Иван Зеленцов


На полустанке "21-й век"...

На полустанке "21-й век"
от поезда отставший человек
с тоской глядит на пластик и неон.
В глазах темно от роскоши и фальши.
Такое чувство, будто он - не он,
что смысла нет, похоже, ехать дальше,

в тот дивный мир, где армия машин
спасет его от смерти и морщин.
К чертям прогресс! Он хочет восвоясь,
назад, туда, куда не возит убер,
где нет вайфая, где не ловит связь,
не познан мир, и Бог еще не умер.

История, уж если без затей,
сплошной сюжет про брошенных детей.
Они, устав от игр своих и драк,
порою отправляются на поиск
отца. Но видят только боль и мрак,
куда б ни ехал их нескорый поезд.

Усталость, одиночество, испуг -
про это в целом твиттер и фейсбук.
Нельзя поверить в то, что Бога нет.
Когда разбит, растерян, загнан в угол,
кто защитит, кто даст на все ответ,
кто путь укажет? Яндекс или гугл?

И человек, из фляги триста грамм
во внутренний запостив инстаграмм,
cтоит, надежды преисполнен весь,
и в небо смотрит, словно попрошайка.
Он ждет - уж если не благую весть,
тогда хотя бы что-то вроде лайка.

А лайка нет. И все ему не так.
В кармане бомба тикает - тик-так.
Опять один в толпе, один из нас,
готов платить безумием и кровью
и занимает очередь у касс,
чтобы купить билет в средневековье.


2017


Куусинена, 6

Есть у земли и неба синего,
собой укрывшего Москву,
кирпичный дом на КуусИнена.
Я в нем с рождения живу,
в восьмиэтажке, в красной сталинке,
вокруг которой, утаён
от шума, вечно дремлет старенький,
все тайны знающий район.

Есть три окна, что в память намертво,
вросли, не выдернуть уже,    
под вязью белого орнамента.
горят на пятом этаже,
в вечерний зной полураспахнуты.
И надо шаг ускорить, ведь
в гостиной дед расставил шахматы…
…Зевну коня - и ну реветь!

Утрусь, и выдам эндшпиль старому!
Из стали я, не из стекла!
Тем паче юному каспарову
бабуля плюшек испекла.  
Они вкусны, но слаще сладкого,
когда придет с работы мать,
постель поправит и под складками
отыщет, чтоб поцеловать.      

И ноги прибавляют хода, но
чужой теперь в тех окнах свет
Мать умерла. Квартира продана.
И бабки нет, и деда нет.
Ох, сколько там, на дне подвальчика,
воспоминаний. Боже мой,
я думал, нет давно и мальчика
во тьме спешащего домой.

Он столько раз погибнуть мог, но не
погиб. И вновь в моей душе
тот самый свет горит за окнами,
горит, не выключить уже.  
Горит за тюлевыми шторами,
чтоб страшно не было в пути
ни мне, ни мальчику, которому
никак до дома не дойти.  
 
2017


Фотоальбомы

Когда в кругу отчаянных дурил,
где даже дьявол не считался братом,
я торопливо юность докурил,
швырнув в окно, черневшее квадратом
Малевича, в постылый белый свет,
в котором я не мог увидеть света,
когда ее трассирующий след,
надрезав тьму, потух на дне кювета,
я верил, что ярчайшая звезда
когда-нибудь еще взойдет во имя
моих побед. И в то, что поезда,
куда не сел я, не были моими.
Но ночь густа, и небосвод свинцов.
И больно ранит каждый прошлый промах.
И, Боже мой, как много мертвецов
теперь живет в моих фотоальбомах!
Которым я так много не сказал
и для которых сделал я так мало,
чьи поезда покинули вокзал,
пока во мгле душа моя дремала.
И вот теперь слетают злость и спесь,
с меня, подобно переспелым сливам,
и знаю я: под солнцем счастье есть -
когда кого-то делаешь счастливым,
как будто свет незримая рука,
включает, с миром заново знакомя.
И кто-то шепчет: "Поспеши, пока
не стал ты просто карточкой в альбоме."

2016


Элегия

...И вновь в осенней маешься тоске,
и мертвый лист летит, сорвавшись, мимо
напомнить - все висит на волоске,
все, что тобой так искренне любимо.
Тебе, тебе который мог посметь
счастливым быть, о прошлом не жалея,
в конверте желтом шлет открытку смерть.
Октябрь, куда ведут твои аллеи?
Покуда ветры набирают прыть,
трепещешь, словно тонкая осина.
Как в чистом поле ветками укрыть
свой хрупкий космос - женщину и сына?
Таким нездешним холодом сквозит
так горек запах сырости и тленья,
что ныне вся душа твоя - транзит
от Бога до стихотворенья.


2016


Белые люди

Идешь такой, завинченный хитро,
как Путин В., с "Парламентом" в кармане,
вдыхаешь дым. Тут негр у метро
сует листовку - "Семки бабы Мани".

Да, семки, бабы, мани - просто класс!
Мы все тут очень любим это дело.
Скажи-ка лучше: как тебе у нас?
Небось замерз без варежек, Мандела?

Что кинул ты в краю родных папай?
Что ищешь ты в России неподмытой?
Здесь даже в мае, брат, не месяц май.
Здесь русский дух с бейсбольной бродит битой.

И рабство здесь влачится по браздам,
здесь даже главный служит на галерах.
Закон у нас дыряв, как сыр Масдам,
но нет нехватки в милиционерах.

Прости мой черный юмор, старина.
Суровый север, варварские шутки.
Да что лукавить - дикая страна!
Но крут балет и танки наши жутки.

Давай, бывай. Пусть будет долгий век
тебе под небом северным отмерен!
Ты заживешь как белый человек.
Я заживу как белый человек.
Нам всем удастся это, я уверен.


Депрессия

Устав по кругу обходить цифирь,
стояла стрелка на отметке "десять".
Крепчала тьма - заваренный чифирь.
Я поднимался окна занавесить,
как зеркала в преддверьи похорон.
Осенний ветер выл по водостокам.
Луна над парком, словно Саурон,
в меня смотрела красным злобным оком -
и освещала царство Казад-дум:
умерших близких и ушедших женщин.
Лежал пластом я, полн великих дум,
учил систему потолочных трещин,
ни бодрствовать не в силах, ни уснуть.
И в этой меланхолии диванной
я думал вены бритвой полоснуть,
но было просто лень идти до ванной.
Я ничего на свете не хотел,
но и в кромешной тьме не видел прока,
а, может, слаб я был и мягкотел,
чтоб свет гасить, не дожидаясь срока.
Хрипел приемник на пустой волне
(мне белый шум был как-то фиолетов),
и кошка резво прыгала по мне,
не отличая от других предметов.

2014


Девятый вал

В каждой картине, которую рисовал
истинный гений, есть буря и глубина,
и накрывает, как будто девятый вал,
то, что осталось за рамками полотна.

Люди, как стружка железная на магнит,
липнут на мачту погибшего корабля.
Что же вы бьетесь? Неужто вас не манит
темное царство подводного короля?

Где барракуды вплывают в пробитый бок,
где всем плевать, что над миром грохочет шторм...
...Свет из-за туч так слепит, словно прячет Бог
лик лучезарный за складками тонких штор.

Перед волной, заслоняющей небосклон,
так бесполезно барахтаться и грести!
Лучше молиться, поскольку один лишь Он
может спасти, отвести, пронести в горсти.

"Что же Ты медлишь? Яви же им голливуд,
не различая святого и подлеца.
Что Тебе стоит? Пускай они доплывут!" -
Хочется крикнуть. И брызги смахнуть с лица.


2013


Через спальный район Вавилона...

Через спальный район Вавилона, как всегда, в семь часов аккурат
поднимается вверх по уклону, свой кирпич заложив в зиккурат
и привычно смешавшись с другими, серый призрак в потертом пальто,
тень, в толпе потерявшая имя, привидение, мистер никто.
О, быватель в казённых прихожих, обиватель потертых дверей!
Обыватель, один из прохожих, из усталых вечерних зверей.
Нет, его не опишешь, не выйдет. Так, на всех остальных походя,
он безлик, что проходят навылет сквозь него злые стрелы дождя.

Жизнь не мед в человеческих сотах с их пустым насекомым трудом,
Но, во-первых, и в-пятых, и в-сотых, где-то здесь, на окраине, дом
прячет спальный район Вавилона, и для тени тот дом на холме
как магнит, будто око циклона, словно факел в египетской тьме.
...Сквозь район, приходящий в упадок, где никто никому не знаком,
вдоль заборов и детских площадок, до прихожей, где щелкнув замком,
ты обнимешь меня, золотая. И во сне улыбнется Господь,
видя, как я опять обретаю имя, разум, и душу, и плоть.


Прощальный стишок Цурэна

"Цурэн Правдивый, изобличённый в преступной двусмысленности и потакании вкусам низших сословий, был лишён чести и имущества, пытался спорить, читал в кабаках теперь уже откровенно разрушительные баллады, дважды был смертельно избит патриотическими личностями и только тогда поддался уговорам своего большого друга и ценителя дона Руматы и уехал в метрополию. Румата навсегда запомнил его, иссиня-бледного от пьянства, как он стоит, вцепившись тонкими руками в ванты, на палубе уходящего корабля и звонким, молодым голосом выкрикивает свой прощальный сонет "Как лист увядший падает на душу". Стругацкие. Трудно быть богом.


Как лист увядший падает на душу
всей пятерней! От боли одурев,
душа рванет и выпрыгнет наружу.
Как тяжелы листы с твоих дерев,
Отчизна, как воняют гнилью рясы
твоих попов. Как блещут медью лбы
твоих вельмож. Ты любишь наше мясо
и нашу кровь. В пустых глазах толпы -
грядущего пожарища сполохи.
И, глядя в нас, дрожит от страха тьма.
Куда деваться, если у эпохи
ни совести, ни чести, ни ума?
И я уйду. Не потому, что трушу,
а потому, что воздух твой нечист...
...Как лист увядший падает на душу,
душа, сорвавшись, падает на лист.


Angry Birds

Вот зеленый с похмелья и злой поросенок Нах-Нах.
Он три года лежал на диване в спортивных штанах.
Было рыльце в пушку, но держал он его кирпичом,
дескать, все нипочем, дескать, я никогда ни при чем.
Не пугали его небеса ледяной глубиной.
В хате с краю, у печки, в избушке своей лубяной,
он хотел зимовать, и казалась надежной изба.
...Но рогатку за лесом уже натянула судьба.

Вспышкой взрезала тьму бронебойная птица-любовь.
Прямо в сердце попала, шальная, не в глаз и не в бровь.
Трепетала в груди и багровым цветком расцвела.
Вместо перьев - ножи, вместо клюва - электропила.
Завертелись колеса, затем завизжали зубцы...
...Эти раны срастаются, но... Как же ноют рубцы!

Птица-смерть пронеслась, на полмира раскинув крыла,
и опять, и опять - и любимых, и близких крала.
А птенцы ее - сны – беспощадней меча палача.
В них все живы и счастливы. Значит, когда по ночам
в опустевшую жизнь возвращаешься в липком поту,
надо снова смириться, еще раз задвинуть плиту.

На прокуренной кухне, стеклянные песни звеня,
птица-водка бесилась под занавес хмурого дня.
Обжигала огнем, ослепляла, срывала с петель,
напускала туман и красавиц швыряла в постель…
Он привык просыпаться, сжимая в объятьях не ту.
Все, что было - развалины. Пепел в обугленном рту.

Он стоит на руинах, сменяя мольбою мольбу:
«Слышишь, кто бы ты ни был, заканчивай эту пальбу!
Ты, который играет в меня и других дурачков,
ты поставил рекорд, ты набрал триста тысяч очков!»
А за лесом в ответ заряжают пернатый снаряд.
Снова птицы летят. Снова избы горят и горят.

Птицы подлость и зависть, облезлая птица-нужда…
Где-то там, высоко, как всегда, непонятно, куда
птица-тройка летит. Этой птице на всех наплевать –
скольких отпрысков бросила в гнездах чужих куковать.
Снова птицы летят, и от этих небесных щедрот
превращаются свиньи в людей.
А бывает, и наоборот.


Бездна

Если долго всматриваться в бездну — бездна начнет всматриваться в тебя.
Ф.Ницше

Ну, где взяла ты бесстыжие эти зенки?
Если бы мог наглядеться, наверно, бы убежал.
Смотришь - и сразу приходят на ум туземки.
Те, что целуют, держа за спиной кинжал.

Смотришь - и сразу влезают на борт сирены,
Манят в пучину, на кладбище бригантин.
Кружится все, будто крепко вдохнул сирени,
будто на узенький выехал серпантин.

Чудится холод снегов в синеве небесной,
непокоренных морей бесконечная бирюза.
Кажется, будто играешь в гляделки с бездной...
...И бездна отводит глаза.


Яблоки

отцу


Словно белые-белые ялики,
в синем-синем плывут облака.
С яблонь падают красные яблоки,
переламывая бока.
Окрыленное птичьим окриком,
легкой музыкой из окон,
хочет яблоко белым облаком
стать, ньютонов поправ закон.
Хочет пасть, будто в пасть Везувия,
в пропасть синюю поутру.
Ну, а яблоня, как безумная,
машет ветками на ветру.
Только разве укроешь листьями
это яблоко от дождя?
Правит осень, шажками лисьими
в облетающий сад войдя,
в каждой черточке мира явлена,
льет туманы, как молоко.
Пало яблоко, но от яблони
не укатится далеко.

Звезды осенью обесточены.
Так темно, словно смерть близка.
...То ли в яблоке червоточина,
то ли просто тоска, тоска,
то ли просто душа разграблена,
иней выступил на жнивье.
Не печалься об этом, яблоня.
Скучно яблоку гнить в траве.
Сдюжит, вытерпит злое времечко,
продувной и промозглый век.
Прорастет золотая семечка,
новой яблоней дернет вверх,
чтобы к белым своим корабликам
ближе стать хоть на полвершка...
...И с нее будут падать яблоки,
переламывая бока.


Поэтомания

Саше Габриэлю и Рахману Кусимову, with love

Вот, наверно, и всё. Новостей, как всегда, никаких.
Извини за нытьё, за мотивчик больной и сиротский,
за неясность речей и за то, что выглядывал Бродский
из размера и формы моей стихотворной строки.

Александр Габриэль. «Ненаписанное письмо».

Что с того, что в моих стихотворных набросках,
и касается это падений и пиков,
раньше всем почему-то мерещился Бродский,
а теперь почему-то мерещится Быков.

Рахман Кусимов (Кукурме). «Вариации на октябрьские темы».


Какой-то день сегодня идиотский. И даже водка мне не помогла. Все кажется: поэт Иосиф Бродский за мной тайком следит из-за угла. И так уже семнадцатые сутки. Везде меня преследует, нахал. Ну, вот, опять, глядите, из маршрутки он томом Джонна Донна помахал. Он доведет меня до неотложки! Несу по жизни этот тяжкий гнет. То Бальмонт скорчит рожицу с обложки, то Пастернак с портрета подмигнет. В метро, в толпе, среди враждебных ликов, ору, как будто рухнул со стропил. Черт, как же больно! Видно, Дима Быков на ногу мне случайно наступил. Я видел сам (не вру, я не таковский, я не приемлю сплетню и скандал), как Маяковский шел по «Маяковской», я Пушкина на «Пушкинской» видал! В чем я виновен? Я простой мирянин, и я напряги не люблю вообще. Зачем мне снится Игорь Северянин в одном лишь фиолетовом плаще? Нет у меня в шампанском ананасов, я не едал их на своем веку! Зачем в моих кошмарных снах Некрасов коня перегоняет на скаку? Кругом поэтов – полное лукошко. От них нигде не скроешься теперь. Один уже, кряхтя, залез в окошко, пока другого гонишь через дверь. Вот и сейчас… Cижу за пинтой эля, мерещится в кабацкой кутерьме не то семитский профиль Габриэля, не то татарский профиль Кукурме…


Юному поэту

Попутного ветра и скатерть-дорога! Погнали! Банзай! Нехоженой рифмы искатель, безумствуй, витийствуй, вонзай в листок металлический стержень, как штык в селезенку врага! Пускай выплывают на стрежень челны и сверкают рога на касках у легионеров. В атаку! Прорвемся! За мной! Побольше тревоги и нервов, разлук и любви неземной. Давай, расковыривай ранку, отравленным прошлым дыши и рви, не забыв наизнанку напялить, тельняшку души. По скользкому прыгай карнизу, в небесную кнокая дверь. Как прах - океанскому бризу, грядущее строчкам доверь. Не бойся, срывай поскорее молчанья тугую печать. Здесь главное ямб от хорея немного уметь отличать. А будешь умен и нахрапист, получишь (о, боги мои!) в награду трехстопный анапест и мудрыя жало змеи, научишься множеству гитик, Ньютона докажешь бином...
   
...Но тут появляется критик и бодро мешает с говном. С испугу башкой непокорной возносишься выше столпа, но кроме бухла и попкорна ни зги не желает толпа (и кроме, естественно, мяса, билана, футбола, бабла), не хочет инертная масса. Такой она вечно была. К тому ж у подножья Парнаса поэтов такая шобла - то двинут рифмовником в ухо, то лирой дадут по хребту. Мол, чо накалякал, братуха? Ату его, парни, ату...
   
...Бригада мыслишек тревожных копает морщину на лбу. Вконец расшатался треножник. Ты все это видел в гробу. Сидишь, ядовит, как тарантул, на складе разбитых корыт. И если и был здесь талант, то, похоже, глубоко зарыт. И как тут не впасть в отрицанье - не так ты со школьной скамьи себя представлял под тридцатник. Ни денег, ни дел, ни семьи... Немного сомнительной славы - да только вот слава на кой? Нужнее мерцающий слабо очаг и душевный покой... Лет десять тому как не ты ли, под лампой тетрадь теребя, хотел, чтоб тебя полюбили? Но любят стихи. Не тебя. Актерствовать в этом спектакле час от часу все тяжелей...
   
...Любимого жалко, не так ли, себя? Пожалей, пожалей. Но только не слишком. Пророчить и плакаться, делать стишки, полегче, дружок, чем ворочать на овощебазе мешки. И чем подставляться под пули. И чем опускаться в забой. Поэтому лучше, лапуля, ты мне этих песен не пой. Гляди, переулок кромешен, но свет зажигают в домах, и месяц над крышей подвешен, как будто господень гамак. Беснуется ветер, лютуя, осеннюю смуту творя, но звезды на небе - любую бери и считай, что твоя. Ни звезд, возражаешь, ни ветра, ни Бога, ни месяца нет? Не верю. Ты шутишь, наверно. Придумай. Ведь ты же поэт.
   
Давай, расковыривай ранку, обламывай карандаши, терзай до рассвета тальянку своей воспаленной души. Все высказать надо как будто, что раньше сказать не успел, как будто ты сдохнешь наутро, как будто наутро расстрел. Пусть острая свистнет строка и того, в ком надежда уснет, огнем невозможным сверкая, по сердцу, как нож, полоснет. И если он в шаге от ада проснется, то знай, дорогой, что это и будет награда твоя. И не надо другой...
   
...От точки зажжешь сигарету, и глядя, как всходит заря, лицо подставляя рассвету, поверишь, что это не зря, что стоило это, похоже, бессониц и порванных жил. И тут же всей кожей, до дрожи, почувствуешь снова, что жив.


"То ли ветер гудит, то ли воют волки..."

Скажи, душа, как выглядела жизнь,
как выглядела с птичьего полета?

И.Бродский


То ли ветер гудит, то ли воют волки.
Полон скрипов и шорохов старый дом.
Тикают ходики. Шелестит на полке
Стивена Кинга полураскрытый том.
Поздняя осень. Стегают окно деревья.
Прячась под кронами кленов и тополей,
жмутся друг к другу дома на краю деревни,
словно продрогли, и так им чуть-чуть теплей.
А над деревней на сизых дымах коптится
низкое небо. И стоит уснуть тебе,
стоит уснуть, и душа упорхнет, как птица

Черная птица рванет по печной трубе
и полетит над великой святой равниной,
чтобы увидеть, в ночных небесах паря,
всю ее грязь, нищету, голытьбу с рваниной,
избы кривые, непаханые поля.
Вот она, вот - всем ветрам и врагам на милость...
...Будто в пазах мирозданья рассохся клей,
Будто местами материя прохудилась,
и выползает, клубясь, изо всех щелей,
щерится скользкий, голодный, предвечный хаос -
тысячеглаз, стоголов, саблезуб, сторук.
Боже, да здесь даже крестятся, чертыхаясь,
в этом краю самородков, больных старух,
жуликов, пьяниц, фанатиков, где назавтра
выстроят рай, но всегда настает вчера.
Где, как скелеты исчезнувших динозавров
в землю уходят разбитые трактора.
Где человек - пылинка, где легче спиться,
чем оставаться, не ссучившись, на плаву…
…Боже, душа моя, это мне только снится,
или взаправду, всамделишно, наяву?

…Встанешь с утра, наберешь полпакета яблок,
чаю заваришь , погреешь себе еду
и, ковыряя вилкой, глядишь, как зяблик
с ветки на ветку сигает в чужом саду.
Солнечный день. Будто не было и в помине
ночи отчаянья, страха, бессилья, зла…
…Только пусто внутри, только черная тень в камине –
то ли птичье перо, то ли просто зола. Зола.


Небо на двоих

заноза в сердце, под покровом тьмы,
при свете дня так много раз по кругу
прошли часы с тех самых пор, как мы
с тобой чужими сделались друг другу -
мне кажется, что утекли века,
что люди сотни войн перетерпели,
и где-нибудь смогли наверняка
взлететь на воздух несколько империй,
и порасти развалины плющом.
я даже перестал с твоим плащом
плащи случайных путать незнакомок.
душа темна, как лестничный пролет,
но где-то в глубине болит обломок
любви и светит вечность напролет...
...одна-другая вечность - и пройдет.

не умер я и не сошел с ума,
тюрьма меня минула и сума,
плыву по миру, словно легкий глайдер.
покуда кверху задрана башка,
я веселей китайского божка.
люблю гулять один, на небо глядя.

там кто-то вяжет белые банты,
там синева густа и ядовита,
и знаю я - под тем же небом ты
остришь и врешь, смеешься, пьешь мохито,
закинув ногу на ногу, сидишь,
пускаешь дым в уютный сумрак бара,
и юному вздыхателю твердишь,
что ты ему, а он тебе - не пара.
начав вести обратный счет по дням,
клянешь судьбу. готовишь ужин мужу.
брезгливо юбку длинную подняв,
спешишь в метро, перебегая лужу...
ты смотришь вниз, но, в сущности, легка
вся жизнь твоя. и я с тоски не вою.

...но в этой луже те же облака,
что над моей летают головою.
и росчерки одних и тех же крыл
их поутру окрашивают алым.
знать, кто-то добрый нас с тобой укрыл
московским небом, словно одеялом,
и мы проснемся где-нибудь не здесь,
коль вообще такое место есть...

а нет - прощай. прости, все это не о
моих мечтах и горестях твоих.
у нас с тобой одно лишь только небо,
одно лишь только небо на двоих.
лишь не и бо, лишь только бо и не.
взгляни в него.
и вспомни обо мне.

2010


"Утро тянется, полное лености..."

Утро тянется, полное лености,
И, рассвет с поводка отпустив,
на зеленой гармошке троллейбуса
невеселый играет мотив.

Это юность моя в нем проехала.
Дни и ночи меняет окно,
словно кто-то на старом проекторе
черно-белое крутит кино.

Вспоминаю, когда запаршивеет,
как ночными огнями маня,
по кривым переулкам за шиворот
злая юность таскала меня.

Что ни рюмка была, то амброзия,
что ни девка - то рай неземной...
Что ж ты, юность, меня поматросила
и отхлынула мутной волной?

Память - это как брызги в кильватере.
Время вертит свое колесо.
Все трудней даже умершей матери
с каждым годом представить лицо.

Жизнь грохочет со скоростью скорого,
в забытье навсегда унося
то, что было любимо и дорого,
и недолга, как водится, вся.

Словно миг между вдохом и выдохом.
Зазевался - и черт уволок.
Потянулись кумиры на выход и
что ни день в новостях некролог.

Сединой, животами, и женами,
и детьми обрастают друзья...
...Вылетает из горла прожженного,
то, о чем и подумать нельзя.

Я пою эти песни отпетые,
словно шлю за бессмертьем послов.
Нет покоя тому, кто отведает
бормотуху рифмованных слов.

Ни любви мне не надо, ни жалости.
Догорает огарок в груди.
Я не буду задергивать жалюзи -
Ты крути эту ленту, крути.

Может быть, в душном городе каменном
средь любовей, предательств и ссор
я всего лишь дрожащая камера
на плече на твоем, режиссер?

И сюжет ни додумать, ни выправить,
и развязка не так далека,
где над крышами долгими титрами
без меня поплывут облака.

В этом доме и в мире, где близкая
ловит каждого смерть на живца,
словно пес, будет солнце облизывать
утром щеки другого жильца.

2009


"Мы с тобой лежим на пляже..."

Мы с тобой лежим на пляже. Пляж - огромная кровать. Нам плевать на все и даже друг на друга наплевать. Мы с тобою злые дети злой эпохи. Нам с тобой похер все и то, что похер, тоже похер... А прибой пережевывает гравий. Солнце жжет. Жужжит оса. В черном радио играет черноморская попса. В черном радио сказали: там - война, и тут - война. А у нас - морские дали, хлеб, инжир, пакет вина...

...Сколько б-гу ни молиться, не умаслить небеса. Жизнь - румяная девица и длинна ее коса. Рубит, стерва, без заминки, рубит там, где ткань тонка. Рубит, будто мы травинки и цветочки для венка. Рукавом взмахнет - и станет очень больно, брызнет сок... Оттого ль мы так врастаем в желтый ласковый песок, что, возможно, прямо завтра срежет нас под корешок?..

Ветер. Волны. Поздний завтрак... А давай на посошок выпьем что ли с горя, бэйби, если пить тебе не влом. Чтой-то там в лазурном небе чертит линию крылом? То ли это птица-тройка, ламца-дрица-гоп-цаца, то ли чайка, то ли сойка, то ли призрак пиздеца...

2009


Письма n-скому другу

Если крикнет рать святая -
"Кинь ты Русь, живи в раю!"
Я скажу: "Не надо рая,
Дайте Родину мою!"


Сергей Есенин. "Гой ты, Русь моя родная..."


...Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря...

...Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца...


Иосиф Бродский. "Письма Римскоу другу"


Откроешь окно - шумно. Закроешь - душно.

Владимир Путин. Из выступления перед журналистами


Привет, дружище! Что сказать тебе? Все чередом. Сосед зарплату пропил. Лежат снега. Мелькает на ТВ маньяк многосерийный - мыльный опер. Пришла пора затягивать болты. Никто не знал, не ведал - так поди ты: нам объясняет ящик, что менты вновь оказались круче, чем бандиты. Под первыми страна обычно спит, а под вторыми стонет, и поскольку сейчас она в две дырочки сопит, понятно, кто осваивает койку. Все помнят: до лесов тайги рукой подать - что из Находки, что с Рублевки, поэтому царит такой покой, что хоть бери и вей из них веревки. Родившимся в империи где жить - без разницы, в столице ли, у моря... Уж коль начнут выпытывать, кто жид/чучмек/шпион/вредитель, хватит горя на всех. Но вряд ли. Караул устал. Ржавеет черный маузер без смазки. И если в речи цезаря металл и лязгает, то только для острастки...

...Кругом официальное вранье под соусом эстрады и гламура. Чиновничье пирует воронье. Умами правят крашеные дуры. А ящик песни старые поет о главном... Тишь да гладь. Болото. Но теплое, привычное, свое! И сыты все, и квакать неохота... А впрочем, можно квакать, но уже без прежнего задора и нажима. Ну, вот, к примеру, завести ЖЖ об ужасах кровавого режима, сходить на марш, на кухне дать дрозда, под коньячок правительство ругая, - так от тебя ни пользы, ни вреда ничуть не больше, чем от попугая. Пусть либерал порассуждает всласть, что этот путь страна не выбирала. Поспи, страна, пока укрыта власть зубастою стеной от либерала. Каких бы нам ни впаривали врак ряжёные в державные наряды, он много хуже. Если завтра враг, он будет подносить врагу снаряды. Минуй нас, сладкий дым его свобод и блеск его пленительных утопий. Ему же дай штурвал - и через год он все в крови и хаосе утопит...

...Едва отхлынет мутная волна (что ни волна у нас, то с перехлестом), к тебе мы возвращаемся, страна, как будто птицы - к разоренным гнездам. Но ни трудом, ни божьею искрой не изменить порядок, что от века: утрем слезу - и снова строим строй, где так дышать вольготно человеку, что аж в глазах становится темно. А мы все строим, роздыху не зная. Потом откроет кто-нибудь окно - глядишь, а там опять меняют знамя.

...Те, кто решил, что надо уезжать, из-за бугра следят с недобрым смехом за нашей кашей. Их немного жаль, тех, кто однажды плюнул и уехал. Пускай там рай, пускай гоморра тут, пусть BMW в пять раз комфортней ВАЗа. Цветы вне клумбы долго не цветут, какой бы ни была красивой ваза. Пусть глотки рвет хоть вся святая рать, не кину Русь с ее колючей вьюгой... Но сколько, сколько можно выбирать промежду кровопийцей и ворюгой?! И над кофейной гущей ворожить, на доброго монарха уповая?..

...Здесь надо жить. Здесь надо просто жить. Куда б тебя ни вывела кривая, любить, творить, работать, ждать, терпеть. А что за жизнь - малина или зона, не так уж важно, правда. Это ведь как смена ветра, месяца, сезона. Смешно роптать, что с неба каплет дождь, что лист упал, что птицы улетели... Вчера - тиран, сегодня добрый вождь, а завтра будут вьюги и метели. Настал июнь - готовь к зиме дрова. Трещит мороз - ищи, во что одеться...

...Давить в себе по капельке раба и, что еще важней, - рабовладельца. Пускай судьба стреляет, как праща, и каждый камень - по твоей твердыне, не верить, не бояться, не прощать себе ни раболепства, ни гордыни. Не кончится вовек весь этот джаз, пока мы то, что есть. Он будет длиться до той поры, пока не сдохнут в нас ворюга, хам, холоп и кровопийца. Какой бы флаг над башнями Кремля какие бы ни вздергивали дяди, здесь наша боль, история, земля, и кровь, и пот, и слезы в каждой пяди. И пусть она в развалинах лежит, ни счастья нет, ни веры, ни морали, на ней, наверно, вправду стоит жить, раз за нее так часто умирали...

...Ну, да оставим. Стоит лишь посметь зажать язык в рифмованные клещи - получится опять про жизнь, про смерть и прочие заезженные вещи. А я - нормально. Хвост, как пистолет. Я говорил, что здесь лежат сугробы? Вот так апрель! А мы ведь триста лет не виделись! А все-то надо, чтобы в Москву приехать, в кассе взять билет. Дождешься ведь - возьму и сам приеду! Но при твоей супруге понта нет. Уж лучше ты ко мне. Пойдем к соседу. Он, правда, гад, совсем не пьет вина. Возьмем коньяк, порежем лайм на дольки... Сюда вот-вот должна придти весна. Как хочется поверить, что надолго.


Февраль - апрель 2009


"Выйдешь осенью..."


1.

Выйдешь осенью из дому прочь и
не заметишь, задумавшись, как
из промозглой березовой рощи
выползает охотиться мрак.
Клац! - и съел остановку и школу,
и мохнатою лапою сгреб
возводимый во славу Лужкову
над районом твоим небоскрёб.
Проглотил телефонную будку,
занырнул, огибая огни,
в подворотню и замер, как будто
ждет, когда вы на свете одни
с ним останетесь. Страх и досада! -
он боится витрин, но из-за
черных прутьев ограды детсада
жадно черные щурит глаза...
...Сунешь в куртку бутылку и пачку
и свернешь через арку во двор,
где какой-то художник испачкал
стены творчеством. Тихо, как вор,
мрак идет за тобой. Он все ближе
с каждым шагом - и вот вы вдвоем.
Он выходит навстречу и лижет,
лижет щёки шершавым дождем.

2.

Дождь гуляет по крышам покатым
и срывается, падая на
тротуар... Он не стихнет, пока ты
эту чашу не выпьешь до дна...
Жизнь - отрава убийственней дуста,
но дороже и слаще стократ.
В доме холодно, тихо и пусто.
Выпей этого яду, сократ.
Пей свой виски, разбавленный колой.
Ночь-воровка по крошке крала
белый день и над комнатой голой
распустила вороньи крыла.
Ты бы мог выключателем щелкнуть
И спровадить ее за окно,
занавесив коричневым шелком,
но сегодня вы с ней заодно.
От отчаянья или от скуки
ты придумал игру - в темноте
рисовать разноцветные звуки
мокрых улиц на черном холсте
одиночества...

3.

Ровный и серый
гул моторов на трассе. За ним -
красным, пахнущим адом и серой,
стоном ангелов, продавших нимб, -
вой собак. Выпив водки паленой,
за стеною сосед сам с собой
говорит - от тощищи зеленой,
от несбычи мечты голубой.
Капли - брызги цветущей сирени -
бьют в стекло. Желтый шелест листвы
и оранжевый росчерк сирены
в фиолетовом небе Москвы -
все в единой сливается песне,
в ослепительной песне - смотри! -
тьма тебя не окутает, если
бесконечная искра внутри.
Так играй и не думай о смерти!
ты же не музыкант, ты же не...
Просто звук во вселенском концерте,
нарисованном на тишине.
Не задушен, не сдавлен, не сломан,
Не растоптан, и счастлив, что жив -
так ни взглядом,
ни жестом,
ни словом
не предай скрипача,
не сфальшивь.

2007


"От тоски умирает интрига..."

От тоски умирает интрига,
и развязку скрывает туман.
Я тону. Глубока эта книга -
недописанный нами роман.

...Там, где каждая буква - ошибка
и сомненья дрожит червячок...
Поздно сматывать удочки, рыбка,
ты поймала меня на крючок.

Ты прости эти нервные всплески.
В подреберье - стальное цевьё,
и от боли и счастья на леске
трепыхается сердце моё.

А сорвусь - и за солью на ранку
до соседки дойду - хороша!
Только в доме пустом наизнанку
одинокая сохнет душа

по тебе, по тебе, золотая...
Снова неводом воду ловлю:
ставлю точку - опять запятая,
и люблю, и люблю, и люблю,

2007


"Усталый снег..."

Усталый снег ложится на мирок,
мороз жует шаги, как черствый пряник.
Бабуля в холле выдаст номерок -
пластмассовый билетик на "Титаник".

Второй этаж. Больничный срам и срач,
и смрад, и страх. Знакомая палата.
Течет вода и моет руки врач,
копируя движение Пилата.

Бинты. Старухи. Кровь. Сиделка. Шприц.
Гора пилюль. Тарелка абрикосов.
Какой мудак был этот датский принц!
Конечно, быть. Здесь нет других вопросов.

Я насмотрелся тех, кому в свой рай
Господь любезно приоткрыл калитку -
все как один за жизни острый край
хватались, словно тонущий за нитку.

Спастись и выжить - вот и вся мораль...
...Я выходил во двор, одевшись наспех.
Москва плыла сквозь ночь, что твой корабль,
а новый день навстречу полз, как айсберг.

Произнося набор дежурных фраз,
я так боялся, мама, уезжая,
что этот самый раз - последний раз...
И ты была нездешняя, чужая...

Я сам ходил, как заведенный труп,
но я не мог себе позволить жалоб...
...А город плыл, и дым валил из труб,
и музыка играла с верхних палуб...

Прошло полгода. В нашем трюме течь.
Идем ко дну, и захлебнулись звуки.
Немеют руки, но спасает речь -
я вру тебе, что в мире нет разлуки.

Когда-нибудь, с пробоиной в борту,
причалим мы с тобой к небесной тверди.
Какой-нибудь весною. В том порту,
где нет лекарств, отчаянья и смерти.

2007


  © Все права защищены


Обычное чудо

Представьте: февраль. Остановка. Кидая
окурки и взгляды стоит пол-Китая
и грезит пришествием, скажем, трамвая.
Водитель такси, наигравшийся в шашки,
гроссмейстер дороги, рождённый в рубашке
и "Волге", глядит на часы, матюкая
погоду, правительство, пробки и город,
холодный и вечный, как сказка про Кая.

Вот наш имярек. Он рассеян и молод.
И он - наковальня. И он же расколот
сомненьем на части. И счастье, что холод
сильнее. Поэтому, кутаясь в ворот,
строитель заоблачных замков со стажем
решает вписаться в подъехавший, скажем,
троллейбус. Троллейбус, а может, автобус -
неважно, поскольку, не выдумав глобус
с той точкою, где бы любили и ждали,
он вправе в любые отправиться дали
и верить, что, случаю вверив маршруты,
отыщет свой дом. Пролетают минуты.
Усталой толпой как бы взятый в кавычки,
рифмуя "зима" и "с ума" по привычке,
он пальцем стекольный царапает иней.

И вновь получается женское имя.

Он смотрит сквозь буквы и видит снаружи
не пьющие небо свинцовые лужи,
не мокрый асфальт, поедающий слякоть,
не тучу, которая хочет заплакать,

а тихий посёлок на юге, где море
шумит и волнуется, с берегом споря
и пляж, распустивший песчаные косы,
и горы, и месяц, смешной и раскосый,
что, будучи нами подвешенным выше,
ласкает свечением воду и крыши.

Он взгляд отведёт, но в глазах его тлеет
тот свет. И от этого в мире теплеет.

Так в шляпе фантазии, из ниоткуда,
рождается кролик обычного чуда,
и дело тут вовсе не в стихотворенье.
Весь фокус лишь в фокусе. Вашего зренья.

2005


"Ночь хороша..."

Ночь хороша возможностью смотреть
и слушать, мерить взглядом вёрсты
до неба... Сыр луны на треть
погрызли мыши, или, может, звёзды

пытались до утра наесться впрок,
но бросились в испуге врассыпную -
по улице гуляет ветерок,
покинувший ближайшую пивную.

И не боится, гад! - Поди ограбь
того, кто сам бродяга и преступник...
...Меж континентов туч плывет корабь
космический, единственный мой спутник.

И я, плененный красотой минут,
и тишиной, практически матросской,
отдам ему, как ближнему, салют,
стрельнув за борт балкона папироской,

и сяду сочинять тебе письмо,
в котором, по традиции, не скрою,
что наша жизнь, конечно же, дерьмо,
но пахнет восхитительно порою.

2005


Фантасмагория

...Нет смысла слать хулу небесной хляби
за сдохших журавлей (синиц, жар-птиц) -
перо в руке. Слегка мутит от ряби
полузнакомых, полупьяных лиц
в трясине памяти, но всё слабей, всё меньше
тревожат гладь болотную круги
от брошенных когда-то мною женщин,
от стрел амурных, пущенных в других,
упущенных, ушедших в безвозвратность
и прочих, ставших жабами принцесс...
...И, если не спешат талант и краткость
вступить в душеспасительный инцест,
вся жизнь - строка бегущая. И чем бы
не бредил, не болел, не грезил ты
выходит лишь рифмованный учебник
истории несбывшейся мечты...

...Раздёрнешь шторы - рама словно рана,
а в ней зияет рваное нутро:
безумие безбашенного крана,
машинный рёв, подземный гул метро!
Внизу - Москва. О важном, но забытом
в проулке громко квакает клаксон.
Дрожит тяжёлый воздух (видно, с Виттом
святым сошёлся в пляске Паркинсон).
И никого, и ничего не... Жарко -
в разгаре тополиная зима.
(Здесь рифма по законам жанра
должна сойти немедленно с ума)
В пуху и пыли рыльце у июня.
Да ты и сам, наверное, в пуху:
хоть в форточку бросайся, хоть фортуне
молись, мели, Емеля, чепуху -
кому нужна задрипанная повесть,
сценарий для банального кино,
когда весь этот мир, как бронепоезд,
влетает с диким грохотом в окно?!
...Визг тормозов, и лязг, и блеск железа!
Кому поможет летопись твоя,
когда тебя уложат из обреза,
пальнув в упор картечью бытия?..

...Преступный век, век не видавший воли,
не виноват. Я, верно, сам искал
убежища от света в этой роли
усталой тени в комнате зеркал,
кривых зеркал, придуманных стихами,
где, словно струны, нервы теребя,
играя в смерть, заигрывая с вами,
я наблюдал себя, себя, себя...
и жёг свечу - и мириады свечек
вокруг мерцали миражом огня,
и сотни комнат - в каждой человечек
полночничал, похожий на меня,
и жёг свечу - и мириады свечек
вокруг мерцали миражом огня,
и сотни комнат - в каждой человечек...
...О, бесконечность, съевшая меня!
В плену иллюзий, где мои движенья
потешный полк послушно повторял,
кто я теперь - не сам ли отраженье,
фрагмент фантасмагории зеркал?..

...Бежать, бежать, оставить этих кукол,
пускай кружит квадратная Земля,
уже не страшно - заглянуть за угол,
вдохнуть жару, и пыль, и тополя
и облака, и детскою площадкой
идти сквозь двор, и слушать голоса
людей и птиц, и на скамейке шаткой
смотреть закату в красные глаза,
(в которых сон и явь перемешались
и мудрость и мальчишество слились)
во все глаза на ветреную шалость -
оторванный до срока с ветки лист
смотреть. Смотреть, как тает в атмосфере
прошедший день, порвавший память в клочь-
я буду жить ещё, по крайней мере,
одну незабываемую ночь -
так безгранично много, что не жалко
сгоревшего. Остались боль и смех,
и грусть, и злость... И можно зажигалкой
ласкать горячий тополиный снег...

2004


Репортаж из редакции

То ль судьбина забросила сети, то ли счастье меня принесло в городской ежедневной газете репортерское грызть ремесло и посильную вкладывать лепту в рабский труд независимых СМИ: новостную просматривать ленту и писать с десяти до семи обо всем, что на свете творится. А на свете такое творят - тихий ужас, но, как говорится, не сдается наш гордый "Варяг". Непрерывно по самой по кромке происшествий и бедствий скользя, мы из тихого делаем громкий, потому что иначе нельзя. Мы не желтый таблоид, мы - рупор информации, как ни крути. Потому хорошо, чтобы трупов на статью было больше пяти. И тем больше она станет весить, и тем больший имеет размер, если жмуров накопится десять. Крайне важен масштаб. Например, если ядерный грохнет реактор или таять начнут полюса, будет очень доволен редактор и закрыта одна полоса. Эпидемии, бури, цунами и теракты прекрасны вдвойне, ну, а лучше всего, между нами, мировой разразиться войне. Жаль, такие удачи столь редки, что не стоит на них уповать. Вот и строчишь до ночи заметки - что в гостинице "Космос" кровать, на которой влюбленная пара кувыркалась три дня напролет, раздавила работников бара, провалившись на целый пролет, что ученым не выплатят гранты, что судьба современной Муму неприглядна, покуда мигранты продают у метро шаурму, что вконец обнаглели кидалы, что подростки растят анашу... Драки, склоки, разводы, скандалы. Даже сексом, бывает, грешу.

В общем, рады и сплетне, и слуху, но, газетный мирок посетив, не скажу, что одну лишь чернуху гонят здесь. Мы даем позитив, что в наш век катастроф и депрессий обязательно надо учесть - этот факт независимой прессе несомненную делает честь. Я пишу, задыхаясь от счастья - своего и землян вообще, что на зиму столичные власти заготовили впрок овощей, но опять пребывают в запарке - как улучшить житьё горожан, что медведь задремал в зоопарке, что отжившим свой век гаражам две недели осталось до сноса, что, повысив расценки на газ, мы Европу оставили с носом, президентский исполнив наказ, что стада стали лучше доиться, что преступности скоро каюк, что поймал в префектуре мздоимца старший опер ОБЭПа Близнюк, что в Царицино нынешним летом будет много спортивных кружков, что сказал накануне об этом на открытии морга Лужков...

Словом, всем помогаем просраться, ненавязчивый пестуя стиль, но когда в событийном пространстве воцаряется длительный штиль, то тогда, в ожиданье дедлайна, изучая красоты Багам на экране компьютера, тайно я молюсь всем известным богам (Интерфаксу, Росбалту и Тассу - "Хлеб насущный подайте нам днесь"), чтобы кто-то ограбил сберкассу или скушал полония. Здесь я порою подумывал, бредя, что и без благодати небес я бы сам убаюкал медведя и провез гексоген на АЭС. И уже, вероятно, награда приготовлена мне за труды: в редколлегии "Вестника ада" плавить тонны словесной руды до скончанья эпох. Это ложь, но, все сильнее с течением дней ощущаю, что, очень возможно, я сейчас и работаю в ней.


"Сентябрь. Простуженное лето..."

Сентябрь. Простуженное лето.
В бреду убийственных идей
летит в тартарары планета,
больная вирусом людей,

и нервно вертится под утро -
вот-вот покровы тьмы сползут,
унять пытается как будто
горячих точек вечный зуд.

А ты влюблён - и что тебе до
вселенских войн и катастроф!
Так дела нет горам Тибета
до этих слов, до этих строф.

А ты стоишь, презрев печали,
судьбою взятый на прицел,
с котомкой песен за плечами
у новой жизни на крыльце

(где каждый новый день приносит
тумана, словно молока),
чтоб все дурное в эту осень
пустить с дверного молотка.

сентябрь-октябрь 2006


К 25-летию

карьера дом машина мебель
женитьба деньги слава власть
хватаешься за каждый стебель
чтоб в той же пропасти пропасть

как сладко любоваться бездной
и быть никем и быть нигде
звездой раскинувшись в уездной
хрестоматийной лебеде

андреем при аустерлице
лежать впадая в небеса
как в отрицание но лица
и голоса и голоса

любимых заполняют стержень
уже исписанный на треть
который жизнь который держит
не позволяя улететь


"У поэта опасный обычай..."

У поэта опасный обычай:
упиваясь тоской бытия,
словно крови попробовав птичьей,
бредит высью, вампир. Вот и я,
скороспелым талантом богатый,
по промозглому парку бреду,
наблюдая, как месяц рогатый
плотоядно глядит на звезду,
и, в небесную капая пропасть
зарифмованный этот елей,
примеряю к себе одинокость
палых листьев, упрямство аллей,
что ведут и ведут к повороту,
за которым возможно пропасть,
за которым ужасное что-то
ждёт, ощерив багровую пасть,
чтоб коварно, прельстив чудесами,
съесть, издав победительный рык...
... А из пасти голодной свисает
окровавленный русский язык.

2004


Стокгольмский синдром

любимому городу


Этот город составлен из пробок, пустых
разговоров, бутылок, ментов, иномарок,
спешки, давки, сирен; опоздавших "прости";
сигаретного дыма; подъездов и арок;
истекающих светом витрин; голубей;
глянца; провинциальных амбиций
и волнующих снов, в коих каждый плебей -
щеголяющий ксивой, моделью и тачкой патриций

Здесь разбилось так много надежд тех, о ком
не рождают газеты и шоу скандальные толки -
босяки - и они не решатся пройтись босиком
по его тротуарам - так больно кусают осколки.

Здесь с утра замечаешь, что за ночь, как доллар, подрос
небоскрёб на углу. Изогнувшись пунктирной,
бесшабашенный кран образует гигантский вопрос,
а вопрос, даже тот, что не задан, здесь, ясно, - квартирный.

Здесь всегда - межсезонье, а воздух - угарная смесь.
Если небо с землёй поменяются, выкинув сальто,
не заметит никто, ибо кажется часто, что здесь
даже небо намазано слоем густого асфальта

Этот город не верит давно ни любви, ни слезам -
верит в деньги и в них же влюблён. Бескорыстно.
Деньги - мера всего и всеобщий сезам,
открывающий двери и храмы. Вовеки и присно.

Здесь в сердцах пустота, а в глазах - фейс-контроль и дресс-код.
Смотрят, словно банкир на клиента, просящего ссуду.
Если б я ещё верил в какой-то счастливый исход,
это б не был исход, вероятнее - бегство отсюда.

Я рванул бы в рекламный раёк, я - прескверный москвич,
но люблю этот город, каким бы он ни был уродом.
Это просто стокгольмский синдром. Так кирпич
любит стену, в которую был по ошибке вмурован.

Здесь с годами морозы всё мягче. В душе - всё лютей.
Как гигантский циклоп, завершая открытие века,
он не может прозреть, потому что так много людей,
здесь так много людей, но так мало, увы, - человека.

Мы замёрзнем в аду, потому что при жизни горим
на большой сковородке, покрытой дорожным тефлоном.

Здравствуй, я-уж-не-помню-какой-там-по-номеру-Рим,
ставший, как это свойственно им, Вавилоном.

2005


Любовь

1.

Любовь нечаянно нагрянет, и аллес - можно ставить крест на прошлой жизни. Ты на грани. Ты на краю. Ты словно Брест её внезапного блицкрига погиб - и помощи не жди. Всё то, о чём в озёрных книгах писали летние дожди в твоём шестнадцатом июне, волнуя и рождая дрожь, на что надеялся ты втуне, во что не верил ни на грош, твоя мальчишеская фронда, мечта, огонь в карандаше - всё наяву. Кривая фронта проходит по твоей душе. Там что-то рвётся, режет, крошит, грохочет, лезет на рожон, но понимаешь, что быть может исход кампании решён звонком, касаньем, взглядом, жестом, улыбкой на её губах. Сраженье, где сошлись блаженство и мука. В цинковых гробах - их неизменные рубаки: надежды, страсти, миражи, и страх, родившийся в рубахе, и ложь над пропастью во ржи. Хрустят вагонные суставы - подходят в промежутках меж боями новые составы сомнений, страхов и надежд. О, скольких, скольких уж не стало и скольким не встречать рассвет! Как дым из вражеского стана - дымок бессонных сигарет. Вдыхаешь - кажется: немного - и дни счастливые близки, отступит боль, идут не в ногу её нестройные полки, её низвергнутое знамя, дырявое как решето, лежит в пыли... Вдыхаешь, зная, что время, обернувшись то густым и вязким, как повидло, то невесомым, как пыльца, с тобой играет: нет, не видно безумству этому конца: бросает боль в атаку части и вновь от счастия бежит, и вновь обороняет счастье окраины и рубежи от наступившей боли. Боль же не знает никаких границ...

...И стоит целый мир не больше, чем легкий взмах её ресниц.



2.

Любовь - опаснейший наркотик, дурман, убийственная смесь: все эти "солнце", "рыбка", "котик", цветы, романы в СМС - попробуй, испытай, отведай, рискни. Не твой ли был девиз: "живём единожды", отпетый романтик, шут, поэт дефис любитель спать, беситься с жира и каждой петь: "My only one...", обманщик, кайфожор, транжира, жуир, повеса, бонвиван, буффон и циник, Генри Миллер унылой русской полосы. Твой час настал. Небесный дилер достал карманные весы. Поколдовал, отсыпал, взвесил и растворил не знамо где тебе назначенную взвесь. И - кто скажет - может быть, в дожде, который ты, устав от серых недель, ловил открытым ртом в одной из девяностых серий осенней мелодрамы, в том дожде ноябрьском, в котором, глазами влажными скользя по скучным лавкам и конторам, любовь не выдумать нельзя.

Что ж, как бы ни было, впервые в душе замкнуло провода - спасибо, капли дождевые, спасибо сладкая вода! Ты словно в легкой эйфории от каждой новой встречи с ней: чуть ярче светят фонари и твой кофе утром чуть вкусней, чуть ласковей и мягче простынь, когда ты падаешь в кровать, и как-то до смешного просто поэмы длинные кропать - вся жизнь рифмуется и просит тянуть счастливую строку: целую, небо, туча, просинь, постель, рассвет, кукареку, люблю, скучал, названье, дата - возьмите в райское Лито!

И поздно дергаться, когда ты заметил: что-то здесь не то. Что как-то холодно и пусто, когда её с тобою нет хотя бы час, когда, допустим, не отвечает абонент. Когда, послав подальше гордость, весь вечер слушаешь гудки, и ревность сдавливает горло, и страх хватает за грудки, и не хватает зла... но голос из тридевятой пустоты на время утоляет голод - ты на вершине мира. Ты подсел, но это лишь цветочки, нелепый, жалкий идиот! Ты влип и до последней точки дойдёшь, когда она уйдёт. Самодовольство, гонор позы - где это всё? Теряя нить, осознаёшь: без новой дозы не можешь жить. Не хочешь жить. Ну, что, допрыгался, кузнечик несчастья собственного? Глянь: ты всё отдал и больше нечем платить. Финита. Дело дрянь - хоть плачь, заламывая ручки, хоть в вечной верности клянись.

Когда же ты дойдешь до ручки окна и влезешь на карниз, заметишь ли, какой бесцельной и чёрной бездною сквозит? Когда пустым театром, сценой, где побросали реквизит, увидишь мир: откинув маску, ушла, спасаясь от дождя, актриса, и смывает краску, ни лиц, ни улиц не щадя, вода с обшарпанных и старых, дурацких декораций. Клей уже потёк, и скоро станет видна фанера. Чем тусклей реальность, тем смешней цена ей и тем быстрей сойдёт на нет, тем легче дописать сценарий - в колонках утренних газет - слегка присесть, толкнуться правой... Один шажок - и был таков.

...И воздух кажется отравой, когда в нём нет её духов.

3.

Ты не желаешь слушать, но сделай милость -
дай напоследок разок рассказать о том,
как я был счастлив сегодня - ты мне приснилась! -
как поутру захотелось спалить твой дом
и станцевать на углях. К сожаленью, дома
нет у тебя и не будет. В каком бреду,
дьявольской силой какою ты здесь ведома,
послана мне на какую была беду?
Дай помечтать. Я хотел бы под чёрным флагом
рушить и красть; убивать; поджигать мосты;
клумбы топтать, строевым маршируя шагом;
сталью калечить плоть и ломать хребты;
в водопровод ядовитую вылить щелочь,
чтобы над крышами трупный витал душок...
Ты ли не знаешь, какая всё это мелочь!
Ты мимоходом с цветущей моей душой
сделала то же. Остались лишь гарь и копоть,
пепел и вонь начинающей гнить любви.
Мёртвой любви, ангел мой. По локоть
крылья твои золотые в её крови.
Если внутри отболело, дотла сгорело,
вид ярких красок и неба невыносим.
Холоден разум и действия жаждет тело -
рушил и рушил, и жёг бы, что было сил,
стал навсегда верным спутником сухопарой
дамы с косой. Засыпал на её груди.
И вот тогда б мы с тобой идеальной парой
были - не ты ли оставила позади,
плавной и легкой по миру скользя походкой,
только руины? И в пепле следы ступней -
это твои следы.

...Я хотел, но Тот, кто
любит тебя, во мне во стократ сильней.
Значит, вернусь в себя, и среди развалин,
в жалкой пустыне, которую выжгла ты,
каждый мой день будет мыслью одной разбавлен -
может, найду там какие-нибудь цветы

для тебя


Жёлтые очки

1.

Как Винни-Пух, считая пятачки
на пятачке у выхода из лета,
смотрю на сад сквозь жёлтые очки,
и каждый лист - замерзший лучик света

На вход не хватит, а охранник строг.
Промотанные в дым костры июля,
возможно, где-то между этих строк
ещё трещат, но мне уже вернули

мой траченый долгами кошелёк
и бросили холодный ветер в спину.
Осталось взять последний уголёк
и продолжать


2.


Когда-нибудь я сгину.

Не то, чтобы умру, скорей уйду
исчезну с мониторов и радаров,
чтоб стать листом в оранжевом саду
с возможностью дышать и жить задаром.

Я мало что сберёг, но сберегу
как память о тепле, как счёт от Бога
хотя б такой вот лист. На берегу
стою один, и не река - дорога -

передо мной течёт. И заберёт,
подхватит, понесёт куда-то -
лишь сделай шаг. И я иду вперёд
с упорством оловянного солдата.

И простывает след - его "апчхи"
утонет в шуме улиц, в грязной жиже,
а я смотрю сквозь жёлтые очки
и уплываю
дальше,
глубже,

3.


ниже

пора сказать, что скоро зимовать.
и если я когда-то выйду к дому.
то мне его придётся разобрать,
чтобы согреться. Первое: солому

за неименьем дров отправить в печь,
очистив с крыши; далее - гардины,
столы, ковры - их тоже можно сжечь;
потом паркет; ах, да, забыл - картины

с портретами любимых и родни -
они горят невероятно пылко.
Мы и в живой толпе совсем одни,
в рисованной - тем более. Опилки,

которые содержатся в башке,
наверное, годятся на растопку;
немного стен и крыши - и ташкент
такой, что можно, опрокинув стопку,

отбросить в угол жёлтые очки,
ботинки снять и насладиться ядом

4.

не приведи вам чёрт мои зрачки
в такой момент увидеть. Если взглядом,

где уровень несказанной тоски
достиг взрывоопасного предела
возможно ранить, этот - на куски
вас разорвёт. Но, к счастью, мало дела

до жгущего в придуманном дворе
жилище из иллюзий и метафор.
Вот вам ещё одна: как в сентябре
уходит в небо журавлиный табор

пернатою, крикливой голытьбой,
меняя облака на постоянство,
так вот и я иду, незримый boy,
искать другое время и пространство,

карабкаться невидимой горой,
стучать в несуществующие двери...
Да я и сам - лирический герой,
и ясно всем, что мне не стоит верить.

(4,5.

Они, как заведённые волчки,
друг друга рвут и без меня, как должно,
а я смотрю сквозь жёлтые очки -
и мир светлей, и, словно саблю в ножны,

колючий прячу взгляд. О, хитрый лис!
Скрывать от всех, что никому не нужен,
что все, кого любил, обзавелись,
пусть никаким, но хоть каким-то мужем,

что тишина напоминает ад,
что нем как рыба, сотовый, в котором
пятьсот имён, что лишь пяти я рад -
каким искусным надо быть актёром!

Что в ящике, заполненном на треть,
нет ничего, за исключеньем спама...
Вот только безболезненно смотреть
как от болезни угасает мама

не позволяют чёртовы очки,
отброшенные в сторону)

5.

Возможно,
когда-нибудь моя весна, почти
успев, проникнет осторожно

в разрушенные стены, сквозь завал
проблем и плесень идиотских буден,
туда, где я её так долго звал,
так долго ждал.

Но там меня не будет.

Возможно, я - сплошная глыба льда, -
когда она приблизится, растаю
и утеку сквозь щель в полу, когда
она войдёт. Возможно, видя стаю

(благодаря разбитому окну),
летящую за солнцем, я на птичьих
правах к погоне бешеной примкну...

В другие времена, в других обличьях

я здесь бывал. И я сюда вернусь
не тем, что прежде, но она узнает
меня по снам. Плетенье этих уз
прочней, чем мир, чем вековая наледь.

Она меня узнает, а пока
как символ силы наших тайных правил
нашарит в темноте её рука,
то, чем я стал, то, что я ей оставил -

осенний лист и жёлтые очки,
мне на храненье выданные летом,
и где-то между строк споют смычки,
когда они, растаяв, станут светом,

о том, что больше ничего и нет
на свете за отжитыми часами -
есть только свет,
есть только этот свет,
и потому
ничто
не исчезает.


сентябрь-октябрь 2005


Незабудки

Когда приложит старость лёд к вискам
и спросит про домашнее заданье -
найдусь ли я с ответом? Что искал,
зачем смотрел из окон мирозданья,
из комнаты на нижнем этаже,
на эту тьму, придумывая звёзды,
и для нездешних птиц сплетал в душе
из рифм и слов пустующие гнёзда?
С востока шар над головой летал
на запад, словно мячик волейбольный -
я счёт давно забыл. Ржавел металл.
Текла вода. Порою было больно.
Не это ли отвечу, пролистав
воспоминанья, въедливой вороне,
когда промчится время, как состав,
меня курить оставив на перроне?
Должно быть, это. Только вспомню сам
отца и маму; бабочку на шторе;
ночной костёр; по разным полюсам
разбросанных друзей; закат на море;
глоток вина; как мучил, краснощёк,
бумажный лист, таинственный и жуткий;
твои глаза, походку и ещё
как в детстве рвал на поле незабудки.


"О чём писать..."

О чём писать поэту без судьбы,
без цензора, без августейшей плети?
Тираны так давно не хмурят лбы
над рифмами! И ссылка - в Интернете.
О чём писать поэту без любви,
когда и опыт, сын мгновений чудных,
и мозг, её лечить, как ОРВИ,
советуют постелью. Впрочем, - чур их! -
ты обмануться рад бы, но ничья
рука твою не обвивает шею.
О чём писать поэту без ручья,
пруда, деревни, леса рядом с нею;
без стрекозы; без утренней росы?
О времени? Безвременье такое,
что можно смело отменить часы
и календарь. И снимся мы покою.
Лишь юный Бродский, словно вечный boy,
смеется с выцветающей обложки.
О чём писать? О Боге? Бог с тобой,
ведь он живёт в сирене неотложки;
в забытом сне; в царапающем тьму
отсвете фар на потолке; в вигваме
шамана; между строк - и потому,
как бабочка, не ловится словами...

О чём писать? Хотя бы о звезде,
чей тусклый свет из городского смога
хоть иногда, но виден, и везде
тебя хранил до времени - от Бога,
от смерти, от любви и от судьбы...
...И белый лист - кромешная дорога -
тебя уже ведёт. Считай столбы -
есть время. До судьбы, любви и Бога.


Рок

Коль нас сюда с рожденья бросили,
не всё ль равно, кто с неба льёт
тягучий снег в стаканчик осени
и добавляет гололёд?

Вдохни дорожку этой музыки,
уставший от других дорог,
и стайка муз, вспорхнувших с мусорки
с тобою злой сыграет рок

на самых лопнувших и тоненьких
вконец расстроенной души...
Покуда джинн пошёл за тоником,
ты - кровь из носу - напиши

одно желание: "Навеяны
нам кем-то смерть страна слова
и жить конечно не новее но
любовь любовь всегда нова

так дай мне роскоши и мужества
не впасть в банальность нелюбви
и не сойти с ума от ужаса
когда с любимыми людьми

меня сквозь трубы крематория
по капле будут пить с небес
пока не кончится история
покуда весь я не исчез


Божественный чертёж

1.

Давно, на птичьих маленьких правах
весенних лет, когда во сне - леталось,
но каждый шаг зелёнкою пропах,
а в чудо легче верилось, чем в старость,
мечта была стрелой. Натянешь лук,
пройдёшь по краю шервудского леса,
отпустишь, и - за тридевять разлук
убит дракон, похищена принцесса...

Когда топили истину в вине
и белый свет, что твой кефир с похмелья,
глотали жадно, на абсентном дне
и жжёный сахар мнился карамелью,
и потому продрогшие рубли
руками греть и в грязь не падать духом
(уж если не директором Земли
судьба назначит, то хотя б - главбухом)
мы научились. Не считать потерь,
не верить, не просить, стоять в сторонке
когда кого-то бьют...

Ну а теперь,
пытаясь выжить в их безумной гонке,
на этой трассе (сколько ни кружись,
на скорость мысли умножая почерк)
я, как и ты, не вписываюсь в жизнь,
и оттого - на виражах - заносчив,
не догоняя время, что ползёт
ползёт и лжёт, и прячет шею в панцирь...
...Куда нас так с тобою не везёт,
танцор на битых стёклах, ДК-дансер?!


2.

Весь этот мир - божественный чертёж,
где каждый штрих другим уравновешен,
реальный морок, искренняя ложь
и косточки любви внутри черешен
добра и зла. Петляет вверх и вниз
из ниоткуда - в никуда дорога...

...Весь этот мир уместит чистый лист.
Взгляни в него - и ты увидишь Бога.
Так на пустой доске - любой гамбит,
Так тишина колоколам созвучна...
...А знаешь, я подумал: Богом быть,
наверное, не трудно. Просто скучно.

Отчасти он подобен той звезде,
что дарит свет, хотя давно погасла,
ведь для того, кто вечность и везде,
не только жест - любая мысль напрасна
и, будучи известной наперёд,
теряет всякий смысл. Но, может статься,
есть путь, которым он осознаёт
себя, один единственный - рождаться
(в ушко иглы нашёптывая нить)
в тебе, во мне, в любом из нас, в попытке
в сознании людей овеществить
себя - от всей Вселенной до улитки.

Творение - осознанный отказ
Как от всевластья, равного бессилью,
так и всезнанья. Просыпаясь в нас,
песком сомнений, золотистой пылью
и, прорастив весь мир сквозь пустоту,
как собственный побег от идеала,
Господь сродни молочному листу
и тишине, ни много и ни мало.

3.

И счастье в том, мой друг, что счастья нет.
Являясь нехватающей запчастью
души, нас гонит по ухабам бед
и в зеркалах маячит ежечасно,
как некий вечный двигатель, исстарь
ревёт о жизни, и сама дорога -
оно и есть. Как мыслящая тварь -
глаза и слух слепоглухого Бога.


Письмо на салфетке

Ах, какая в Москве пурга - гуще плова в кафе у Зины! Так и тянет сказать: «Ага, значит, есть ещё в мире зимы!» От осадков зазор в тисках меж землёю и небом уже. Зданье - маленький батискаф в океанской пучине стужи. За стеклом уплывают от пешеходов снежинки-рыбки... Странный всё-таки здесь народ: ветер, лёд - а у них улыбки. Хоть Останкинской башни шпиль из сугроба торчи, как спица, - этим людям неведом штиль. Им спокойствие и не снится.
Я такой же. Один пиджак, много слов и немного славы. Дарлинг, Вы, от меня сбежав за Ла-Манш, несомненно, правы. Как супруг? Не ревнив ли он? Выдаёт ли на шоппинг money? Расcкажите про Альбион - он для русской души туманен. Знаю-знаю, овсянка, смог, чай в пакетиках, Темза в Челси, бридж, мосты, Абрамович, грог, скачки, "Гиннес". Сказать по чести, я бы тоже рванул туда, встретил Вас, пободался с мужем, но, пускай результат труда не окупит, я всё же нужен здесь... Простите, что был весьма с Вами холоден, что излишне оскорбил белизну письма кровью (смятой в ладони вишни). Только холод внутри и спас в эти годы меня от тленья. Хорошо - вдалеке от Вас и глобального потепленья. Пусть Господь Вас хранит, в графе "прегрешенья" стерев отметки, от морозов и строк, в кафе мной оставленных на салфетке.


Сомнение

По лунной тропке, призрачной и зыбкой,
я брёл, слегка качаясь при ходьбе,
и золотой аквариумной рыбкой
в хрустальной чаше нёс любовь к тебе.

Мороз трещал, но двигался на убыль,
а сколько было звёзд, моя душа!
как будто в мире - день, а чёрный купол
изрешетил маньяк из калаша!

И было столько счастья в этих звёздах,
что сердце червь предательски обвил:
я выдержу, но выдержит ли воздух
меня и вес моей земной любви?

А он, возможно, мог сдержать и двух, но
(не так ли мы от счастья устаём?)
не выдержал сомнения. Я рухнул,
изрезав пальцы битым хрусталём.

Моя любовь... Пусть тьма меня проглотит.
Я отряхнусь, я встану и пойду,
чтобы не видеть, как она колотит
своим хвостом раздвоенным по льду.

И снова ночь морозная со скрипом
меня везёт. На козлах блеет бес,
и ангелы, больные птичьим гриппом,
пикируют с простреленных небес.


"Выдыхаешь "до встречи" и снова..."

Выдыхаешь «до встречи» и снова
залезаешь в плацкартный Аид…
…И ожившее беглое слово
перепиленной цепью звенит
в онемевшей гортани. А кроме
тех цепей - что осталось терять?
Так роняй, словно капельки крови,
торопливые буквы в тетрадь,
продолжая бессмертную повесть,
повесть, автор которой сказал,
умирая, что жизнь - это поезд
в никуда, а рожденье – вокзал.

Может быть, и обратная тоже
аллегория будет верна:
сколько маленьких жизней ты прожил
у вагонного сидя окна,
человек кочевого гражданства
и бумажных флотов адмирал,
сколько раз одиноким рождался
и в объятьях друзей умирал.


Московская зарисовка

Как мне сломать, как разрушить этот привычный, прочный, порочный круг!
В который раз середина лета моих приятелей и подруг,
перетерпевших июнь и вьюги несносных сталинских тополей,
застала где-то на горнем юге... А я остался - мудрей и злей -
сшибать деньгу, с несудьбой бодаться, баклуши бить, озирать щиты
реклам, блуждая среди богатства и отвратительной нищеты;
среди витрин, голубиных шаек, роскошных лавок и грязных стен;
среди набобов и попрошаек (не нужный равно ни тем, ни тем);
среди подростков, сосущих пиво на Чистопрудном под сенью лип,
под солнцем жалящим, что крапива, и взглядом жалобным, словно всхлип
молящего о пощаде труса - хоть дуновенья, хоть ветерка! -
смотреть туда, где боками трутся слоноподобные облака,
всю эту синь вот уж пол-июля переплывая наискосок.
Безумный город, шальная пуля, насквозь прошившая мой висок
и поломавшая мне хребтину, в охрипшем горле застрявший ком,
как примелькались твои картины, как слуху каждый твой звук знаком!

Жужжат моторы в стальных коробках, как пчёлы в спичечном коробке.
Жара и пыль. Запах гари. Пробки. Снуют красавицы налегке,
сверкая бронзовыми ногами. В ходу коктейли, пломбир, вода.
Ползёт троллейбус, обняв рогами слегка дрожащие провода.
(вот так, вразвалку, идёт с банкета домой к неверной жене супруг)
Пестрят всё тем же меню газеты - убийства, сплетни кино, досуг...
Бабуся ждёт у метро бутылок, бормочет, что демократы - дрянь.
Сержант вспотевший скребёт затылок и собирает с лоточниц дань,
безлик и невозмутим, как Будда. Торговки же поднимают вой...

...И вдруг, полнеба закрыв, как будто имперский крейсер из "Звездных войн"
с востока вмиг налетает туча - как жизнь огромна, как смерть черна!
И лучше скрыться, исчезнуть лучше - она готова воздать сполна
земле за то, что так долго ищет и не находит аэродром.
Прошла минута - и ветер свищет, и меркнет свет, и грохочет гром!
Дождём сминает кусты сирени. Звенит, упав из окна, кувшин.
В сверканье молний поют сирены стоящих возле домов машин.
И за минуту пустеет сквер, но я не спешу, хоть уже промок -
ужасно хочется, чтоб от скверны немного ливень очистить смог,
как в безвозвратно забытом детстве, меня и город, и всё вокруг...

Но никуда от тебя не деться, привычный, прочный, порочный круг.
Гроза кончается, напоследок ломая чей-то китайский зонт,
и мчит на полном ходу по следу эскадры звёздной за горизонт.
И я в промокшей иду надежде - кольцом, Садовая голова.
И всё, как прежде, и всё, как прежде. Лишь ветер - не разобрать слова -
шепнёт обёрткой от шоколадки и стихнет, будто бы вышел вон.
Жара и пробки. Менты. Палатки. Ближайшей стройки вечерний звон.
Дворняга ищёт в помойке ужин и жадно дышит, разинув пасть...
...И пешеходы обходят лужи, чтоб в небо синее не упасть.


Идиллия

Забыты страхи, ужасы войны,
аресты, взрывы. Может быть, впервые
они по-настоящему вольны,
свободны и легки, как перьевые
надмирные седые облака.
Вдоль по аллее маленькой усадьбы
они плывут вдвоём - к руке рука
(о, этот миг Ремарку описать бы!)
Их не заботят прошлые дела.
Всё меньше снов. Всё больше белых пятен
на карте памяти. По-прежнему мила,
по-прежнему подтянут и опрятен.
Всё тот же блеск в глазах, хотя сосед
не узнаёт на старом фотоснимке...
Кошмарной какофонии газет
предпочитая фильмы и пластинки,
они не знают свежих новостей,
да и несвежих знать бы не хотели.
Не ждать гонцов, не принимать гостей
и до полудня нежиться в постели -
чего ещё желать на склоне лет,
тем, кто так долго был игрушкой рока?
Есть пара слуг, терьер, кабриолет,
уютный домик - позднее барокко,
внутри - шелка, добытые с трудом
ковры, скульптуры, редкие картины...
Им нравится тянуть бурбон со льдом,
считая звёзды в небе Аргентины,
и на лужайке, наигравшись в гольф,
сидеть с корзинкой ветчины и хлеба...

- Подай кофейник, ангел мой, Адольф!
- Какой чудесный день, не так ли, Ева?


Петербургская зарисовка

вспоминать о грядущем забудь
и мечтать о прошедшем не надо
посидишь промолчишь что-нибудь
белым статуям Летнего сада
и пойдёшь
всем и каждому чужд
и поэтому трижды свободен
и бормочет прекрасную чушь
каждой аркой своих подворотен
петербург
ленинград
петроград
чёрный стражник
чугунные латы
и пойдешь
и сам демон не брат
зажигающий вечером лампы
знает ангел один
как остёр
наконечник игольный печали
да Исакий устало подпёр
небеса золотыми плечами


Спичка

Откроешь букварь - и возьмешь языка...
До Киева, ручки и точки
тебя доведёт он, но это пока
цветочки, цветочки, цветочки -
из тех, что растут на тетрадных полях,
как будто бы сами-с-усами...
А ягодки дальше. Доверчивый лях
и он же - отважный Сусанин,
бредёшь по лесам без царя в голове,
лелея душевную смуту,
отравленный верой, что в сорной траве
отыщешь, потрафив кому-то,
такую чернику, такие слова,
в такой заколдованной чаще,
что будет довольно промолвить: "халва" -
и воздух покажется слаще...

Однажды, от жажды, отрезанный от
тех мест, где нога человечья
прошла, в окружении топких болот,
где горечь мешается с речью,
не видя дороги, прошепчешь: "огонь"
и взвоешь: "вода!" - от ожога...
И можно поздравить тебя, эпигон
усталого Господа Бога.

Не божьи ли искры из глаз - в темноте,
когда ты поймешь, что исчезли
все те, кто был рядом с тобою, все те...

что дома, в обшарпанном кресле,
сгоревшую спичку сжимая в руке,
не хочешь ни лавра, ни лести...

...А время сквозь пальцы, подобно реке
течёт, оставаясь на месте.



   © Все права защищены


Теракт

Я, должно быть, родился с похмелья, в прошлой жизни всего перебрав, а иначе, ну, как бы посмел я лёгких не выбирать переправ? Я, возможно, был счастлив однажды, в мире замков, принцесс и погонь, а теперь обезумел от жажды и пытаюсь умаслить огонь в подреберье, но он не стихает, изнутри пожирая меня. Оттого ли скупыми стихами, по карманам дырявым звеня, я швырялся в толпу, будто голи подавая на водку и хлеб? Оттого ли, мой друг, оттого ли, не считая растраченных лет, наплевав на сомненья и разум, не заботясь, что будет потом, с головою бросался за разом раз в холодный и мутный поток перемен?

...И меня выносило - в тех же проклятых Богом краях, где какие-то новые силы по старинным лекалам кроят человечью материю - скальпель над любым испокон занесён; где приняв по четыреста капель принимаются петь в унисон о душе, а потом, для прикола, бьют кого-то в подъезде поддых; где я сотую вечность прикован цепью долга к постелям родных, где клюёт обалдевшую печень каждый вечер двуглавый орёл...

Я, наверное, был обеспечен. Я полцарства себе приобрёл. И съезжались несметные гости, и курился серебряный дым над дворцом, где на вешалке гвоздь - и тот, как минимум, был золотым. И когда в небесах догорали бриллианты, все, глядя наверх, высыпали во двор - над горами запускали такой фейерверк! - целый мир можно было поджечь им. То и дело впадая в искус, я, наверное, стольких знал женщин, что плевал с колокольни на муз, без которых метаюсь по стенкам в час, когда изменяют с другим, и питал равнодушие к тренькам, выдаваемым ими за гимн.

Впрочем, музы - всего лишь придумка, как и сказ о крылатом коне. Просто байка такого ж придурка из античной эпохи. Я не повидал ни одной в этой пошлой беспросветной любимой дыре. Нет их, так же, как не было прошлой жизни.

В этой, как жук в янтаре, я застыл, и, должно быть, не сдвинусь (ах, зачем меня мать родила?), если кто-то фломастером минус, на столе разбирая дела, не черкнет в галактической смете аккурат рядом с именем. Плюс в том, наверное, только, что смерти не желаю я, но не боюсь. А из тысяч чудесных погостов, так богат на которые свет, я бы выбрал какой-нибудь остров, но отнюдь не Васильевский, нет. Чтобы там голос сладкий мне пел о... Ясен пень, о любви неземной. И желательно, чтобы Кипелов, ну а впрочем, сойдёт и иной. Просто тёплый и маленький остров, где нет слов "ожиданье" и "быт", где вапще нету слов. Просто-просто должен, к чертовой бабушке, быть для бродяг и хреновых поэтов где-то тёплый и маленький рай!

Но в колонках беснуется Летов. Но на улице месяц февраль. В доме пахнет бедой и больницей. Кто не знает, тот вряд ли поймёт. Я бы форточку сделал бойницей. Я бы вставил в неё пулемёт и устроил великую бойню: по прохожим с большой высоты выпускал за обоймой обойму красоты красоты красоты. Просто так, в нарушение правил, не желая быть в общем строю. А потом развернул бы - направил в ненасытную душу свою и, гашетку под пальцем лелея, написал пулемётной строкой:

ни о чём ни о чём не жалею в этой жизни прекрасной такой