Отрывок из "Книги непокоя" опубликован в "Иностранной литературе", № 7, 2015..

Я родился в такое время, когда большинство молодых людей потеряли веру в Бога по той же причине, по которой их предки её имели – не зная, почему. И, так как дух человеческий имеет природную тенденцию критиковать оттого, что чувствует, а не оттого, что думает, большинство этих молодых выбрали Человечество в качестве заменителя Бога. Я принадлежу, между тем, к тому типу людей, которые всегда остаются на краю того, к чему принадлежат, видят не толпу, к которой относятся, а только большие пространства рядом с собой. Поэтому я не оставил Бога так свободно, как они, и не принял никогда Человечества. Я решил для себя, что Бог, будучи недоказуемым, мог бы существовать, и в этом случае его должны были бы обожать; что Человечество, будучи чисто биологической идеей и не означая ничего более, чем вид животных, именуемый человеком, было не более достойным поклонения, чем любой другой вид животных. Этот культ Человечества, с его обрядами Свободы и Равенства, казался мне всегда оживлением древних культов, когда животные служили в качестве богов, или боги имели головы животных.
Итак, не умея верить в Бога и не имея возможности верить в определённую совокупность животных, я остался с краю от людей, на том расстоянии ото всего, какое обычно определяется как Декадентство. Декадентство – это полная потеря бессознательности; потому что бессознательность – фундамент жизни. Сердце, если бы могло думать, остановилось бы.
Для того, кто, как я, живёт, как бы без жизни, что остаётся, кроме немногих партнеров, отречения как способа жизни и созерцания как судьбы? Не зная, что такое религиозная жизнь, и не имея возможности узнать это, потому что не бывает рассудочной веры; не имея возможности иметь веру, отвлечённую от человека, не зная даже, что с ней делать, мы имели только одну возможность: оставить себе, чтобы иметь живую душу, эстетическое созерцание жизни. Таким образом, чуждые торжественности всех миров, безразличные к божественному и презирающие человеческое, мы легкомысленно посвящаем себя ощущению без цели, культивируемому в утончённом эпикуреизме, что только и подходит нашей умственной энергии.
Оставляя от науки только то главное наставление, что всё покоряется неизбежным законам, против которых ничего нельзя сделать, потому что сопротивляясь, мы исполняем их; и, понимая, как это правило приспосабливается к другому, более старому, о божественной предрешенности всего, - мы отрекаемся от усилия, как слабые отказываются от развлечений атлетов, и склоняемся над книгой ощущений с большим усердием к той учёности, которую обретаем..
Не воспринимая ничего серьёзно, не считая, что нам может быть дана достоверно другая реальность вне наших ощущений, в них укрываемся и их исследуем, как громадные неоткрытые земли. И если занимаемся прилежно, не только эстетическим созерцанием, но также выражением возможностей и результатов ощущений, то проза или стихотворение, которые пишем, лишённые желания добиться их понимания другими или возбуждать с их помощью в других желания, становятся подобными чтению вслух с целью объективной оценки субъективного удовольствия от чтения.
Мы хорошо понимаем, что все творения рук человеческих должны быть несовершенными, что наименее верным из наших созерцаний эстетического характера всегда будет то, что легло на бумагу. Но всё несовершенно, даже самый прекрасный закат, такой великолепный, что не может быть ничего чудеснее его, даже лёгкий бриз, навевающий нам такой сон, что невозможно навеять более спокойный. Вот так и мы, одинаково созерцающие горы и статуи, читающие наши дни, как бы читали книги, размышляющие обо всём, главным образом для того, чтобы переработать это внутри себя, будем всё описывать и анализировать, чтобы эти описания, однажды вышедшие из-под нашего пера, стали чужими, и мы могли бы наслаждаться ими, как если бы они появились сами этим вечером.
Я вовсе не придерживаюсь концепции пессимистов, как де Виньи (1), для которого жизнь – это тюрьма, где узники плетут солому, чтобы развлечься. Быть пессимистом – значит воспринимать любое событие как трагическое, и подобная установка является преувеличением, лишним беспокойством. Конечно, когда мы создаём наши творения, у нас нет чёткого представления об их ценности. Конечно, мы создаём их для развлечения, но этот процесс несравним с плетением соломы заключённым, стремящимся забыть о собственной Судьбе, скорее с вышиванием подушки девушкой, только для развлечения, более ни для чего.
Жизнь представляется мне неким постоялым двором, где приходится ждать прибытия дилижанса, отвозящего всех в небытие. Я не знаю, куда меня отвезёт дилижанс, не знаю ничего. Могу считать этот постоялый двор тюрьмой, так как принуждён ожидать именно здесь; могу считать его общественным местом, так как встречаюсь здесь с другими. Но я не чувствую нетерпения и не чувствую себя связанным со всеми другими. Я оставляю их запертыми в своих комнатах, безвольно простёртыми на постелях, где они ожидают без сна; я оставляю их беседующими в залах, откуда музыка и их голоса спокойно доносятся до меня. Я сижу около двери и впитываю глазами и ушами цвета и звуки открывающегося передо мной пейзажа и тихонько напеваю, только для себя одного, смутные песни, которые слагаю в ожидании.
Для всех нас когда-нибудь опустится ночь, и придёт дилижанс. Я наслаждаюсь данным мне лёгким бризом и душой, которая дана, чтобы я мог наслаждаться им, и ни о чём не спрашиваю, и ничего не ищу. Если то, что я оставляю в книге путешественников, перечитанное однажды другими людьми, развлечёт их, а может быть, поддержит их в пути, это будет хорошо. Если же они не прочтут эту книгу, или она не задержит их внимания, это тоже будет хорошо.


Я должен выбирать между вещами, вызывающими во мне отвращение: выбирать или мечту, которую мой разум ненавидит, или действие, которое моя чувствительность отвергает; или действие, для которого я не рождён, или мечту, для которой никто не был рождён.
В результате, ненавидя и то, и другое, я ничего не выбираю; но так как я всё-таки должен выбрать: действовать или мечтать, - я смешиваю одно с другим.

Я люблю в медленные летние вечера спокойствие нижнего города, и, особенно, тот покой, что подчёркивает контраст со днём, утонувшим в сутолоке и шуме. Арсенальная улица, Таможенная улица, продолжение печальных улиц, ведущих на восток, пока не заканчивается Таможенная улица, вся эта линия, отделённая от спокойных набережных – всё это меня утешает в печали, если я вливаюсь этими вечерами в их уединение. Я живу тогда в другом времени, более раннем, чем то, в котором нахожусь на самом деле; я могу представлять себя современником Сезариу Верде, и во мне живут не стихи, подобные его стихам, но какая-то субстанция, такая же, как в его стихах. До самой ночи ношу я в себе ощущение жизни, подобной жизни этих улиц. Днём они полны шума, и это ни о чём не говорит; ночью полны отсутствием этого шума, что также ни о чём не говорит. Днём я есть ничто, ночью я есть я. Не существует никакой разницы между мною и улицами, близкими к Таможенной, за исключением одного: они являются улицами, а я – живой душой, но возможно, это ничего не значит перед тем, что есть сущностью всех вещей. У нас одинаковая судьба, ибо и для людей, и для вещей существует определение, одинаково смутное, в алгебре таинства.
Но есть и ещё одно... В эти медленные, пустые часы поднимается во мне, из души до самых глубин разума, печаль обо всём живущем, горечь обо всём существующем, которая является в одно и то же время и моим субъективным ощущением, и чем-то внешним по отношению ко мне, тем, что не в моей власти изменить. Ах, сколько раз мои собственные мечты появлялись передо мною в каких-то вещах, не заменяя мне реальность, но чтобы исповедоваться в своём подобии мне, хочу я этого или не хочу, чтобы возникнуть во мне, придя извне, словно трамвай, который возвращается при повороте в конце улицы, или словно голос ночного сторожа, приходящий неизвестно откуда, выделяясь арабской мелодией, как внезапный отход от монотонности сумерек!

Проходят будущие супруги, проходят парами портнихи, проходят молодые люди с их жаждой удовольствий, курят на своей непрекращающейся прогулке люди, отошедшие ото всех дел, возле той или иной двери можно заметить застывших в праздном ожидании хозяев магазинчиков. Неторопливые, сильные и слабые, новобранцы целыми группами галлюцинируют на улицах, чрезмерно шумные или более, чем шумные. Приличные люди появляются реже. В этот час автомобили проезжают редко, их шум представляется музыкой. В моём сердце живёт целый мир печали, мой покой основан на отречении.
Всё это проходит мимо, ничто не говорит мне ни о чём, всё это – чужое моей судьбе, чужое, потому что по своей природе – бессознательность, проклятие несуразности, когда случайность правит бал, эхо неизвестных голосов – нелепая мешанина жизни.

…и верх величия мечты, помощник бухгалтера в городе Лиссабоне.
Но контраст не подавляет меня – он меня освобождает; ирония, которая в нём есть – это моя кровь. То, что должно унижать меня, является моим развёрнутым знаменем; смех, который должен бы меня уничтожить, стал горном, с ним порождаю и приветствую зарю, в которую превращаюсь.
Величие ночи в том, чтобы быть самой значительной, не будучи ничем! Пасмурное величие неизвестного великолепия... И чувствую внезапно совершенство монаха в пустыне и отшельника в его уединении, заполненное субстанцией Христа на камнях и в пещерах отрицания мира.
И за столом в моей нелепой комнате, презренный безымянный служащий, я пишу слова во спасение души, и купаюсь в золотых лучах немыслимого заката в отдалённых высоких горах, в золоте моей епитрахили, которую выменял за удовольствия, и сверкающего кольца отречения на моём пальце, украшения, оставшегося от моего экстатического пренебрежения.

© перевод Ирины Фещенко-Скворцовой
© издательство Ad Marginem Press


1.
Nasci num tempo em que a maioria dos jovens tinham perdido a crenзa em Deus, pela mesma razгo que os seus maiores a tinham tido — sem saber porquк. E entгo, porque o espнrito humano tende naturalmente para criticar porque sente, e nгo porque pensa, a maioria desses jovens escolheu a Humanidade para sucedвneo de Deus. Pertenзo, porйm, аquela espйcie de homens que estгo sempre na margem daquilo a que pertencem, nem veem sу a multidгo de que sгo, senгo tambйm os grandes espaзos que hб ao lado. Por isso nem abandonei Deus tгo amplamente como eles, nem aceitei nunca a Humanidade. Considerei que Deus, sendo improvбvel, poderia ser, podendo pois dever ser adorado; mas que a Humanidade, sendo uma mera ideia biolуgica, e nгo significando mais que a espйcie animal humana, nгo era mais digna de adoraзгo do que qualquer outra espйcie animal. Este culto da Humanidade, com os seus ritos de Liberdade e Igualdade, pareceu-me sempre uma revivescкncia dos cultos antigos, em que animais eram como deuses, ou os deuses tinham cabeзas de animais.
Assim, nгo sabendo crer em Deus, e nгo podendo crer numa soma de animais, fiquei, como outros da orla das gentes, naquela distвncia de tudo a que comummente se chama a Decadкncia. A Decadкncia й a perda total da inconsciкncia; porque a inconsciкncia й o fundamento da vida. O coraзгo, se pudesse pensar, pararia.
A quem, como eu, assim, vivendo nгo sabe ter vida, que resta senгo, como aos meus poucos pares, a renъncia por modo e a contemplaзгo por destino? Nгo sabendo o que й a vida religiosa, nem podendo sabк-lo, porque se nгo tem fй com a razгo; nгo podendo ter fй na abstraзгo do homem, nem sabendo mesmo que fazer dela perante nуs, ficava-nos, como motivo de ter alma, a contemplaзгo estйtica da vida. E, assim, alheios а solenidade de todos os mundos, indiferentes ao divino e desprezadores do humano, entregamo-nos futilmente а sensaзгo sem propуsito, cultivada num epicurismo subtilizado, como convйm aos nossos nervos cerebrais.
Retendo, da ciкncia, somente aquele seu preceito central, de que tudo й sujeito аs leis fatais, contra as quais se nгo reage independentemente, porque reagir й elas terem feito que reagнssemos; e verificando como esse preceito se ajusta ao outro, mais antigo, da divina fatalidade das coisas, abdicamos do esforзo como os dйbeis do entretimento dos atletas, e curvamo-nos sobre o livro das sensaзхes com um grande escrъpulo de erudiзгo sentida.
Nгo tomando nada a sйrio, nem considerando que nos fosse dada, por certa, outra realidade que nгo as nossas sensaзхes, nelas nos abrigamos, e a elas exploramos como a grandes paнses desconhecidos. E, se nos empregamos assiduamente, nгo sу na contemplaзгo estйtica mas tambйm na expressгo dos seus modos e resultados, й que a prosa ou o verso que escrevemos, destituнdos de vontade de querer convencer o alheio entendimento ou mover a alheia vontade, й apenas como o falar alto de quem lк, feito para dar plena objetividade ao prazer subjetivo da leitura.
Sabemos bem que toda a obra tem que ser imperfeita, e que a menos segura das nossas contemplaзхes estйticas serб a daquilo que escrevemos. Mas imperfeito й tudo, nem hб poente tгo belo que o nгo pudesse ser mais, ou brisa leve que nos dк sono que nгo pudesse dar-nos um sono mais calmo ainda. E assim, contempladores iguais das montanhas e das estбtuas, gozando os dias como os livros, sonhando tudo, sobretudo, para o converter na nossa нntima substвncia, faremos tambйm descriзхes e anбlises, que, uma vez feitas, passarгo a ser coisas alheias, que podemos gozar como se viessem na tarde. Nгo й este o conceito dos pessimistas, como aquele de Vigny, para quem a vida й uma cadeia, onde ele tecia palha para se distrair. Ser pessimista й tomar qualquer coisa como trбgico, e essa atitude й um exagero e um incуmodo. Nгo temos, й certo, um conceito de valia que apliquemos а obra que produzimos. Produzimo-la, й certo, para nos distrair, porйm nгo como o preso que tece a palha, para se distrair do Destino, senгo da menina que borda almofadas, para se distrair, sem mais nada.
Considero a vida uma estalagem onde tenho que me demorar atй que chegue a diligкncia do abismo. Nгo sei onde ela me levarб, porque nгo sei nada. Poderia considerar esta estalagem uma prisгo, porque estou compelido a aguardar nela; poderia considerб-la um lugar de sociбveis, porque aqui me encontro com outros. Nгo sou, porйm, nem impaciente nem comum. Deixo ao que sгo os que se fecham no quarto, deitados moles na cama onde esperam sem sono; deixo ao que fazem os que conversam nas salas, de onde as mъsicas e as vozes chegam cуmodas atй mim. Sento-me а porta e embebo meus olhos e ouvidos nas cores e nos sons da paisagem, e canto lento, para mim sу, vagos cantos que componho enquanto espero.
Para todos nуs descerб a noite e chegarб a diligкncia. Gozo a brisa que me dгo e a alma que me deram para gozб-la, e nгo interrogo mais nem procuro. Se o que deixar escrito no livro dos viajantes puder, relido um dia por outros, entretк-los tambйm na passagem, serб bem. Se nгo o lerem, nem se entretiverem, serб bem tambйm.
2.
Tenho que escolher o que detesto — ou o sonho, que a minha inteligкncia odeia, ou a aзгo, que a minha sensibilidade repugna; ou a aзгo, para que nгo nasci, ou o sonho, para que ninguйm nasceu.
Resulta que, como detesto ambos, nгo escolho nenhum; mas, como hei--de, em certa ocasiгo, ou sonhar ou agir, misturo uma coisa com outra.
3.
Amo, pelas tardes demoradas de verгo, o sossego da cidade baixa, e sobretudo aquele sossego que o contraste acentua na parte que o dia mergulha em mais bulнcio. A Rua do Arsenal, a Rua da Alfвndega, o prolongamento das ruas tristes que se alastram para leste desde que a da Alfвndega cessa, toda a linha separada dos cais quedos — tudo isso me conforta de tristeza, se me insiro, por essas tardes, na solidгo do seu conjunto. Vivo uma era anterior аquela em que vivo; gozo de sentir-me coevo de Cesбrio Verde, e tenho em mim, nгo utros versos como os dele, mas a substвncia igual а dos versos que foram dele. Por ali arrasto, atй haver noite, uma sensaзгo de vida parecida com a dessas ruas. De dia elas sгo cheias de um bulнcio que nгo quer dizer nada; de noite sгo cheias de uma falta de bulнcio que nгo quer dizer nada. Eu de dia sou nulo, e de noite sou eu. Nгo hб diferenзa entre mim e as ruas para o lado da Alfвndega, salvo elas serem ruas e eu ser alma, o que pode ser que nada valha, ante o que e a essкncia das coisas. Hб um destino igual, porque й abstrato, para os homens e para as coisas — uma designaзгo igualmente indiferente na бlgebra do mistйrio.
Mas hб mais alguma coisa... Nessas horas lentas e vazias, sobe-me da alma а mente uma tristeza de todo o ser, a amargura de tudo ser ao mesmo tempo uma sensaзгo minha e uma coisa externa, que nгo estб no meu poder alterar. Ah, quantas vezes os meus prуprios sonhos se me erguem em coisas, nгo para me substituнrem a realidade, mas para se me confessarem seus pares em eu os nгo querer, em me surgirem de fora, como o elйtrico que dб a volta na curva extrema da rua, ou a voz do apregoador noturno, de nгo sei que coisa, que se destaca, toada бrabe, como um repuxo sъbito, da monotonia do entardecer!

Passam casais futuros, passam os pares das costureiras, passam rapazes com pressa de prazer, fumam no seu passeio de sempre os reformados de tudo, a uma ou outra porta reparam em pouco os vadios parados que sгo donos das lojas. Lentos, fortes e fracos, os recrutas sonambulizam em molhos ora muito ruidosos ora mais que ruidosos. Gente normal surge de vez em quando. Os automуveis ali a esta hora nгo sгo muito frequentes; esses sгo musicais. No meu coraзгo hб uma paz de angъstia, e o meu sossego й feito de resignaзгo.
Passa tudo isso, e nada de tudo isso me diz nada, tudo й alheio ao meu destino, alheio, atй, ao destino prуprio — inconsciкncia, carambas ao despropуsito quando o acaso deita pedras, ecos de vozes incуgnitas — salada coletiva da vida.

4.
E do alto da majestade de todos os sonhos, ajudante de guarda-livros na cidade de Lisboa.
Mas o contraste nгo me esmaga — liberta-me; e a ironia que hб nele й sangue meu. O que devera humilhar-me й a minha bandeira, que desfraldo; e o riso com que deveria rir de mim, й um clarim com que saъdo e gero uma alvorada em que me faзo.
A glуria noturna de ser grande nгo sendo nada! A majestade sombria de esplendor desconhecido... E sinto, de repente, o sublime do monge no ermo, e do eremita no retiro, inteirado da substвncia do Cristo nas pedras e nas cavernas do afastamento do mundo.
E na mesa do meu quarto absurdo, reles, empregado e anуnimo, escrevo palavras como a salvaзгo da alma e douro-me do poente impossнvel de montes altos vastos e longнnquos, da minha estбtua recebida por prazeres, e do anel de re ъncia no meu dedo evangйlico, joia parada do meu desdйm extбtico.

У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!