый Марс двое наших мужей. Инженер и махновец. И там начинают якшаться с марсиянами. А среди них есть прекрасная юная дева-аристократка по имени Эвита… Ну и любовь у главного героя, у инженера, с ней начинается. А он до этого жену на Земле потерял и полёт на Марс для него как бы бегство… Подробностей пока не придумал. Но что-то грустно-героическое должно быть. Сам писать не стану. Хочешь - пиши». Я говорю: «Не, Лев Николаич, не возьмусь я. Спасибо, конечно, за доверие, но не возьмусь». Он смотрит почти враждебно: «Не ндравится?» Я говорю: «Дело не в этом. Очень уж много у меня своей писанины. Боюсь, подведу вас». Он смягчается: «Ладно. Ну а что посоветуешь? Кому подарить? Может Горькому?» Я головой качаю: «Сомневаюсь я… А что ж Алексей Николаичу-то не предложите? Толстому. Он же родственник ваш. Роман недавно издал симпатичный. «Гиперболоид инженера Гарина». Он подумал немного, вздохнул. «Бастард он, поговаривают… Хотя... писатель изрядный. За идейку спасибо, подумаю». Я говорю: «Да не за что, собственно. Если что - заглядывайте. Если уж решите категорично, что точно не Алексей Николаич, будем что-то придумывать… Можно с Беляевым поговорить. Очень у него здоровский «Человек-амфибия» получился, Ихтиандр - прям мирового уровня персонаж!» Он скривился неодобрительно: «Беляев этот кто таков? Не тот ли, что про голову Гоголя накалякал? Я Николая полдня пустырником отпаивал в Ясной Поляне, отговаривал идти физиономию бить наглецу. Я говорю: «Боже упаси! У Беляева «Голова профессора Доуэля», хороший роман, грустный, трогательный». Он успокоился: «А-а-а… Не читал. Почитаю. Тогда и решу, кому идейку отдать. А Стругацкие не возьмутся?» Я плечами пожал: «Предложи́те… Но что-то мне подсказывает, что не возьмутся они. Самих от идей распирает, едва успевают. Да и не в их стиле сюжет...» Он несколько волосков из бороды вырвал (мне даже почудился тоненький звон, на грани ультра), что-то пробормотал неразборчиво, по-арабски, мне показалось. Потом говорит: «Есть ещё Лагин. Лазарь. Пойду-ка я к нему схожу, почву прощупаю». Я палец большой вздымаю: «Прекрасный писатель! Поклон ему. Обещал зайти, да всё никак не дойдёт до меня. Говорят, про старика какого-то восточного сказку начал писать». «Всё, Сергий, засиделся я у тебя. Работа стоит, - Толстой поднялся, толстовку расправил под ремешком на животе, сапогами проскрипев «Марсельезу». - Пойду к Лагину, а потом Фёдора найду, в городки сразимся. Интересно с ним, азартный, шельмец! Заодно про преступления и наказания выспрошу. Привет-то передать от тебя или как?» Я встрепенулся: «Всенепременно, Лев Николаич! Фёдор Михалычу нижайший!..» Он, не дослушал. «Да, вот ещё… Мне вчера Дант позвонил. Говорит, тревожишься ты, Совет просишь собрать...» Я говорю: «Да, есть такое. Какие-то странные вещи стали происходить...» Он перебил: «Знаю, он передал. Тоже встревожился. Отправился в Аид, департамент Вергилия инспектировать. Так что скоро насчет этих писем всё выяснится. А ты волну не подымай пока. Поглядим». Я говорю: «Хорошо, Лев Николаевич. Старейшинам, конечно, видней...» Он недоверчиво на меня поглядел, крякнул бодро так и ушёл. А я ещё долго сидел в задумчивости: а на самом-то деле он для чего приходил?..



6.

А вчера Горький пришёл. «Ты, - говорит, - Сергунёк, меня уважаешь?» Я говорю: «Господи, Алексей Максимыч!..» Он: «А Ходасевич нет!» Я: «Полноте, да как такое возможно, чтоб Владислав Фелицианович!..» Пожевал Горький усы и молвит: «Гадость про меня пишет. Мол, жилетки я какие-то проплакиваю, читаю, мол, всё подряд и умиляюсь». Я говорю: «Да не переживайте вы так. Это он сгоряча. Болеет. Или пенсне опять потерял, или ключи. А может Нина Николавна опять мозг выносит». Горький по комнате - взад-вперёд, вперёд-взад. Остановился и смотрит с лучиками возле глаз и ноздрями. «А у тебя, Сергунь, новенького есть чё почитать?» Я говорю: «Да вот, только кончил-с». И листок подаю. Он берёт и читать начинает. Садится на стул, глаза к небу вздымает, усами пошевеливает, слова на языке перекатывая беззвучно, читает опять. Гляжу - а на листок-то слезинки закапали. А Горький жилеткой своей глаза утирает. Положил листик на стол аккуратно, подошёл, обнял меня охапкой, на стул свой вернулся и смотрит сурьёзно. «Сергунёк, хотел твой «Эхолот» перечесть, у себя поискал, нету, кто-то заиграл, видно, не могу вспомнить кто. В лавку зашёл - нету! Сытин говорит - книжки кончились. Я спрашиваю, почему новые не печатают? А он говорит - ты запретил. Так это?» Я говорю: «Так. «Эхолот» - часть другой повести, «Сказки тесного мира». Она мозаичная, там все части хоть и разные, но в чём-то перекликаются, пересекаются. А у меня в работе ещё две новеллы туда, так что я приостановил пока. Как окончу - целиком переиздам». Он немного подумал. «А одного «Эхолота» не дашь перечесть?» Я говорю: «Отчего ж, Алексей Максимыч? Дам конечно!.. А что вам приспичило-то вдруг?» Он говорит: «Задумал я пьесу. «На дне». Понимаешь, хочу метафорично, через как бы описание придонной жизни показать большие человеческие проблемы». Я говорю: «Ага... Так а меня-то зачем? Вы, вон, Жюль Пьерыча почитайте». Он поморщился: «Не хочу сейчас Верна. У него всё прямо, никаких метафор, ничего. А мне надо так, чтоб каждый обитатель пьесы был с рыбой какой схож... Потому и «На дне». В общем, вдохновиться хочу. Кстати, Лёшка Толстой недавно куски романа читал. «Оэлита». Сильная вещь! Как издаст, прочти непременно!» Я удивился: «Как быстро-то! Я про этот замысел знаю… Всё-таки, Толстой… - я улыбнулся. - И это правильно!» Он как-то не очень внимательно слушал, о своём думал. И вроде как очнулся от забытья, когда я договорил. «А?… Ну так дашь «Эхолота»?» Он посмотрел на меня с надеждой и волнением. «Дать-то дам... Вопрос - надо ли вам оно». Он продолжал смотреть по-собачьи. Ну как такому Горькому отказать. Я сходил в кабинет, нашёл один из рабочих экземпляров, принёс, ему протянул. Говорю: «Только с возвратом. Таких совсем не осталось». Он ещё раз меня обнял, плечо слегка намочив, уходить собрался. А мне вдруг мысль пришла важная. Я говорю: «Не пойму я, зачем вам эта ихтиоморфность понадобилась?» Он посмотрел удивлённо. Я поясняю: «Ну зачем людей делать похожими на рыб? Не ваша тема, стиль не ваш. Начитались кого, что ли?» Он смотрит виновато. А я продолжаю: «У вас уже шикарное название есть - «На дне». Уже метафора! Куда уж развёрнутей! Так и напишите о людях, которые оказались как бы на дне жизни. Понятно, что у нас, в нашем мире такое уже невозможно, но пусть это будет пьеса-предостережение. О демосе. Об андроидах. А? Как думаете?» Он стоит бледный весь, губы дрожат, на меня глядит как на божество какое. Подбегает, руку мою хвать и целует в благодарном порыве. И убегает прочь торопливо. А на лестнице всхлипнул шумно, да как воскликнет: «Буря! Скоро грянет буря!» И к чему это он? Неужели тоже что-то предчувствует?..


7.

А вчера Набоков впорхнул. Спортивно так. «Серёжа, - сказал он, мягко грассируя и глядя на меня с подозрением, - не от тебя ли Достоевский ушёл? Я его на улице встретил». «Нет, Владим Владимыч. Он у меня давно не был, с месяц уже», - соврал я неумело. Дела совета мы особо не афишируем, а у Ф.М. и В.В. отношения так себе. «О'кей, - помягчел он, поставил в угол теннисную ракету и сачок, сел на диван, ногу на ногу закинул. - Вот ведь бесы крутят его… Что ты читаешь?» Это он книжку заметил. Я ему её подал и говорю: «Стивен Кинг. «Долорес Клейборн». Там одна женщина мужа своего убивает». Он подумал немного и говорит: «Долорес, Долорес… Это как же уменьшительно-то… Лолита, что ли?» Я ему: «Да так, вроде-с». Он опять помолчал. «Ло-ли-та… Кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Недурно. Ло. Ли. Та. Вот ведь бледный огонь моих чресел! Занятно-то как, а?» Я киваю радостно. А он продолжает: «Но женщине мужчину убивать… Моветон. Вера не одобрит. Наоборот разве… Но ради чего?..» Я плечами пожал. Он говорит: «А ты что пишешь сейчас?» Я говорю уклончиво: «Да так, роман один… полу автобиографический...» Он кивает: «Такое люблю… Вещи твои читал недавние. Про парня, у которого отец утонул, очень понравилось. Трогательная книга. Про кота - забавно весьма. Другие тоже…» Я покраснел. «Спасибо, Владим Владимыч… Я...» Он: «Оставь это! Я редко кого хвалю, но уж если хвалю - то всерьёз. И не для благодарности точно». Я кивнул, а он продолжает: «Ты Сашу Соколова читал? «Школа для дураков». Я говорю: «Конечно читал! Охрененная книжка!» Он: «Именно! Обаятельная! Трагическая! Трогательнейшая!.. Он, пожалуй, пишет лучше меня...» Я деликатно промолчал, а он продолжает: «Ещё мне Битов понравился. Особенно «Пушкинский дом» и «Фотография Пушкина». Мы когда с Пушкиным сидели недавно, - он меня просит комментарии к новому роману в стихах сделать, по-аглицки, - так я вспомнил Битова. Сашка очень смеялся, когда я ему про фотографию эту дал почитать, финал особенно. Собрался даже Битову телефонировать, восхищение выразить». Я посмеялся, отличная история. Он продолжает: «А я вдруг задумался о предшественнице фотографии - камере обскуре. Даже сюжет кой-какой забрезжил занятный и драматичный. О слепоте. Во всех смыслах». Я говорю: «Интересно...» Он посмотрел на меня задумчиво и говорит: «Это точно, Сергей. Это точно. Ох уж, дела эти литературные… Кафка всё пытается мне книжки свои навязать. Я «Превращение» прочёл. Великая повесть! Мрачная, трагичная, честная! Об инаковости!.. И при всей фантасмагоричности, - реалистическая! За остальное его даже браться страшно пока, вдруг помешают процессу моему сильные тексты его, с дороги собьют. Опасаюсь. Я ему так и сказал: пока «Приглашение на казнь» не допишу, не буду тебя читать. Больно ты яркий. Он обиделся немного, но ждёт терпеливо». Я говорю: «Франц Геныхыч вообще терпеливый, да». Он вздохнул: «Ну ладно, что мы всё о литературе-то, как будто других нет занятий. Шахматы твои знаменитые где? С живыми фигурами...» Я потупился и признался: «Фёдор Михалычу подарил. Думал, может перестанет в карты играть». Задышал он носом сердито. «То-то я в ломбарде подумал, доска вроде знакомая… Ещё уговаривал себя, - мол, совпадение...» Он подышал ещё немного и говорит: «Вчера видел Стивенсона...» Я спрашиваю: «И как Роберт Томасович? Давно он не заходил». Набоков нахмурился. «Да как… Бежал с Самоа, из своего Пятиречья, поселился на маяке каком-то в Шотландии. Говорит, временно. И пишет престранную повесть про расщепление личности. Как в «Коте» у тебя, только жуть». Я удивляюсь: «Неужто прям жуть?» Набоков поднялся, по гостиной прошёлся. «Я и сам не пойму… Он мне читал фрагменты… Странное ощущение… Как будто не текст, а вино тёмно-виноградное мерцает в бокале. Кровавое чувство… Очень уж у него там злодей убедительный. Мистер Хайд. Выпуклый, как будто живой. Как бы не вышло чего...» Я смотрю на него пристально, жду продолжения. «Больше ничего не скажу. Не знаю. Но чувства тревожные. Ты бы с Робертом повидался. Мне кажется, в депрессию он впадает. Не о себе ли пишет сейчас… А с Фёдором ты поаккуратней. Не балуй его, не потакай...» Поднялся он угловато, в глаза мне не смотрит, ракетку с сачком забрал и ушёл. Обиделся видно немножко. Насчёт Стивенсона это он вовремя. Надо будет заняться… Вдруг на окне пыльном я бабочку увидал. И откуда она только взялась?.. Странно это… Ладно, пусть живёт, нимфетка этакая. «Как же тебя назвать-то?.. Лолита, что ли?.. Ло-ли-та!»


8.

А вчера Чехов зашёл. Присел к столу деликатно, тросточку к столешнице прислонил, пенсне снял, глаза трёт. Я говорю: «Антон Палыч, хотите чайку́?» Он глянул кратко: «Ты неправильно ударение ставишь, Сергей. Надо - «Ча́йку». Мы посмеялись. «Конечно хочу, всё никак дописать не могу. Уж и репетиции начались, а я всё с финалом тяну...» Я пошёл чайник ставить. А он, задумчиво так: «Замечательный день, то ли чаю выпить, то ли повеситься». Я с подносом вернулся и говорю: «Это Сахалин на вас так повлиял депрессивно?» Он пенсне снова надел и смотрит по-доброму: «Вот Сахалин остров, а Крым - полу остров. А ведь не сравнить: ад и рай. И где справедливость? Крым - континент! Планета!» Я: «Ну, правды нет и выше. Пушкин позавчера сказал, мне понравилось. Хотя, Аксёнов и Крым за остров считает». Он: «Молодец Вася! Отдельный он мир, Крым-то». Помолчали немного. «Вот я думаю комедию про сад написать, вокруг которого страсти человеческие кипят. Названия нет пока. «Яблоневый сад» - думал, но что-то не то, как-то слишком уютно. «Черешневый» тоже...» Я осмелился: «Может вишнёвый?» Он посмотрел на меня задумчиво, потом отвернулся и замолчал надолго, глаза закрыв. Я даже подумал, не уснул ли. Но тут он глаза открывает, глядит мутновато. «Мне нравится твоя идея, Серёжа. Сад будет вишнёвым. Вишня - зловещая ягода. Почти кровавая. Во МХАТе опять ставить будем. Кстати, Немирович не заходил к тебе?» «Нет, - говорю, давно не был. Константин Сергеич на днях приезжал, Булгакову не поверил, что я пьесу пишу. А что?» Он головой тряхнул с досадой. «Да Ольга пропала опять. Сказала, репетируют, а самой нет в театре. И Немировича тоже. Ревную». Я головой помотал: «Ольга Леонардовна вас любит. Не верьте злым языкам!» Он бородку пощипал, поднялся - и к двери: «Да эт понятно… Но паранойя-то… У кого в галактике её нет... Ох, не может быть всё в человеке прекрасно: мысли особенно. Должно - а не может». Посмотрел на меня пристально: «Тригорина сыграешь? У тебя актёрский диплом, и типажно подходишь». Я руками развёл: «Станиславский решает. Недоверчивый он. А я не могу играть в атмосфере травли». Он улыбнулся печально. «Понятно, - говорит, - опять тебе Булгаков голову заморочил. Ладно, бывай... А, кстати, Яма тут где-то есть поблизости? - И добавил, скрывая смущение. - Куприна хотел повидать. Вроде там где-то он должен быть...» Я недопонял: «Какая яма?» Он пенсне снял, стёкла протёр запотевшие. «Зыбкость какая-то в мире настала… Как будто нужно что-то успеть...» Он ещё больше смутился, рукой махнул с досадой, но не стал переспрашивать и ушёл. Даже чаю не выпил. Я смотрю - тросточку свою позабыл. И на кой она ему?.. А потом понял: мне принёс, знает, что подагрою маюсь. Доктор есть доктор. И на душе потеплело.

       
Продолжение следует...
http://poezia.ru/works/121582

У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!