Книга живых 2

Дата: 05-08-2016 | 11:37:50

9.

А вчера Булгаков обнаружился. Сидит на подоконнике, на Луну полную смотрит, папиросину курит. «Чё это вы, - говорю, - Михал Афанасьич? Вы когда пришли-то? я не заметил...» Он посмотрел на меня бледновато и говорит глухим голосом: «Спал ты. Дремал». Помолчал немного и говорит: «С Леной проблема. То Ритой себя называет, то Геллой. И метла пропала из дворницкой». Я говорю: «Может совпадение просто?» Он: «Совпадений никаких не бывает». Я вздохнул: «Это да». Он окурок в пепельницу ткнул, с подоконника слез - и к столу. Хвать мой роман неоконченный - и давай листать. «Можно, - говорит, - я рукопись твою сжечь попытаюсь?» Я говорю: «Ну Михал Афанасьич!.. Сколько трудов-то!.. А вам что, проза моя не нравится?» Он поморщился: «Нравится... В другом дело. С утра кинул свою рукопись в печку, огонь и погас. Раз тринадцать пытался - не горит! Чертовщина какая-то! Ох, устал я, Сергейка...» Я спрашиваю: «А вы какую рукопись-то сжечь захотели?» Он говорит: «Белую гвардию» сначала. Перечитал, и так тоскливо мне стало. Опять войну нашу последнюю вспомнил… Потом «Театральный роман». Надоела возня эта МХАТовская, интриги все эти, Станиславский, Книппер, Немирович и прочие!.. В особенности Чехонте!.. Вообще театр утомил современный. Думаю про Мольера роман написать. А ещё «Роковые яйца». Я оторопел: «Какие яйца?» Он повторил: «Роковые. Но ты не удивляйся пока. Вот напишу - тогда удивишься. А ещё собираюсь описать свою медицинскую практику. Говорят, это модно сейчас. Вон, некто Моторов написал про медбрата Паровозова - и успех. Ты читал?» Я говорю: «Читал. Нормально». Он кивает: «Вот так-то! А ещё посмотрел недавно фильм новый, Гайдая. По пьесе моей про Ивана Васильевича. Хохотал. И Елену развлёк. Эрдман, скорее всего, завидовать будет». Я говорю: «Это вряд ли. У Николай Робертыча у самого прекрасная карьера в кино». Он помолчал. «Главную книгу свою я ещё не написал, вот что... А чувствую - зреет. И уже ест меня всего изнутри...» Он вдруг зажигалку достал данхилловскую, чирк-чирк, огонёк подносит к рукописи моей, а она как стальная. «Видишь? С моими та же петрушка! И как Гоголю удалось?..» Я говорю: «Вы не вникайте. Не нужно вам это, поверьте на слово». Он подумал немного, посмотрел на меня изучающе, опять к окну подошёл, выглянул. Вдруг как шарахнется - и под подоконником спрятался. Я говорю: «Это птица». Он шепчет: «И пребольшая. С завивкой химической». Я говорю: «Михал Афанасьич, давайте я вас домой провожу. Или здесь, на диване, поспите. Валерьяночки дать вам? Мне помогает». Он мотнул головой: «Иногда думаю: хорошо бы стать псом... Беспородным, мохнатым, Шариком каким-нибудь. И спать на солнце, как у этого...» Я: «У Касареса». Он: «Точно! Или котом. Как у тебя». Снова на Луну посмотрел и вздохнул. «Завидую я Нилу Армстронгу...» Я его на диван уложил, он задремал, напевая тихонько: «К берегам священным Нила...» А я в спальню пошёл. Айфон достал и позвонил потихоньку: «Елена Сергевна, Михал Афанасьич опять у меня. Вы не волнуйтесь, он засыпает уже. А утром я его домой провожу». Она мне печально так: «Спасибо, Серёженька… Вы мне, если что, эсэмэсочку скиньте. Покойной ночи вам, ангел...» И отключилась. А я лежу в темноте, грущу и думаю: «Тьма, пришедшая с Патриарших, накрыла обожаемый Мастером город...»


10.

А вчера Маяковский ворвался. «Сергун, Мариенгоф у тебя?» Я говорю: «С чего бы, Владимир Владимыч? Он у меня редкий гость». Он на меня сверху вниз смотрит, бровями хмурится: «Циник! Подлец! По физиономии хотел ему дать. Есенина опять напоил в воскресенье - и давай глумиться! «Заратустру» танцевать заставлял. Насчёт Дунканши завидует». Я прокашлялся: «Это вряд ли... Нет, Изадора Джозефовна - женщина яркая, так и у Анатоль Борисыча супруга тоже не простушка какая. Тут другая причина. А сам-то Сергей Саныч где? Давно не заглядывал». Маяковский: «Где-где, в Рязань укатил. Пьёт опять. На Толяна дуется. Подлецом называет. Ох, и надоели они мне со своей дружбой латентной!» Он шаг по комнате сделал и кричит издалека: «Сергун, сценарий напишешь к моей новой фильме? Я тебе сюжет-то рассказывал! Хочу много стедикама и компьютерной графики!» Я кричу: «Напишу! Вот романец закончу!» Он шаг обратно сделал, говорит доверительно: «Я Михалкова спросил вчера: «Дядю Стёпу с меня накатал?» Я улыбнулся: «И что тёзка ответил?» Маяковский: «Говорит: мания величия у тебя, Вова, с твоими ста восьмьюдесятью девятью-то. Отстань, говорит, некогда мне лясы точить, гимн Венеры заказали. Тружусь. Двенадцать вариантов сделал, а не доволен. А я подумал: двенадцать - число мощное! Надо Блоку предложить, он чёт про нумерологию говорил. А насчёт сценария на «Мосфильм» заезжай. Я продюсер и главную роль сыграю». Я: «А режиссёр кто?» Он подбородок почесал: «Тарковского хотел, но он «Гамлета» запускает, добился таки верхнего финансирования. Их с Уиллом теперь от компа не оттащишь». Я говорю: «Это что ж, ему сам Уильям Иваныч сценарий пишет?» Маяковский: «Колоссаль! Я читал куски! А саундтрек Бах сочиняет! Серёня, вот где божественная музыка, нечеловеческая, нереальная! Какой там Бетховен!» Он взволнованно подышал, помолчал минут двадцать, потом снова меня увидал и говорит: «Так что, насчёт режиссёра не знаю пока, может Кубрика выцепим. Ты главное сценарий крутой напиши. Ты сможешь, знаю». Хлопнув меня по плечу так, что я ушёл в пол по колено, Маяковский сделал шаг к двери и исчез. Чуть дверь с петель не сорвал. «Вот чумной! - думал я ворчливо, паркет свой гуттаперчевый разглядывая. - Кубрик... Наших нет, что ли? Вон хоть Герман. Со Стругацкими у него не вышло, конечно, но ведь - режиссёрище!» Вылез я из пола и сел сценарий набрасывать. Умеет же, ураган, замотивировать. 


11.

А вчера Руставели наведался. «Серго, - говорит, - поехали шашлык жарить. Лонгфелло из Америки прилетел!» Я говорю: «Не могу я шашлык, времени нет, редактор сердится. Держу его с рассказцем одним». «Вай, нехорошо! Я такого барана зарезал! Не баран - тигр!» Я: «Ради Лонгфелло? И не жалко?» Он: «Ради Генри мать родную не жалко!» Я говорю укоризненно: «Батоно Шота...» А он вдруг весь просиял. «Точно! Батоны! Вот что Тамара велела купить! Но ты определённо не с нами?.. Мы на шашлыки-то в Финляндию собрались. Мясо с брусничным вареньем пробовал когда-нибудь? А вообще, шашлык - это дело десятое. Не мясом единым, как говорится, жив человек, но всяким словом... Вот мы и хотим «Калевалу» в оригинале послушать. Полетели, а?» Я головой качаю печально: «Нет, не могу. Ну никак не могу-с...» Он вздохнул: «Предполагал. Завсегда тусовками манкируешь». Он вдруг поёжился. «Зябко у тебя чё-то. В следующий визит шкуру тигриную тебе принесу. Или тигровую... Не, тигровая - это креветка. Ослиная же, не ословая. Правильно?.. Хотя, тут есть о чём поразмыслить... Вот они - муки-то, витязь! Витязь, витязь… - повторил он как горное эхо. - «Витязь в тигриной шкуре!» Нет, не звучит». Я с улыбкой на него смотрю, а он из-под бурки бутыль «Хванчкары» достаёт, на стол ставит и быстро уходит. «Тигровая, тигриная, барсовая… Тьфу, напасть!» - ещё слышалось за окном. А потом он запел на несколько голосов. А я подумал, что какой-то воинственный настрой у него. Про витязя что-то… Он ведь тоже чуткий до холистики этой… Не война ли грядёт?..


12.

А вчера Тарковский пришёл. Походил нервно по комнате, усы повыпячивал азбукой морзе, на краешек дивана сел и говорит: «Вот и лето прошло, Серджио! Словно и не бывало!» Я говорю: «Андрей Арсеньич, опять вы стихами отцовскими заговорили… Проблемы какие-то?» Он горько усмехнулся, головой повёл элегантно и давай в камин смотреть. А из камина вдруг голос: «Мне моего бессмертия довольно,/ Чтоб кровь моя из века в век текла». Андрей поморщился: «Пап, ты опять начинаешь?» А из камина: «И это снилось мне, и это снится мне/ И это мне ещё когда-нибудь приснится,/ И повторится всё, и всё довоплотится,/ И вам приснится всё, что видел я во сне». Я к камину подошёл, наклонился почтительно и говорю: «Арсений Александрович, вы бы зашли, а то неудобно так, через камин разговаривать». Из камина: «Спасибо, Серёжа, в другой раз непременно. Вы простите, что без предупреждения подключился. За сына тревожусь». Андрей Арсеньич опять поморщился: «Папа, я здесь вообще-то. Что ты в самом деле, как тень какая-то...» Голос из камина: «Сергей, вы в курсе, что Андрей начинает «Гамлета?» Я говорю: «В курсе. Мне Маяковский сказал». «А вы в курсе, кто пишет сценарий?» Я говорю: «Да. Шекспир». В камине помолчало, прокашлялось, и вдруг Арсений Саныч нараспев произнёс: «На свете смерти нет./ Бессмертны все./ Бессмертно всё. Не надо/ Бояться смерти ни в семнадцать лет,/ Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,/ Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете». Андрей встал с дивана и нервно заходил по комнате: «Папа, это понятно! И это старые стихи! Они уже были у меня в «Зеркале»! А я тебя просил новые!» Камин помолчал, потом прокашлялся. «Я пробую. Советуюсь с Уиллом. Пока, сын! Серёжа, пока!» Я снова к камину наклонился: «До свидания, Арсений Альсанч! Вдохновения вам!» Камин печально вздохнул и отключился. Я посмотрел на Тарковского-младшего. «Ему нравится изображать тень отца...» Я вздохнул: «Да я понял… Переживает за вас. А Гамлета кто сыграет?» Тарковский поморщился: «Ярмольник просится». Я с трудом подавил улыбку. Он на меня смотрит остро: «А чё сдерживаешься? Поржи. Я поржал». Мы поржали. «Кайдановского хотел». Я обрадовался: «Вот хорошо! Алексан Леонидыч прекрасный Гамлет! Не хуже Смоктуновского и Камбербэтча. Даже лучше, я думаю». Он снова сел. «Да он сам запустился с картиной по Касаресу. Как режиссёр. Его год не будет». Я говорю: «Слушайте, Андрей Арсеньич, а вы сходите к Уэллсу. У него же машина времени в кладовке стоит. Или к Стругацким, у них...» Тарковский перебил: «Машина желаний, знаю… Ходил. К Стругацким - ходил. Сломалась она, не работает». «Как так?.. - расстроился я. - А мне как раз надо было...» Он: «Разладилась, да. Всю проницательность растеряла. Чёрт-те что выполняет. Я сделал запрос на Кайдановского, она мне Безрукова выдала. Вышла неловкость. А насчёт Уэллса - это ты ярко придумал! Знал я, что надо к тебе заглянуть!» Он помялся. «А на Офелию хочу Одри взять... Ты как смотришь?» Я глаза отвёл. «А я-то что?.. Одри Викторовна актриса сильная. И типажно подходит». Он руку мне на плечо положил, вздохнул и ушёл. А я подумал, чтобы отвлечься: «Не читал, видно, Андрей Арсеньич Гаррисона, как американцы кино про викингов снимали». И сел у окна смотреть на Москву. В небе проплывал дирижабль, похожий на огромного белого кашалота. Я подумал: «Так вот с кем Лонгфелло прилетал из Америки. С Меллвиллом». И тотчас пожалел, что отказался от предложения Руставели. Жаль, что он про Мелвилла не сказал, с ним бы я хотел пообщаться, давненько не виделись. Дирижабль вдруг исчез, ушёл в гиперпрыжок, дыра в небе затянулась, а я решил пойти погулять в Ботанический сад.


13.

А вчера Буковский зашёл. «Серёга, ты с дамой?» Я говорю: «Не, Генрих Генрихыч, пишу я, не до амуров». Он поморщился: «Не называй меня так. Не люблю. Хэнк я, Хэнк». Я говорю: «Не могу я без отчества». Он кивнул: «Понимаю. Тогда зови Хэнк Хэнкычем, в твоём стиле». Я ответно киваю. Он: «А скажи мне, невесты в твоём городе есть?» Я смеюсь: «Это лучше у Ильфа с Петровым спросить». Он: «Спрашивал. Они сказали хором: «Кому и кобыла невеста!» Мы посмеялись. Он фляжку бурбона достал, пинту, протягивает: «Глотни. И пивка». Достал упаковку непонятно откуда, будто из воздуха. Я головой мотаю: «В завязке я». Он удручённо в окно посмотрел: «Вот и Рахманинов...» Я говорю: «Вы Есенина разыщите. Маяковский говорил, он как раз сейчас...» Буковский: «Не хочет он со мной пить. Говорит, я не в рифму пишу». Я головой покачал: «Да, Сергей Саныч больно строг стал. Ну Ерофеева». Он головой качает: «Нет его в Москве, в Петушки укатил. Не стану я гоняться за ним и в транспорте пить, не люблю». Я задумался: «К Вознесенскому нагряньте». Он крякнул: «Андрюха в Испании, у Гойи гостит. И Дали там же. Думал с Бэллой выпить, а к ней Сафо прикатила, они меня выставили». Я улыбнулся: «Вчера Хэнк Муди заезжал на «Порше» своём. Он точно одиночеством мается». Буковский поморщился: «Он меня фраппировал своей книжкой. «Бог ненавидит нас всех» - название чрезмерное, даже для меня. Короче, я с ним не согласен. А он упёрся, менять не хочет. Да и достал уже со своей Карэн: люблю, люблю! Тьфу!.. Как ребёнок капризный! Не пойму я его, то ли он писатель, то ль персонаж...» Он помолчал, посмотрел на меня внимательно. Видно выражение лица моего ему не понравилось. Он на кухню сходил, стакан принёс, молча налил бурбона и мне протянул. Я взял и выпил до дна. Он: «С Одри не помирился?» Я головой мотнул и стал смотреть за окно. «Слушай, я с Линдой сколько раз ссорился и ничего, мирились всегда. Все эти ссоры и примирения, знаешь... очень заводят! Весь в этот превращаешься... гм... в стелу космическую на ВДНХ!» Я засмеялся: «Хэнк Хэнкыч, что это вы, эвфемизмы использовать стали?» Он: «Ну да, я прямо люблю. Но ты ж у нас щепетильный. А хочешь - в морду мне дай. За малодушие. Но учти, я буду защищаться, я бокс люблю». Я вздохнул и не ответил. Он по комнате походил. «Это всё Голливуд долбаный. Фабрика, мать её, грёз! Такое иной раз нагрезят, что хоть обос… (он осёкся под моим взглядом и закончил явно не так как хотел) обосновали бы как-нибудь». Я засмеялся. Он осклабился по-обезьяньи и ещё выпил. «А хочешь, я вас помирю?» Я говорю: «Не надо, Хэнк Хэнкыч. Одри у Тарковского в «Гамлете» Офелию будет играть, роль большая, сложная. Не хочу ей мешать, голову девчонке морочить...» Он вздохнул: «Понимаю… У меня с Линдой тоже всё непросто складывалось. А чего, Одри на тебя из-за алкоголизма дуется?» Я смеюсь: «Хэнк Хэнкыч, нет у меня алкоголизма». Он: «Ну тогда не понимаю. Ты очень классный! Что ей ещё надо?» Я руками развёл: «Она - Одри Хепберн, она вся в кино!.. Её всё человечество знает! А я кто, если разобраться… Домосед и бумагомарака!» Он: «Ты?! Да ты всю планету объехал! И столько выдающегося написал!» Он помолчал, подумал. «Ты знаешь, бабам не важно, кто ты и сколько людей тебя знают. Вот, помню, когда я на почте служил ямщиком… - он сам себя перебил. - Слушай, ты хоть и не прав, но давай нажрёмся по этому поводу! Рахманинова послушаем! Стихи почитаем! А?» - и посмотрел с надеждою. Я рукой махнул отчаянно: «А давайте!» Он обрадовался, отправил меня на кухню за хлебом с ветчиной, а сам достал крохотный радиоприёмник от Теслы, чуть больше ногтя, врубил Рахманинова, первый концерт, и мы стали пить.


14.

А вчера Кафка приполз. Не физически, нет, впечатленье такое. «Устал, что ли?..» - думаю. Он на кушетку прилёг, на спину, пальцами шевелит как насекомое какое и говорит: «Чувствую себя тараканом, Сергиус. Здоровенным таким тараканом. Премерзким и презираемым всеми». Я говорю: «Натюрлих, Франц Геныхыч! Валить вам надо из офиса вашего. Не приведи Господь, планктоном себя почувствуете!» Он вздыхает: «Вот и Милена говорит… Ушёл бы. Отца опасаюсь... Ох, и тяжко мне! А ещё Дора, такая: хочу замок! Не понимает, дурёха. У меня творческий процесс, а она - замок. Хоть в Америку беги, право слово!» Он с кушетки поднялся. «Ладно, - говорит, - пойду с Максом потрещу. А то опять собрался наследие моё публиковать. Уж сколько раз ему говорил: «Не смей. Не хочу». А он своё - гений, гений...» Я не нашёлся что умного ответить и сказал первопопавшееся: «Не зная Брода - не суйся в воду». Он посмотрел удивлённо. «Хорошо сказано. Ёмко, фантасмагорично. Да ты, Сергиус - уркрафт!» Я говорю честно: «Эт не я, Франц Геныхыч, это мудрость народная. Пословица русская, типа. Вот мощь настоящая». Он задумался. «Фразочку найти, - пусть и народную - на это не всякий способен. Алес, Брод подождёт, пойду к Достоевскому. Что-то он насчет «Двойника» своего хотел посоветоваться. А вечером у Гоголя читка «Мёртвых душ». Третьего тома. «Новый мир» называется. Ты идёшь?» Я: «А как же! Николай Васильич лично позвали-с!» «Гут! - воскликнул он. - Я ещё Флобера вытащу из башни его костяной». Я удивился. «А он что, опять себе башню построил?». Это было действительно странно. «Построил, - вздохнул Кафка. - Торчит в Нормандии как кость какого-то ящера, в землю вонзённая. Эпилепсия, говорят, опять накрыла его… И Клейст засмурел... Его тоже попробую вытащить. Пусть и в виде голограммы, но позову обязательно!» Он кивком попрощался и ушёл. А я подумал: «Что это вдруг Гюстав Клеофасыч… Опять башню построил… Да и Клейст ещё… Что-то тёмное надвигается...» И лёг на диван перечитывать Кафку.



15.

А вчера Хемингуэй завалился. С копчёным марлином подмышкой. «Серхио, - говорит, - я тут рыбы наловил. У тебя пиво есть?» Я говорю: «Нету, Эрнест Кларенсович, я от него совею». Он не унывает, достаёт большую бутылку кубинского рому. «Давай мохито замутим. Лайм-то есть у тебя? Мята?.. - говорит он, уже роясь у меня в холодильнике. - Праздника хочется!» Я говорю: «Так праздник - он всегда с нами, в каком-то смысле..» Он с кухни выглянул с двумя стаканами мохито в руках, смотрит радостно: «Хорошо сказал, Серхио, надо запомнить. Давай-ка». Мы выпили. Он улыбается, смотрит с прищуром, ворот свитера оттягивает. «Ты, - говорит, - старик, на море давно не был». Я говорю: «Эт точно». Хэм головой качнул неодобрительно, марлина на лестницу вынес, дверь плотно прикрыл. «Пусть пока там полежит, раз пива нет». Я говорю: «Не опасаетесь? Там коты шастают». И так мне грустно стало, по Пушку заскучал. Подумал, что надо всё-таки на какое-то время забрать его из Одессы, от родителей, пусть у меня поживёт, тоже ведь скучает наверное… Хемингуэй печали моей не заметил, рукой машет беспечно и вдруг серьёзным становится. «Я с тобой вот о чём поговорить хотел. Ты Стругацких знаешь?» Я говорю: «Знаю конечно! Дружим. Вот вчера Аркадий Натаныч заглядывал, «Эхолот» мой хвалил». Он удивляется: «Только прочёл? Я давно. Глубокая повесть! Как прочёл, сразу подумал: тоже про море напишу. Непременно напишу, старик, непременно... А ты их «Понедельник» читал?» Я: «Конечно. Любимая книжка». И поправился деликатно: «Одна из. Русскоязычная, в смысле. А так-то...» Хэм меня уже не слушал, и я не закончил. Он на стол сел и смотрит понуро. «Понедельник начинается в субботу». Это ж я так хотел роман свой назвать...» Я оторопел: «Неужели?» Он: «Ну! Дамочке одной похвалился, она растрепала, они подсуетились...» Я огорчился: «Вон оно как… Но они-то не знали...» Он на меня сквозь слезу глянул: «Посоветоваться хочу. Дошёл слушок до меня, они книжку задумали, «Трудно быть богом». Как думаешь, справедливо будет, если я название у них… это... позаимствую? Как они у меня». Я репу почесал: «Так они её написали уже. Классная книжка». Он удивился: «Как так? А что ж я пропустил-то?..» Я говорю: «Эрнест Кларенсович, вы не огорчайтесь. Давайте, может, у кого другого чего… гм… посмотрим. Вот, Джон Донн, например… Мы с ним мало общаемся». Он поморщился. А я книжку открываю наугад и читаю: «...а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол; он звонит и по Тебе». Он брови вскинул: «По ком звонит колокол? Да ну брось!..» - и ром оставшийся прям из горлышка выдул. И тут же заснул на полу, отпустило его напряжение-то. А я стою, смотрю на него с улыбкой, а потом вдруг увидел внутренним зрением, как наяву, скелет огромного марлина на лестнице, чистый-пречистый, белый-пребелый… И вместе с шумом прибоя и рома зашелестела в мозгу фраза: «Хемингуэю снились коты».



16.

А вчера Твен притопал. «Oh, - говорю, - My huckleberry friend!» Он улыбается, обнимает меня, говорит: «Да, отличная песня “Moon river”. И строчка эта точно к моему Геку относится. Прочитали уже, видно, песенники-то!» Я улыбаюсь: «А как же иначе!» «Серьожа, - продолжает он. - Зацени!» - подтяжки свои оттягивает и отпускает. Я не пойму: «Что заценить, Сэмюэль Иваныч?» Он говорит: «Сколько раз тебя просить, зови меня Марком! Мне так больше нравится!» Я киваю: «Хорошо, Марк Иваныч». Он побагровел, усами задвигал, за трубку схватился, но сдержался и спрятал. «В сто первый раз курить бросить пытаюсь», - говорит. Я вздыхаю: «Понимаю вас очень, я уже все попытки оставил. Не выйдет». Он кивает печально. «Так что заценить-то?» - напомнил я, понимая, что он всё ещё раздумывает, не обидеться ли и не уйти. Он маленько носом посопел: «Вот. Подтяжки. Саморегулирующиеся». И показал. Я оттопырил нижнюю губу. «А что, вполне… А зачем это?» Он опять стал багроветь. «Хотя, - быстро продолжил я, - у Стругацких в «Понедельнике» есть один маг, светлый, Магнус Редькин. Так он то штаны-невидимки изобретёт, то...» Он руку поднял, как Толстой прямо. «Хватит, понял! Хочешь сказать: «Ты бы лучше, Марк, книжки писал! Чем фигню всякую изобретать непотребную. Так?» Я уклончиво повёл головой, обижать его не хотелось. Он вдруг расхохотался. «Деликатный ты человек! Вот за что тебя люблю! Ну, кроме книжек твоих, конечно!» Мы посмеялись. «Кризис у меня. Вот и фигню изобретаю. Ни Гек не идёт, ни Том. «Принца и нищего» начал - бросил. Не понимаю, неубедительно. Ведь вроде как для детей, а детей-то и нет у нас в мире. Правда, новая идея пришла. Про американца, который попал к рыцарям, в Англию времён короля Артура. Хочу к Уэллсу сходить, машиной его воспользоваться. Смотаться туда, посмотреть что к чему, фактура нужна настоящая. Но у него очередь. Вот и жду». Он закурил сигару. Ужасно вонючую. Я поморщился. Он сделал вид, что не заметил. «Опять «Кота» твоего перечитывал. Обожаю. Опять новые смыслы нашёл. Кстати, я понимаю, кто тебя на этот роман вдохновил. У тебя там во дворе и в подъезде отличные коты тусуются». Я говорю: «Нет, Марк Иваныч. На роман меня вот кто вдохновил». И показываю фото Пушка. В костюме и с галстуком. «А где он?» Я говорю: «В Одессе живёт, у родителей. У меня жизнь сумбурная, отлучаюсь частенько...» Он говорит: «Умный кот, сразу видно». Немного помолчал, сигару достал, спички длинные, закурил, пару раз затянулся глубоко и изрёк: «Если б можно было скрестить человека с котом, человек от этого очень бы выиграл...» Пока мы сидели, он выкурил ещё пять сигар. Вот и бросай… Эффект тетивы… Дышать было нечем, и Твена я практически не видел в густом сигарном тумане. Я включил Вертера, робота проветривающего. Твен посмотрел на него с недоверием. «Вертер?» Я кивнул. «Унылое изобретение». Однако это «унылое изобретение» вполне быстро проветрило гостиную. «На бильярде сразимся? - спросил Твен. - Ты вроде собирался к своей квартире бильярную прирастить». Я головой покачал: «Времени не было, то пишу, то мотаюсь...» Он: «Ладно, пойду к Ломоносову. Он грозился кораблик нанять с бильярдной. А ты подтягивайся вечерком к Бережковской набережной. По Москве-реке покатаемся, шары погоняем. Пушкин тоже будет. И Лермонтов. Как же я реки люблю!.. Миссисипи, Амазонка, Москва... Ты читал, как меня Фармер в своём Мире Реки вывел?» Я говорю: «Читал. Мне понравилось». Он говорит: Мне тоже. Только Клеменсом меня там называет. Сколько ни убеждал его - ни в какую. Мне, говорит, настоящее имя ваше больше нравится, не стану переделывать. Упрямый он! Ну я рукой и махнул, Клеменс - так Клеменс». Он встал из кресла и пошёл к выходу. У двери остановился, приобнял меня, наклонился к моему уху поближе и полушёпотом сказал: «А Тесла подтяжки одобрил. Сказал: полезная вещь. И попросил первый экземпляр ему презентовать, как начну выпускать их серийно. Вот так-то». Я говорю: «Серьёзно? Николай Милутиныч вот это одобрил?» Твен посмотрел на меня гордо и многозначительно, и ушёл. А я подумал: «Мало того, что Тесла гений, так ещё и человек добрый». И решил ему протелефонировать. Посоветоваться надо, у меня батарейка его в сердце стала чуть слабее работать. Не пора ли менять… Да и насчёт тревожностей всех посоветоваться. Вроде улеглась история с письмами, а всё равно неспокойно.


17.

А вчера Кэрролл пришёл. «Конан Дойл совсем обалдел! Просто снарк какой-то! Буджум!» - воскликнул он. Я говорю: «Чё не так?» Он глаза закатил: «Считает, что я Джек Потрошитель!» Я прыснул. Он посмотрел печально: «Это не смешно, Сэрдж, совсем не смешно. Это грустно. Хоть в кроличью нору с головой! Иль сквозь зеркало пройти, да там и остаться, в зазеркалье-то». Я говорю: «Хорошие, кстати, идеи. И про кроличью нору и про зазеркалье. Напишите что-нибудь этакое, сложно-сочинённое, полудетское-полувзрослое. У вас с парадоксальностями вашими хорошо выйдет, мне кажется. А насчёт Конан Дойла что-то не понял я. С чего взял-то он? Почему подозревает-то вас?» Он стал объяснять. «Я подружился с семьёй декана нашего Лидделла. В особенности с дочерью его Алисой. Несколько раз мы прогуливались. Я сделал несколько снимков, они попали в газеты, в Лондоне. И с чего-то вдруг этот грубиян стал распускать про меня нелепые слухи?! Начал с того, что я педофил. Это я-то - диакон! Так и до Джека дошло… Ох, я бы его выпотрошил с удовольствием!» Я говорю: «Полноте, успокойтесь. Ещё недавно сэр Артур уверял, что фотографии фей из Коттлинга настоящие. Ему мало кто верит. Он фотограф, вы фотограф. Вы писатель, он писатель. Он вам завидует немножко, конкурирует с вами. К тому же очень склонен к детективному жанру. Во всём буквально готов узреть преступление. С Агатой Фредериковной шушукается всякий день. Недавно, вон, целое дело распутали, с письма фальшивыми из якобы Ада». Он кивает: «Это я знаю. Престранная история…» А я продолжаю: «Но самое скверное - он оккультизмом увлёкся! Никак не могу его убедить, что это очень тёмное дело. А, ну и в динозавров он верит. Так что, в голову не берите». Кэрролл помолчал немного. «В Лавру хочу съездить, в Троице-Сергиеву, помолиться хочу. Поедете со мной?» Я кивнул серьёзно: «Поеду. Я с преподобным Сергием давно не виделся. Непременно поеду». Он аж весь засветился, зарделся. «А не устроить ли нам чаепитие, Сэрдж? Безумное чаепитие!» Я удивился: «А почему безумное-то?» Кэрролл подумал: «А не знаю… Почему-то вдруг само вырвалось. Я, кстати, когда к вам шёл, во дворе кота вашего увидел. Красивый у вас Пушок, всё-таки! Вдохновенный какой-то. Сидит у подъезда, улыбается во весь рот! Вы не поверите. Я моргнул, а его уже нет. И мне показалось, что улыбка в воздухе тает. Такие вот чудеса». Я смеюсь. «Да, Пушок он такой! Гостит у меня. Правда, опять в Одессу засобирался. По морю скучает...» Кэрролл прошёл на кухню. Я услышал, как холодильник открылся. «Серёжа, а яйцо у вас тут варёное? Упс!.. Сырое...» Я ему кричу: «Чарльз Чарльзыч! Не беспокойтесь, там робот, он всё уберёт! Вы голодны?» Он выглянул с кухни и говорит виновато: «Простите, Сэрдж! Чертовски! Как бармаглот! А там яйцо это… Шалтай-болтай какой-то, ей-богу… Сам из рук выскочил!» Я говорю: «Давайте поболтаем пока, а я роботу скажу нам что-нибудь приготовить. Вы что хотите?» Он стеснительно сказал, садясь за стол: «Я бы всё-таки яичницу съел. С беконом. Из трёх яиц». И я ушёл на кухню давать распоряжения роботу.


18.

А вчера Толкиен приковылял. Трубкой-бентом попыхивает, расстроенный. Я его на диван усадил и спрашиваю: «Что случилось, Джон Артурыч?» Он помолчал немного, словно переживая что-то неприятное заново, и говорит: «Авто разбил. Прекраснейшее авто от Теслы. Никак у меня не получается стать приличным водителем. Сколько ни практикую - не даётся эта наука. Проще несколько новых языков выдумать». Я говорю: «Так может и не надо вам? На такси ездите. Вон, их сколько сейчас. И обычные, и воздушные, и подземные...» Он кивает солидно и трубкой затягивается. По комнате распространяется сладкий густой аромат, лесной какой-то, медовый. «Хороший у вас табак, Джон Артурыч», - говорю я с улыбкой. Он тоже улыбается. «Да, вчера новую смесь взял у хоббитов». Я: «У кого?» Он: «У хоббитов. Это мои новые друзья. Их недавно вывели в Заповеднике Гоблинов. Вот думаю книжку про них написать. Про сам заповедник Саймак уже пишет, так я про этих милах. Они нечто среднее между гномами и кроликами. Смешные такие». Я улыбаюсь: «Ну а что, вполне себе тема». А он вдруг смотрит на палец мой безымянный. «А что это вы, Сергей, кольцо обручальное носите? Ведь вы не женаты». Я чуть смутился. «Это подарок одной милой барышни. Вроде и не надо носить, а ношу, словно волшебное какое… Иногда, бывает, забудусь, смотрю на него, её вспоминаю и шепчу: моя прелесть...» Он на меня внимательно очень смотрит и не перебивает. «Кстати, - говорит, - я вчера Фрейда в Москве видел. Заходил в гости к приятелю. Он там мерцал». Я слегка обиделся. «Он ко мне заходил. Сны очередные рассказывал. Жуть. Я его отправил к Дали. Маются они, бедные, мерцающие наши...» Он помолчал, видно было, что ему неудобно. Потом прокашлялся и говорит: «Можно я сегодня у вас заночую? Отсюда так близко до технической станции. А мне туда рано утром». Я говорю: «Заночуйте конечно! О чём разговор!» Он сказал поспешно: «Сергей, вы не беспокойтесь, я в ванной переночую. Она у вас преогромная». Я говорю: «Джон Артурыч, к чему такие мучения? Спите здесь, на диване. Я сейчас постельное бельё принесу». Он трубкой попыхал и говорит: «Вы, наверное, не в курсе, но я так храплю, что дома супруга отправляет меня спать в ванную». Я улыбнулся: «Я в курсе. И все вообще. Эдите Иванне, кстати, поклон от меня передайте». Он кивает и улыбается. А я продолжаю: «А храпеть вы здесь можете сколько хотите в своё удовольствие. Я в спальне вас не услышу, у меня там дверь бронированная». Он посмотрел удивлённо, но уточнять не стал. Когда я вернулся с чистым постельным бельём, он сказал: «Что-то у вас духами французскими пахнет...» Я: «Быть не может!» Он посмотрел недоверчиво, достал из кармана два куска ваты, ноздри заткнул. Я ему бельё дал, говорю: «Вот. Самозастилающееся». Он бельё взял, на диван кинул, оно застелилось. «Не терплю я французского духа...» - пробормотал он сонно. Я говорю: «Так я ж тоже вроде как… Из де Бургов...» Он поморщился, уже в полусне. «Эт давно было. Выветрилось. Вы - больше ирландец. Бург-Бэрк-Берг… Не считается. Нет в вас французского духу...» И засопел трубочкой губ, как ребёнок уставший, с заложенным носом. «Ну, - думаю, - конец… С заткнутыми ноздрями он так храпеть будет, что и бронированная дверь не поможет». Я прошёл в спальню и решил телефонировать Дюма, чтобы завтра зашёл. А то поссорятся, и что я буду с ними делать? Горячие оба, вспыльчивые, ещё дуэль учинят... Вдруг я услышал как кто-то словно бы по-эльфийски запел. Я из спальни выглянул, смотрю - а это Толкиен храпит. Тогда я и вправду запер бронированную дверь со звукоизоляцией. А то вдруг он среди ночи как орк какой захрапит... И ещё я подумал, что беспокоит меня история с хоббитами. Зачем их материализовали. Пусть бы персонажами в книжках и оставались… Что-то в этом есть неправильное, если персонажи у нас воплотятся. Надо обо всём этом крепко подумать...


19.

А вчера Басё постучался. Я как стук услыхал, сразу понял - Басё. Свой размер у него. Пять. Семь. Пять. Вошёл и на пол уселся. Говорит чеканно: «Старый двор. Грохнулась в лужу старушка. Мат в темноте». Подул в сякухати, подумал немножко, губами пошевелил. «Ситуация - та, слова - нет. Буду искать. Старушка... Лягушка...» Я почуял аромат недавно выпитого саке и говорю: «Двор тут хороший, но лужа эта вечная... Не лужа - пруд!» Он вдруг глазами просветлел, встал, поклонился и к двери пошёл. Я говорю: «Мацуо-сан, Маркова Вера на русский вас переводит...» Он: «Знаю. И что?» Я: «Вы когда ко мне приходите, не обязательно так точно количество стуков блюсти. По-русски можно свободней стучать». Он посмотрел на меня суховато и так же сказал: «Я запомню». И глазами сверкнул. «Я, собственно, с чем заходил… Комацу ты читал? «Гибель дракона?» Я говорю: «Да, читал. В детстве». Он смотрит непонимающе: В чём?». Я говорю: «Да неважно...» Он кивает. «Тогда поймёшь, о чём я. Хочу к Совету обратиться, ходатайствовать о переселении японцев в Россию». Я хмурюсь: «Зачем это?» Он вздохнул: «Так Китай не пускает. Перенаселена Япония. Несмотря на голографические браки. К тому же сейсмическая активность сильно повысилась. Фудзи очень волнуется. Некоторые говорят, что опять Ад наружу лезет». Я головой мотаю: «Ерунда это! Быть такого не может! Там всё под присмотром». Он руками разводит: «А нашим поди объясни… Все ждут Годзиллу как воплощенье инферно и кару. И боятся, естественно...» Я говорю решительно: «Годзиллы нет! Это вымысел». Он смеётся. «Да нет конечно! Но нашим муравьям поди объясни! Я знаю, Совет к тебе прислушивается. Замолвишь словечко?» Я говорю: «Замолвлю конечно. Я люблю Японию. В детстве «Корабль-призрак» и «Таро - сын дракона» были любимые мультики. В «Корабле» Гиг-робот был выдающийся! А «Легенда о динозавре» - какое было кино! Сейчас смешно конечно...» Он смотрит лукаво: «А «Кот в сапогах?» И пальцем грозит. Я подхватываю: «Особенно «Кругосветное путешествие!» Мы помолчали. Я вспоминал японские мультики, он не знаю что, но тоже, видно, что-то приятное. Потом он нахмурился. «Акутагава вчера заходил. Голограммой конечно. Мается он в своей Стране водяных». Я дивился всерьёз: «А он там?!» Он: «А как же! В собственноручно сочинённом Аду...» Я скорбно помолчал. Жалко Акутагаву, но что ж тут поделать. Нельзя так, как он… Басё первым молчание наше прервал. «Ты, Серги-сан, «Мемуары гейши» читал?» Я говорю: «Нет ещё. И кино не смотрел». Он: «Не читай и не смотри. Пасквиль и дрянь. Мураками тоже спали. Шалопай, ренегат. Акутагаву можно. Но избранно. Про Страну водяных обязательно. Сильный текст. Акутагава как в воду глядел… Суси не ешь. У вас не умеют. А Куросаву смотри. Лучше скачай, его пересматривать надо. А ещё Нацумэ Сосэки прочти. Про кота. Тебе приглянётся. Миядзаки найди, он доступен. Хисаиши послушай. А Такеши не надо смотреть, ни к чему. А на стенку Хокусая повесь. Умиротворяет. Впрочем, я тебе принесу. Он мне дарил». И ушёл, кимоно приподнимая чуть-чуть. А я подумал, что вот и японцы тревожатся. Они ведь спокойные как роботы, а тут такое… Неужто и правда меняется что-то в мире опять?..


20.

А вчера Гомер пришаркал. Палочкой своей тактильной ориентационной стул плетёный нащупал, сел. Потом как-то так ловко палочку в руке повернул, она и сложилась. Он смотрит мимо меня очами незрячими. «Сергиос, - говорит. - Ты где дышишь? Сориентируй...» Я говорю: «Здесь, я Тигран Фёдорыч… Рецины хотите?» Он в мою сторону голову повернул: «Нет, лучше чайку. По-русски, с лимончиком. И что ты меня всё Фёдорычем кличешь?» Я говорю: «Как что? Вы ж отчества своего не знаете, и никто не знает. Так? Даже в месте рождения не особо уверены. А без отчества-то как же?.. Вон, иноземным принцессам в Российской империи завсегда это отчество присваивали!» Он хмыкнул, я подвинул к нему и прямо в руку приладил чашку чая с лимоном. «Я ж не принцесса иноземная, - сказал он, чаёк отхлёбывая. - Ах, хорошо!.. Умеешь заваривать. Как Ду Фу. Так вот, им отчество это давали, потому что крестили родовой иконой дома Романовых, Фёдоровской. Мне аудиокнигу скачали, я вопрос изучил. Но я-то не принцесса!» Я воскликнул: «Вы лучше! Уж простите за прямоту. Вы - дар Божий для нас для всех. А имя-то, сами ж знаете, ведь греческое имя-то. И ровно это и означает. Θεόδωρος!» - бодро добавил я. Он говорит: «Ладно, зови как хочешь, ты муж образованный, доверяю». Он немного помолчал. «Вещицу новую затеял. «Телемакиада» не идёт, а другая - бодренько так». Я интересуюсь: «А что за вещь?» Он говорит: «Батрахомиомахия». Как «Илиада», только про войну мышат да лягушек. Изрядно выходит. Только Аристотель, как узнал, бранить меня стал! Говорит: «Расстраиваешь меня, Тигран! Безделицу задумал! Вместо того, чтоб от поэм-эпопей перейти наконец к трагедии, которая лучше воздействует на читателя! Накричал на меня и ушёл. Теперь, я уверен, к тебе придёт, жаловаться. Я ведь ему даже не подтвердил что пишу-то! Огонь человек!» Я говорю: «Не, он жаловаться не будет. Да и помиритесь вы с ним. Вот напишете свою «Батрахомиомахию», он прочтёт и смягчится. Уверен! Это ж надо такое придумать! Автопародия на «Илиаду» - про войну мышей и лягушек! Чудесно! Вот уж, воистину, гений! Дайте прочесть-то!» Он головой мотнул: «Не дам пока. Я вообще сперва хотел тебя попросить записывать, я бы диктовал, но сказали мне, что занят ты крепко, пишешь своего много сейчас. Ну я и решил не только хорошего стенографиста взять, а синхрониста-переводчика. Жуковский вызвался. Начал, но так спотыкливо пошло у него, такой гекзаметр получился несимпатичный, неточный… Пришлось нам расстаться. И я позвал Альтмана. Хорошо у него складывается, убедительно. Он мне прям билингву рукописную сделал: и мой текст успевал записывать и свой перевод. Очень хорош. Предложил мне, кстати, гусей не дразнить и скрыться за псевдонимом. А потом уж… обнародовать правду, когда страсти улягутся. Вот теперь пишет предисловие, где меня неким Пигретом зовёт. Затейник Альтман, затейник! Ты прости, Сергиос, не дам пока почитать. Сам хочу сначала. Глазами». Я опешил: «Это как это?! Уж простите...» Он улыбнулся: «А вот!.. Зворыкин Владим Козьмич, муромец, предложил мне теле-зрение сделать. Чего-то они там с Джобсовыми ребятишками крутят-вертят. Вроде как на днях прототип глаз моих новых будет готов, - смеётся. - Буду ходячим айпадом с отличной встроенной камерой. А сигнал прямо в мозг пойдёт. А питание для камер и процессора сам Тесла делает! О как! Волнуюсь, конечно!» Я говорю: «Ох, дай-то Бог! Вы ж тогда сами писать сможете-с!» Он посмеялся взволнованно, чай допил, палочку свою телескопическую расправил и к двери пошёл. «Так что, ежли Аристотель спросит чего, скажи, что не в курсе. Попробую с псевдонимом». «Хорошо, - говорю, - Омир Фёдорыч… То есть, Тигран Фёдорыч, я вас не выдам». Он кивнул с улыбкой и ушёл. А я подумал: «Надо же, пародия про войну… Отпускает мир напряжение-то… Хорошо».


21.

А вчера Аристотель пришёл. Хитон на плече поправил, у окна встал и смотрит с прищуром вниз на улицу, как будто на толпу демоса перед тем как речь торжественную толкнуть. Я его не беспокою, гляжу с улыбкой, на диванчике сидючи. Наконец он насмотрелся, от окна отошёл и тоже сел на диван. Смотрит мудро. «Что, - говорит, - Серигиос, сценарии твои продвигаются?» Я говорю: «А как же, Аристотель Никомахыч! Строчим-с!» Он головой покачал неодобрительно. «Строчат графоманы. А настоящий драматург работает вдумчиво, серьёзно. Зная цену каждой коллизии, каждой перипетии». Я киваю. «Конечно! Эт я так, комедийно выразился». Он палец кверху поднял. «Тогда верно! Комедия, как мы сказали, - есть воспроизведение худших людей. Графоманы - входят». Я с опаской обернулся на дверь, мне почудилось, что по лестнице в подъезде поднимаются полчища графоманов, и сердце зашлось на секунду. Он с иронией на меня посмотрел. «Что, владею словом? А?» Я киваю энергично: «Невероятно, Аристотель Никомахыч! Вы как сказали: «Графоманы входят, я чуть не обделался!» Он смеётся, проходит на кухню, наливает красного вина, разбавляет чистой водой более чем наполовину и опять на диван садится. «А пьеса твоя что же? Трагедия будет?» Я удивился: «Откуда про пьесу знаете?» Он: «Станиславский сказал. И Чехов. И Булгаков тоже. И Шекспир. Все говорят, что пишешь пьесу, но читать никому не даёшь! Там с подражанием жизни-то у тебя всё хоть нормально? Ты «Поэтику» мою не забываешь?» Я: «Как можно-с! Настольная книга!» Он кивает задумчиво и вдруг грустнеет. «А я недавно одного современного драматурга прочёл… Весьма расстроен. Вот он, думается мне, «Поэтику» толком не смог прочитать! Он считает, что метафора - это греческий коньяк! А катарсис - зубная болезнь!» Я как давай хохотать: «Да неужели?» Он: «Да. Энрю Уайета не знает, косит под простеца такого. А сам хитрющий!.. Он даже толком моих последователей не читал! Уж чего бы проще, про драматургию-то! Митта, Сид Филд, Макки!.. Они конечно словоблуды маленько, но идеи мои развивают...» Я заинтересовался: «Это вы не про Ваню ли говорили?..» Он руку поднял: «Довольно злословий! И не нужно имён! Не станем уподобляться! Поймём только, что современная театральная ситуация у вас в Москве оставляет желать лучше. Безусловно имеются высочайшие образцы трагедии, но есть и бессмысленные поделки, подобные чуши этого новомодного вздорника. Всего, что сказано о причинах удачи или неудачи, о порицаниях и возражениях на них, достаточно...» Мы помолчали. «Иногда думаю, правильно ли мы тогда поступили, Сергиос...» Я: «Вы про войну?» Он кивает. Я: «Если б вам тогда не пришла гениальная идея подтянуть Александра Филиппыча, мы бы с вами сейчас тут не сидели». Он задумался и говорит: «Логично. И конечно вся наука, которую я в Сашку вложил, в дело пошла. Талантливый он, гениальный!» «Да, - говорю я, - только Македонский с его даром полководца и специальными знаниями мог разобраться в том хаосе». Он помолчал: «А Платон Аристоныч нас не одобрил, Серёжа… Он мир по-другому видел устроенным… Всё, видишь ли, поделить, всё общее! Даже жёны с детьми! Какая-то шариковщина, ей-богу!» Я развёл руками: «Ну тут уж… Платон - учитель нам, но истина важнее!» Аристотель встал торжественно. Я тоже. Смотрит на меня серьёзно очень: «Хорошо сказал, Сергей, прекрасно сказал! Истина и добродетель! Способность поступать наилучшим образом во всём, что касается удовольствий и страданий, а порочность - её противоположность! Я за чистую личность! За высокую индивидуальность! И за ответственность!» Я кивнул медленно. Он бороду почесал и продолжает: «Хочу на Халкидики слетать. Полетели со мной. Думаю ликей новый открыть». Я удивился: «А для кого ликей-то? Ведь детей нет...» Он нахмурился: «Для взрослых. Вечерний ликей. Как у Садовникова в «Большой перемене». Считаю, что наш демос, кто остался и много работает вне творчества, мало развит в общекультурном смысле. Про рабов я молчу вообще. В смысле, роботов. Недостаточно для нашего уровня. Да и наши тоже бывают…» Я говорю: «Ну а что, убедительно. Я с вами, пожалуй, слетаю. Я ведь могу, с вами, правильно?» Он печально вздохнул: «Бедолага ты бедолага… Который век пытаюсь убедить Совет снять тебя эти ограничения… Пока не выходит… - он немного помолчал. - Я член Совета, со мной можно». Я ответил быстро, сбивая навалившуюся вдруг на квартиру тяжесть: «Ну и отлично! Халкидики я люблю. Есть там деревенька одна, Пефкохори. Не слыхали? Очень славно мне там жилось когда-то… В той ещё, в прошлой жизни...» Он говорит: «Пефкохори знаю прекрасно! Это на полуострове Кассандра, у самого Эгейского моря!» Я: «Точно!» Он: «Хорошее место! Вот там ликей и откроем. А тебя сделаем деканом литфакультета, раз Грецию любишь. Будешь прилетать раз в месяц, со мной или ещё с кем... А так из Москвы поруководишь, по скайпу. Хотел Тиграну предложить, Омиросу, но он последнее время зело строптив стал и неуёмен. Ладно, всё, полетели!» Я опешил: «Что, прямо сейчас?» Он: «А чего ждать! У меня, вон, два пегаса за окном, смирные». Я выглянул в окно - и точно, красивые, белоснежные, с голубыми глазами добрыми, парят в воздухе рядом со стеной дома, крыльями слегка помахивая. Ох, давно я не летал на пегасе! Опять сердце зашлось. «А на Геликон заглянем? Муз навестить!» Он: «Конечно! И рецины попьём. Ещё и запас тебе дам». Вот умеет всё-таки Аристотель Никомахыч найти подход к ситуации! Он на своего пегаса вспрыгнул и - в небеса. Я в библиотеку заскочил, забрал с полки «Книгу живых», сунул её в спецрюкзак и шагнул на подоконник. Пегас подплыл поближе ко мне. Я ступил левой ногой в стремя, правую перекинул и оказался в очень удобном седле. Уздечку в руки взял, отвёл его от распахнутых бронированных ставен (со старых времён сохранились, так пока и не снял их). Пегас слегка хохотнул будто бы и взвился к небесам. Я только успел заметить Шекспира, который, похоже, шёл ко мне в гости. Жаль, разминулись. Но ничего, из Греции вернусь - телефонирую ему. Давно с ним хотел поболтать.



Продолжение следует...
http://poezia.ru/works/121794

Тема: Re: Книга живых (Се́ргий Буртяк)

Автор: О. Бедный-Горький

Дата: 05-08-2016 | 12:16:52

...прелестно... a propos, вот поэтому-то мне и не катит нынешняя система оценок... "ндравится не ндравится" - убого это как-то... то ли дело бывало Дедушка Кот оценит - бле... и сразу всё понятно...

да и вообще, почему-то всё не так...

всё не так, ребята...

Тема: Re: Re: Книга живых (Се́ргий Буртяк)

Автор: Се́ргий Буртяк

Дата: 05-08-2016 | 12:22:42

Пасибки, Иван Михалыч! :)) Кто такой Дедушка Кот? Не в курсах я...

...да жил-был тут один такой "мощный старик"

http://www.poezia.ru/authors/prigodich

a propos, тёзка ваш в миру-то...

Посмотрел... Интересный он, да... Может и зайдет к моему ЛГ, поболтают-с :)))

Осилил со второго раза.  Гениально! Серёга, раз у тебя мелькают Василий Аксёнов, Вознесенский, Ахмадулина и др., то пусть к тебе зайдёт Римма Казакова. Поболтать, чайку попить. Ты ведь был с ней на короткой ноге (или руке?). Очень интересная идея и блестящее исполнение...

Жму руку!

Тема: Re: Re: Книга живых (Се́ргий Буртяк)

Автор: Се́ргий Буртяк

Дата: 06-08-2016 | 23:51:42

Спасибо, Вячеслав Фараоныч! Очень рад, что понравилось!

Насчёт Риммы Фёдоровны озадачили маленько... Буду думать. Тут сложно. Я действительно неплохо её знал, мы общались довольно много. Но как-то пока представить её в этой выдуманной реальности трудновато. Но может пока :) Тут ведь с этими миниатюрами как со стихами - сначала наитие, импульс, потом работа.

Пожал руку ответно!

Осилил со второго раза.  Гениально! Серёга, раз у тебя мелькают Василий Аксёнов, Вознесенский, Ахмадулина и др., то пусть к тебе зайдёт Римма Казакова. Поболтать, чайку попить. Ты ведь был с ней на короткой ноге (или руке?). Очень интересная идея и блестящее исполнение...

Жму руку!