Сид Корман Титан и др.

Дата: 12-07-2013 | 18:20:37

Сид Корман Титан
(С английского).

Атлант, обласканный среди потоков,
вздымал свой груз, благоухавший светом.
В сравненье с ним соседняя звезда
в течение веков была тусклей.

Умытой вечной зеленью красуясь,
сперва приветливыми были горы.
Ручьи звенели. Но нагрянула зима,
и льдистой лавой разразились небеса.

Титан согнулся. Цвет Земли стал блеклым.
Перенапрягшись, плоть струилась потом.
Атлант держался - не хватало сил.
Рассудок путался. Силач немел.

Трясутся плечи. Стан перекосился.
И сфера вдруг с загривка покатилась.
"Услышьте, Боги !" - Но тиха была гроза.
И Мир скатился в море - как слеза.

Cid Corman The Bearer

The faring was wide; thus rose Atlas
between the straits of a kiss and a kiss.
The sphere was a flavor of light, a star
darkened by centuries from its neighbor.

At first the mountains were soft and the peaks
runneled snow, cleancing the rough evergreens,
the rocks unclenching. Then, the winds loosened
winter: sky expanded an ice-gray mass.

The bearer bent there then, the light basing.
The narrows of his flash crying with sweet.
Fists opened in his heart, but nothing gave,
Emptiness, like a brain, begged to be dumb.

Then, the shoulder trembled and segged, slowly.
The ball on his backbone, borne and balanced,
dropped. Listen ! But there is nothing to hear.
The sea is dense. A world falls like a tear.
1952

Сид Корман Какаду
(С английского).

Ленивый жёлтый какаду, попав
в холодный климат к антиподам,
глядит из клетки с важным видом
и выставляет клюв высокомерно.
Он держится точёными когтями
на жёрдочке своей, как в алтаре.
Никто из нас, пришедших поглазеть
на изворотливость его, на трюки,
и на лимонный цвет пера, не знает
и не горюет оттого, что клетка
тесенее, чем советует наука,
чтоб птицы жили в ней нормальной жизнью.
Там спаривают птиц из всех пород
различных полукровок какаду
из разных мест - любых, что есть в вольере.
Возможен выбор разных голосов,
меж горловым оттенком, либо нёбным.
На основании природных данных
формуют символ пола - пышный гребень,
коронный веер длинных перьев.
Нам какаду дарит на память
лишь жвачку из гортанных слов.
Хватает клювом проволоку клетки
и дразнит, петушась, им, будто рогом.
Он неприветлив. Прячется от нас,
пока мы не простимся. Тут он снова
уходит в угол дальше и бубнит
там что-то злое, что не нужно слушать.

Cid Corman Cockatoo

The lazy yellow cockatoo, at home
down under in antipodal cold, accepts

its outdoor cage with worn aplomb:
its narrow beak curving arrogantly.

Its sharply delineated claws exact
a hold and a half on sanctuary bars

Those of us who come to take a look
away with us of its resourcefulness

and lemon-thin skin are not aware,
and care less, that its given place in the air

is less then usual dosage science requires
for perfect normal family life; of course,

it has its choice of two between two kinds
of mongrel cockatoos and all the breeze

The cage can carry. Some of us, the best
of pets, clucks between the throat and palate,

arriving at a jest the cockatoo,
by natural affinity, may master,

and must, as a token to sex, flurry its crest,
the fan of feathers creating its head;

but we offer only our goodbyes
and mash of words: guttural scraps of tone,

it pulls itself by the leak to the wire edge
closer and cocks its horntipped weapon, tense

with hospitality. It leaks there locked,
until we starts to go off; then it drops

back into its deep retreat, saying
something to itself we'd rather not hear.
1950

Cид Корман Эдип в Колоне.
(С английского).

Нет рядом дочерей - последний довод,
чтоб повернуть в густую тень большого кипариса
и под оливы, что свежей весенних трав -
их постоянно умащают изнутри их соки.
Седой совсем слепой старик, держа свой посох,
направился туда, предствьте, и пошёл !

Девицы терпят под гнетущим светом солнца
и в замешательстве, оставшись без отца.
Им выпал чёрный стыд, позорнейший позор,
одевший их до пят как в старческие шали:
покоя нет и нет, хотя прошли в мученьях
без счёта миль от Фив по каменистым тропам.

И всё же дочери не столько потеряли,
как два их нечестивых брата,
что будут драться за ничтожную их жизнь,
за жалкую победу - лишь за свидетельство,
как мрёт любовь отца и сыновей
от тщетных свар и лицемерной слепоты.

Cid Corman The Groves of Colonos

His daughters out of touch, veering
past argument into the sheer shade of great cypress
and olive-trees greener than the greens of springs -
oiled continually within by sap of the seed -,
the old man with his hair stuck white in his blunt eyes
passes in and is gone, imagine, gone !

The girls hang on in the sullen sunlight
suddenly lonely in the bare embarassement,
where before only the shame of shame itself had hung
upon them, like old women's black shouldering shawls:
a peace is past, tough it seemed like a thousand miles
om Thebes on the back roads painfully out.

Yet they, in the distant instant, are less lost
than that ignorance of two brothers
who would contend for the pity of his life,
the pity of petty victory, the good proof
of how love grows blind between too sons
and an old man, vain and petulant, hypocrisy.
1954

Сид Корман После прочтения письма Китса.
(С английского).

Бедняга Китс вновь умер для меня в тот день,
но я не зря, тогда, решил подняться
под сень тщедушных закопчёных кипарисов,
наверх, до знаменитых ульев на Гиммете.

Неподалёку выпившие греки
скрипучим пеньем оглашали дол.
Я шёл сквозь чащу белых, жёлтоватых
и красных олеандров на террасу.

Там я нашёл ручей, весь в пене,
вокруг которого был свеж вечерний воздух.
Везде мотками, выше скальных стен
висела жимолость, в тимьяне вились пчёлы.

Чуть дальше я зашёл на полуостров,
с заброшенною византийскою часовней.
Там ящерка скользнула вдруг под дверь.
Шальной сверчок, скакнув, ушибся о фасад.

Ему не повезло - спасая жизнь,
погиб. А я остановился, глядя
на древние места, Акрополь и вокруг,
на их сверкающие отраженья в море,

на Саламин и на Парнас в тумане.
Искал вечернюю звезду,
что освящала вновь всю необъятность неба.
Там пили - я и дрозд - во здравие поэта.

Cid Corman After Reading Keat's Letter

Poor Keats had died again in my mind that day
and it was only right, then, to be climbing
up Hymmettus to the famed hives of honey
possessiones by the smoked-out stunted cypress.

On another park drunk Greeks echoed a chant,
like the shards of voices broken upon mountains.
I mounted, through white and orange-white
nd true-red oleander, and at the terraced height

found a fountain where soup stains faded
and the evening air escaped fresh from her blue bath
and there, like a clue, up the stone walls
hung honeysucle. And the bees in garden of thyme.

Only, however, at a promontory beyond
before an abandoned bysantine chapel
where a lizard slunk under the door
and a master cricket leapt upon the facing,

lost in the presence of a life he had left
for lost, only there did I stop, stare out
over the ancient site, Aсropolis and all,
jewelled into the sea through electricity,

rise to Salamis, Parnassus in the haze,
discover the western star
rededicatated the immensity of the sky,
and I drank, with silent ouzel, health to a dead poet.
Atens, 1955

Сид Корман Брак Бахуса и Ариадны
(С английского).

Он просто в помощи её нуждался.
Раз нужен храбрецу какой-то шанс, чтоб выжить, -
вручила средство не терять свой след.
Но лишь нашлось для отдыха местечко
с приятной сочной зеленью, чтоб можно было ей
укрыться, так она забылась в смутном сне.

Когда очнулась, постепенно поняла,
что, утомясь, была доверчива напрасно.
Пришла в отчаянье. Была на грани смерти.
Но как пленителен весь тот пустынный остров,
как изобилен, где она одна осталась !
Там слышался порой какой-то жаркий шёпот.

Лишь только воцарился день, на берегу,
сменив засилье синего с зелёным,
наскоком рысьим началось волненье.
Вдруг там невиданное зрелище возникло:
обвитый лаврами, пленявший взор дикарь-красавец,
атлет, весь в пурпуре, пришедший, как в мечте.

Кимвальный звон ей прянул прямо в сердце.
Опустошённость отлетела с криком прочь.
Она прощалась в криках со стремленьем умереть.
Над нею ночь смыкалась вновь и вновь, как часть
обряда. А музыка входила в плоть, как поцелуй.
Был совершён обмен астральной клятвой с Богом.

Cid Corman The marriage of Bacchus and Ariadne

He needed her help. It was as simple as that.
After all, bravery must have some luck to survive.
That she dogged his steps was too much luck
and at the first permissible restingplace,
where vegetation seemed soft enough to assure her
full refuge, she was left in the maze of her sleep.

When she woke she came to a slow awakening
that she had been betrayed by her own tired trust,
her own despair for escape. here she was, then,
enchanting an empty island, another luxury
among luxuriance, a loneliness contained
in a climate of isolate hot whispers .

Only. as day deepened into the ledge
of the sea, that strangle of motioning green,
blue, green, did aflurry of lyncean mischief
bear into view the utmost attitude of the flesh,
a figure flattered by savagery and messes of laurel,
sculptured purple out of a wish of a dream.

A flailing of cymbals lunged in her heart.
The emptiness poured back on itself with a cry,
a crying, a reminiscence of waiting to die.
And the night closed over on over like part
of a ceremony. Music entered the body's kiss.
So, she exchanged a vow of stars with a born god.
1953


Сид Корман Дерзкая речь Минотавра.
(С английского).

Я - с бычьей головой, таков
мой приговор беспрекословный.
Мой быт и всё, что окружало
определил отец. В рождении моём
виновны бык и мать-царица !
О том ползли пугающие слухи.

Иначе я не мог. Я не был волен.
А человечину в приправу
назначил мне отец мой, царь.
И чем бы мог тогда иным
я утолять свой голод,
когда безвыходно был заперт в темноте ?

Я был всем явлен лютым зверем,
губителем афинской молодёжи
Из-за меня на царство лёг позор.
Я... Много было кривотолков.
При том ссылались на смешенье крови.
В безумии творили жертвы.

Во тьму, в мой ужас бытия,
проник не просто человек,
а посланный судьбой герой,
снабжённый путеводной нитью и мечом,
притом не кем-то, а моей сестрой,
разбившей все мои надежды.

Иначе я не мог. Отец мой - царь,
а мать - царица. Сестру предавший
герой вошёл в мой лабиринт,
держа в руке свой меч с угрозой,
и мой конец - его вина.
Я целился в него рогами...

Его предательство отвратно.
Но я изведал вкус точёной стали,
рубившей челюстные кости, -
мне в мир, что он крушил, уж не войти.
Преображённый, я увидел свет
и речь веду в когтях у смерти.

Cid Corman Backtalk from the Minotaur

My head was animal. At least
that was the verdict. I had no choice.
The innerness of encirclement
my father devised. I was gotten, they tell,
by a bull. And my mother a queen !
Legend pierces entrancement.

I had no choice. My amazement was
complete. My diet was human condiment,
fixed by that king of men,
my father. What had I to do
with a hunger kept caught
among the inescapable corridors of skin ?

Officially, I was the beast.
I was the guilt that shamed an empire
and robbed Athens of its youth.
I... The invention of mystery.
So many answers to confound the blood,
o make of madness a sacrifice.

In the darkness of my being
led a man not man enough,
given heroic tyranny,
deduced by need, given the clue of exit
by a lost lady, that more my human half,
my sister, fallacy, my hope.

I had no choice. My mother a queen.
My father the king of men. The hero,
my sister's traitor, entered my halls,
cautious, a sword for a hand, a fear
that was my end and his fault,
and I raised my double head at him...

His treachery is dull.
His unravelling world I hardly follow
now. I savor the trench of the blade
through tissue against my skull's bone
The depth of that transfigurement was light.
I speak from a death that holds me still.
1953

Сид Корман Вызов
(С английского).

Неведомый, загадка, парадокс,
валторна на подвеске в центре неба
с палящим рёвом, так что воздух
с издёвкой отвечает гудом !

Прошусь на небо, чтоб попасть наверняка.
Плоть жаждет подвига, но я колеблюсь.
Не в небо - так умру, нырнувши
в пучину пузырящегося моря.

От неба нет отказа. Оно бессмертно.
Ему убытка нет. Считает,
как много у него бесплодных зим,
как много у него бесснежных лет.

Пусть это будет здесь, пусть нынче.
И подскажи-ка мне опять, как ты зовёшься ?
Я знаю, имени раскрыть ты не хотел бы.
Кто распознает, тот тебя присвоит.

Ты сам владелец Солнца и Луны.
Не хочешь ли две эти головы
подвесить на вертушках и один
играться, как ребёнок на площадке ?

Ты любишь небо, но порой витаешь
то там, то здесь. Толкуют: парадокс, загадка.
На петле в воздухе валторна:
волнует в жилах кровь и будит жизнь.

Чтоб стать героем, воином, срадальцем,
нужны решимость и веленье неба.
Недоумение мне сдавливает горло.
Я вижу несдающегося зверя.

Твори же монстров, кто б ты ни был,
хоть Пасифая или Минос с Ариадной.
Тюрьму создаст Дедал. Икар - увы ! - утонет,
когда ему ощиплет крылья Солнце.

Cid Corman Invocation

Monstrous, enigma, paradox, the rope
with a horn in its hang, holding the center,
burning the air with its bellows, as the air
bells back, the taunt becoming a spire.

Ask for the sky. Nothing is less than enough.
The body projects heroics. I shrink.
Or die in the ceaseless plunge, crowding
the bubbles of the sea in my hot splash.

The sky accept my offer. It is immortal.
It has nothing to lose. It shares
its winters of imperceptibles seeds
and summers of imperceptibles snows.

And in this place. And at this time.
His name was... Well, tell me, tell me again, what is
your name ? I know how much you fear to be known.
Being identified, you are possessed.

Not, possessor, you have the sun and moon.
What will you do ? Will you hang these heads
on a spindle of limbs and scramble, crouched,
into the low impractical playground alone ?

You asked for the sky and you abandon it.
So enter and go. Cry out: paradox, enigma.
The noose paces the air. A horn pricks
the veins of the flesh. I am life.

To be hero, to be martyr, to be man,
I seek answers where there can only be
resolutions. Amazement hangs by the throat.
Cut the body down. The blast survives.

Build, by all means build your monster.
You are Pacifaё, Minos, Ariadne.
The cage is Dedalus. Death is Icarus.
The sea is wide and the feathers are the sun's.
1953

Сид Корман Леда
(С английского).

Смущённый тем, что лебедем он стал,
когда слетел с божественного трона,
Зевс чувствовал себя слегка смущённо
и всё же, отыскав другой причал,

сомненьями души не удручал.
Восход коснулся края небосклона,
и бог, спустившись к Леде потаённо,
смёл прочь преграду рук и покрывал.

Красавица была изумлена.
Напрасной оказалась оборона,
и то, что сталось, - не её вина.

Божественность, склонясь перед любовью,
сдалась ей в плен на счастье и сполна,
и Лебедь отыскал себе гнездовье.

Cid Corman Leda

After the god had realized his need
he was abashed to find himself a swan -
he felt himself confused at coming on
so - but now the disguise drew him to the deed

before understanding the walkening
creature's feeling. and she at the dawn
perceived now his coming into the swan
and knew now: he wanted something

she - bewildered in her opposing stance -
no longer could keep from him. He came down
and pushing past her ever weaker hands

lost his godhead in the belovedest.
Then he first found happiness in his down
and truly became swan within her nest.
1987



Сид Корман* Пути-дороги
(Перевод с английского).

Авто толчёт гравийный путь.
Сетчатые ворота скрылись.

Грунт скрадывает шум.
Нависли небеса.

Ветра, поймав сухие листья,
их с шумом крутят

и тащат по стерне
до самой кромки гор.

Мой путь назад пойдёт
сквозь дебри диких ягодных кустов,

растущих вдоль дороги.
Как поверну машину,

мне нужно быть поосторожней.
Не дай Бог здесь пропасть.

Cid Corman* The Ways

the car grinding the gravel path
chicken-wire gate showed back

earth shuts off sounds
sky a senseless weight

winds catching a few dry leaves
to spin and kick about

laud goes out in stubble
spaces behind mountains brim

coming back to this
tangle of inedible blue berries

hanging along the ground
where the car will twist back

hesitantly skilfully
missing the worst of it
1961

Примечание.
*Сид (Sidney) Корман (1924-2004) - американский поэт, переводчик и издатель.
Родился в Бостоне, умер в Киото (Япония). Его родители были выходцами с Украины.
В молодости учился в нескольких университетах США.
Сид Корман организовал в 1948 г. в Бостоне первую в США поэтическую радиопрограмму.
В течение около полувека он был редактором поэтического журнала "Origin".
Он является автором многих сборников стихотворений; переводил на английский с итальянского, французского и японского. Длительное время жил в Японии.

Сид Корман Поиски
(Перевод с английского).

Я встретил ночь лицом к лицу,
а ночь - меня. Так что ни день
свершается в его финале.

И я слежу за солнцем,
едва оно коснётся туч,
как бы желая ощутить,

их въявь, откуда и куда идут.
Но знаю: чувствую лишь я.
Я ощущаю вместо солнца

и вместо световых лучей,
чтоб лучше внять, как, умирая,
день выйдет у меня из сердца.

Ночь утверждает, будто я ищу
слова, что могут усыпить,
и будто сам я сочиняю сны.

Cid Corman The research

I have faced the night and I am
faced with the night. It happens
each day produces an end

Here I begin, as the sun
touches clouds going, as if
wanting to feel where it is

or has been, and to find its
way back. I know: it is I
who feel, feel for the sun, for

a touch of light in the sky,
to assure myself each day
dying proceeds from the heart.

Now the night proves me. I search,
as if to find words for sleep,
as if to compose a sleep.
1962

Сид Корман Причина
(Перевод с английского).

Причина

весёлости, когда
вернулся,
в том, что я -

сродни зиме,
когда все сучья
на деревьях

без украшений,
однако здесь,
над ними, -

для немногих птиц
и глаз -
есть небо.

Cid Corman The reason

glad to be
back be-
cause I am

like winter
and trees
are branches

unadorned
as - but
for them and

a few birds
and eyes -
the sky is
1962

Сид Корман Младенец
(Перевод с английского).

Он -
будто ручеёк,
у губ его работа -

журчат:
так дышит он,
и так настроен рот.

И весь он
в этом,
что значит: "Обнимите

скорее
кукушонка", -
создание,

чей крик,
для нас, -
весь нежный мир.

Cid Corman The Infant

Its
lips work,
rivulet, it

cries:
that's breath,
a shape of mouth

It's
all that
it is: embrace

that
ani -
mal. That creature

can
cry is
our tender peace
1962

Сид Корман Стол
(Перевод с английского).

Бюст бога, вместо пресспапье,
но не о чем писать.

Широкое окно глядит
в укромный сад,

укрытый от жары
и от июльской пыли.

Сквозь розы пролезает такса
и лает там, зевая.

Здесь виден над стеной край неба,
куда карабкается лавр.

Попасть куда-то раз бывает трудно,
а дважды - как мечта.

Cid Corman The desk

a god' head for a paperweight
and nothing to write

the large window open upon
in inner garden

harbored from heat
and the swamping dust of July

a dachshund romps among roses
and yaps at a yawn

the edge of the sky above the wall
the laurel tree tipping it in

it is hard to be anywhere once
and twice is a dream
1961

Сид Корман Сувенир
(Перевод с английского).

Между листками дневника
держу я полевой цветок,
измятый в мыслях жёлтый миг,
не романтичный - сохранённый
из летописи тех полей,
где мы, мечтая, размышляли
о жизни, из которой не уйти
нам было, кроме смерти, никуда.

Cid Corman Memento

I still
have a
wild
flower

between
leaves of
a
day-book

minute
yellow
crushed
in thought

not ro-
mantic
tough
rescued

from the
annals
of
those fields

where we
brooded
and
dreamed of

lives we
could not
then
escape

except
into
by
this death
1964

Сид Корман Явление
(Перевод с английского).

Нет, всё обычно,
только этот звон,
то окружает,

то отходит прочь.
И воздух чище,
когда стихает

этот сладкий звук.
А ветер будто
невидимка

захмелевший.
Нет, всё обычно.
Нечего сказать,

помимо только:
"Слышишь ли ты это ?"
А "это" - колокол:

качнулся и стучит,
и звон его летит
в ничто и в никуда.

Cid Corman The demonstration

No, no, nothing. This
or that thing ringing
spans and circles and

retreats, as if the
air needed clearing,Я
as if the sweet sound

were a vanishing,
as if the wind were
an invisible

drunkenness. Not, gods,
no: nothing, so clear
in hardly matters

to say more than "See
if you can hear it",
and "it" is a bell

swung and struck somewhere
whose sound is gone in
and into nothing.
1964

Сид Корман At Santo Spirito -
Во власти Святого Духа.
(С английского)

Я был без дозволенья на рыбалке.
Хотелось ею в поздний час полюбоваться.
Сверкнул огонь. Напрягся вдруг смолёный невод.

А, может быть, не глядя, кто рыбачил,
там бабочки нам прянули в глаза,
пожертвовав собой. И мы ослепли.

Земля встаёт скалой. Зловонный запах.
Прогулка напоролась на препону.
И вот я одиноко озираюсь:

недолго здесь повиснуть на крыле
и грянуть либо в небо, либо в пропасть -
в той тьме, что позади и впереди.

Лишь там, где свет забрезжил и спустился,
сыскалось место, где я смог дышать.
И вот дышу, смотря, сквозь ночь, - на ночь.

Cid Corman At Santo Spirito

At that hour, fishing. No right to be there
But had to be, there, that reach eyes desired,
fire leapt, net lifted water, pitched and strained

black. Or those could be, unlike what we were,
butterflies flaring, striking at our eyes
to die in us. And what was there is not.

The ground become rock. The reek of caged flesh.
My walk breaks on the edges. And I stop
then, suddenly, alone, and look out and,

no longer with a wing to hang upon,
out into whatever, sky or abyss,
into the darkness that comes back and in,

and where the light had fluttered and gone down,
suspending me, is only space I breathe,
breath itself, and I can see through night night.
1964

Сид Корман Беседа
(С английского).

Чёрной ночью, каких большинство,
мы сели в темнейшем углу.
Тень искажала дверные проёмы,
а за ними высился город.
Белый камень глушил наши чувства.
Шелест листвы помогал размышлять.
Для того и огромны ночные тени,
чтобы плотней нас укрыть.
Где немеет любовь, там вещает смерть.

Cid Corman The Conversation

It was a dark night
as most nights are

we sat rooted
in the darkest part

light shattering
the shapes of doorways

beyond us
the high city standing

white stone to mute
purposes of love

why do we sit
rustling trees for thought

why does night
exagerate shadows

be taking them in
complete shelter

as if death spoke
the words that love lacked
1961

Сид Корман День
(С английского).

Яснеет. Солнце смотрит через пыльное стекло.
Туман там, как всегда. Что ж, взглянем, какова погода.
Забавно, до чего же много видно через окна.
Вон часть креста с высокой башни отразилась в луже
среди дорожки, и трубы водоводов по бокам
белёных зданий бегут к земле от жестяных карнизов.
Все окна в блеске отражений. Покой, а сверху - небо.

Cid Corman The Day

It clears. And the sun
throws light on the dust
on the window, the

constancy of that
mist. To see "if the
weather is with us",

and it is. It is
amazing how much
a window let in

or out. Part of a
cross from a tower
on a puddle on

a connecting walk,
white waterpipes that
sidles up sides of

white buildings to tie
tin cornices to
ground, other windows

polished by indi -
rections of reflec -
tions. Quiet. The sky.
1962

...решил я, что поэт поэту брат,
и музыку искал во всём подряд,
не замечая мелкого и злого... А.Дольский

По мне, поэзия потаённая...
Переводчик в порядке полном, что приятно...
С уважением, В.К.