Несколько ежедневных городских сюжетов

Дата: 11-01-2015 | 14:34:20

1. Увольнение

- Пойду выдавливать по капле
раба, - стукачке на доверии
сказал и… наступил на грабли,
на самом деле хлопнув дверью.

И окна вслед ему фигели,
и плакали – кто в чай, кто в зеркало –
подружки,
а макиавелли
два пальца вверх
вздымали циркулем.

- Ату! – ЗАО гремело эхом.
АХО всеведущий заведующий,
воздевши перст, промолвил: «Тихо!»,
почуяв, кто здесь будет следующий.

2. Снежный вечер

Был ранний вечер.
Падал снег.
Сворачивал
работу
рынок.
На площадь
вышел Человек,
косясь на собственный ботинок.
А с неба падал мокрый снег –
не хлопьями, скорее, тюрей;
свисал повсюду, словно снэк
куриный
в кляре и фритюре.
И тут промолвил Человек
(не сразу, а как будто с духом
собравшись):
- Боже, что за век!
Одни прорехи и прорухи.

И ветер с моря
мерзко дул,
гоня коробку из-под снэков…

- Шуруй отсюда, богодул! –
шугнул торговец Человека.

3. На виадуке

На виадуке, на его площадке,
стоял Он, дум глубоких полн,
приморский город, словно плащ-палаткой,
накрыт был крыльями метельных волн.

И оттого, что бледные вначале
мимозы электричества потом
на фоне стен замурзанных ярчали,
темнело раньше. Самый ближний дом

себя комодом светлой полировки
уже раскрыл, ни мало не смущен
тем, что фрагменты судеб, как обновки,
разглядывает с виадука Он.

Там пили чай, конфеты и баранки
употребляя, сыр и колбасу…
На рейде в бухте дружно били склянки,
И звон, как лед, крошился навесу.

Колоколами храмы отвечали,
и, не понятный для чего, окрест,
с метелью спутан, робок и печален,
плыл над домами снежный благовест.

И думал Он о доме и о хлебе
(«Полбулки хватит? Вечер впереди»).
И пол-луны на темно-сером небе
проклюнулись английской буквой D.

И, словно повторяя небылицы,
шли друг за другом поперек небес
шуршащие метельные страницы
и обрывались перед словом Death.

4. В переходе

Деревянная дудочка,
деревенская дурочка,
просит гундосо копеечку
в шелковую тюбетеечку,
только копеечки нет.

Дурочка с переулочка
кушает сдобную булочку,
кушает-слушает,
слушает-кушает,
тоже копеечки нет.

Прошелестела кликуша,
грязная, как волокуша,
заплатушка на заплатушке,
слово – так, два – по матушке,
копеечки точно нет.

Прыгая по ступенечкам,
рыжий мальчонка Эдичка,
было, промчался мимо,
да вдруг застыл в позе мима,
не до копеечки тут:

- Ах, деревянная дудочка,
ах, деревенская дурочка,
что же ты хнычешь, гундосая?
Хочешь, возьми папиросу,
раз уж копеечки нет.

5. На эскалаторе в торговом центре

Пахнущий хною и дегтем бутик «Для души и для душа»,
два на четыре загончик для мягких зверушек,
полусалон панталон и бюстгальтеров «Мой парадиз» –
вниз.

Пол-этажа с адидасами, найками, майками, клюшками, лыжами,
с лысиной Джордана и с манекенами рыжими
и притулившийся рядом пенал бижутерии «Дамский каприз» -
вниз.

Царство коробочек, баночек, скляночек, узких флаконов конических,
томных тонов канонических и ароматов, почти мнемонических,
постеров глянцевых, там, где и Энди, и Клава, и Ева, и Мила твердят свое вечное cheese –
вниз.

Кольца и перстни, браслеты, сережки, часы, ожерелья, кулоны;
норка и белка, лисица и соболь – стригут же иные купоны!
Шелест примерочных – платье за платьем, как трюк Копперфильда на бис, –
вниз.

Видео-шмидео, плазма, зовущая в буйные заросли дикой саванны,
или на пляжи янтарные Копакабаны,
или в тень Фудзи, где цапля складная ворует по зернышку рис, –
вниз.

Плов по-фергански, рисинка к рисинке, дымящийся невыносимо,
стейк на решетке, пицца с грибами, суши с креветками, кьянти, токайское – мимо.
Кофе в наперстке, газета, сквозь синь тонировки насупленный, точно в грозу,
город внизу.

Площадь, трамваи, автобусы, птицы и люди (сограждане).
Странно, что даже отсюда лицо различимо у каждого.
Вон поглядите, и та, что минуту назад невзначай в стылый чай обронила слезу,
плачет внизу.

6. В кафе «Приют убогого чухонца»

Зеркало, висящее в углу,
зафиксирует одним макаром
сразу три воркующие пары
и шербет разлитый – на полу,

а еще – как вечер за окном
превращает в полумаски лица
(сладковатый аромат лакрицы
отдает анисовым вином,

тем, что в старой доброй Византии
во второй и пятый день поста,
начиная рыбу есть с хвоста,
пили и монархи, и витии).

Двое в глубине – Он и Она
(Он ладонью Ей ладонь накроет).
В чашечках коричною корою
- вытяжка кофейного зерна.

Фредегонда, швабру волоча,
ляпнет что-то резкое Брунгильде,
что за стойкой открывает «Пильзен»,
светлый, словно первая моча.

Зеркало в углу поймает взгляд,
полный чувства затаенной мести.
Словно кто играет на челесте,
чашечки разбитые звенят.

За окном включают мглу и в ней,
шаря с фонарем на антресолях,
опрокидывают тонну мелкой соли,
а затем полтонны покрупней.

Полчаса – и город можно есть,
как суфле, разлитое по формам.
Скрип и хруст – коней крылатых кормят
(для поэтов благостная весть).

Пусть трамвай играет скверный джаз.
Пусть такси ползет, а не несется.
Пусть «Приют убогого чухонца»
объявляет санитарный час.

Двое в глубине – Он и Она
(И Она ладонь не убирает).
В чашечках давно не убывает
вытяжка кофейного зерна.

7. Снегопад и его последствия

Как ячейки белой сетки,
Снег цепляется за ветки,
Чтобы в них тревожно биться,
Как о прутья клетки птица.

И вот уж ни птица, ни прутья клетки,
а что что-то невообразимо невозможное,
что-то непередаваемое словами,
какая-то недоступная человеческому пониманию круговерть;
так, наверное, должна выглядеть антиматерия,
полученная в результате взрыва гигантского коллайдра в швейцарских Альпах;
и что остается?
Как в песне поется,
упасть и забыться на дне колодца?
Забиться, как в детстве, под одеяло
и, крепко зажмурив глаза,
думать,
а как это: за-
сну и… мир без меня на-
утро на-
чнется сна-
чала…


Но все же проснешься, как миленький,
спозаранку,
в окно поглядишь
(какая тишь!)
и (дух захватило!)
прежней материи видишь изнанку –
изнанку вчера еще черной земли,
изнанку того, что вблизи и вдали,
изнанку ветвей с чернотой плохо спрятанных швов
изнанку кварталов, аллей, дворов,
изнанку…

И нужно с чего-то начать постигать этот новый изнаночный мир,
такой нереальный,
такой антиматериальный,
где складки сугроба на склоне ценятся выше, чем складки индийской парчи,
где странно и боязно сделать первый шаг, глядя на ровную белоснежную целину,
странно и боязно нарушить стеклянную тишину,
странно и боязно подумать о чем-нибудь повседневном,

где все равны и все начинают с нуля,
где нет ни матросов, ни капитанов, ни, собственно, корабля,
где деревянная лопата у дворника в руках,
словно лопата в руках у хлебопека,
который вот-вот достанет из печи
отнюдь не калачи,
а большой колобок с аппетитной корочкой материков
и мармеладной лазурью океанов;
но на этот раз не для тупого поедания за завтраком, ленчем, обедом, полдником и ужином,
не ради ненасытного высасывания нефтяной патоки
и копания в начинке из полезных ископаемых,
а для какого-то нового,
небывалого,
несомненно лучшего
и более правильного
житья-бытья…

Нелепые фантазии, конечно!
Уже через час сугробы
изъедены следами,
словно на пробу
серебряной лопаткой трогали с вечера затвердевавшее суфле…

А в принципе разве что-то должно меняться на этой Земле?
Ну, может быть, самую малость.
Чуть побольше романтизма во взглядах мужчин
и поменьше тревоги во взглядах женщин,
чуть поточнее обозначенные пути и дорожки,
по которым мы все идем в ботиночках и сапожках,
чуть больше провинциализма
в облике города, который где-то к обеду
принимает вид бакалейной лавки,
где все разложено по своим местам,
где невозможно ходить,
как Бог на душу положит,
а нужно ходить так,
как положено,
то есть как проложено
теми, кто шел до нас, не выбирая пути…

8. Послесловие к снегопаду

Тротуар

(из Дарии Мениканти)

… ты замечал,
во время снегопада
какие лица у людей всегда?
Как будто карнавального парада
по улицам проходит череда,
и все надели маски восковые
с кругами нарисованных румян,
и топчут снег, покрывший мостовые,
когорты несгибаемых римлян.
А на ветвях и на перилах – сказка.
И вкрадчив шаг. И шарф пушист вдвойне.
Центурион
из-под суровой маски
вдруг подмигнет и улыбнется мне.

У произведения нет ни одного комментария, вы можете стать первым!