Вячеслав Егиазаров


Ветерок поднял болтанку


(экспромт)

                                                 Долику З.

Грузик с леской тихо булькнул,
дёрнулся на дне,
и тащу я барабульку,
а то сразу – две.


А дружок мой возле буны
ждать кефалей рад,
и души поющей струны
зазвучали в лад.


То певуче в лад, то дробно,
всё под пляс волны,
а дружок,   сому подобно,
всплыл из глубины.


Лобана он загарпунил,
снял, возясь, с линя,
день везенья, видно, у не-
го и у меня.


Ветерок поднял болтанку,
снова сник. Смотри,
я тащу свою султанку –
две, а то и – три!


Друг  рифмует строки браво,
да и я люблю –
он стреляет рыб на славу,
я  же их – ловлю.


А когда заменит лето
осень ноябрём,
мы опишем смачно это
и слегка приврём...


24-03-2017

 



Зной


Витиеваты облака над Ялтинской яйлой.

Я пиво пил, читал журнал, нисколько не тужил.

Как археолог, я открыл в душе культурный слой

доисторической поры, в которой раньше жил.

 

Какой-то бред, подумал я, – того не может быть,

зачем затронул эту муть и в эту тьму полез?

Но динозавры от меня во всю бежали прыть

и птеродактили ко мне являли интерес.

 

По веткам добиблейских древ скользил удав, могуч,

в глазах его застыла смерть, мерцая, как свинец,

и птица Рух, слона  неся (иль мамонта?), из туч

спускалась в скалы, где в гнезде орал её птенец.

 

Рык саблезубых тигров был страшнее, чем гроза,

кишели средь густой травы огромные клещи,

с танк современный шла коза с кровавыми глаза-

ми и дрожали от неё кошмарные хвощи.

 

Зловещий хвост кометы гас над горною грядой,

теснились гады всех пород на девственной земле,

и речка средь холмов вилась угрюмою гюрзой,

мерцая шкурою змеи в закатной полумгле.

 

От кистепёрых рыб стонал могучий океан,

плевался магмою вулкан, кружил вампиров рой…

Очнулся: надо мной парил цветистый дельтаплан

и глиссер вдаль тащил «банан» с визжащей детворой.

 

Витиеватость облаков рассеялась вдали,

в баркас тянули рыбаки с уловом славным сеть,

а на расколотый арбуз и осы, и шмели

слетелись, делово жужжа, и не могли взлететь.

 

В душе копаться ни к чему, когда июльский зной,

когда от пива и легко, и отстранённо ей;

я знаю: в ней оставил след какой-то мезозой,

но ХХI-ый век сейчас и мне, и ей – важней…

 

Доисторической поры в душе есть некий пласт,

есть моря зов, неудержим, как сладкий звон литавр,

пора остынуть, и, надев на ноги пару ласт,

ныряю в маске я на дно, что тот ихтиозавр…

 



Профиль ветра


                                                       И.Л.

 

Жизнь – бессмертна; просто жизнь

человека – не бессмертна.

На пленэре пейзажист

ловит кистью профиль ветра.


Он отнюдь не сгоряча

влез в неравный поединок, –

у него из-за плеча

ветер смотрит на картину.

 

Смотрит, как летят мазки.

с кисти признанного мэтра,

и уже былой тоски

нет в помине в свисте ветра.

 

Засмотрелся, сник, притих,

яхта в море сбилась с галса,

даже стих настырный  стих,

в некий миг заколебался.

 

И уже совсем иной

мчит он прочь, лихой, небрежный,

он столкнулся со стеной

и утратил профиль прежний.

 

Жизнь – бессмертна, всё – течёт,

то спиралью, то кругами,

для неё наш век не в счёт,

в счёт – лишь созданное нами.

 



В проходном дворе на лавочке


                                        Не мори нас, Боже, не вымарывай,

                                        как описку в почте деловой…

                                                                                            Т.Бек

 

От бульвара Пушкинского к Боткинской

повернём?.. Такие, брат, дела.

Коль подпёрло очень, то без водки спой:

«Ах, зачем меня ты, мама, родила?..».

Не ходи за спиртом ты в аптеку-то,

потерпи, мой тоже взгляд угас,

видишь, мент круги сужает беркутом,

он уже добычу видит в нас.

Лучше в проходном дворе на лавочке

переждём, – ну от тебя разит! –

да махнём потом к манюне Клавочке,

что-нибудь она сообразит.

Выпить с другом – это дело клёвое,

греет душу всем стакан вина;

что-то долго кормит нас половою

старой незалежная страна.

В одночасье наши сбережения

канули, да что и говорить:

толком объяснить тебе уже ни я

и никто не может объяснить.

Маргиналы мы, а что поделаешь,

рухнул строй, а вслед за ним – душа.

Глянь сюда, вон, видишь, слива спелая,

дотянись – на закусь хороша!

Вон ещё одна, спасибо господу,

за грехи накажет, да простит,

нам не светит мучиться от голоду,

алкоголь отключит аппетит.

Демократы, маму их, радетели,

всё подмяли, скольких сбили влёт,

старики ль бомжуют нынче, дети ли –

это их нисколько не е….т.

Всё прихватизировали, прыткие,

ни стыда не знают, ни суда;

не греми, пожалуйста, калиткою,

чтоб не добрались и к нам сюда.

Этот мир когда-нибудь покинем все

и мне жаль их, братка, я не лгу:

ты заметил, как они скотинятся,

к власти рвясь, к большому пирогу…

 

13-06-2005



Неискренность - 2


 

Неискренних больше, чем искренних, как ни крути.

Трюизм с бородой: он ещё возмущал Авиценну.

Со многими в жизни мои разбежались пути,

когда их поступкам узнал настоящую цену.

 

Да ладно, сейчас быть неискренним – норма вполне,

синоним прижился в народе, мол, парень он ловкий:

я думаю, если поселимся мы на луне,

и там сохранится такой же расклад процентовки.

 

А осень гуляет по Крыму в цветистом платке,

и ясно, что осень не била, простите, баклуши,

ведь прямо на улице дразнят мой взгляд на лотке:

инжир, виноград, россыпь яблок, орехи да груши.

 

И всё же подспудно я чувствую в чём-то подвох,

я знаю, что ветры – большие любители драки:

недаром в ущелье Уч-Кош за сполохом сполох

блеснули, и гром прокатился ущельем во мраке.

 

Недаром и ты перестала смеяться в ответ

с тех пор, как сдружилась с красавцем одним – иноземцем,

я это почувствовал сразу, я всё же поэт,

малейшая фальшь мне занозой впивается в сердце.

 

Но солнце всё сыплет лучистые блики в залив,

но чайки парят, но смеются над чем-то татарки,

и пьяница горький, с утра свои  зенки  залив,

блаженно сидит на скамейке заплёванной в парке.

 

Какая-то всё-таки в этом неискренность есть:

ещё заштормит, задождит, смажет дали коряво;

и если предзимняя осень способна на лесть,

то, что же тогда к человецам цепляюсь я, право?..

 

 

 



Мартовские сливы


Сник февраль, – и во дворах, и в скверах

сливы расцвели снегов белей.

В лучшее в душе проснулась вера,

сердце встрепенулось вместе с ней.

Я смотрю на мир, мне Богом данный,

в коем стало меньше суеты,

что казалось зыбким и обманным,

обрело реальные черты.

И уже на зорьке птичьи песни

о любви напомнили, о ней,

стало жить честней и интересней,

стало жить и легче, и трудней.

Что с того, что жизнь несправедлива,

власть подла и бьёт порой под дых,

если горьковато пахнут сливы

во дворах и в скверах продувных?

И уже, не думая о прошлых

днях и бедах, где я сир и нищ,

я бегу от анекдотов пошлых,

от нетрезвых встреч и толковищ.

От себя бегу, от всяких «измов»,

от вранья, понятно и коню!

Оптимизм? Зовите оптимизмом,

этот «изм» я вовсе не гоню!

Что с того, что над горами тучи

и крупа лицо сечёт мне, ах! –

если ощущаю я летучий

ритм стихов в душе и в небесах?

Я люблю вас, мартовские сливы,

за воздушность праздничных одежд,

если б знали, сколько принесли вы

и желаний новых, и надежд.

Сердце и душа, на день  взирая,

вспомнили о том, что мир забыл:

март эскизы ангельского рая

во дворах и скверах обронил.



 



Двортерьер


Сентиментальный пёс, –

блохастый, добрый лик,

в его глазах вопрос:

откуда я возник?

 

Он знает всех давно,

а я случайный гость,

(и миска, и рядно,

и будка, рядом кость).

 

А это ведь мой двор,

я здесь когда-то жил,

нырял через забор

и, в общем, не тужил.

 

Здесь девочка жила,

такие вот дела

чудесная юла

у ней тогда была.

 

Прошло немало лет,

утих задор и пыл,

той девочки уж нет,

которую любил.

 

И двор мой не узнать,

и спилен тополь, но –

но пёс готов подать

мне лапу всё равно.

 

Средь алчной суеты,

средь брани, драк, авто

откуда доброты

в нём столько,

и за что?..

 



Не до лирики


С каждым годом плоше нам,

всё горячку порем:

с томиком Волошина

постою над морем.

 

Кризис в мире шастает

по краям несытым:

кто болеет астмою,

кто радикулитом.

 

Подразжиться б ломиком,

дать кому б в досаде!

С Мандельштама томиком

затаюсь в засаде.

 

Впрочем, «не до лирики!»,

как мне ляпнул жлоб тут.

Я б пошёл в сатирики,

да боюсь, что шлёпнут.

 

Жизня – не игрушки вам,

что-нибудь да значит:

над стихами Пушкина

посмеюсь, поплачу.

 

Вылетишь в трубу, как дым,

если сам не пан ты,

нувориши валят в Крым,

словно оккупанты.

 

Парки губят, лезут в центр

Ялты, в лоб, наскоком!

Я б не ставил здесь акцент,

да достали – во как!

 

Гниды образцовые,

всё, что любо, глушат;

с книжечкой Рубцова я

успокою душу.

 

С каждым днём всё хуже нам,

муторно и тесно:

спать ложусь без ужина,

говорят, полезно…

 



Я тот чудак и есть


 

Накрапывает дождь. Синица, тенькнув, смолкла.

Опавшая листва  мерцает, как слюда.

Янтарная слеза – сосны весенней смолка –

в морщинистой коре мерцает, как звезда.

Накрапывает дождь. Луч солнца бродит в кронах

и медленно ползёт к утёсам гор седым.

Хрипят самцы косуль так пылко, так влюблённо,

что я подкрался вот почти вплотную к ним.

И вмиг, словно обвал, рванулись прямо с места

лишь треск кустов и гул над пропастью повис.

Картавый ворон всё зовёт свою невесту,

над осыпью паря, поглядывая вниз.

Накрапывает дождь. Шуршит в ветвях. Смолкает.

С вершины сполз туман и вдоль ползёт по ней.

Сосна растёт в скале. И камни вниз слетают –

откалывает их живая мощь корней.

Я сам – сосна в скале! В судьбу вцепился крепко.

Бьёт ветер, валит снег. Живу я и пою.

Я солнце норовлю надеть порой, как кепку,

вселенную обнять, как девушку свою.

Я этих мест поэт. Мне большего не надо,

чтоб строки родились и рвались из души,

лишь неба синева да синих гор громада,

да вольный бег зверей по осыпям в тиши.

Я тот чудак и есть, кто ходит за уловом

и тут же раздаёт, хоть сам и гол, и сир.

Все горести мои, все беды снимет Слово,

коль, Словом начался весь этот светлый мир…

 



Здесь хан входил в гарем


Надейся! Жми! Дерзай!

 Жизнь, право, не игрушки!

 И я в Бахчисарай

 наведался, как Пушкин.

 

 Но время не поэм,

 не од и не мистерий.

 Мы в мир пришли за тем,

 чтоб всё самим проверить.

 

 Хранит дворца красу

 тот минарет над крышей,

 да та же Чурук-Су,

 гнилая, еле дышит.

 

 Здесь хан входил в гарем,

 здесь я с утра слоняюсь:

 мы в мир пришли за тем,

 чтоб (впрочем, повторяюсь!).

 

Я пробродил весь день,

больших не строя планов;

Заремы бродит тень

в тени густой платанов.

 

И призрачный Гирей

реальным мне казался,

касался я дверей,

которых он касался…

 

 Фонтан не прячет слёз,

 их льёт довольно мило,

 мне на покупку роз

 трёх баксов не хватило.

 

 Зато портвейн я  пил,

 шашлык ел – пахло дымом,

 я даже посетил

 могилы караимов.

 

Я на нору кротовью

смотрел, свежа она;

душа полна любовью,

поэтому – вольна.

 

 С усмешкою взирай

 на след мой робкий, где я

 уже Бахчисарай

 покинул, сожалея…

 

 



А было лето


Всю жизнь нехитрое любя,

я так тебе был благодарен,

когда тобою был одарен

бесхитростной любовью я.

Я благодарен, что души

любовь сначала не коснулась,

но столько в ней потом проснулось,

что хоть стихами опиши!

Да, да, стихами опиши –

возвышенными словесами!

А что стряслось? – мы знаем сами,

простые две земных души.

И пусть над каждою душой

тогда торжествовало тело…

Кому какое, в общем, дело

до нашей жизни небольшой?

А было лето.

Плыл туман

ночной.

Он исчезал к рассвету.

Я знаю, это всё обман,

но без него и жизни нету…



"Академия"


                                                                     Памяти Адика Дервишева

 

Навыпуск блуза, кепарь и клёш,

пред кием луза дрожит, как вошь.

Бильярдный гений, король шаров,

послать по фене мог мусоров.

Шикарным жестом всех звал в буфет,

дарил «невестам» духи «Букет».

И под гитару т-а-к-о-е  пел,

что «без базару!» – шалман весь млел.

Ах, Ленка-шмара, в манто – перо,

всё в мире старо, пардон, старо…

И скрипку Додик – к щеке, где шрам,

манящ и моден кабацкий шарм.

 

Страна в разрухе, – (строй, рой, пеки!) –

одни старухи и старики.

Завод – в три смены, да бабий вой,

строй гансов пленных, карьер, конвой.

Злой «Хальт!» замазан в портовой мгле;

бабуля зразы печёт в золе.

И к «Чебуречной» всё тянет взгляд,

а на Заречной в горячке брат.

Он от гестапо слинял к беде:

грозит этапом НКВД.

Да вот зацепка – отец – герой!

Мы верим крепко в народный строй!

 

А в биллиардной: дым, ставки, мат,

ментов отшили – жди, знать, солдат!

Козырный туз и… вы не у дел!

«Здесь наши ВУЗы!» – Адюха пел.

Котлы ставь на кон! Не фраерись!

Вор – не диакон. Вор знает жизнь.

Остервененья наркодурман!

Зря ль «АКАДЕМИЕЙ» зовут шалман.

И шар от шара шаром и – в борт!

Держи, шалава, на свой аборт!

Не кукся, Верка, не порть азарт!

Была ты целка – да кончен фарт!..

 

…Куда всё делось? Жизнь вновь «на ять!».

Да вот запелось – не умолчать.

Диктует муза – и не прервёшь:

«Навыпуск блуза, кепарь и клёш»

Король бильярдной!.. В судьбе лихой

хватало нар да снегов и хвой.

О, мылил холку таёжный лес!

Пришёл в наколках! И с фиксой – блеск!

Всех время метит, остаток –пшик! –

мне шлёт приветик фартовый шик,

где судьбам разным, и не одной,

он был заразным, тот шарм блатной…

 



Из пены бытия

   

Античных городов подводные кварталы

являлись, как мираж, в моих тревожных снах.

Я так люблю восход над горизонтом алый!

Я так люблю закат сиреневый в горах!

 

Над Ялтой облака триерами скользили;

пляж мидиями пах, плыл аромат ухи;

я Одиссеем был, когда бродяжил, или

Гомером молодым, когда писал стихи.

 

На дельтаплане я взлетал под стать Икару,

я автор и стихов, и взбалмошных идей,

судьба, бывало, мне беду несла и кару,

но я не унывал, и мы мирились с ней.

 

И вот в один из дней тебя, как Афродиту,

мне вынесла она из пены бытия,

всё в памяти живёт, ничто не позабыто,

я был тогда один, а стали – ты и я!

 

Гекзаметр длинных строк уместен в нашем веке;

всё тот же в небесах жемчужный звёздный рис;

ты слушала меня, прикрыв блаженно веки,

и волосы твои, лаская, трогал бриз.

 

Мы любим Крым всегда: зимой, весною, летом,

осенний листопад прекрасен, как цветы;

когда со мною ты, недюжинным поэтом

я чувствую себя, когда со мною ты.

 

Я, как Ясон, руно добуду Золотое,

плыви «Арго» строки по песенным волнам:

я всё могу, когда ты рядом, ты со мною,

и благосклонна так Эрато стала к нам…

 



Не славословить, а искать защиту


 

В конце аллеи – море и простор.

Туман исчез, растаял, растворился.

Я побродил по тропам Крымских гор

достаточно, ведь я в Крыму родился.

Мне больно видеть, как мы губим их,

как строим из себя вождей, элиту.

Плато Ай-Петри просит этот стих

не славословить, а искать защиту.

Всё вытоптано, выбито, загажено,

всё смято, что возможно было смять.

Мы говорим, что мы стоим на страже, но

загубленное поздно охранять.

Летят вороны там, где реял сокол,

летят куплеты песенок блатных,

и напиталась ядовитым соком

ковыль-трава от газов выхлопных.

А на зубцах полощет знамя ветер;

лотки с вином, «канатка», бар, авто.

Мы говорим, что мы за всё в ответе,

не отвечая, впрочем, ни за что.

Иначе бы, откуда этот хлам

у карста (целлофан, бутыль, заколки!),

и клубы пыли по пустым холмам,

где собирались раньше перепёлки?

И носятся машины по плато,

и облегчаются в кустах владельцы оных,

я, кажется, уже писал про то,

да толку-то, стихи – не свод законов.

Кто их читает? Кто внимает им?

Забыли мы, что рвётся там, где тонко!

Он лакомый кусочек, Южный Крым,

для хапающих всё и вся подонков.

Меня не манит с некоторых пор

яйла над Ялтой, грусть, однако, гложет…

………………………………………………

…В конце аллеи – море и простор.

Простор и море, слава тебе Боже...


13-06-2011


ВИРУС   НЕЛЮБВИ

                       

Бриз в Городском саду. Щемяще пахнет морем.

Журчит фонтан. Театр. (В нём завсегда аншлаг!)

О, кто же у властей сейчас в таком фаворе,

что строит в Горсаду то ль офис, то ль кабак?

 

Шагреневый недуг скукожил парки, скверы,

и тошно, впору выть, от этих новостей,

поэтому властям в сердцах всё меньше веры,

всё больше в душах гнев на выверты властей.

 

Мне Ялты не узнать, всё меньше в ней деревьев.

(О, вирус нелюбви! О, алчный в душах зуд!).

И гибнут потому посёлки и деревни,

а с ними заодно поля и нивы мрут…

 

В наш заповедный лес повадились стройбанды,

Растут коттеджи там, им по фигу запрет;

в окрестностях уже не встретите лаванды

и виноградники почти сошли на нет.

 

Я прихожу в Горсад, бриз пахнет морем свежим.

Весна. Цветёт миндаль. В причалы бьёт волна.

Стеная и крича, летят вдоль побережий

взволнованные чайки дотемна…

 

По набережной я пройдусь, кляня порядки,

и здесь совсем не тот, который ждёшь, уют.

Подумаю: уже суют и Богу взятки –

часовни вон растут, где деньги-то берут?..

 

Приморский парк почил, как говорится, в бозе,

здесь в юности познал я мёд любовных мук,

и тянется строка к презренной горькой прозе,

поскольку меньше всё поэзии вокруг.

 

Кто этот деловой, в центр лезущий нахрапом?

Хозяин жизни кто? (Быть может, я неправ?).

О, рушилась страна, а он всё хапал, хапал,

из мародёров он – и суть его и нрав.

 

Над городом висит смог века нуворишей

и бриз бессилен тут – есть у него предел.

Вот отцветёт миндаль, настанет время вишен,

да где они? Ну, где?.. Их Чехов наш отпел…

 

17-09-2012


 



Well!

                                       

Плещутся и тонут зори

в буйно-вяжущей траве,

обалденно пахнет море,

чайки кружат в синеве.

И опять дружу я с рифмой,

заостряя ею мысль,

и опять плыву на риф мой,

огибая скальный мыс.

Полыхают в сквере канны,

вере место есть в груди,

позади пора обманов,

время скуки позади!

Хохоча, спеша, страдая

мир живёт, и это – Well!

Даже мыс угрюмый Айя

подобрел и посветлел.

И к нему, резвясь, дельфины

мчатся, пенится волна…

Неужели зимним сплином

жизнь была омрачена?

Что об этом?.. С ветром споря,

парус звонок, точно медь:

обалденно пахнет море,

травы пахнут – обалдеть!

За пасущейся кефалью

наблюдаю, встрече рад;

небо к вечеру эмалью

золотой покрыл закат.

А под ним темнеют горы,

тени их скользят к земле,

и цикад звенящих хоры

затихают в полумгле.

Ввысь ли надобно иль вниз нам,

мы вольны, вольны, вольны,

и словесным слаломизмом

все поэты вновь больны…

 



Где цветёт белопенный миндаль


Снег смешался с дождём – это Крым, а конкретнее – Ялта.

Солнце вышло из туч и очистился сразу простор.

Набежавшей волной всех накрыло, кто близко стоял там,

визги их заглушили издёрганный чаячий ор.

 

Я в троллейбус войду, по кольцу он объедет весь город,

то высотки, то парки, то радует взор мой река,

был ущельем Уч-Кош гор массив в одночасье распорот,

хоть твердят, что ушли у природы на это века.

 

В сквере, в тихом углу, розы пестуют пару бутонов,

в кроне старой софоры у соек задиристых пир,

но опять на заре ледяная Ай-Петри корона

снежной тучей укрыта и пасмурно смотрит на мир.

 

Этот город зимой всем подвержен капризам природы,

выпадают года, что проходят совсем без зимы:

уходили века, исчезали вожди и народы,

жизнь – движенье, но им управляем пока что не мы.

 

Да, не всё нам подвластно, и южные зимы капризны,

и не всем покорить удаётся Монблан и Памир,

но приходим на свет от рождения мы и до тризны

с упованьем, что нам и судьба покорится, и мир.

 

Что ж, всё примем, как есть, – этот город мне с детства подарен,

и его не любить – значит, множить и множить грехи;

здесь любой человек, если только совсем не бездарен,

понимает поэзию или же пишет стихи.

 

Я о лете – смолчу, летом Ялту любить.… А кого же?..

Только чистой была и опять затуманилась даль.

Снег смешался с дождём. Солнце вышло. И, стих мой итожа,

выхожу я во двор, где цветёт белопенный миндаль…

 

07-02-2017



Я в мире этом всякого хлебнул


                                                                     В.Р.

 

Я в мире этом всякого хлебнул,

бывал частенько этот мир несносен;

я слышал камнепада жуткий гул,

я видел, как стволы ломались сосен.

 

Пусть кто-то был удачливей, борзей,

пусть кто-то возносился, зазнавался,

но хуже нет предательства друзей,

вернее, тех, кто ими нам казался.

 

И женщины меня бросали, что ж,

в расчёте мы, был правым не везде я,

но сколько дней прошедших ни итожь –

предательство друзей всего больнее.

 

Уже тускнеют звёзд моих огни,

уже сбылось, что звёзды предсказали;

лишь утешает, что друзья, они

мне не были друзьями, лишь казались.

 

Их лицедейством Бог не обделил,

талантливы бывали в этом даже,

и всё-таки при помощи белил

не забелить навек душевной сажи.

 

Нет-нет, да и проявится, и всё ж,

наверно, мы виновны в чём-то сами;

не так был страшен возле горла нож,

как бывший друг, сдружившийся с врагами.

 

Я всякого хлебнул, и я могу

уже сказать: как сердце ни просило б,

то, что прощаю иногда врагу,

друзьям предавшим не прощу,  не в силах.

 

 

 

 

 



Задержись!


           

Ах, как мчимся! Шоссе петляет!

Виражи да обрывы! Держись!

Ничего моё сердце не знает

о любви, хоть и прожита жизнь.

Подошла. Подмигнула. И вот как

прямо в сердце упала гроза.

Эта пляшущая походка!

Эти с зеленью яркой глаза!

Ах, как мчимся! Несётся трасса!

Влево! Вправо! По краю черты!

Это девочка – высшего класса!

Эта женщина – из мечты!

Только скорость сейчас остудит

эту боль! Это счастье и зло!

Ничего у нас с нею не будет,

если всё уже произошло.

Отойди, не свисти вдогонку,

мент. У нас отношенья не те.

Эта женщина пробы звонкой,

недоступной по чистоте.

Ах ты, чёрт! Тормоза отказали б,

чтоб навеки осталась со мной!

На железнодорожном вокзале

раскололся весь шар земной.

Вот уходит она. Вот тает.

Вот ушла.

Ору: - Задержись!..

Ничего моё сердце не знает

о любви, хоть и прожита жизнь…



Визитка на столе


Визитка на столе,

мол, был здесь доктор Ватсон;

комариком в смоле

любил он любоваться.

А мудрый Шерлок Холмс

писал записки другу,

взбирался он на холм,

обозревал округу.

Интриг тугая сеть,

преступных козней рать вся,

решился я посметь

в них толком разобраться.

Я, жаль, не Конан Дойл,

всё ж сын я Фараона,

я отличаю моль

легко от махаона.

Чем не Набоков, а?

Чужой талант не съем я;

тем более – зима,

тем более – безтемье.

А доченькин жених

торопит – хочет к маю! –

мол, как я? – я же них-

рена не понимаю.

Да здравствует Пеле!

Стопарик! Вдохновенье!

Визитка на столе

и листик

с этой хренью…



Тетрадь


Когда-нибудь и я покину землю эту.

Возьми мою тетрадь, небрежно пролистай:

там тополь в небеса подобно минарету

над крышами взметён и ждёт вороньих стай.

Они сюда летят под вечер для ночлега,

а далее, смотри, – проделав долгий путь,

на склоны Могаби легли белее снега

большие облака, надеясь отдохнуть.

Амфитеатры гор, синь моря, бездна неба –

я здесь паденья знал и вознесенья ввысь;

здесь жизнь моя прошла, здесь явь сошлись и небыль,

здесь беды и любовь в судьбе переплелись.

Гекзаметр вечных волн звучит здесь и поныне

с гомеровских времён в полночной тишине,

здесь летний бриз пропах шалфеем и полынью –

в открытое окно влетает он ко мне.

Я в этот окоём влюблён навек, поверьте,

пейзажами его полна моя тетрадь,

и даже в этот миг, задумавшись о смерти,

я взгляда от него не в силах оторвать…



Фиаско


                            Памяти Георгия Амашукели

 

И я терпел фиаско

в чаду амурных дел,

а вот мой друг кавказский

в победах преуспел.

Он щедр, красив, он весел;

в расцвете буйных сил;

и вот я нос повесил

и как-то приуныл.

Ну, кто же знал, что Гоги,

любивший смех и шум,

погибнет на дороге,

вернувшись в свой Сухум?

Что вдруг Саакашвили

поставит на кону

безумно – «или-или!» –

под выстрелы страну.

Свою я зависть вспомню

(о Гоги, не суди!) –

и сразу в горле комья

и неуют в груди.

Да, ревновал!

                      Да, злился!

Да, мстить хотел я! Да

мир вдруг переменился

внезапно навсегда.

Гнетут и ор, и тишь вся,

и крики новых мод…

Зачем же ты мне снишься

уже который год?

И кровь, как будто рыбья,

не греет, затужив;

да лучше бы погиб я,

а ты остался жив.

Легка рук женских ласка –

жена, подруга, мать!

Подлее нет фиаско,

чем друга потерять.



Поплавок


На хилый поплавок

присела стрекоза,

порозовел восток,

заблеяла коза,

и птичий грянул хор,

но тут же быстро смолк;

зачем не видно гор,

всё не возьму я в толк.

 

Затем, что Крым степной,

что озеро, июнь,

и нет, ну ни одной,

поклёвки, ты хоть  плюнь!

Стрекозы над водой

пургою слюдяной

но нет, ну, ни одной

поклёвки, ни одной.

Знать, хилый поплавок

не нужен карасям,

когда, как тот совок,

рыбак куняет сам.

 

Но вот кивок, кивок,

бежит по глади круг,

и ожил рыбачок,

и ожил мир вокруг.

Мил взору весь простор -

ковыль, посадки, рожь,

а лягушачий ор

камыш приводит в дрожь...


 



Когда с душою муза


                                Элеоноре   Щегловой

 

Роняет лепестки миндаль за кипарисом,
прибрежные пески когда-то были мысом
скалистым, и душа уже не бьёт баклуши, –
весна тем хороша, что оживляет души.

И рифмы, как шмели, жужжат, чтоб строки пели;

бывал я на мели, но сам снимался с мели.
Я прихожу на пляж пораньше, на рассвете,
китайских пальм плюмаж раскачивает ветер.
И вскриков не сдержать – взлетают в небо рыбы!
Ах, если бы опять мы встретиться могли бы!
Ах, если бы ты шла опять, задев росинки,
там, где трава росла с цветами у тропинки.
А на плече мольберт под каждый шаг болтался
и юбки-клёш вельвет, как махаон, порхал всё.
Как много чепухи в башке, хоть вся седая,
когда бы ни стихи – сгорел бы со стыда я.

В них ты, залива дно, средь водорослей – крабы,

вот то-то и оно, что, если бы да кабы!
Что в словесах кружить, жизнь, право, не обуза,
всё можно пережить, когда с душою муза.
Так чёток мыс Мартьян и Аю-Даг, и берег,
как будто сам Сарьян их написал, иль Рерих…

 



Слава


Не мудрствуя лукаво,

лукавая, как дым,

меня коснулась Слава

пред финишем земным.

 

Её прикосновенье

(дыханье ли? рука?)

всего одно мгновенье,

а, будто на века.

 

Я был вполне доволен,

чего ещё желать,

и думал я, что волен

ту Славу удержать.

 

Я жил и жил на свете,

любил и явь, и сон,

никто и не заметил,

что Славой осенён.

 

Собою каждый занят,

взгляните наугад:

тот пестует герани,

тот кошек холить рад.

 

Не изменяя галса,

курс держат в порт суда,

и я засомневался,

к чему мне Слава, а?

 

И вдаль помчалась Слава

по всем краям земным,

не мудрствуя лукаво,

лукавая, как дым…

 



Чайки в мареве


Апрельским днём, тревожным и щемящим,
от женщин ухожу я и друзей,
мне хочется природы настоящей,
я ухожу из парков и аллей.
Меня не манят блеск магнолий пышных,
вечнозелёный лавр и тис густой,
себя я ощущаю просто лишним
перед искусной этой красотой.
Я прохожу пустынный пляж, влекомый
печалью несвершений и потерь,
я выхожу на берег незнакомый
и сразу подбираюсь, точно зверь.
Здесь всё не так. Всё непривычно, мило.
Баклан возник
и вновь исчез в волне.
Печаль моя не пролетает мимо,
но как бы растворяется во мне.
Я слушаю извечный говор моря
и, с лёгкостью последнего мазка,
дельфины, как разведчики в дозоре,
бесшумно возникают у мыска.
Потом взлетает ввысь один и с плеском
вдруг рушится на воду, гладь поправ,
и, с криком, в пируэте слишком резком
туда же чайка падает стремглав.
И прочь летит с рыбёшкой в хищном клюве,
за нею две, к ней интерес их прост,
на погранвышке впал в статичность флюгер
со стрелкою, нацеленной на ост.
Яснее здесь ответы на вопросы,
терзавшие мой призрачный покой.
Пейзаж здесь неизыскан и небросок,
но сердцу нужен именно такой.
Несутся чайки в мареве со стоном,
рокочет галькой вспененный залив,
и молочай цветёт на стылых склонах,
кремнистые откосы оживив.

 



Самооценочное


(шутливые строки)

 

Мыс Фиолент, Мартьян, мыс Ай-Тодор,

мыс Айя, Аю-Даг.… С волнами споря,

подводным спортом с давних самых пор

я увлекаюсь, став частичкой моря.

Я в нём парю, – ну, чем не космонавт? –

прозрачность такова, что просто мистика,

наверное, поэтому я авт-

ор книги, отнесённой к маринистике.

 

Холм Поликуровский, Иограф, холм Дарсан,

сверкает бухта бликами игристо,

в порт лайнеры спешат из разных стран

и не в диковинку здесь толпы интуристов.

О, ялтинский божественен ландшафт,

о нём пою душевно, звонко, сипло;

я признанный, горжусь чем очень, авт-

ор книг поэзии, востребованных пиплом.

 

Да, я такой! Завистник, не суди!

Я мифы знаю. Я слагаю были.

Бегут барашки, словно бигуди

кокетки-волны снять с утра забыли.

Шалфеем пахнет бриз, стекая с гор,

полдневный зной смирён магнолий тенью;

моя мечта, издать скорее сбор-

ник избранных стихов, близка к свершенью.


Сквозь всё прошёл! Эх, знать бы наперёд!

Эх, образ бы найти поярче свежий!

Завистливый писатели народ,

завистливый и склочный, но не все же.

Ни взятки, ни, тем более там, блат

таланту не помогут выжить в Свете.

И, всё-таки, я стал заметным авт-

ором на сайтах в заполошенном Рунете.

 

Я скромность сдал уже давно в архив,

уже давно живу я без помарок,

муската или коньячку налив

в бокал, из местных, лучших в мире, марок.

Мне льстят, желая пить на брудершафт,

сомлев от этих сладостных мгновений,

мол, Вячеслав, Вы маг и Вы есть авт-

ор супергениальных откровений.

 

Люблю закаты, зори, день и ночь,

я Крым, уверен, досконально знаю,

и эту мне любовь не превозмочь

ничем иным, да я и не желаю.

Ах, как прекрасен в солнце наш Собор!

Зов благовеста густ, как брови Брежнева!

Я здесь прославился, как автор сбор-

ников стихов, воспевших побережие…

 

20-01-2017

 

 



А над городом смог


Одиноким в толпе ощутить себя вдруг, а затем

рассмеяться надменно, чтоб комплексы грусти отстали;

начинается вновь ослепительный бал хризантем,

значит, лето – гуд бай! – унесли журавлиные стаи.

 

А над городом смог, и с утра моросит, моросит,

и бензин дорожает – (полцарства им, блин, за канистру!),

выпадает неделька, что прямо под лето косит,

да на чистую воду выводит ноябрь её быстро.

 

Значит, скоро зима с её слякотью, снегом, дождём,

в депутаты податься б, у них, что ни пост – синекура;

не везло Украине достаточно долго с вождём,

да вошло вот в привычку, привычка – вторая натура.

 

Крым для Киева был не коровой, так дойной козой,

и не в этом, так в том ощущали мы гнёт и немилость,

и, когда надоело терпеть нам от мачехи злой,

мать родная откликнулась, Божие дело свершилось.

 

Стало легче дышать, но над городом смог не исчез,

но редеет, редеет и скоро исчезнет в итоге,

и уже проявляется к жизни иной интерес,

вот дождёмся весны, а пока что декабрь на пороге.

 

Знаменитый платан собирает ворон на ночлег,

оживает маяк, возле речки – собрание чаек,

и Ясона «Арго» – до чего был удачливый грек! –

«Золотое руно» (ресторан) по-над бухтой качает.

 

Этот город у моря с моей неразрывен судьбой,

я ему поверял свои тайны под говор прибоя,

на его танцплощадках я встретился, помнишь, с тобой,

и не он виноват, что расстались (так вышло!) с тобою.

 

Ялтой чеховской нынче утерян любимый уют,

и под гром фейерверков, под высверки электросварки,

тут и там хаотично высотные зданья встают,

там и тут исчезают деревья, изводятся парки.

 

Одиноким в толпе ощутить себя вдруг, – эту боль

каждый в жизни познал, как порывы знобящего ветра;

чтобы там ни случалось, а в сердце осталась любовь,

нет, не память о ней, а сама – потому что бессмертна…



Сожрать человека легко


Сожрать человека легко, с потрохами, без соли,

науку сию превзошли подлецы и вожди.

Всю долгую зиму зелёные кроны магнолий

ветра шлифовали, и мыли до глянца дожди.

А море штормило всю долгую зиму бессменно,

в ущельях заснеженных плавал туман, словно пар.

Слепая Фемида с бесстрастным и древним безменом

стояла на облаке, свой ожидая товар.

Недолго ей ждать! Без работы она не бывает!

Людских прегрешений всё длится и длится кино.

Штормящее море у пляжа мысок добивает,

добьёт и возьмётся за пляж, ненасытно оно.

Вдруг чаша греховная встретилась с праведной чашей,

сравнялись они – ведь добро победит разве зло? –

и стало понятным, что это опять «made in Russia»,

раз снова дороги от гиблых дождей развезло.

Раз вновь дураки под зелёною сенью магнолий

то тупо, то яро, теряя логичную нить:

сожрать человека легко с потрохами без соли, –

старались по пьянке себе и другим объяснить…



Ветры Клио


Руины генуэзские. Холмы.

Внизу - домов обличие простое.

Планеты перезревшие хурмы

на ветках, распростившихся с листвою.

Лечила Балаклава мне печаль

продутыми в пустых дворах садами;

и контур бухты, как большой причал,

утыкан сплошь был всякими судами.

Подлодки упирались в тротуар,

подземный док глотал стальные туши,

но подлый перестроечный удар

и не такую мощь в стране порушил.

Здесь «Чёрный принц» покоится на дне,

авантюристов опьяняя риском,

и как-то мне привиделся во сне

краб с золотой монетою английской.

В другом же сне триремы шли на мыс,

где Чембало* несла дозор над морем,

и пах шалфеем опалённым бриз,

стекая с терракотовых нагорий.

Фиордом крымским кто не бредил встарь?

В Крыму не сыщешь романтичней места:

мыс Айя не пускал норд-оста хмарь,

мыс Фиолент стоял щитом от веста.

Здесь «Листригонов» дух ещё хранят

рыбацкие баркасы, чад моторный,

Куприн из бронзы.  И недаром взгляд,

мечтательно скользит по кручам горным.

Здесь виноградники, чьи корни из Эллады,

не достаёт свирепый аквилон,

и яблони куприновского сада

Кефало-Вриси** украшают склон.

Руины генуэзские. Холмы.

Без субмарин мерцает бухта странно.

Особым чувством здесь объяты мы,

здесь дуют ветры Клио постоянно…

 

* Чембало – генуэзская крепость и средневековое название Балаклавы. По сообщению аббата Формалеоне, генуэзцы обосновались в Балаклаве около 1343 года.

** Кефало-Вриси - местечко Балаклавы, где Куприн построил дом, посадил сад и виноградник.
Кефало-Вриси в переводе с греческого означает "голова источника". Здесь, действительно, начинается источник, который когда-то снабжал водой всю Балаклаву.  Ещё в 1854 г.  дебит его был настолько велик, что англичане, занявшие город, починили старый водопровод и снабжали водой этого источника весь свой флот.


Мой декабрь


А мой декабрь гитарою бренчит,
как Джемали Отарович под мухой,
и вид его отнюдь не нарочит,
под Новый Год он баловень и ухарь!


То солнышко подбросит, то норд-ост,
то хохотнёт, то ткнёт подначкой колкой,
зато январь уже в свой полный рост
к нам ломится с наряженною ёлкой!


Бутылками и снедью холодиль-
ник мой забит - прелестная картинка! -
ведь Долик Зиганиди курку-гриль
едва впихнул в него, приехав с рынка.


И выпить хотца, и терпенья нет,
и нет причин грустить, и нету скуки,
и мой декабрь проходит, как поэт
Егиазаров Слава - руки в брюки!


Уйдёт он завтра, зная, что не зря
кутил, гулял, что отпустил поводья,
а утром встанет новая заря,
поздравит нас и Землю с Новогодьем!..


-:)))

31-12-2016

 



И радость спешит к нам под ритм благородный стиха


Год Хитрых Макак убежать собирается прочь,
на их суету саркастически (да!) выгнул бровь я,
и Новое счастье нас ждёт в Новогоднюю ночь
чего и желаю всем нам и, конечно, здоровья!


За дверью стоит удивительный Год Петуха,
люблю я пернатого,  встречный порыв к нему лих мой,
и Радость спешит к нам под ритм благородный стиха,
который все эти мгновенья приветствует рифмой

.

Желаю я Всем добрых чувств, добрых слов, добрых дел,
пусть каждый добьётся того, чего только захочет,
пусть Год Обезьяны ужимки свои и продел-
ки уносит скорей восвояси. Да здравствует Кочет!


По Ялте бегут Новогодние всюду огни,
на Елке центральной взгляд радуют высверки вспышек,
и пусть никогда не вернутся к нам горькие дни,
пусть катятся в небыль за Годом Макак и Мартышек.


А волны морские за сквером шумят вразнобой,
а снег на горах, к нам спускаться не хочет, проказник,
давай же от жизни ждать праздника только с тобой,
не "только с тобой", а страной всей, вступающей в праздник!

-:)))

29-12-2016

 



Грустно


Уже листок календаря

готов упасть, пропасть за кадром,

как всем, рассветная заря

желанней мне зари закатной.

 

Но что поделаешь? Гуд бай!

Залив блестит в конце аллеи.

Я прославлял родимый край

как только мог, и вот – темнеет.

 

Дождусь звезды, потом – второй,

прислушаюсь в тиши к прибою,

серпастый месяц над горой

качнётся стрелкой часовою.

 

Сверчков садовых трель слышна.

О чём их саги, дойны, руны?

Ночь странных шорохов полна,

чарующих весь мир подлунный.

 

Что вспомню? Вспомню я тебя.

Ту встречу. Самое начало.

Как ты, платок свой теребя,

на поцелуй не отвечала.

 

А после: губ не отвести!

И, бурей страсти озадача,

шептала горячо: – Прости!..

Прощай! – шептала, слёз не пряча.

 

И лист любой календаря

был не дороже, чем капустный;

плыла рассветная заря,

теперь закатная вот.

Грустно…

 



Ночные фонари


Ночные фонари среди платанов

ночных фантазий источают яд.

У «Ореанды» местные путаны

призывно сигаретками дымят.

Сияют этажами небоскрёбы,

скрыв гор отроги, горды и важны,

в понятии жирующей амёбы

пейзажи человеку не нужны.

Журчит речушка под мостом ажурным,

не нажурчавшись в продолженье дня,

полночный бомж заглядывает в урны,

пакетами с бутылками звеня.

 

Нюансы эти – достиженье строя

теперешнего, повседневный быт,

а прежний строй разрушен, словно Троя,

но и, как Троя, нами не забыт.

Когда я вижу нищую старуху,

бомжей у бака, скорбную их кладь,

я вспоминаю хаос и разруху

постперестроечного быта, так их мать.

Бездарный вождь находка для шакалов,

готовых рвать страну по мере сил;

я повидал за жизнь мою немало,

со многим свыкся, только не простил.

 

Шумит прибой за сквером глуховато,

на набережной люд, что твой парад,

то музыка, то смех, то всплески мата

с веранды ресторана к нам летят.

Среди платанов фонари ночные

кому-то полюбилось ночью бить.

В стихах моих метафоры сочны, и

немножко пародийны, может быть.

Что из того, мне их надиктовала

вся эта ночь, за невоспетость мстя,

где море налетает грозным шквалом

и затихает, еле шелестя…

 



Видит Бог, я ему не обуза!


 

                                                Истинная   поэзия – сестра религии.

                                                                                           В.Жуковский

 

Поприкалывались, похохмили,

испытали и холод, и зной,

за спиной километры и мили,

проще – жизнь и судьба за спиной.

 

Финиш ясен и, кажется, близок,

крах изведал, бывал и успех;

перед Богом я не был подлизой,

клянчить блага – считал я за грех.

 

Видит Бог, я Ему не обуза,

и ответить готов за грехи,

ведь не зря моя скромная муза

всё приносит молитвы-стихи.

 

Ведь не зря и, надеюсь, недаром

это мне, Всеми Правящий, дал:

дельтаплан современным Икарам

подарил современный Дедал.

 

Пусть судьба у них будет счастливей,

пусть свершений им светят цветы,

пусть всегда очистительный ливень

оживляет  юдоль и мечты

 

Вдохновенье важнее, чем церковь,

хоть  родня ей, един их обряд,

ведь не зря по возвышенным меркам

этот, спущенный Богом, талант.

 

Как на исповеди, не таюсь я,

свой на это резон и расчёт:

от истока до самого устья

речка жизни течёт и течёт.

 



Магический кристалл


                           Поэзия и Крым – синонимы, ей-богу!

                                                                                                    В.Е.                                                                                                  

 

Кристалл поэзии – магический кристалл,
он мне сверкнул и поманил неудержимо;
я удивляться до сих пор не перестал
подарку Божьему, зовущимуся Крымом.

Мне ветры Черноморья ясность дум
несли всегда, мир склонен был к злословью;
я Крымом побродил не наобум,
а с лоцманами – верой и любовью.

Я с Казантипа плыл на Меганом,
я Тарханкут прошёл, облазил горы,
я на Мангупе спал тревожным сном,
в пещеры лез и рвался на просторы.

 

О подвигах Малахов пел курган,

с него виднее дали и широты,

и я пошёл, как некий Магеллан,

заливы открывая, бухты, гроты

Южнобережье, Ялта – что сказать,
след ног моих здесь в каждом встретишь метре,
и для меня был Чатырдаг под стать
Олимпу, и Парнасу – пик Ай-Петри.

Из Балаклавы шёл в Бахчисарай,
желанна с юных лет была дорога:
мне Богом был подарен этот край,
как можно не любить подарок Бога!

А Коктебель? О, киммерийский зов!
Его в душе не в силах побороть я!
И стаи пиленгасов слал Азов
в родные черноморские угодья.

 

Евпаторийский шарм! А Донузлав! –

такой залив обязан я отметить.

Орёл державный потому двуглав,

что должен видеть всё и вся на свете.  


Мне всюду, как звезда, светил кристалл
поэзии, сиял он чудным светом:
я потому поэтом крымским стал,
что неестественно не быть в Крыму поэтом…

 

 



Стайная жизнь не по мне!


                                                               Г. Домбровской

 

Стайная жизнь не по мне!
И по велению рока,
как серфингист на волне,
пойманной, мчусь одиноко.

Стая иль стадо? – я прочь! –
все они (в кодле!) герои;
выдастся ясная ночь –
звёзды судьбу мне откроют.

Да я и сам, я и сам,
знаю и сам  чего стою:
льстивым внимать голосам
мог, да не верил душою.

Стая, конечно, сильна
и изощрённее лома,
да изначально она
низменной целью ведома.

 

В стае, как в банде, главарь

непререкаем, и всё же,

я не последняя тварь

чтоб пресмыкаться, похоже.

Так что – адью и гудбай!
Хватит!  Дерьмо – не сметана.
Свыше даётся судьба,
я изменять ей не стану!

И, говоря без прикрас,
в жизни, подёрнутой мутью,
я, точно тот водолаз,
лезу в глубины за сутью.

Я и в толпе одинок!
Хитроречив, как Сенека,
вижу все, словно в бинокль,
новосплетения века.

Стайная жизнь – что за бред! –
подлая фишка дебила!
Быть одиноким поэт
должен, чтоб муза любила.

В город приходит весна,
тычется в улочках слепо,
и золотая блесна
месяца вброшена в небо…



Всё-таки поэтом надобно родиться


 Летом ли, зимою – полон мир чудес,

 вот и наслаждайся в мире чудесами:

 окормляет Бог нас, совращает бес,

 а кому поддаться – выбираем сами.

 

 На доске под парусом по волне скользя,

 сердцу так взволнованно, песенно, тревожно.

 Без любви и веры, знаю, жить нельзя,

 но и без поэзии – тоже невозможно.

 

 Вот такой закон! Казнись тут, ни казнись!

 Не таким уж сложным оказался ребус!

 Если ты поэт, то отражаешь жизнь,

 как залив зеркальный отражает небо.

 

 Горные отроги тронул первый свет,

 крон слегка коснулся и на мир пролился.

 Только не о счастье запоёт поэт,

 если он в стране обманутой родился.

 

 Потускнели блики. Хмурится вода.

 Всё безыллюзорней строки год от года.

 Потому что должен быть поэт всегда

 со своим народом…

 

 Так, пойми, ведётся, так заведено,

 в это верить надо, этим и гордиться,

 можно научиться в рифму вякать, но

 всё-таки поэтом надобно родиться.

 

 Вот такой закон! Казнись тут, ни казнись!

 Всё перемешалось: явь, догадки, небыль!

 Если ты поэт, то отражаешь жизнь,

 как залив зеркальный отражает небо.



Ласпи. 11 декабря 1999 г.


Тепло, как летом, лишь
пляж пуст, уж извините.
Декабрь. Солнце. Тишь
Ильяс-Кая* в зените.
Две бабочки снуют,
порхают, пляшут, вьются,
и как же на уют
такой не улыбнуться.
В овраге – мошкара,
с утра – мой День рожденья,
такая вот пора,
такое вот варенье.
И гордо Куш-Кая*
взвита над морем к раю.
Декабрь, – сечёшь! – а я
на пляже загораю!
Я утром взял у скал
скорпену и калкана,**
всю бухту обыскал,
ныряя неустанно.

И хоровод медуз

пульсировал свободно,

так, славно акваблюз

кружил их в толщах водных.

Баклан с кефалькой всплыл,

нырнул вновь торопливо,

подогревая пыл

мой к новому заплыву.
Зеркальная вода!
Всё источает негу!
И, кажется, суда
плывут вдали по небу.
Ведь горизонта нет,
а лишь одна хрустальность,
в ней самолёта след
один хранит реальность…

 *   Ильяс-Кая – скала Ильи, Куш-Кая – скала птичья (тюркск.) –
живописные скалы над бухтой Ласпи.
** Скорпена - черноморский ёрш. Калкан - черноморская шипастая камбала.

 



Перед фактом


А чёрной зависти всё дани подлой мало,
уже мне страшно выходить в астрал:
сам Пушкин снег окрасил кровью алой,
в бессрочной ссылке Мандельштам пропал.


Блок, Маяковский, Гумилёв, Есенин,

да тот же Клюев, всех не назову:

преследуют блистательные тени

меня давно во сне и наяву.


Цветаева на полуфразе сникла,
Рубцов на самой звонкой ноте стих,
и тяжело свинцовым водам Стикса
в Аид влачиться руслом бед людских.


Был Ювенал – убили. Умер Плиний.
Зачитан том истории до дыр!
Простых людей – не гениев! – не минет
такая ж участь. Так устроен мир.


Но кто их помнит, тех простых? Вот так-то!
Пишу стихи. Талантливым слыву.
Но горько иногда мне перед фактом,
что я не гений!

Столько лет живу!...


-:)))

  08*-12-2016

 



30-ое ноября


Весь золотой запас продул ноябрь

листвы; масть не пошла; путь смазан Млечный.

Чего грустить? Давать советы я б

повременил, коль сам в пролёте вечно.

О ветер, то на ост рванёшь, то с оста,

то затаишься, где Ставри-Кая:

я думал, что живу легко и просто,

о, как легко обманывался я!

И в День защиты всех животных снова

винюсь, винюсь, подвержен был грехам:

ищу стихам сиятельное слово,

неповторимых строк ищу стихам

«Любимый город может спать спокойно»,

да вот не спит, свистит норд-ост – босяк:

не всё же быть казне коровой дойной –

весь золотой запас листвы иссяк.

В такой же день умылся первой кровью

майдан дурной, чтоб лить её и лить,

но не лежит душа сейчас к злословью,

хоть и не может ничего простить.

Последний день ноябрьский гол, как нищий,

на море шторм, бьёт в берег, всё круша.

и всё-таки душа отрады ищет,

не хочет верить в грустное душа…

Идёт зима. Декабрь брутален сроду.

Уже в природе муть царит и тьма,

но легче всё же крымскому народу,

он твёрдо знает: Крым – не Колыма.

Зима в горах, умаясь, зазимует,

ей средь вершин удобней там, ей-ей:

мы Бога поминать не станем всуе,

коль можно чертыхаться на чертей.

Пройдись по Ялте: от вечнозелёных

деревьев и февраль пьянящ, как хмель,

а на плато ай-петринском по склонам

со смехом мчатся лыжники в метель

На лапах сосен снежные наносы,

а ниже чуть уже журчит ручей,

и грусть души дымком от папиросы

уносится средь солнечных лучей…

 

30-11-2016

 



Не заглядывай в душу колодца


Всё в движенье, пульсирует, рвётся,

и попомни: когда не герой –

не заглядывай в душу колодца,

там т а к о е  увидишь порой!

Там в огне ненасытном и дыме,

подорвав неприятельский дзот,

всё отец твой с глазами больными

по руинам отчизны бредёт.

В этом зеркале ясности нету.

Всё же ясно, что должен ты всем,

и последнюю бросишь монету,

откупиться не чая совсем.

Быть солистом не каждому в хоре

удаётся, – поправь, коль не прав:

стрекоза свой автограф над морем

начертала, сверкнув и пропав.

В строгой грусти стоят кипарисы,

средь оградок покой и уют,

и кутьёй из пшеницы иль риса

подсластим горечь этих минут.

Наливай! Не впервой без закуски!

И не кукся, блошиная сыть!

Пить на кладбище – это по-русски,

это нам никогда не избыть.

В мире этом – известно мне точно, –

всё же высшая истина есть:

принесёт голубиная почта

за плохою хорошую весть.

И за чёрной всегда полосою

светит белая – в этом вся Русь! –

если я хоть чего-нибудь стою

то на белой своей удержусь.

Пусть пульсирует, движется, рвётся,

душит мхом, оплетает плющом:

не заглядывай в душу колодца,

коль своя, как потёмки, ещё.

 



Не перечь!


С бутылкой наперевес,

по бабам, весь мир кляня,

какой-то вселился бес

в дурного, как жизнь, меня.

Увидеть твои соски,

прижаться губами к ним,

от школьных парт и доски

зов женщины неумолим.

Щенячий экстаз и гон,

студентов кружок – поржать,

а после грузить вагон

картошкой иль разгружать.

О кайф сексуальных тайн,

о первый оргазм и пот,

а после хоть под комбайн,

хоть в армию, хоть во флот!

Есть в юности эта дурь,

пред нею пасует речь,

в ней что-то от гроз, от бурь,

навалится – не перечь!..



Южная ночь - 2


Минарет кипариса над   крышею старого дома,

ятаган полумесяца, звёздной прохлады струя:

эта южная ночь мне до боли мила и знакома,

потому что южанин с рождения самого я.

 

Потому что постиг я ритмичность Эвксинского понта

и её алгоритм передать я могу и готов;

облака кучевые летят за черту горизонта

и вослед им другие торопятся с горных хребтов.

 

Это ветер хмельной их, играя, проносит над морем

и замедлить их бег никакая не в силах мольба;

мы порою судьбой недовольны и даже с ней спорим,

потому что порой забываем, что значит – Судьба.

 

Удивляет другое: откуда привычки и норов

так несхожи средь нас, между добрых людишек и злых;

мы чужих узнаём по надежности стен и заборов

их коттеджей и вилл, поселившихся в парках былых.

 

Мы чужих узнаём, нелюбовь их всегда подмечая

к нашим южным нюансам, хоть это отнюдь не беда…

Как за сейнером стая несётся галдящая чаек!

Как на горных вершинах легла тяжело борода!

 

И пускай льют дожди, пусть идёт за неделей неделя,

пусть ворчу: – Ну, погодка! Такую бы только врагу!..

Северяне вздыхают о белых снегах и метелях,

я сочувствую им, но понять всё равно не могу.

 

Потому что я знаю: средь зимней тоски и содома

вдруг откроется небо, и будут, как прежде, со мной:

минарет кипариса над крышею старого дома,

ятаган полумесяца, звёзды и ветер хмельной…

 

 

 

 

 

 



И радует счастливый взор над птицей в стойке сеттер


КРАСНЫЙ   СЕТТЕР

 

Осени прощальные деньки

отпевает заунывно ветер.

Словно лист большой, вперегонки

с листьями несётся красный сеттер.

Наползают лавой облака

на вершины.

И лежат без звука.

Нам и так разлука нелегка,

а в такие дни – больней разлука.

Так всегда: в преддверии зимы

на душе, как и в природе, стыло,

и чего-то ожидаем мы,

и до боли жаль того, что было…

 

АЗОР

 

На сосне стрекочет белка,

строит мины кобелю;

подождёт ещё побелка,

вот вернёмся – побелю.

– Эй, Азор, уймись, не гавкай!

Сбавь чуток свирепый вид!

Попитайся лучше травкой,

здесь она не дефицит.

Неотвязчива мысля-то,

(нашептал её не бес?),

что в лесу живут маслята

и заманивают в лес.

Ах, какое знаю место!

По ветру держи-ка нос!

Наберём (грибов тех вместо!)

впечатлений целый воз.

Это, право, не безделка

И не сделка «по рублю!»;

подождёт пока побелка,

вот вернёмся – побелю!

– Фу, Азор! Уймись, однако!

Не целуйся! Дай пройти!

Я по знаку Зодиака

сам Стрелец, как ни крути.

И твоею, псина, кличкой

я горжусь.

                    Смеши народ!

К ней подсказкой и отмычкой –

чтение наоборот ...


И  летит Азор без лая


                       Борису  Шатову

«Жигули», рюкзак, двустволка,
вот нам Бог,
а вот порог!
Ну а толку?
Мало толку
от наезженных дорог!

Мчимся за город,
за город,
за ограды,
за плетни.
Пропадай душевный холод,
прочь, безрадостные дни!

Без фортуны,
без везухи
непереносима жизнь.
Где ты, ангел длинноухий?
Покажись же!
Покажись!

И летит Азор без лая,
ищет заячьи следы,
рыщет, истово желая,
чтобы вскинул
«тулку» ты.

В поле ветер,
в поле тускло,
ветер гонит облака,
в напряжении
каждый мускул,
а душа, как песнь,
легка.

Над полынью
кружит
кречет.
– Эй, за небушко
держись!..
Жизнь и лечит
и калечит,
и перечит
смерти
жизнь!..

Грянет выстрел!
Прянет эхо,
выкрик перекосит рот,
то ли плачем,
то ли смехом
даль ответит
и замрёт…


 

И   РАДУЕТ   СЧАСТЛИВЫЙ   ВЗОР   НАД   ПТИЦЕЙ   В   СТОЙКЕ   СЕТТЕР

 

Упала в озеро ничком

заря, теряя резкость,

собака рыщет челночком,

прочёсывая местность.

Ну что же,

жизнь всегда права,

и вновь плачу ей дань я,

уже отмечена трава

налётом увяданья.

Уже в ущельях в тишине

не слышно дятла стуков.

Как все при кризисе в стране,

нищают ветви буков.

Их, не успевших отпылать,

рвёт ветер, гнёт деревья,

так обирает, словно тать,

к ним втёршийся в доверье.

И с каждым днём быстрей, быстрей,

бездушно, без системы,

и в этой бестолочи дней,

как листья, кружим все мы…

Вот в небе клинья журавлей

пошли, пошли над Русью.

Опять повеяло с полей

забытостью и грустью…

Политика! – ты злой дурман,

живём – в дурном спектакле.

Ломать, не строить! – тут ума

не надобно, не так ли?

Да, горюшка полно сейчас

для всех в родных пенатах.

Не зря с тоскою столько глаз

глядят вослед пернатым.

И мне понятна их печаль,

да ни к чему мне крылья,

коль так люблю родную даль

и стонущий ковыль я.

Несутся тучи.

Хмарь да мгла

снижают стаи строго.

Трамплином служит им яйла

перед большой дорогой.

Ату, охотник!

Не зевай!

Врубайся! Быстр, как лань, я!

Собака сдерживает лай,

кипя от ликованья.

Смотри!

Начнётся он вот-вот,

веленью звёзд покорен,

перепелиный перелёт

над бесконечным морем.

Туман ползёт подобьем лент.

Не дрейфь!

Разгонит ветер!..

Незабываемый момент –

над птицей в стойке сеттер!..

вот жирный перепел взлетел

всего в каком-то метре.

Похожи очень на прицел

зубцы горы Ай-Петри.

Навскидку! Влёт!

И НЛО

сразить бы с ходу мог!

Как перебитое крыло,

строка роняет слог.

Апорт! Апорт!..

И пёс несёт

подранка, чуть не хныча.

И вновь – навскидку!

Снова – влёт!

В зарю!

В тоску!

В добычу!

Ещё куда? А в этот вид:

в лощине на рассвете,

как красный сеттер, куст дрожит,

почуя свежий ветер.

(Тебе он сниться будет век.

 – Пройдёт! – шепнёшь наивно.

Болезнь проходит, жажда, снег,

а это – неизбывно!

 Ты думал: ты – стрелок?

Ан, нет!

Жизнь – ох, какая сводня!

За всё придётся дать ответ…

О, только б не сегодня!..)

…Ковыль поёт, растут грибы,

верстаются газеты.

Ах, все под Богом! У судьбы

на всё свои ответы.

Открыто небо!

Птицам – в путь!

Так испокон ведётся.

Когда ещё им отдохнуть

во мгле ночной придётся?

На сейнер падают пластом

с мольбою в птичьем взоре.

Их столько гибнет

в штормовом

бесчинствующем море.

Но – это после.

Это – вздор.

как друг мой вскользь заметил…

И радует счастливый взор

над птицей в стойке сеттер…



Я женщин знал, я пел им песни


Ещё все песни не допеты,

ещё друзья кричат: – Держись!..

Но замерцало русло Леты

в конце пути, чьё имя – жизнь.

 

Не обойти и не вернуться

назад (так хоть чуть-чуть постой!);

и юности разбито блюдце,

и зрелости сосуд – пустой.

 

Хотя кручинюсь зря, ей-богу:

я дух сберёг – растратил плоть;

я одолел свою дорогу,

которую судил Господь.

 

Я женщин знал, я пел им песни.

летал с Пегасом на Парнас,

я мог прожить бы интересней,

да всё ль зависит ли от нас?

 

Не всё, конечно, кто же спорит?

Вся наша жизнь – лишь божий миг!

Я постигал глубины моря.

я до конца их не постиг.

 

Корягу старости корчуя,

и сетуя, мол, где он, ствол? –

что из того, что не хочу я

нести Харону свой обол?

 

Что из того?.. По всем приметам,

как напоследок ни крути,

уже мерцает русло Леты

 в конце пути…

 



Эти убывающие дни


                                    С.

 

Эти убывающие дни,

эта  их растерянность и стылость,  

возрасту печальному сродни,

где уже всё лучшее случилось.

 

Всё мы знаем. Посуди сама,

дни короче с каждым днём в округе:

впереди постылая зима,

как всегда, неясная на юге.

 

Море посуровело, штормит,

 парковая роща поредела,

 в парапет накат, как динамит,

 бухает, взрываясь то и дело.



Пока валялся он в отрубе


Могу я рассказать подробно,

как засадил ему под рёбра

мой апперкот и хуком в челюсть

швырнул на пол, почти не целясь.

Он напросился сам, чесслово,

и это далеко не ново,

когда нахал и забияка

бездумную затеет драку.

Нарвался, да всё вышло боком,

не знал, что я владею боксом,

и грязный мат его ему же

я в глотку засажу потуже…

Пока валялся он в отрубе,

я вызвал «скорую», на дубе

ворона каркала и дёру

я дал, ментов учтя контору.

А после целую неделю

всё совесть мучила: ужели

нельзя было сдержаться? Как

там чувствует себя мой враг?

Он крепким был, настырным, дерзким,

был вызывающим и мерзким,

он сам напрашивался сдуру,

как гостарбайтер на халтуру…

Ведь я предчувствовал, что он

обидой некою сражён.

То ль предал друг, то ль изменила

любимая с качком-дебилом.

И он на драку нарывался,

чтоб ком обиды рассосался?

Не знаю. Этак или так?

С тех пор я враг стихийных драк…

 

16-11-2016



Такая порода









                                               

                                                О. П.-С.

 

                                      Горбатого могила исправит

                                                                                посл.

                                                     

Есть такая порода людей –
всё им мало,
                и зависть их гложет,
и от этой напасти не может
их спасти ни герой, ни злодей.
Гены, что ли, такие у них?
При рождении ль их уронили?
И бессилен пока что здесь псих-
о-терапевт самый модный, – бессилен!
Не горбаты –
                а некуда деться,
нет, не кривы –
                  а всё же, гляди,
души их исковерканы с детства
и недоброе сердце в груди.
Прочь от них!
Но сырая земля
всех приемлет и прячет их порчу.
И поэтому землю не зря
то корёжит, родную, то корчит.



И ей за это мой поклон!


                                                                    С.Е.

 

Полупрозрачная луна висит над Ялтой в полдень жаркий,

сжигает солнце травостой, и порыжел покатый склон.

В моей запутанной судьбе мне жизнь не делала подарков,

за исключением тебя, за что нижайший ей поклон.

 

А в скверах ялтинских вовсю цветут магнолии и розы,

и бьются волны день за днём в скалистый санаторный мыс;

я был уверен, что стихи намного выше пресной прозы,

да, выше, но без прозы жизнь теряет суть и даже смысл.

 

Когда мы встретились с тобой на диком пляже, ты сказала:

– Какой остряк! Да не робей! Знакомься с девушкой смелей!..

И стали лучшей парой мы на танцах летнего курзала,

и звёзды освещали нам укромные места аллей.

 

С тех пор прошёл не век, так жизнь; крутило время нас и мяло;

мелькнул с десяток городов, названья нескольких морей,

судьба запутанной была и дров немало наломала,

но, так или иначе, ты – всегда была в судьбе моей.

 

Встречались, расходились, вновь встречались, расходились, было

так понакручено в судьбе, что и сейчас не разберусь,

но  чтобы ни было тогда, сейчас я знаю, ты любила

меня всегда, а я тебя всегда любил, поверь,  клянусь!

 

Твоя любовь меня спасла не раз, не два, я это знаю,

бывает так невыносим порою чёрной этот мир,

когда и смерть меня нашла, то пуля выпала сквозная,

сквозная рана, говорю, остался шрам, как сувенир.

 

Сменило время имидж свой, снуют повсюду иномарки,

порой вело себя оно, как у Крылова в лавке слон.

В моей запутанной судьбе мне жизнь не делала подарков,

за исключением тебя, и ей за это мой поклон…

 

 

 



Нетленный свет


                                                          С.

 

Луна скользит средь кипарисов – не выше крыш;

над морем плещутся зарницы – видать, гроза;

а ты печально на балконе со мной стоишь

и лунным светом окаянным полны глаза.

 

Над Ялтой ночь созвездий атлас открыла всем,

блуждает спутник средь звёзд броженья, как бомж в глуши,

да контур чёртовой высотки закрыл совсем

кусочек неба, горный профиль,  ландшафт  души.

 

И грустно птица ночная кличет в густом саду,

судьба, наверно, имеет тоже свой ритм и лад,

мы в високосном с тобой расстались тогда году,

а год окончился – помирились: такой расклад.

 

Ты вновь расстроишься, подумав, что этот край

любить труднее всё, слабеет и гаснет пыл,

а ведь его лепил Творец как некий рай,

да, видно, козни Он сатаны учесть забыл.

 

Сменился строй, и неба нынче всё меньше в нём;

сменился век, да разменяли в нём ложь на ложь;

и если мы с тобой порою ещё поём,

то песнь, известно, не задушишь и не убьёшь.

 

За сквером тёмным тревожит душу ночной прибой,

ночная птица кричит, а это – недобрый знак,

мы в високосном году расстались тогда с тобой,

мы помирились, и всё же что-то уже не так.

 

Луна исчезла среди кварталов городских,

зарницы стихли, да, постоянства в сём мире нет,

и лишь глаза твои, да этот печальный стих

ещё хранят пока нетленный тот лунный свет

 



С видом на море

  

Как мухи на зеркале, лодки рыбацкие в море.

Ставридка клюёт! Не морочьте меня чепухой!

Хотите, поведаю сотни забавных историй

о наших рыбалках (под чарочку с доброй ухой!).

 

Дымит костерок, котелок закипает, лаврушка

с петрушкой так пахнут, что хочется крикнуть: «Налей!»…

О, пушкинской кружке подходит рифмёшка «пирушка»,

и сердцу действительно станет сейчас веселей.

 

Зубцами Ай-Петри наш край знаменит, и на них-то

атаки ведут альпинисты – воители гор;

за кедром ливанским сибирская высится пихта

а дальше секвойя гигантская радует взор.

 

Дворцовые парки прославили Крым повсеместно

и каждый мой стих я ему как осанну творю,

в подобном краю жить почётно и каждому лестно,

особенно, если родился ты в этом раю.

 

Особенно, если с друзьями ты после рыбалки

затеял ушицу и солнечен день, как весной;

о чём-то журчит еле слышно ручей в тёмной балке

и пахнет на нашем пригорке подстилкой лесной.

 

Как мухи на зеркале, в море рыбацкие лодки,

жирком вся покрыта ставридка об этой поре,

декабрьский денёк хоть и солнечный, всё же короткий,

и к берегу лодки спешат по вечерней заре.

 

Костёр догорает, дымком пропиталась ушица,

под кронами сосен темней и темней небосвод,

и гордая чайка – типично приморская птица,

парит одиноко над зеркалом меркнущих вод…

 

 

 

 

 



Октябрь. Поют сверчки.


 Октябрь. Поют сверчки. Бомбят каштаны крышу.

 Срываются порывы ветра с горных круч.

 Накат береговой я на балконе слышу

 и вижу, как луна крадётся между туч.

 

Сосед-грибник вчера принёс груздей лукошко,

посетовал, что нет маслят вокруг,

я всё-таки ему завидую немножко,

я знаю толк в грибах, да нынче недосуг.

 

 Тепло. На пляже днём купальщиков хватает.

 Сияют блики солнца в глади вод.

 Когда же горизонт в туманной дымке тает,

 мне кажется, что в небе теплоход плывёт.

 

 Мне кажется давно, что нас готовит осень

 к потерям и трудам нелёгким невзначай:

 и сочный молочай на глинистом откосе,

 и на кремнистом скосе татар-чай.

 

Шиповника кусты в плодах краснеют спелых,

собрали урожай мы с виноградных лоз,

а где-то снег идёт в ненашинских пределах,

морозы по стране гуляют уж всерьёз.

 

 Кармин и охра всё сильней царят в природе,

 изделья паучков изысканней парчи,

 и лёгкая печаль уже ко мне приходит

 почти что каждый день без видимых причин.

 

 Я слушаю сверчков, каштанов грохот дробный,

 рифмую мысли я связующую нить,

 я описать хочу дотошно и подробно

 всю прелесть октября в Крыму, чтоб не забыть.

 

 Всё это потому, что чувствую за кадром

 непрочность бытия, и мне ль того не знать,

 что скоро полинять сиреневым закатам,

 малиновым рассветам полинять.

 

 Недаром серый цвет, мышиный, камуфляжный,

 как замечаю с некоторых пор,

 стал чаще наползать на наш песочек пляжный,

 лишь солнце завернёт за Ай-Тодор…

 

 



Когда поднимает волну гулевую норд-ост

  

Когда поднимает волну гулевую норд-ост –

тревожно душе в ожидании свежего слова;

чтоб нравиться музе – не очень существенен рост,

да вспомним хоть Пушкина или, к примеру, Рубцова.

  

Но я не о том: я о море пою штормовом,

о вольной стихии, которой (не стыдно!) молись ты!

Стоит возле мыса наката торжественный гром

и волны кипят, разбиваясь о берег скалистый.

 

И сейнер, взмывая на встречной волне, тут же вниз

срывается, падает, чтоб появиться вновь вскоре,

и бывший Эвксинский Понт стал уже Кара-Дениз

и чёрные волны бегут в полоумном просторе.

 

И толпы барашков несутся, как будто с ума

сошли, я пытаюсь найти, но для них антитез нет,

и сейнер, что тот поплавок, то возникнет корма,

то нос из пучины всплывёт, и опять в ней исчезнет.

 

Как ёкает сердце при виде кульбитов таких!

Как молится истово, словно во здравье больного!

И, морю под стать, беспокойно вздымается стих

и падает, морю под стать, чтобы выдохнуть слово.

 

А всех-то и дел, что задул, свирепея, норд-ост,

мне душу тревожа, грозя потрясеньем астральным;

чтоб нравиться музе – не важен существенно рост,

а важен талант, не боящийся стать гениальным.

 

Но это от Бога! А Бог, он не фраер, поверь,

я новых штрихов в этой теме, увы, не открою:

бросается вал, разъярённый и страшный, как зверь,

и вслед убегает таким же другим за кормою.

 

И вот уже в дымке Гурзуф, Аю-Даг, Партенит.

О, муза, откликнись! Услышу ли добрую весть я!..

И волны у Ялты взрываются, как динамит,

взмывая под небо, чтоб смыть золотые созвездья…

 

13-10-2011 – 13-10- 2016

 



Здесь эллинов шумели города


                                    

«Жигуль» в пыли, окна –  не приоткрыть.

Лохматит ветер туч далёких гриву.

Поэтому понятна наша прыть

и наше устремление к заливу.

 

Везде одно и то же: Тарханкут

иль степь в Керчи (пейзажи видел те ж я!).

Но сами выбирали мы маршрут,

забраковав уют Южнобережья.

 

Мы правы. Не залапан только здесь

любимый Крым, – волн изумляет пряжа.

Здесь нуворишей покидает спесь

на золотых песках безлюдных пляжей.

 

Здесь мир подводный не затуркан, как

на Южном берегу – толпа рукаста! –

здесь камбала-калкан и сам лаврак

встречаются  в заливах тихих часто.

 

А в бухтах голубых среди медуз

плывут кефали стаей без утайки,

и чайки, так похожие на муз,

летят за сухогрузами, всезнайки.

 

Мы, ялтинцы, из Ялты рвёмся. Да,

курортов современных тяжко бремя.

Здесь эллинов шумели города

и скифские набеги помнит время.

 

Кипчакские колодцы солоны,

а валуны зной обволок, что фетром,

и движутся курганы, как слоны,

когда ковыль колышется под ветром.

 

Не зря выносят штормы на песок

осколки амфор, целые фрагменты,

и держат курс дельфины на мысок,

где на раскопах трудятся студенты.

 

Мы с ними пообщаемся потом,

побродим по античным бурым плитам:

о Крыме не один написан том,

но до конца всё так и не открыт он…

 



Солнечный воздух


                                    

Солнечный воздух целебен и ярок,

да очень крут здесь подъём на Парнас;

в томике жизни так много помарок

и опечаток: редактор – не ас.

Море зато – как награда поэту!

Сотни эпитетов! Каждый – не ложь!

Хоть улетай на любую планету –

Чёрного моря ты там не найдёшь.

Впрочем, отвлёкся. О томике жизни

что рассказать? – не листок из меню!

Не изменял ни семье, ни Отчизне

и – в чём уверен я! – не изменю.

Нет, не слова, – это чувствую сердцем,

зрение сердца не сбить темноте.

Крымскость мою не понять иноверцам,

тьфу, иноземцам! – корни не те.

Мыс Ай-Тодор серебрист на закате,

ветер порвал горизонта струну,

в пенистом море прогулочный катер

движется к Ялте, тараня волну.

Так вот и я против жизненных сбоев

к цели иду, подминая года,

и оставляю, заметь, за собою

право последнего слова всегда.

Путь мой извилист и, точно, – не краток,

и без сестры мой с рожденья талант,

в томике жизни полно опечаток,

видно, редактор и впрямь дилетант.

Что из того? Я и сам не подарок,

сам от помарок – с больной головой;

солнечный воздух целебен и ярок,

и на него уповать не впервой!

Да, не впервой, говорю, что типично,

так же, как в море и бриз, и волна,

я и пишу лишь о том, что я лично

сам испытал, в чём уверен сполна…

 



Снобы


                                                                                

Опустели поля, захирели вконец огороды,

а в искусстве зоилов и снобов, как сена в стогу.

Неприятен снобизм у людей невысокой породы,

самомнение их и апломб – передать не смогу.

 

И всегда наверху, как и всякой положено пене,

легковесной, но пышной, смываемой, впрочем, всегда.

Изрекают лишь истины в самом последнем колене,

скорбно губки поджав, прямо в душу плюют: «Е-рун-да!».

 

С важным видом они намекают, что, мол, не дано вам

потрясти их, что здесь, мол, у вас не на месте тире,

от стихов и картин переходят с апломбом к обновам,

мол, позиции сдал всем известный в верхах кутюрье.

 

Намекают, что знают интимные тайны кумиров,

что творенья великих, по сути, мог сделать любой;

я при них почему-то всегда вспоминаю вампиров,

насосавшихся крови их жертв и довольных собой.

 

 Всё советы дают, мол, вот так надо делать и этак,

 самомненье такое, что могут посеять и страх,

 или смотрят с холодною миной резных статуэток,

 с выраженьем презрения в насторожённых  глазах.

 

Всё ведь знают они, а что создали сами – неясно,

и глаза их горят, как болотные, право, огни.

С ними долго общаться, я вас уверяю, опасно,

потому что всегда убедительны очень они.

 

А проверишь, и смуту в душе успокоишь не скоро,

так страдают пилоты, когда ненадёжно шасси;

возле этих людей мне всегда не хватает простора,

так их мир ограничен всезнанием, Боже, спаси…

 

 



Дыханье октября

                                                                    


Октябрь надышал пустот над окоёмом,

как витебский Шагал, заворожив приёмом.

А на морской простор, как флёр, накинул дымку,

и что-то там подтёр, и выбросил резинку.

А охра и кармин смещаются к дорогам,

как будто бы камин пылает средь отрогов.

 

Забыт полёт стрижей – их виражи, их петли! –

готовится диджей  покинуть дансинг летний.

Я выхожу во двор под звук соседской дрели,

я с некоторых пор любитель акварелей.

Но смазанность мазков уже волнует реже,

как смазанность мысков осенних побережий.

 

Зато опят полно и рыжиков немало,

и свежею волной медуз в залив нагнало.

Ещё не листопад, ещё в курзале танцы,

но привлекают взгляд осенние нюансы.

Октябрь надышал так самобытно, лично,

как витебский Шагал в юдоли заграничной…



Как говорила Юнна Мориц


 

В Москву! В Москву!.. А мани-мани?

Где «бабки» взять? Я не пойму!

Водились лишние в кармане б,

то и вопи: в Москву! В Москву!..

Не чеховское время ныне,

хоть в каждом веке бед –

свой воз:

то власть на всю «капусту» кинет,

то на зарплату кинет босс.

Доперестраивались!

Здрасьте!

Житьё ворюгам да бл…м!

Кто нагл и хваток – рвутся к власти,

как вепри в зиму к желудям.

В Москву! В Москву!..

Всё! Отмотались!

Нет «бабок»! А пашу, как вол!

Вернись сейчас товарищ Сталин –

и он руками бы развёл.

Что изменил бы властный горец,

коль правят лохи, беды для?

Как говорила Юнна Мориц,

не те рулилы у руля!

Быть может, лгу? Не так коряво?

Но мысль её, клянусь огнём!

Мы эту мысль имеем право

и ночью повторять, и днём.

Жизнь проплясала, как горилла,

А вдуматься, так что за «жись»?

Как та же Юнна говорила,

«еб…сь, спивались и дрались».

В Москву! В Москву!..

Порою лунной

и мы мечты свои пасли,

о чём сказала Мориц Юнна:

«и чушь прекрасную несли…».

 

 

 

 



Под радугой пройти б


                                              Кто пройдёт под радугой –

                                              будет во всём счастлив.

                                                                            Народная примета

 

 Под радугой-дугой

 пройти б, – о, Божья милость! –

 могла бы стать другой

 судьба, да не случилось

 

 Чуть-чуть бы повезло,

 чуть-чуть покрепче б нервы,

 и я, врагам назло,

 мог стать бы самым первым.

 

 О радуга-дуга,

 как свод твой яркий светел!

 Не распознал врага

 и друга – не заметил.

 

А записных льстецов

отметил бы я метой,

да не найти концов

в сети паучьей этой.

 

 Луч в сотни киловатт

 сквозь тучи рвётся к маю,

 кто прав, кто виноват –

 не сразу понимаю.

 

Всегда найдётся тот,

кто в этой жизни в силе,

вот не было забот,

да с ним и привалили.

 

 Под радугой пройти б,

 пройти бы свод летучий,

 сияет солнца нимб

 и тут же гаснет в тучах.

 

 А первый летний дождь

 явился, как приснился;

 толпой развенчан вождь,

 да новый появился.

 

 В стране то стон, то всхлип,

 то бросит в жар, то стыло.

 Под радугой пройти б,

 пройти б, чтобы фартило!..

 



Сентябрьское небо


                                     

Скибкой дыни луна украшает сентябрьское небо,

звёзд мерцанье над городом думы уносит в астрал,

написать бы   т а к о е, да так, чтоб поверила мне бы

даже ты, о которой я столько вранья написал.

 

Написать бы  т а к о е…  Да всё уже сказано в мире,

и тоскует о чуде, возникшая в полночь строка,

на созвездьях далёких, на какой-нибудь там Альтаире

есть, наверное, что-то, что нам неизвестно пока.

 

Но не будем о грустном…  К рассвету все звёзды погасли,

бриз морской пробежал, чтоб коснуться нас, тысячи миль,

и зависит земля эта разве, ответь, не от нас ли,

и зависим, скажи, от земли этой светлой не мы ль?

 

Из-за горной гряды солнце вышло в сентябрьское небо,

кипарисы стройны, всюду вижу их возле дорог,

и на этой земле я счастливым бы не был нигде бы,

потому что с тобой только здесь повстречаться я мог.

 

Потому что не зря нас свела здесь судьба, – или что там? –

потому что недаром нас помнят во многих дворах,

и промчались деньки табунком жеребячьим намётом

по плато, по яйле и рассеялись в Крымских горах.

 

Но не будем о грустном… Барашки бегут к горизонту.

Над Ай-Петри висит облаков Золотое руно.

Я стихи посвящал и тебе, и Эвксинскому Понту,

потому что любить  вас мне свыше, я верю, дано.

 

Скоро листья начнут и желтеть, и лежать вдоль обочин,

с гор туман поползёт, подбираясь к заливу, как тать,

потому что уже журавли, как бы так, между прочим,

собираются в стаи и учатся в клиньях летать…

 

27-09-2016

 



За мидиями


Что за характер вспыльчивый,

то вместе мы, то врозь,

иди тропой ковыльчивой

за мной, и спорить брось!

 

На ржавых сваях мидии,

шуршит у ног волна,

я обращусь к Фемиде и

рассудит нас она.

 

Причал давно заброшенный,

баркас дырявый, плед,

одна ты мне, хорошая,

нужна, как божий свет.

 

На сплетни плюнь! То происки

соперниц, мнится мне,

туманом так порой мыски

закрыты по весне..

 

Наговорила колкостей,

и как не надоест;

да не был в самоволке с ней

на танцах, вот те крест!

 

Случайно просто встретились,

смотрю, стоит одна,

про это знает ветер лишь

да полная луна.

 

Я о тебе всё думаю,

и думаю – любя,

и я молю звезду мою,

чтоб берегла тебя.

 

Поменьше б сплетням верила,

от них темно и днём;

давай-ка прямо с берега

под сваи поднырнём!

 

О, как здесь тесно мидиям,

фильтруют даже стих:

и подарю Фемиде я –

за примиренье! – их…

 



Краб

 


 

Восходит луна и пленяет... и ты её раб,

ты пишешь стихи, потому что душе это нужно:

на камень прибрежный у пляжа вскарабкался краб

и думает думу под этой луною жемчужной.

 

Тебя осеняет, что краб, видно, тоже поэт,

что души питают ночные небесные токи,

и льётся Селены на мир, всех чарующий, свет,

и лунные рифмы торопятся в светлые строки...

 

25-09-2016

 

-:)))

 



Так приятно смотреть на идущие в море суда

                                   

                                                       

      Так шумело внизу, когда ещё тут не было ни Ялты,

                          ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так

                           же равнодушно и глухо, когда нас не будет.

                                                                                  А.П. Чехов

 

Ореанда. Вдоль берега ходят дельфины, и мы

восхищаемся ими. Вершина Ай-Петри – в тумане.

Новой церкви священник хлебнул и сумы, и тюрьмы,

и поэтому верят ему, как себе, прихожане.

Земляничник библейский растёт среди скал на горе

Ай-Никола, ветвищи – сплетенье удавов и арок.

Лезть на скалы охотников мало по этой поре,

потому что январь для туристов в Крыму – не подарок.

Мы с подружкой моей обожаем все эти места,

и на Царской тропе нашей встречи отмечена дата.

На Крестовой горе вбиты кольца пониже креста,

чтоб причаливать лодки, здесь море плескалось когда-то…

 

Стало пасмурно, тучи сгустились, пора и домой,

подались к Ай-Тодору дельфины с дельфиньей сноровкой:

на крутых серпантинах «Жигуль» несдающийся мой

иномарку, играя, обходит, как божью коровку.

 

Мы из Ялты своей скоро снова приедем сюда,

тянет душу на волю, ей в городе тесно, что в клетке.

Так приятно смотреть на идущие в море суда,

и вдруг вспомнить, что Чехов бывал в этой самой беседке.

Он её описал в знаменитом рассказе, он здесь

был не раз, его образ всегда в месте этом витает;

в небе сером ещё горизонт растворился не весь,

и его штрихпунктирная линия в сумерках тает.

Я могу этой темы подолгу раскручивать нить,

для меня, безусловно, А. Чехов – писатель из первых,

да и с новым священником надо бы поговорить

о душе, об Отчизне, он многое знает, наверно…

 

 



Я люблю послушать полночь на балконе

  

                                                              О.И.

 

Я люблю послушать полночь на балконе, –

эхо музыки, качание ветвей;

притворюсь неуязвимым в жизни, о не

верь никак неуязвимости моей.

 

В лунном свете перламутровые тучки

проплывают, сколько ветер ни крути,

копошатся, словно мушки на липучке,

звёзды маленькие Млечного пути.

 

В Городском саду кричит ночная птица,

сыч, наверное –   о чём его печаль? –

мне уже, как раньше, с ходу, не влюбиться,

не влюбиться, говорю, а очень жаль.

 

Это полночь. И журчит речонка тихо.

И прибой морской уже за сквером стих.

Мне ясна прошедших дней неразбериха

и смешна моя растерянность от них.

 

Я люблю послушать полночь на балконе,

О тебе подумать.

                          Как ты там?

                                              Держись!

Ты забыть меня, конечно вправе, о не

забывай меня, и так достала жизнь.

 

Жизнь достала!

                        Крах иллюзий!

                                                  Ступор!

                                                              Кризис!

Да не всем-то и в убыток страсти те.

В храме Невского священник в новой ризе

из парчи. Дела, видать, на высоте.

 

Да шучу, шучу! Уж больно надоел он

на экране телевизора. Герой!

А луна своё сиятельное дело

прекращает, исчезая за горой.

 

И плывут в саду сверчков сентябрьских трели,

и светлеть стал на востоке горизонт…

Поэтесса наша снова в Коктебеле

пролетела, всё не влезет в их бомонд.

 

Я люблю послушать полночь на балконе.

О тебе подумать.

                          Вспомнить лунность глаз.

Соломон сказал, что всё проходит, о не

верь ему, иначе не было бы нас…

 



Жалит круче осы


Вышел во двор, так сплюнь,
в пекло ступая дня,
зажарит живьём июнь
тебя, его и меня.
Ни тучки. Асфальт. Жара.
Схлынул восторг? Не ной!
В небе от солнца дыра,
хлещет оттуда зной.
В мареве тонет мыс,
чаек натужен крик
розовый барбарис
лёг на бордюр, поник.
Этот июнь – бандит,
плавится Куш-Кая,
у раскалённых плит
трескаются края.
Море – вот где Эдем,
блёклая даль – как мел,
испепелённых тем
я ещё не имел.
Вот и бежим на пляж
из-под лучистых пик!
Веерных пальм плюмаж,
даже и тот, поник.
С хода – под воду! Уф!
  Кланяйся, жизнь, воде!
Ялта, Мисхор, Гурзуф –

разницы нет нигде!

Лето. Смотри не сглазь!

Жалит круче осы!

И не спасает мазь

от волдырей носы

Скоро придёт июль,
ну и хлебнём же там! –
пчёлы с жужжаньем пуль
мимо летят – к цветам.
 




Сосед


                    

Ну, кто же думал, что смерть страны – изнутри;

не видя дали, свой только лелеял двор я;

и нас, ослепших, слепые поводыри

вели к обрыву под песенки забугорья.

 

Сейчас-то что? –   поезд, как говорят, ушёл,

остались распри, ком недоверия, боль утраты,

в фаворе юмор, да – стыд наш и боль! –  футбол,

да вера в лучшее – этим всегда богаты.

 

В сиянии лунном созвездия блёкнут вмиг;

пришёл сосед, поиграть приглашает в нарды.

Я, написавший с десяток никчёмных книг,

вдруг стал ценить их – за тайную горечь правды.

 

А правды горькой на свете полным-полно,

и что ни скажи в ней, будет она неполной.

Как ветер кроны качает глухой волной!

Как ночь за оконным крестом, что аквариум – безмолвна!

 

О, кто ж ты, о нынешней жизни, что так мечтал?

О, кто ж те, кто, молча, позволили всё порушить?

И прежних идолов скинув, на пьедестал

поставили идолов новых, ничуть не лучших?

 

Недаром гарью затянут закат порой,

не зря не видно цветения майских вишен;

бандит отпетый становится нацгерой,

когда страны элита из нуворишей.

 

Ну что ж, пойдем, поиграем, раз просишь, сосед.

Ты сам-то из Азии? Или откуда с Востока?

Смотри, кипарис в лунном свете, как минарет,

и нарды уместней, чем карты, клянусь Пророком…

 

 

 

 



Я тебя полюбил


                                                               

                                                                  С.Е.

 

Я тебя полюбил, коль не с первого взгляда, то сразу,

словно был в темноте, и вдруг вспыхнул спасительный свет;

это позже скажу: я любовь подхватил, как заразу,

потому ею болен прекрасно уже много лет.

 

А когда полюбил, в новом свете весь мир я увидел,

и дороги мои, попетляв, устремилися ввысь,

и сошлись параллельные, начав свой путь при Эвклиде,

и вот только сейчас, на любви нашей, пересеклись.

 

Я тебя полюбил, коль не с первого взгляда, то с лёта,

дни крылатыми стали, не стало бездарных ночей,

с окруженья фальшивого сразу сползла  позолота,

и увидел я мир в новом свете, и был он – честней.

 

Вот хотел рассказать обо всём, да ведь разве расскажешь,

если жизнь то болото и грязь, то высокий полёт,

видел кто кочегара в работе без копоти, сажи

на руках и лице, тот, наверное, это поймёт.

 

Я тебя полюбил, коль не с первого взгляда, то тотчас

и с любовью моею вдруг стал мне доступен Парнас;

в бездне неба луна появилась янтарною точкой,

чтобы звёзд многоточья уже не влияли на нас.

 

Порнография, секс, эротичность – всё это вторично,

как какой-то за гранью, опасный для жизни, экстрим,

потому что любовь к тебе стала явлением личным

и настолько интимным, ну, словом, твоим и моим.

 

Я тебя полюбил, коль не с первого взгляда, то мигом,

ты мне призом была, как Ясону в скитаньях Руно,

твой божественный образ искал я годами по книгам,

а нашёл его рядом в мгновенье  (как вспышка!) одно.

 

Я с тобою познал рай и ад, что тождественно счастью,

ты несла мне покой, как движенье могучей реки:

только ты надо мной обладаешь волшебною властью,

от которой все беды (чесслово!) смешны и легки!

 

Я тебя полюбил, коль не с первого взгляда, то с ходу,

это было шаманству иль магии светлой сродни,

и плевать мне на беды, наветы, на злую погоду,

потому что с тобой не имеют значенья они…

 



Чёрная ревность


                                                    

Снова звёзды и снова сверчки

по кустам, и полночная птица.

Сердце порвано просто в клочки

чёрной ревностью, словно тигрицей.

 

И покоя прибой не несёт,

как бывало, когда сердце пело,

так ожогом химическим йод

угрожает в руках неумелых.

 

Ты по парку гуляешь с другим,

не прошлась, а гуляешь часами.

Ест глаза то ль туман, то ли дым

мне, а душу, как сжало тисками.

 

Я смеялся над горем других,

боль чужая не больше, чем шалость.

мне казалось, что смел я и лих,

оказалось, что только казалось.

 

Вот и пью этот яд, этот яд

по аллее иду, как по минам,

и уже нежный шелест наяд

мнится сердцу шипеньем змеиным.

 

Никогда и не думал, что я

всё, чем жил, недоверьем обижу,

по осколкам пройду бытия

и проклятьями Ялту унижу.

 

Я и в мыслях не мог допустить

(да и не был опутан я ими!),

что липка, как паучая нить,

эта ревность, смеясь над другими…

 

 



На краешке стыда


Сейчас (иль никогда!)

уймём любовный голод,

пока ты молода,

пока я тоже молод!

 

Недаром нам любви

желают, потакая,

такая селяви

и дежа вю такая!

 

Над морем облака
скользят довольно мило;

я не любил пока,

ты тоже не любила.

 

Но тянет нас с тобой

друг к другу всё сильнее.

Как буйствует прибой!

Как небо всё синее!

 

Желанный грех – не грех,

то ты мягка, то строже.

Как твой волнует смех!

Улыбка как тревожит!

 

А время не на нас

работает приватно:

не отвести от глаз

глаз, что тут непонятно?

 

А старшая сестра

вкруг нас, как пчёлка, вьётся,

в посадке у костра,

мне подмигнув, смеётся.

 

Шепчу я: «I love you! »,

краснею, заикаюсь.

Я так тебя люблю!

Скрыть это не пытаюсь!

 

На краешке стыда,

отринув душный город,

сейчас (иль никогда!)

уймём любовный голод!

 

РАСЦВЁЛ   ТАТАР-ЧАЙ


Расцвёл татар-чай,

и к чёрту раздумья:

влюбись невзначай,

люби до безумья!

 

Чабрец и полынь,

кузнечики в раже;

немного остынь,

не перегорать же!

 

О, это плато

на краешке лета!

Я тоже про то –

о чём все поэты!

 

А хвойный бальзам,  

а мальчик-подпасок!

И больно глазам

от света и красок!

 

Изысканна вязь

в кустах паутины,

дала ты, смеясь,

лекарство от сплина.

 

Над Ялтой яйла

давно нас манила;

смеясь, ты дала

мне веру и силу.

 

Я снова влюблён,

лежим в татар-чае,

и это не сон,

не сон, отвечаю!..

 



К морю! Скорее к морю!

 

Не распсихуюсь, не выматерюсь, не опозорюсь,

слабость не выкажу, местью в сердцах грозя:

что же неудержимо так тянет к родному морю,

пусть поштормит, побуйствует, – сдерживать гнев нельзя!

Смотришь, и оклемаюсь, чего уж там, не впервые

пить от друзей-товарищей подлых предательств яд.

По аллергичному небу шествуют кучевые

вдаль облака, не торопятся или, вообще, стоят.

Не ожидал, не думал, тем оно и больнее,

столько в душе скопилось боли – просто слои! –

по, опустевшей сразу, ветром продутой аллее,

пьяненький бомж, шатаясь, тащит пакеты свои.

Ком, подступивший к горлу, лучше сглотнуть, а то ведь

и задохнёшься, как там боль свою ни таи;

только друзья и могут этакое приготовить,

зельем таким попотчевать могут нас лишь свои.

К морю! Скорее к морю!

                                             Море хитрить не станет.

Море с тобой на равных, Море всегда с тобой.

Дальние горизонты, ближний мысок – в тумане,

всё, как в душе, и этот – мутный, глухой прибой…



Дар Божий


Гроза. Потоп. Мчат реки в море.

Всё шире в море грязи слой.

Но голубеет, как цикорий,

кусочек неба над яйлой.

 

Гроза ушла. Сияет небо.

И солнце продолжает путь.

Все волны бьются в скалы слепо,

стараясь грязь земле вернуть.

 

Слабеет муть в прибрежной зоне,

стихает пенистый прибой,

и на платане в яркой кроне

щебечут птицы вразнобой…

 

А у соседей стихла ссора,

осела истина в вине,

и виноградную опору

прогнули кисти каберне.

 

Душа живёт под стать природе:

упала в грязь, гнетёт недуг,

живого места нету  вроде,

но ожила, воскресла вдруг.

       

И снова, вечная, в мажоре,

впадает от любви в экстаз:

хрустальные глубины моря

вновь завораживают нас.

 

Дар Божий самоочищенья

в спасенье жизни дан, и вот

средь мата вдруг стихотворенье,

как солнышко из тьмы, встаёт…

 

 



В портовом баре

 

…Что же, кирнём, коль такая пошла полоса,

бар – не танцульки, тут не с кем, пожалуй, подраться,

а над коктейлем всё вьётся и вьётся оса,

тоже, видать, захандрила от жизни дурацкой.

О! И мадам появилась! – Вы кстати, мадам!

Очи – по форме огромных сверкающих мидий/.

Женщины делятся /юмор!/ «на дам и не дам»,

эта, наверно, из «дам, но не вам», что ж, увидим.

– Я угощаю! Шампанского? Бармен, бокал!

Устриц с лимончиком, если желаете, можно. –

Свой бренди-хунди я в лучших шалманах лакал,

нас удивить уж ничем, говорю, невозможно.

Да и зачем?.. Этот вечер не хуже иных,

хоть и не лучше, но требуют отдыха души:

просто устал я от рыл демагогов свиных,

от политбоссов и их прихлебателей ушлых.

В баре портовом притушены люстры, и свет

матово меркнет, как будто просеян сквозь сито:

в этой стране невозможен хороший поэт,

                            где шулера и кидалы зовутся элитой…



Спасибо!


На слове не лови,

не проявляй участье:

предчувствие любви –

вот что такое счастье!

 

Я чувствую тебя,

твой образ, губы эти;

гладь бухты теребя,

гуляет горный ветер.

 

За маяком дельфин

гоняет рыб с наскока,

я, может, и один,

но мне не одиноко.

 

И я в тебя влюблён,

в твой стан хмельной, упругий,

щебечут в дебрях крон

об этом все пичуги.

 

И образ твой во мне

везде живёт знакомо,

то промелькнешь в окне,

то в сквере, то у дома.

 

Сбегая по Морской,

ты мне махнёшь рукою,

теряю я покой,

предчувствуя такое.

 

Тебе махну в ответ,

волненьем вспыхнув сразу,

я понял, что поэт

влюблённым быть обязан.

 

Ловлю твой каждый взгляд,

люблю твой каждый пальчик,

пусть циники острят,

что я люблён как мальчик!

 

Над Ялтой звёздный рой

жемчужного пошиба.

Пусть я не твой герой,

но я влюблён!

Спасибо!

 



Без Неё нельзя!


                                          

К пониманью Крыма приближаюсь снова,

постигаю снова суть его и смысл,

потому что точным стало нынче слово,

потому что мудрой стала нынче мысль.

 

Дань красотам Крыма, вслед за всеми, отдал,

вслед за всеми гнался, их познать спеша:

только тема Крыма у меня не мода,

только тема Крыма – вся моя душа.

 

С мыса Фиолента дует ветер свежий,

сейнер поднимает полный рыбой трал:

я фанат и дока крымских побережий,

в каждой славной бухте плавал и нырял.

 

Мифы Тарханкута, байки Меганома,

пятна на янтарной, словно мёд, луне;

где бы ни бродяжил, я всегда здесь дома,

воздуха вне Крыма не хватает мне.

 

И, когда с Ай-Петри я смотрю на Ялту,

на кварталы, берег, моря купорос,

я горжусь, что всё же точно описал ту

меру восхищенья городом, где рос.

 

Ялта – город детства, Крым – моя Отчизна,

в порт заходят Ялты суперкорабли;

можно бы добавить в тексты лаконизма,

да, боюсь, исчезнет аромат любви.

 

К пониманью Крыма приближаюсь снова,

здесь мои пенаты, здесь моя стезя,

потому что в жизни – Родина основа,

потому что в жизни – без Неё нельзя!

 

 



Совсем недавно жил в Крыму Сократ


                                                        Светлой памяти   Анатолия Домбровского

 

                                          Потом, когда они вышли, на набережной

                                  не было ни души, город со своими кипарисами

                                  имел совсем мёртвый вид, но море ещё шумело

                                  и билось о берег…

                                                        А.Чехов. «Дама с собачкой».

 

 Опять дожди. Опять не видно гор.

 Сидит на буне мокрой группа чаек.

 Рубиново-малиновый кагор

 слегка пьянит, и душу облегчает.

 В кафе у моря мест свободных нет,

 а в скверах пусто, и гадая, кто ты? –

 твою улыбку я ловлю в ответ

 на все мои намёки и остроты.

 Когда затихнет дождь и дунет бриз,

 и снова зашумит платана крона,

 ты скажешь, что когда-то Кипарис

 был юношей, отвергшим Аполлона.

 Античных мифов пряный аромат

 присущ Тавриде, стойкий и неброский.

 Совсем недавно жил в Крыму Сократ,

 да, свой Сократ, с фамилией Домбровский.

Он был философ и России друг,

писал он книги, жил, порой, несыто,

когда всё хаотичным стало вдруг,

он видел то, что многим было скрыто.

Я расскажу, как приобщал он нас

 к высотам новым мысли. Слыл он магом –

 ведь каждый покоряет свой Парнас,

 будь Роман-Кошем он иль Чатыр-Дагом…

 Уже листва желтеет и уже

 длинней и чётче гор вечерних тени,

 и больше всё печали на душе

 в предчувствии нелучших изменений.

 Октябрь в Крыму на выдумки горазд:

 он хмурость дней вдруг сменит явным раем,

 и пальцами зубцов закат

                                              гора

 Ай-Петри, словно шёлк, перебирает.

 Наутро мы пойдём с тобой в горсад –

 в горах клубятся тучи, словно вата,

 на тонких паутинках, как десант,

 сквозь осень паучки летят куда-то…

                                                                                                                     


Сентябрь. Капустницы порхают


Сентябрь. Капустницы порхают.

И всё ж печаль не утаю.

Над морем облачишки тают,

теряя облачность свою.

Ну, чем не лето?.. Дамы в шортах.

В приморском скверике комфорт.

И белый лайнер в створе порта

за «лоцманом» вползает в порт.

Недаром Бархатным сезоном

зовётся время… Между тем,

цветы пылают по газонам,

бал предвещая хризантем.

На пляже отдыхайки так же

кайфуют.… Распаляя взгляд,

там девы в юном эпатаже

нагими грудками форсят.

Соски так аппетитны, сладки,

так стать волнует сих наяд;

а по стране уже осадки

в прогнозах каждый день пестрят.

Загаром ялтинским не диво

блеснуть на рынке, в казино;

до лампочки нам всем Мальдивы,

Анталия, Багамы, но

уже сентябрь, и дни короче.

Забрали ВУЗы молодёжь.

И олимпийских благ, как в Сочи,

зимою в Ялте не найдёшь.

Захмарятся в предзимье горы,

дожди посыплятся с высот,

и обезлюдевший мой город

иною жизнью заживёт.

Сейчас же зеленеют кручи

и безмятежна моря даль…

И всё ж в преддверии нелучших

всех перемен, в душе – печаль…

 

08-08-2016

 



Речка Водопадная


                                                

Тихо речка Водопадная журчит,

отжурчали с нею лучшие года,

этот город ну ни в чём не нарочит

и таким пускай останется всегда.

По-над речкою каштаны здесь цвели,

у платанов был изысканный наряд;

ходят чайки возле устья на мели,

пьют водичку и над морем вновь парят.

Как любил я посидеть у Боткин-стрит

в сквере маленьком, где рядом домик твой,

купа каменных дубов в глазах стоит

до сих пор с вечнозеленою листвой.

Но деревьям вековым пришёл конец,

против власти не попрёшь – у ей печать! –

посмотреть с фасада – истинно дворец! –

вырос Центр торговый – денежки качать!

Кто хозяин? Депутат, твердят, крутой,

все лазейки – для него – и все пути.

Этот город был любовью и мечтой,

этот город стал чужим, как ни крути.

Ялту тоже погубил «Троянский конь»,

он под Набережной скрыт, коллектор тот.

Козырьком приставлю я ко лбу ладонь,

чтобы лучше рассмотреть тот хитрый год.

Реконструкция, мол, центра, мол, прогресс,

гроссколлектор – вот Данайские дары,

и ворвался в Ялту нуворишей бес,

влез и в парки он, и в наши влез дворы.

О, стройбандам он сигналом стал, – мол, старт! –

архитектор тут как тут, гуляет, лих.

Власть имущие скрывают много карт,

потому что все краплёные у них.

То и счастье, что речонка всё журчит,

говорок её всё слушает прибой.

Этот город ну ни в чём не нарочит,

да не все к нему с открытою душой…

 



Пусть завтра будет нашей головушке "бо-бо"!


  

Янтарной долькой дыни ущербная луна

повисла над кварталом, скользя за город к яру.

Наверно, завтра встанем с большого бодуна,

сейчас же на балконе мы пьём с пивком водяру.

 

И нам никто не нужен, нам хорошо одним,

мы снова ощутили родство родных сердец:

как блудный сын, вернулся в Россиюшку наш Крым

и ты, мой друг давнишний, приехал, наконец.

 

А помнишь?.. Всё ты помнишь! Того забыть нельзя,

что вытворяла юность, где каждый был – герой!

Мы всё делили честно, как верные друзья,

хоть власть имущим это не нравилось порой.

 

От вяленых ставридок, таких же окуньков,

не оторваться, закусь, ну блеск, как ни крути:

мы пьём за мир, за дружбу, за то, чтоб мудаков

поменьше в нашей жизни встречалось на пути.

 

За матушку Россию, за наш любимый Крым,

за девушек чудесных и даже – за футбол,

а под моим балконом, где мы с тобой сидим,

созрел инжир турецкий и просится на стол.

 

Луны янтарной долька уже нам не видна,

зашла за мыс и скрылась, у, полуночный тать! –

что ж, по последней, что ли, но только пей до дна,

таких мгновений в жизни – по пальцам сосчитать.

 

Пусть завтра будет нашим головушкам бо-бо,

пусть будет бухта тускло мерцать, что та эмаль,

ведь мы, считай, полжизни не виделись с тобой,

за встречу с другом детства и поболеть не жаль

 

01-08-2016

 



Разве этого мало!



Чтобы друга иметь, надо честно уметь дружить,

надо верить в судьбу под мерцаньем дороги Млечной:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

потому эта жизнь на планете Земля – бесконечна.

 

Пусть нас хлещут дожди, пусть снега будут яро пуржить,

пусть мы в спорах охрипнем, путь даже падём на колени:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

и оставить планету свою для других поколений.

 

Нам Селены лучи будут в парках весной ворожить,

будут Чёрное море и озеро Рица искриться:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

мы приходим на свет, чтоб не дать ему в тьме раствориться.

 

Что успеть не сумели, не стоит об этом тужить,

все проблемы решить, даже думать об этом нелепо:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

чтоб не войны оставить другим, а спокойное небо.

 

Надо родиной малой, своею родной, дорожить,

свой куток обжитой берегут даже божии слизни:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

мы приходим на свет, потому что синоним он жизни.

 

Пусть от мнимых успехов нам головы может вскружить,

пусть хожу я пешком, пусть он катится в кабриолете:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

как завещано Богом, который един в этом свете.

 

Если всё, что сказал я, в короткую фразу сложить,

хоть она тривиальною кажется в облике сером:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

чтоб трудиться, влюбляться и жить, и другим быть примером.

 

Если что-то иное ты можешь сейчас предложить,

что ж, давай, предлагай, не в диковинку мне словопренья:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

отклонения есть, но на то они и отклоненья.

 

Появившись на Свет, надо Свету всегда и служить,

быть нежнее пушинки, быть крепче, коль надо, металла:

мы приходим на Свет, чтоб трудиться, влюбляться и жить,

чтоб трудиться, влюбляться и жить…

Разве этого мало!

 

01-09-2016

 

 

 



Только лето закончилось



В море свежих барашков прибавилось,

заштормило, но знаем и то,

что девиз Соломона иль правило –

«Всё пройдёт!» –   не оспорит никто.

 

И лоза с гроздью тяжкою свесилась

с крыши нашей у всех на виду,

где порхают капустницы весело,

как ни в чем не бывало, в саду.

 

Только лето закончилось. В Лету

август прянул, как сом на блесну..

Закурю с ободком сигарету,

коньячишка в  стопарик плесну.

 

Погрущу. Почитаю стишата.

Пару строк заучу наизусть.

Обольюсь под окном из ушата,

чтоб прогнать окончательно грусть.

 

И пойду на веранду, послушать,

как поют вдохновенно сверчки,

и как падают спелые груши

на траву, где живут светлячки…

 

31-08-2016

 



""Анжела"

Александру Шведову - организатору литконкурса "Третий лишний"


  

Артек. Июль. Зря слов не трать!

Всё клёво, если на поверку.

У Грека нос орлу под стать,

и держит он его по ветру.

 

Анжела стряпает уху,

в порту нас ждёт анжелин «виллис»,

роман давно наш на слуху

и не понять, как засветились.

 

Грек, знаю, он болтать не станет,

он – кэп, любитель радиол,

к тому же, сам он шашни с Таней

от грековой жены завёл.

 

Следит за нами Аю-Даг,

чтоб не теряли фарт и тонус;

над мачтой чаячий аншлаг –

кричат, несутся, вьются, стонут.

 

Всё ближе порт, и то и дело

взлетает яхта «на гора!»,

её названием – «АНЖЕЛА» –

Анжела оччченно горда.

 

Уха готова. Ветер стих.

Просохли плавки все и майки.

Я посвятил «Анжеле» стих,

но всё в нём о её хозяйке.

 

По борту Крымских гор отроги

плывут волной сосновых крон.

Муж у Анжелы очень строгий,

но на Багамах нынче он.

 

Минуем Адалары, штиль,

пусть отдохнут штурвал и компас;

 в садах посёлок Ай-Даниль

и белый санаторный комплекс.

 

А Грек валяется на юте

подобьем битого туза,

хотя б и мог побыть в каюте,

чтоб не мозолить нам глаза…

 

Он «третий лишний», этот кэп,

вода блестит под стать эмали,

но ветерочек вдруг окреп

и паруса его поймали…

 



Ты, словно Лиля Брик

   


                                О.И.

 

Норд-ост с востока шторм пригнал на Южный берег,

гремя, девятый вал захлёстывает скверик.

И ты опять ко мне прильнула, как сирена,

бурлит между камней, шипя, хмельная пена.

И чаек страстен крик, и туч клубок паучий;

ты, словно Лиля Брик, – поэта сердце мучишь.

То ревностью обдашь, жжёшь сердце круче перца,

то, как родной пейзаж, ласкаешь взор и сердце.

И шторм уже не в счёт, случайная усмешка,

то нечет вдруг, то чёт, то вдруг орёл, то решка.

Я верую в судьбу, я верю в божью милость;

ворона на трубу котельной взгромоздилась,

и каркает, и кар-

кает, не перестанет;

летит, как тот Икар, мужик на дельтаплане.

На горы лёг туман, судьбы неясен жребий,

и птичий караван курлычет где-то в небе.

Природа и душа! Кто их разнять сумеет?

Ты очень хороша на фоне пальм в аллее.

И я тебя люблю! Молюсь богам и чёрту,

чтоб в море кораблю скорей пробиться к порту.

Пойдём туда и мы, там тише шторма звуки

в преддверии зимы,

в преддверии разлуки…

 



Плясовая

Н.Бабкиной

                                         

 1.                            

 

Пляшем! Пляшем в три притопа! –

опа! – опа! – опа! – опа! –

ноги – попа – голова –

несерьёзные слова!

 

И пошла по кругу Клава,

величава, словно пава,

Слава ей вослед вприсядку

машет чубом для порядку!

 

А Иван, Иван, Иван

растянул вовсю баян,

пьян, раскован, весел, глуп,

бросил под ноги тулуп,

и чечётку, и чечётку

выкаблучивает чётко!..

 

…Где я видел эту пляску,

не припомню, не в кино,

то ли сам я был подпаском,

то ль дружок мой, – всё равно!

Но прижился ритм в душе

и не вытравить уже.

 

Русскость входит песней, сказкой

в душу, как за клином клин,

и конечно пляской, пляской

с малолетства до седин.

 

Ах, народная частушка!

Прибаутка! Хочешь – пей!

«Няня, няня, где же кружка?

Сердцу станет веселей!».

 

Опа! - дрица! - оп! - цаца! -

 пот не смахивай с лица,

 а ходи, ходи по кругу,

 обихаживай подругу!

 

Жарь, гармошка! Гармонист

переходит вдруг на твист,

всё умельцу по плечу,

до упаду хохочу!

 

Я сижу, а ноги пляшут,

девок требуют, не дам,

я родную пляску нашу

бугям-вугям не отдам!..

 

  2.  

                               

 Ай  да  танец! Ну и танец!

 Гопа-дрипа, дрип-ца-ца!

 Танец этот – иностранец,

 обрусевший до конца.

 Рок-н-ролл и буги-вуги,

 и гопак, и барыня.

 Пляшет парень из Калуги,

 из Москвы – сударыня.

 Ну и танец! Жми! Давай!

 За партнёром поспевай!

 За партнёром поспевай,

 репортёров отшивай!

              Барыня! Барыня!

              Рок-н-ролл!

              В ударе я!

 Ах, и танец! Ну, даёт!

 По спине струится пот!

 И летают прибаутки

 сквозь пульсирующий свет,

 нет для отдыха минутки,

 для печали – тоже нет.

              Барыня! Барыня!

              Рок-н-ролл!

               В ударе я!

 Рок-н-ролл! В ударе я!

 Кения! Татария!

 Англия! Америка!

 Ты с какого берега?

 Жми до нас

 и сразу – в пляс!

 Что такое – вас ист дас?

                Барыня! Барыня!

                Рок-н-ролл!

                В ударе я!

 Шире круг! В ударе я!

 Индия! Австралия!

 Франция! Алжир! Тунис!

 Влево-вправо! Вверх и вниз!

 И – вприсядку! И – по кругу!

 Подарив сердца друг другу!

 Всё мелькает: ноги, руки,

 глаз сиянье, смех, цветы.

 Кто отмачивает трюки?

 Где тут я? И где тут – ты?

 Вместе с нами шар земной

 улетает в плясовой!

                Барыня! Барыня!

                Ай лав ю!

                В ударе я!..

 

 

 

 



Плебейство толпы победить невозможно


                             

                                                    Т.Е.

 

Плебейство толпы победить невозможно, зато

его подогреть, возбудить – подлецам не вопрос.

Как нынче в саду разоряется ветер с плато!

Как листья он гонит ай-петринских стылых берёз!

 

Я сам был в толпе, я инстинктам её потакал,

но вырвался всё ж, так ликуй же, душа, хохочи!

Тяжёлая туча созвездья смела, точно трал

рыбёшек беспечных, и двинулась дальше в ночи.

 

Плебейство толпе заменяет и мозг и глаза,

поэтому часто не ведает, что же творит.

Как нынче над морем вовсю громыхает гроза!

Как ночь пропорол неожиданно метеорит!

 

Я знал прохиндеев, ведущих толпу за собой,

я знал, что обманут, и в душу вселялся мороз.

Так явственно слышен в саду этой ночью прибой,

знать, шторм не закончился, как обещал нам прогноз.

 

Плебейства толпы избежать нам подчас не дано.

О, горек тот миг, если встретятся ваши пути!

Безумства природы порой разрушительны, но

безумства души всё ж опаснее, как ни крути.

 

Я видел толпу, дух плебейства в ней бил за версту,

и ею командовал наглый какой-то полпред.

О, как прохиндеи умеют использовать ту

бесовскую гниль обезумевших граждан в толпе!

 

Плебейство толпы победить невозможно, но я

о тех подстрекателях, вот кто действительно – гнусь!

Конечно, поэт никому никакой не судья,

но тему поднять, обозначить – обязан! –   клянусь!

 

О, черный талант подстрекательства – вот где беда,

он редок, носителей подлых всего – раз-два-три!

Толпа – это в сущности та же большая вода,

чтоб выйти из русла, ей нужен толчок изнутри.

 

Плебейство толпы – божья кара, поверьте, за то,

что вера в душе если есть, то почти не горит.

Как нынче в саду разоряется ветер с плато!

Как ночь пропорол неожиданно метеорит!..

 



Мой герой

 

                        

Кто мой герой? Ответь мне, опыт!

О ком пою, отринув стыд?

То к морю путь он свой торопит,

то как безумный в лес бежит.

Вот он штурмует гор вершины,

ему кричат друзья: «На кой?»:

то мотоциклы, то машины

ведёт он опытной рукой.

А вот он, бедных всех беднее,

несчастнее несчастных стал:

любви не получилось с нею,

с той, о которой он мечтал.

Блуждает, в жизни слёзы сея,

кляня себя и весь свой век.

Он так похож на лицедея,

как, впрочем, каждый человек.

Но чем он плох?

Он так настырен.

Его за дверь, а он –

в окно.

То пуст карман, то оттопырен.

Хоть кукиш в нём.

А всё равно!

Любитель бокса, пьянь, подводник,

политик хренов, дурень, сноб,

но не колодник и не сводник,

и, боже упаси, не жлоб.

Не прихлебатель гонораров,

не блюдолиз…

Но, жизнь любя,

он, Вячеслав Егиазаров –

поэт, создавший сам себя…



Платан над морем

ПЛАТАН   НАД   МОРЕМ

            

Тонкий месяц над Ялтой скользит,

в тучах беглых, как рыбка, ныряет,

в бухте тихой небесный транзит

его тонкий двойник повторяет.

На зеркальности светлой воды

светотени то гаснут, то длятся;

серебрятся волшебно сады,

парки, скверы, дома серебрятся.

И уже от души отлегло,

как не раз уже, впрочем, бывало,

что тревожило, мучило, жгло,

что  последние дни отравляло.

Даже рифмы глагольные – не

уж такая большая утрата,

если месяц ныряет в волне,

повторяя небесного брата.

Ну а братец

                  то в тучках, то чист,

то погаснет на время, то светит,

и платан по-над морем, плечист,

наблюдает за тем и за этим.

Он задумчив, он знает про нас

и про тех, что до нас ещё были,

и Ай-Петри – наш местный Парнас! –

с ним хранит эти мифы и были.

В кроне звёзды, что те светлячки,

листья шёпоту звёздному вторят,

и разрозненных тучек клочки,

серебрясь, проплывают над морем…



Ку-Ку!


                                    

Конечно, беспринципность – выход

в гнилом болоте бытия,

но вы-то, думаю я, вы хоть

не думаете так, как я?

 

Несётся век путём железным

и он не остановится:

а что казалось нам полезным,

смертельным вдруг становится.

 

Вот и ищи теперь защиты,

не знаю где, ищи-свищи;

ещё расплатишься за щи ты

курёнком, брошенным в ощип.

 

Конечно, наглость тоже выход,

не мальчик, чай, для бития,

но вы-то, думаю, но вы хоть

не думаете так, как я?

 

Откуда столько нуворишей

возникло? Век, давай, колись!

Чтоб стать ворам надёжной крышей,

во власть чинуши ворвались.

 

И всё у них там шито-крыто,

не суйся в их кордебалет!

Но вы хоть, вы хоть, вы-то, вы-то

их осуждаете иль нет?

 

Несётся век путём гремящим

по рельсам, душам, по судьбе,

и если я сыграю в ящик,

вы мне сыграйте на трубе.

 

Идут под марш неонацисты,

во власть стремится рвач и жлоб,

найти бы бабки Монте-Кристо

не нищенствовать чтобы, чтоб.

 

Конечно, и бравада – выход.

Я крикну, кукиш сжав: – Ку-ку! –

Но вы-то, вы-то, вы-то, вы хоть

не прекословьте дураку!..

 

 



И уже нам идиллии той не вернуть


                                                              

                                                                                          П.В.

 

Одичало лицо без бритья, а душе

хорошо здесь, средь мяты,  ромашек.

Лягушачья попса целый день в камыше

не смолкает, юродствует, пляшет.

Здесь такие солисты, что «Фабрика звёзд»

отдыхает, иная здесь мода:

то синички свистят, то усердствует клёст

на разлапистой ёлке поодаль.

Отражается в озере берег и всё,

что над ним проплывает по небу.

На озёрах таких Парамонов Васёк

даже в снах и мечтах своих не был.

Вот он снял карася и опять наживил,

и закинул с мальчишеским рвеньем...

На погосте заброшенных много могил

и заброшенных изб по селеньям.

В поле маки  цветут буйно и васильки – 

вы такой красоты не видали! –

наползает туман от вечерней реки

да до нас доползёт он едва ли.

Я такую Россию увидел впервой,

ширь, раздолье, – и солнышко светит! – 

но собачий с надрывом тоскующий вой

вдруг принёс к нам откуда-то ветер.

И щемящее что-то заныло в душе,

напряглось, –  не из логова ль волка?

Лягушачья попса стихла вмиг в камыше

и повисло молчанье  надолго.

И уже нам идиллии той не вернуть,

тёплый ветер сменился бореем.

Собирайся, Васёк Парамонов, и в путь,

надо выбраться к людям скорее.

Одичало лицо без бритья, а вокруг

ни посёлка, ни дома простого, –

и тоской одиночества дунуло вдруг

в душу мне из пространства пустого…

 



Примета


                                                    Н.Д.

 

Детей всё не было у них,

как ни мечтали, как ни бились;

денёк был солнечен и тих,

и ласточки над домом вились.

 

Гнездо слепили над окном.

 – К дитяти это! – слух носился…

И с детским смехом ожил дом,

и лик хозяйки прояснился.

 

Что год, вновь ласточки к окну,

на них там шикнули, прогнали,

но ласточки не улетали,

их щебет возвещал весну.

 

И грубой шваброю хозяйка

тогда порушила гнездо.

– Теперь поди-ка, полетай-ка! –

прищурясь, бормотала зло.

 

Окстись! – кричали ей, – к беде!

Не разоряй! - плоха примета! –

Прошла весна. Настало лето.

А той покоя нет нигде.

 

С работы выгнали. Позор!

В чём дело, нам узнать едва ли:

не пойман, говорят, не вор,

а эту, говорят, поймали.

 

Муж бросил и ушёл к другой.

ребёнок болен – вот забота! –

и что-то сделалось с ногой,

хромать вдруг стала отчего-то.

 

Не жизнь – гоморра и содом,

повадились за лихом лихо…

И продала хозяйка дом,

и съехала куда-то тихо…

 

Вот вспомнил, а в душе морозно,

и слева что-то давит, жжёт:

не разоряйте птичьи гнёзда

и ваши Бог побережёт…

 

 



Иероглифы веток

ИЕРОГЛИФ   АКАЦИИ                                                                      


                                                                      О.И.

 

Иероглиф акации в небе застыл декабря,

облетела листва, в сердце грусть поселилась о лете,

и уже можно смело сказать, что мы жили не зря,

потому что любили, любили однажды на свете.

 

Нет, любовь не проходит, меняется с нами она,

как меняется взгляд, как меняются в странах порядки,

и на пляж опустевший опять набегает волна,

чтоб слизнуть окончательно наших следов отпечатки.

 

Отпечатки следов, опечатки, ошибки судьбы.

О, зачем это сердце так бьётся, как пленная птица!

И остались в душе о несбывшемся счастье мольбы

да ещё укоризна, что поздно я начал молиться.

 

Говорят, что молиться не поздно начать никогда,

ветер кружит снежинки, одна залетела за ворот;

иероглиф акации помнит все те поезда,

что тебя увозили от нас в неизвестный твой город.

 

Ты потом возвращалась, и всё же исчезла вдали,

но твой образ душе остаётся, душа ведь нетленна;

так кефаль серебрится, гуляя на нашей мели,

а шагнёшь к ней поближе, и тут же растает мгновенно.

 

Я тебя не забуду: ни вальс наш, ни огненный твист,

ни сияния глаз, ни волос золотых, ни улыбки;

год любви пролетел, словно бешенный автораллист,

дни простые ползут, не спеша, как большие улитки.

 

А когда закрываю глаза, вижу тот теплоход,

нас, у борта стоящих, не знающих попросту горя,

и дельфины взлетают над гладью брильянтовых вод

и алмазные брызги роняют в зеркальное море…

 

ИЕРОГЛИФЫ     ВЕТОК


Иероглифы веток навеяли грусть дорогую,

в сером небе холодном она родилась и росла.

Что бы стало со мной, если б встретил я в жизни другую?

Что бы стало с тобой, если б мимо меня ты прошла?

 

В этом небе холодном снежинкам, и тем, неуютно,

одиноко витают. И думы мои всё о том:

почему я в разлуке грущу о тебе поминутно,

почему я при встрече болтаю о чём-то пустом?

 

А в соседнем вагоне от окон, как я, не отходят

старичок со старушкой. Ну им-то чего уж терять?

Знаешь, летом опять поплывём на большом теплоходе,

будут снова дельфины у самого борта играть.

 

Почему-то сорок в этих местностях больше, чем надо.

Что несут на хвостах? Сплетни чьи-нибудь? Выдумки? Ложь?

А по лестнице, там, где веками стоит колоннада,

ты с подругою к морю сейчас прогуляться идёшь.

 

Тени ялтинских пиний над морем качаются славно,

плавно волны скользят, как лишь волны умеют скользить,

и не знал я, что ты станешь самым в судьбе моей главным,

и не думал, что можно в разлуке так нежно грустить.

 

Грусть при встрече моя улетучится, знаю, бесследно,

и быть может, в разлуке печалюсь я, в общем-то, зря…

Иероглифы веток зарёю подсвечены бледной,

и вечерняя птица в ней, словно в куске янтаря.

 

Поезд скорость сбавляет. Готовит чаёк проводница.

Встречный поезд промчался. Всё это зовётся судьбой.

Я в разлуке бываю и нежным, и даже провидцем,

а приеду – и снова такой деловой-деловой.

 

Эти ветви озябшие смотрят в купе сиротливо,

над полями бескрайними тускло мерцает звезда.

Как с тобою мы раньше встречались светло и красиво!

Так ли будет и впредь? Что ответите мне, поезда?

 

Наши души устроены и прозорливо, и слепо,

и ответов не надо, и правды здесь нету другой:

просто это холодное чуждое серое небо,

иероглифы веток и грусть о тебе, дорогой…

 



Я слушаю прибой

ЛЕТНИЙ   ПРИБОЙ

     

В гранитный парапет бьют звонко волны лета,

я горсточку монет кидаю им за это.

Пусть длится наша связь. Пусть снится кипарису

береговая вязь волны – от пляжа к мысу.

 

Я постою под ним, мне не страшна кручина,

поскольку лунный нимб несёт его вершина.

На утренней заре все боли убывают,

для сердца лазарет надёжней не бывает.

 

Как чайки гомонят! Не слышал кто их зова?

Рассветом жизни яд легко нейтрализован.

И к рынку заспешил народ, к заботам падкий;

ещё я не решил судьбы моей загадку.

 

Пойду в Приморский парк, он с райского – под кальку,

а волны – шарк да шарк – перемывают гальку.

И солнышко в зенит, войдя, весь день не тает,

и каждый знаменит, кого оно ласкает.

 

Магнолии цветут, контрастны гор пейзажи,

но манит Тарханкут нетронутостью пляжей.

Там, где Большой Атлеш, где дайвингисты-асы,

у валунов и меж гуляют пиленгасы.

 

Так хочется любви возвышенной, не пошлой,

вот и плыви, плыви в своих удачах прошлых.

Когда вернусь назад, пойму: нас любит время;

не так уж страшен ад, живущему в Эдеме.

 

И в звонкий парапет вновь волны бьются лета:

здесь даже непоэт становится поэтом.

Прости невольный штамп, не обижай снобизмом, –

но даже этот ямб ритмичностью их вызван…


 Я   СЛУШАЮ   ПРИБОЙ

                                                  

                          С.С.

 

Я слушаю прибой,

брожу один по скверу,

бьют волны вразнобой,

все разного размера.

 

Хлябь породила зыбь,

а твой уход – досаду.

На раны соль не сыпь,

не сыпь, твержу, не надо.

 

Ты, говорят, с другим;

я в Ялте, ты – в Мисхоре;

нас познакомил Крым,

и он же нас рассорил.

 

Что ж, было – не сбылось,

с души обиду снял ту;

в Крыму земная ось

проходит через Ялту.

 

Да, Ялта – пуп земли,

и всей вселенной даже;

нас чуть не замели

менты в ту ночь на пляже.

 

Звони, не забывай,

дни провели не слабо:

ты помнишь, возле свай

поймал тебе я краба?

 

Форсил загаром я,

как тот портвейн в стакане,

и мчалась ребятня

на надувном «банане»

 

Из мидий плов хорош!

Цвёл голубой цикорий.

И неразменный грош

луны сиял над морем.

 

Сейчас он за грядой

Ай-Петри, ночь, как сажа.

Я слушаю прибой

на сквере, возле пляжа…

 


 



Мартьян - 7

  

                       

                              Светлой памяти Андрея Савельева, человека

                     впервые приобщившего меня к подводной охоте.

 

Волна  за волною бежит на Мартьян;

жжёт солнце, зной гальку утюжит.

А Славка – беспечен, и весел, и пьян –

с Андреем Савельевым дружит.

Не слабый подводный охотник Андрей,

он ас, бьёт кефаль он лобастую;

а Славка, гарпун утопивши, скорей

молотит до берега ластами.

Вот это облом! Полный, в общем, писец!

Не зря же Андрюшке икается!

А Славка – пижон и профан, и подлец –

с чувихой в кустах кувыркается.

И, словно в насмешку, взмывает лобан

и плюхается возле берега,

а Славка сидит на скале, как баклан,

и близок Андрюха к истерике.

 – Ну, гад, загубил самый лучший гарпун!

 – Андрюха, прости, лох пока ещё!

И снова лобан, где надводный валун,

взмывает ракетой сверкающей…

Я позже пойму, что тогдашняя явь

была точной копией рая…

А Ритка-подружка, купальничек сняв,

в тени средь кустов загорает…

Потом будет много преславных охот,

нам каждая бухточка светится;

Андрюха Савельев, как тот Дон Кихот,

не раз ещё с глупостью встретится.

Он свой, мной загубленный, классный гарпун

оплачет (где сыщешь подобный-то?).

Но нас помирит всё же мудрый Нептун,

открыв нам   все тайны подводные.

Бежит на Мартьян за волною волна,

крик чаек встревоженных слышится,

и светлый горбыль, как большая луна,

над гротом подводным колышется…

 



Зоил Горюнов


                                                 

Вскинул руку!.. Да разве поймаешь такси

в летней Ялте? Куда-то спешит молодежь вся.

И поэтому ты, говорю тебе, очень не пси-      

хуй, пожалуйста, чай, не старик, обойдёшься…

 

Горизонта морского почти незаметна полоска;

от высоток бездарных меняется Ялты харизма;

я уже в таком возрасте, да, что стесняются оскор-

блять меня критики, дозу уменьшив снобизма…

 

Мне недавно приснился усопший зоил Горюнов,

что помимо статей, накропал дуроломную повесть,

и в квартире его появился пронырливый нов-

осёл из Донецка, скупивший по-тихому дом весь…

 

Нувориши столичные грабят курорт наш сполна,

им до лампочки всё, что кропают в тиши горюновы,

обобрали и родину шустро, и, дуриков, на-

с рать, успели везде, так как, сволочи, были готовы.

 

Звездопад, словно ливень, промчался  на прошлой неделе,

и у нас на плато, слышал, грохнулся метеорит:

новый телик вдруг стал барахлить, в нём задействован эле-

мент поганый, как тот же таксист говорит.

 

 



Дуну, плюну, взмахну!



В ослепительном мраке на вещие знаки взгляну,

дуну, плюну, взмахну – замешаю палитру тумана:

потихоньку и я приобщаюсь к сей магии, ну

становлюсь типа знахарем, что-то, блин, вроде шамана.

 

Если ждёшь ты чудес, я их вмиг сотворю, не робей,

ты счастливее станешь, я дам тебе шансик, надейся,

на карнизе оконном недаром сидит воробей

и опасливо глазом косит на мои чародейства.

 

Я открою окно, чтобы чётче стал весь окоём,

встрепенётся, но всё же останется божье создание,

воробей подмигнёт и чирикнет, мол, хочешь, споём

и, как между друзьями, возникнет у нас понимание.

 

Я его подкормлю парой крошек от булки моей,

громко каркнет ворона, подбросит рифмёшек избитых,

и запахнет полынью непаханых крымских полей,

и печалью повеет от сёл опустевших, забытых.

 

Детством бедным, военным откуда-то вдруг засквозит:

год голодный и сирый, но стало полегче нам вроде,

и завскладом Кудимыч, поддатый всегда паразит,

красномордый, как свёкла, всё свататься к мамке приходит.

 

Дуну, плюну, взмахну! – я не зря эти пассы постиг,

мне близка эта мудрость элиты суровой, острожной,

я учился не ныть у хмельных и весёлых расстриг,

я учился не верить, что мир изменить невозможно.

 

И поэтому я  в гуще дней, чей девиз – беспредел! –

видя здесь и вдали искажённые немощью лица,

не скажу, что у нас безнадёжный и гиблый удел,

а скажу, что у нас (дуну, плюну, взмахну!) всё ещё состоится.

 

 



Зной

 


Витиеваты облака над Ялтинской яйлой.

Я пиво пил, читал журнал, нисколько не тужил.

Как археолог, я открыл в душе культурный слой

доисторической поры, в которой раньше жил.

 

Какой-то бред, подумал я, – того не может быть,

зачем затронул эту муть и в эту тьму полез?

Но динозавры от меня вовсю бежали  прыть

и птеродактили ко мне являли интерес.

 

Рык саблезубых тигров был страшнее, чем гроза,

кишели средь густой травы огромные клещи,

с танк современный шла коза с кровавыми глаза-

ми и дрожали от неё кошмарные хвощи.

 

Зловещий хвост кометы гас над горною грядой,

теснились гады  всех пород на девственной земле,

и речка средь холмов вилась угрюмою гюрзой,

мерцая шкурою змеи в закатной полумгле.

 

От кистепёрых рыб стонал могучий океан,

плевался магмою вулкан, кружил вампиров рой…

Очнулся: надо мной парил цветистый дельтаплан

и глиссер вдаль тянул «банан» с визжащей детворой.

 

Витиеватость облаков рассеялась вдали,

в баркас тянули рыбаки с уловом, видно, сеть,

а на расколотый арбуз и осы, и шмели

слетелись, делово жужжа, и не могли взлететь.

 

В душе копаться ни к чему, когда июльский зной,

когда от пива и легко, и отстранённо ей;

я знаю: в ней оставил след какой-то мезозой,

но ХХI-ый век сейчас и мне, и ей – важней…

 

 



Лето


                                                                        

Циркулярки цикад целый день надрываются в роще,

как стекло, разбиваются волны о скалы, врываясь на мыс,

я хотел рассказать тебе как-то о лете попроще,

да слова в этом звоне теряют значенье и смысл.

 

Это всё надо видеть самой, надо слышать, – ей-богу! –

как жужжит, в мякоть персика с лёту вгрызаясь, оса!

Жёлтый полоз стремглав проскользнул грунтовую дорогу,

чтоб в терновнике скрыться, услышав людей голоса.

 

Раскалённое солнце расплавило небо в зените,

пляж, что улей, гудит, и писать мне уже не с руки;

словно в тире мишень, так паук закрутил свои нити

и, как пули, влетают в них пчёлы, стрекозы, жуки.

 

В порт заходят помпезные лайнеры – музыка, спичи,

дни наполнены хмелем знакомств удивительных, встреч,

иностранных туристов везут во дворцы Их Величеств

и по паркам слышна тут и там иностранная речь.

 

Запах роз и магнолий смешался и в скверах, и в парках,

ленкоранских акаций пьянит аромат нас все дни,

ближе к полночи рай озаряется электросваркой

и на город летят фейерверков цветные огни.

 

Я о лете хотел рассказать тебе как-то попроще,

так вернёмся к началу! – зачем воду в ступе толочь:

циркулярки цикад целый день надрываются в роще,

а ночами сверчки шёпот звёзд заглушают всю ночь.

 

И всё это для нас, и всё это на нас навалилось,

столько сразу всего: море, горы, над речкой стрижи;

так скорей приезжай, не испытывай Божию милость,

потому что и лето проходит, проходит, как жизнь…

 

ПИК   ЛЕТА

                                                                         

Пульсируют в бухте медузы,

за мыс силуэт сухогруза

скрывается, заползает,

заполз, но душа ещё знает,

что он далеко не ушёл,

хоть пашет просторы, как вол.

 

Бонация, Тихо. Как будто

наполнена ртутью вся бухта,

мерцает вода, тяжела,

и в дымке не видно села.

Но вот в тишине из глубин

вдруг прянул матёрый дельфин.

 

Вода закипит, – это рыба

у берега мечется, ибо

дельфины её оцепили,

пируют безудержно или

на мель загоняют косяк…

Не вырваться, бедной, никак!

 

 Ковыль серебрится у тропки,

зайчишка вдруг выскочит робкий,

рванёт вдоль посадки, даст петлю,

а кобчик всё кружит над степью.

И снова всё тихо. И это

пейзаж Тарханкута. Пик лета.

 

 


 



Ах, я сейчас залаю


 

                                        Лидочке О.            

 

Сюсюкают, как дети,

с детишками и без,

и никуда не деть их,

слащавых поэтесс.

 

Ступить нельзя и шагу

без их: агу-агу!

Всю ихнюю шарагу

терпеть я не могу.

 

Лучатся глазки, меркнут,

бессилен даже мим;

пора бы знать и меру

сюсюкающим, им.

 

Все эти их «платочки»,

все «платьица», «лужок»,

«денёчки» все их, «ночки»,

все «травочки», «стожок».

 

У этих поэтессок

рассыплется в момент,

как не был бы он весок,

любой мой аргумент.

 

Мол, я детей не знаю,

мол, грубо я сужу;

ах, я сейчас залаю,

завою, завизжу.

 

А им того и надо!

Горят очей огни,

размазана помада, –

сюсюкают они…

 

 



Светлая полоса


                                                                       

Столпотворенье! На пляже, как в улье,

в августе ялтинском, да и в июле.

 

Пальмы, мимозы, магнолии – всех

не перечислить экзотов:

это зовётся – курортный успех,

местным – по горло работы!

 

Всех приютить, накормить, обобрать –

вон как приезжих беснуется рать!

 

Фото на фоне ошпаренных гор?

С коброй? С мартышкой в штанишках?

Или с девицей? – их целый набор!

Льнут к отдыхающим ишь как!

 

Хапнуть, нажиться, урвать, наверстать –

частник в повадках похлеще, чем тать!

 

Дачу под ключ? Балаган на часок?

Койку в саду? В огороде?

Женщина, фиговый ваш лепесток

бабочки слопали вроде!

 

Солнцеброжение. Шутки. Гульба.

И фейерверков полночных пальба!

 

В Ялте в разгаре курортный сезон.

Август – кормилец! И, с риском,

всё же бомжи обживают газон

в парке среди тамарисков.

 

Свой в этой жизни у каждого фарт.

Хапнул. Напился. Поймали. Инфаркт.

 

Под колоннадой дымится шашлык.

Грёзы о лучшем навей нам!

Есть и особенный ялтинский шик –

вечер закончить портвейном.

 

Утром с похмелья головка бо-бо,

нудно в душе тянет ноту гобой.

 

Но, где у пирсов пестрят паруса

яхт, я заметил, как в призме,

за теплоходом бурлит полоса

светлая, точно, как в жизни.

 

И не предвидится тёмных полос,

как на брюшке больно жалящих ос!..

 

 



Водопад Яузлар



Тропою весёлой в сосновом лесу

идём к Яузлару, я здесь, словно дома,

я чушь несусветную, в общем, несу,

стараясь понравиться новой знакомой.

 

Кварталы видны  белой Ялты внизу,

там море, там чайки, там дворики детства,

и виден Медведь и посёлок Гурзуф

за мысом Мартьян, если в дали вглядеться.

 

Там пушкинский дух, там осталась любовь

тех дней, что вовек не заменишь другою,

моя визави с удивлением бровь

совсем неподдельно вздымает дугою.

 

И я уже знаю, что ждёт впереди,

что все ожиданья мои не напрасны,

недаром же сердце так бьётся в груди

и груди красотки вздымаются страстно...

 

Журчит Яузлар, а недавно гремел,

лесная поляна июнем прогрета,

мне двадцать неполных, я ловок и смел,

и жаждет проверить красавица это...

 

ГРОЗА   В УЧ – КОШЕ

                              

Природу крымскую не трожь!

Ведь даже летом круто

под шапкой туч застыл Уч-Кош

и крепко спит как будто.

 

Но вдруг очнётся, загремит,

сверкнёт по-над горою,

да так, что даже динамит

сконфузится порою...

 

И ливень рухнет, как стена,

гром лес накроет залпом,

вся благость лета сметена,

так, походя, внезапно.

 

Бурлит река, кипит, несёт

каменья, берег рушит,

и терпкий, словно свежий йод,

озон врачует душу.


02-06-2016


Городские нетопыри


  

Перепончатые крылья раз мелькнули, два и три!

Кто так может виртуозно, с резким выпадом, летать?

На лету в фонарном свете комаров нетопыри

ловко ловят, чтоб с тобою мы могли спокойно спать.

 

Где-то взлаяла собака, прошуршал троллейбус, стих,

чайки что-то прокричали полусонно вразнобой,

я полёт мышей летучих облекаю в новый стих,

в нём уже мерцают звёзды и чуть слышится прибой.

 

На скамейке под инжиром парочка сидит давно,

я о ней уже всё знаю, но смолчу здесь, не неволь,

днём на этой же скамейке мы играли в домино,

но сейчас не наша сцена и сейчас не наша роль

 

Мошкара клубится тучкой в жёлтом сете фонаря,

льёт луна свой свет лимонный над неблизкою горой,

а когда забрезжит утра бледнолицая заря,

где-то прячется в кварталах всех мышей летучих рой.

 

Вдалеке ночная птица всё угукает в ночи,

то ли сыч, а то ли совка, хочет с рифмой мне помочь,

через кроны трёх платанов море блёстками парчи

пробивается, мерцает, околдовывает ночь.

 

Я люблю смотреть с балкона на родной ночной квартал,

я в мечтах по переулкам, с детства памятным, кружу,

я о городе любимом уже столько рассказал,

но всё новые нюансы и штрихи в нём нахожу.

 

Вот и вновь: фонарь, аптека, – это Блок, а там, смотри,

перепончатые крылья раз мелькнули, три и пять:

на лету в фонарном свете комаров нетопыри

ловко ловят, чтоб с тобою мы могли спокойно спать…

 

25 – 06 - 2016

 



Я знаю те грозы

УЩЕЛЬЕ  УЧ-КОШ

 

 Амфитеатр ущелий. Скал каскад.

 Модерна взрывы. Готика сухая.

 Вдруг горы изрыгают камнепад,

 и долго гул в горах не затихает.

 Гигантский вихрь гранитных рваных стен,

 огромный всплеск, застывший в мёртвой точке.

 Здесь страшно ожиданье перемен,

 так всё, до жути, зыбко и непрочно.

 Каких трагедий автор этот риф,

 где вечность дует звёздною порошей?

 Молчит, вздымая перья, хмурый гриф,

 заглядывая в пропасти Уч-Коша.*

 И лапою трехпалою орла

 вцепились три горы в клочок долины.

 Ползёт к селенью на закате мгла,

 а сердцу тенью кажется орлиной.

 Не зря душа томится и тоскует,

 увидя туч изодранных тряпьё.

 Здесь ни к чему о смерти думать всуе, –

 мелькает мысль, как не гоню её…

 Но эти сосны над обрывом кручи,

 где гул затих и замер камнепад,

 зачем они расталкивают тучи

 и в небо, запрокинувшись, глядят?

 Зачем я сам бреду по дну ущелья?

 Зачем я здесь?.. И не отвечу я:

 преследую неведомую цель я

 или она преследует меня…

 

* Уч-Кош (тюркск.) – ущелье Трёх Гор

 

Я ЗНАЮ   ТЕ   ГРОЗЫ

 

Ущелье Уч-Кош даже летом для гроз – полигон,

сбегаются тучи, – отметит невольно взгляд зоркий;

гремит в небесах, словно с рельсов сошедший вагон,

иль бочки пустые, летящие в грохоте с горки.

 

И мгла заполняет ущелье и горы, и лес  

так быстро, как войско, изнывшее в долгой засаде,

как будто та часть окоёма попала под пресс

всевышнего гнева, и поздно молить о пощаде.

 

Я знаю те грозы, тот ужас, тот гром, камнепад,

готов был забиться в любую пригожую щель я;

наверно, таким представляется многими ад,

я сам так подумал, смываясь в тот раз из ущелья.

 

И грозный поток валуны нёс за мной по пятам,

и пятки мелькали мои, как представил здесь сель я;

нет, не позавидуешь тем, кто окажется там

во время внезапной грозы в лабиринте ущелья…

 

С весёлого пляжа мы смотрим в ту область небес,

там так громыхает, так быстро сгущаются хмари,

там явно не Бог кашеварит, а сумрачный бес,

там адская кухня дымится, гудит, кочегарит.

 

Во тьме вспышки молний, льёт ливень сплошной, как стена,

и тьма всё густеет, и мрак, словно в чреве колодца,

и благостность лета, вдруг походя, так, сметена,

что смотрим встревоженно, – вдруг и до нас доберётся.

 

Но, нет, пронесло, рассосалась гроза, отошла,

лишь грозный поток всё несётся с безумным весельем,

и зреют под солнцем мускат, изабелла, шасла,

впитавшие терпкость шальных летних гроз над ущельем…

 



Пахнет зноем, душицей, шалфеем

ИЮНЬ

 

Лето в начале. Черешни с клубникой полно.

Время лихое в июне для Ялты настало.

Пенсионеры играют в саду в домино,

кто помоложе – на море, оно – за кварталом.

 

Через дворы проходные пойду на причал,

мельком припомню, как здесь обнимал мою Ритку,

здесь  меня грек хитроумный всегда привечал

и обучал, как вязать цапари*  на ставридку.

 

О, как шикарно магнолии в парках цветут!

О, как султанка клюёт! Ну не Божия ль милость?..

Полной луны между зданий высотных маршрут

виден в окно, что-то поздно сегодня явилась.

 

День пролетел. Ах, как ночи сейчас коротки!

Звёздной прохладою бриз с гор сиреневых дул всё.

Ноет спина, наигрался вчера в городки,

есть ещё силушка, есть, только раз промахнулся.

 

Ты не звонила за сутки ни разу, а я

тоже молчу, но психую (скажу по секрету!);

слышал, что скумбрии по Аю-Дагу сейчас дох...(до черта!),

видимо, трёп, в море Чёрном дааавно её нету.

 

Вот и кумекаю, глядя во тьму за окном,

много ли пользы несут наши вечные ссоры?

Ночь затянула селеновым всё полотном,

слышится смех и звучат в глубине разговоры.

 

Завтра пойду на рассвете мириться с тобой,

мама твоя вновь скептически охнет и ахнет.

Полночь, и слышно,

как тихо бормочет прибой

прямо за сквером, откуда магнолией пахнет…


*цапари - рыболовная снасть, типа самодур из 10 и более крючков


ПАХНЕТ   ЗНОЕМ,  ДУШИЦЕЙ,   ШАЛФЕЕМ

                                                         

Овцы словно. Бредут над яйлою

облачишки весьма колоритно,

подчиняясь воздушному слою,

сфер небесных неспешному ритму.

Я слежу их блуждания в небе,

перебежки, повадки, заминки,

нацепив заграничное кепи

и очки супермодные в дымке.

Я люблю здесь бродить, я отсюда

не вернусь без душевного лада.

Здесь всегда ожидание чуда

не проходит, а это и надо.

Невезучести злобные духи

не живут здесь, а это и значит,

что на смену банальной непрухе

наступает период удачи.

 

Я давно в это верую свято,

и не раз заявлял я публично:

приезжайте ребята, девчата,

сами здесь убедитесь в том лично.

 

Пахнет зноем, душицей, шалфеем,

чабрецом – он цветёт повсеместно,

этим бабочкам – сказочным феям,

все мечты мои, знаю, известны.

Все мечты, даже сны и желанья –

всё известно Психеям заранее,

и спугну тонконогую лань я,

в пятнах солнечных всю, на поляне.

Я далёк от иллюзий, от бреда,

что исчезнет из жизни здесь муть вся,

на «канатке» я к морю уеду,

чтоб опять непременно вернуться,

потому что здесь к небушку ближе

и, отмеченный лаской земною,

я, конечно же, снова увижу,

как бредут облака над яйлою…

 

 



Без сюжета

                                        


След слизняка на листьях, как слюна

 блестит, узором вьётся по ограде.

 Через фрамугу полная луна

 льёт свет на стол, на книги, на тетради.

 

 И так светло, как днём; задумчив сад,

 к оконной раме льнёт каштан ветвями,

 газон под окнами не то чтоб полосат, 

 а заштрихован длинными тенями.

 

Так всё плывёт, колышется, живёт,

поют сверчки, у нас в саду ночуя,

что и душа моя уйти в полёт

уже готова, вдохновенье чуя.

 

 И свет включить не тянется рука,

 боясь разрушить сладостные звенья,

 пока вот эта лунная строка

 не завершит строфу стихотворенья.

 

 Всё зыбко и подвижно, как в судьбе,

 как в переулке, темном и проточном,

 я этой ночью думал о тебе,

 но без былой тоски, уж это точно…

 

Всё в жизни стало лёгким и простым,

как любит повторять сосед Сан Саныч,

обида растворилась, точно дым,

от сигаретки, выкуренной на ночь.

 

 Луна ушла. К окну прильнула ночь,

 ничто в сей жизни не стоит на месте,

 и я уже не в силах превозмочь

 отсутствие сюжета в этом тексте.

 

 

 



Татарник

 

                          

 Сквозь клочья тумана сиреневый лик

 мелькает, скрывается, брезжит.

 Откуда он взялся, зачем он возник,

 татарник суровый и нежный?

 

Под ветром порывистым, как маячок,

зачем он мне светит и светит?

Приладил паук  свою сеть на сучок,

кобель мой все кустики метит.

 

Бесснежный январь – мука крымской зимы,

стерпелись, но реже смеёмся,

и рухнувшей родины, кажется, мы

трагизм до конца не поймём всё

 

 Осыпались листья. Пожухла полынь.

 Печалью  повеяло древней.

 В стране, где уже не осталось святынь,

 татарник вдруг душу согрел мне.

 

 Нет-нет  да крупою в лицо сыпанёт

 с вершин, где гуляют метели.

 Ах, этот татарник так долго цветёт,

 что нет ни кровиночки в теле.

 

 Колючие ветви. Сухая трава.

 Пред ликом февральских инфляций,

 за что он имеет святые права

 так долго цвести и держаться?

 

 Имеет!

 А ветер порывистый зол,

 а солнце чадит вполнакала.

 Но если татарник ещё не отцвёл,

 и нам унывать не пристало.

 



Признание

 

                                                         

 – Выпивоха и увалень? – Ладно,

лишь бы строки выписывал складно

да рифмёшками б ловко бренчал,

пусть приходит к шести на причал.              

Выйдем в море, половим ставридку,

остограммим свояченицу Лидку,

пусть тогда и читает стихи

про ставридку и кайф от ухи.

Да шучу я, шучу! Очень надо!

Сам, поди, из такого детсада.

Пусть приходит к шести на причал,

если с бабами не одичал.

 

Так представлен был здесь я бомонду,

хорошо хоть не щупали морду;

искурив пачки две сигарет,

тип дыхнул перегаром: – Поэт!

 

И другой подтвердил: – Да, писака!

Как он ловко рифмует, собака!

Ведь достал до самОй требухи!..

И читал я, пьянея, стихи.

И допрежь, чем заехать мне в ухо,
– Уважуха! – жал руку Петруха, – 
Дай списать! – ухмыляясь, просил.

Отказать ему не было сил.

И с тех пор я судьбе не перечу,

правлю строки, бывает, калечу,

и по ловле ставридок – я ас,

вялю к пиву на крымский Парнас!..

 



Над загадкою жизни моей


                                         
                                    О мир, пойми! Певцом – во сне – открыты
                                    Закон звезды и формула цветка.
                                                                                      Марина Цветаева

Мир подлунный то ль спит, то ли дремлет,
волны шепчут о чём-то скале,
и какою-то тайною древней
переполнено всё на земле.

В такт дыханью созвездий неблизких,
что мерцают в мирах, как пыльца,
начинают цвести тамариски,
птицы петь и влюбляться сердца.

Лунный свет. В парке лунные тени.
Стихли шумные материки.
И слова по законам растений
прорастают из почек строки.

И становятся кроной шумящей
с трелью птичьей молчанью взамен;
наши души к стихам настоящим
попадают негаданно в плен..

Потому мне частенько не спится,
всё я жду, что в одну из ночей
вдруг мелькнёт озаренье зарницей
над загадкою жизни моей...




Цветные ажурные сны


                         

Графоманов амбиции неграфоманам смешны,

но насмешки над ними, признаться, не очень уместны;

я давно уже вижу цветные апрельские сны,

чёрно-белые сны мне давно уже неинтересны.

 

Фрейд по этому поводу даже пытался острить,

предпочесть призывая дурнушке любую красотку:

но и тех, и других одинаково мучит гастрит,

но и тем, и другим на безденежье жизнь не в охотку.

 

Спорить с Фрейдом – ну, что вы! – намеренья нет у меня,

не бывает огня (по пословице!) всё же без дыма:

я и сам графоман, не найдёте ни ночи, ни дня,

чтобы я не замыслил стишок, вдохновляемый Крымом.

 

Каюсь,  каюсь, что грешен, что слаб, пыл сдержать не могу,

хоть об этом смолчать, коль по честному, надобно мне бы,

ведь живу я у моря, на самом почти берегу,

в окружении муз, под бездонным полуденным небом.

 

Я однажды попал в клуб поэтов и бардов лихих.

О, мой Фрейд! (не бой-френд!) изворотлив и юрок, как лис, ты.

Графоманы умеют прочесть потрясающе «стих»,

а глазами посмотришь, ну право же, – текст неказистый.

 

Но читают навзрыд, но читают взахлёб, но чита-

ют нахально, возвышенно, гордо, с апломбом, устало,

и редакторы наши не могут понять ни черта,

потому и печатают тех и других в литжурналах.

 

А над морем плывут облака по маршрутам весны,

и по тем же маршрутам торопится крымское лето,

я давно уже вижу цветные ажурные сны,

чёрно-белые сны отоснились, к чему бы всё это?..

 

 



Июньские грозы


                                                   

Небо тучей беременно,

но, как шутят всегда

остряки, – это временно, –

это дышит вода.

 

Что ж деревья панически

раскачались поврозь,

и заряд электрический

вдруг пронзил их насквозь?

 

Шквальный ветер неистовый

сад берёт в оборот,

и под ливнем от пристаней

убегает народ.

 

Грозы бредят просторами,

бродят возле террас,

удивляя повторами

и внезапностью нас.

 

Любит Ялту июньскую

политический люд:

улучшают игру ль свою?

Всех и всё ль предают?

 

Вот поэтому, думаю,

я и маюсь, и злюсь,

никому про беду мою

рассказать не берусь.

 

Лето – клёвое время, но,

хоть и ясно, и зной, –

небо тучей беременно,

туча – новой грозой.

 

СКВОЗЬ ПАРК   ПОЙДУ ДОМОЙ

                                                

Султанка вся с икрой,

 уже поймал штук триста!

 Путан июньских рой

 снуёт у «Интуриста».

 

Магнолий аромат

 дурманит жизнь отменно,

 из бара блюз и мат

 слышны одновременно.

 

Сквозь парк пойду домой,

 навстречу бомж, как леший,

 бриз утишает зной

 и этим душу тешит?

 

Зато, когда в ночи

 звёзд прыснут огонёчки…

 Но лучше помолчим –

 чтобы не сглазить ночки.

 

Взойдет луны овал...

 Героем интермедий

 я, кажется, запал

 на дочь моих соседей.

 

Я выйду на балкон –

 унять томленье плоти:

 соседка, словно сон,

 стоит в окне напротив.

 

Ах, этот силуэт,

 грудь, абрис плеч, алоэ…

 И всё же – я поэт,

 коль вижу остальное…

 

 


                        

 


 

 



Оккупанты



                                                                Александру Купрейченко

Уже не расцветут акации напротив

балкона моего, спилили их уже;

и сразу поплохело как-то плоти,

и посмурнело как-то на душе.

А вырос гастроном (вот невидаль для Ялты!),

стучали молотки, визжали пилы, дрель;

и скверик под окном, где некогда стоял ты,

похерен навсегда, зато возрос отель.

Приморский парк уже давно не парк, застроен

высотками, давно исчерпан весь лимит:

то «мерседес» шмыгнёт, то «BMW», «ситроен»,

то фура с кирпичом, поднявши пыль, гремит.

Стройбанды лезут в центр похлеще оккупантов –

валюта может пасть, о том-то здесь и речь;

не нужен ни Гомер, ни откровенья Канта,

им нужно капитал в недвижимость облечь.

Не жалко вековых деревьев нуворишам,

ворьё и есть ворьё, за бабки всё сметут;

мы гневные статьи об алчности их пишем,

они на те статьи, простите мне, кладут.

Всё куплено у них, всё схвачено, забито,

и власть у них, и суд, куда ни сунься – блат,

и сказку про разбитое корыто

они понять не могут, не хотят.

Откуда? Кто они? Не наши, однозначно!

Так город опускать нам, местным, не с руки!

Зовёт всех «КАЗИНО» своей программой злачной,

стриптизами манят в отелях кабаки.

Кто выстроил отель? – а депутат известный.

Кто гастроном воздвиг? – партийный лидер, вот.

И хитрый псевдоним, как бишь его? – инвестор! –

скрывает волчью суть шановних сих господ.

У них счета, дома, яхт-клубы, иномарки.

Откуда всё взялось? Не спрашивай про то!

И под пилу идут Южнобережья парки,

элитные леса и горные плато…

 

13-07-2009



Лунный залив


           

Как сказала Марина Матвеева, подставив кулак бороде,

по случаю сходному с моим, то есть – бестемьем маясь:

«если из слова «худею» выкинуть букву «д», –

это и будет то, чем я сейчас занимаюсь».

 

А ведь как угадала точно, поэзии вздорная дочь,

видно, и вправду диктует ей строки поддавший Всевышний:

если в нашем бедламе жить уже просто невмочь,

остаётся «худеть», – не забудьте о буковке лишней!

 

За окном развалилась на тучах вельможная стерва – луна,

окоём заоконный давно описал (и не раз!) до конца я,

и лоснится сквозь ветви бульвара, как задняя стать скакуна

после скачки, залив, напрягаясь и потно мерцая…

 

 

 



Я пойду в ночи на Пушкинский бульвар


                                                   

                                            Мой друг, Отчизне посвятим

                                            Души прекрасные порывы.

                                                                                             А.С.

                                                                                                                                             

От рожденья человек, твердили, подл.

О, не вздумайте сказать про это маме!

Генетический нарушен кем-то код –

подлость время прививает нам с годами.

 

Посмотрите на политиков, их сброд

тест на честность сможет выдержать едва ли:

поступают ведь подчас наоборот

обещаньям, что на выборах давали.

 

И чем громче, там обманчивей их речь,

тем уверенней в себе вся эта каста.

Как же душу непорочной уберечь,

если так её обманывают часто?

 

Я живу в Крыму, и уши у меня

от лапши их политической обвисли;

лезут в голову то, ноя, то, звеня,

недоверия скептические мысли.

 

Украина стала русским, нам, врагом,

злою мачехой, но уж никак не мамкой;

нувориши понастроили кругом,

не считаясь с нами, вилл, высоток, замков.

 

Померанчивый окончен беспредел?

Не клин с клином, а клан с кланом насмерть бьются!

Я бы что-нибудь лирическое спел,

да, ей-богу, что-то песни не поются.

 

Я пойду в ночи на Пушкинский бульвар.

Там Поэт стоит! Там бьют живые токи!

Среди дрязг всех политических и свар

очищают душу пушкинские строки…

 

                                              13-09-2011

 



На вечные вопросы ответов вечных - нет

 


                                                                  И нам сочувствие даётся,

                                                                  Как нам дается благодать…

                                                                                              Ф. Тютчев

 

 Что ж так женщины волнуют обнажённые на пляже,

 а ещё сильней волнуют на лужайке между трав,

 мысли в голове такие, их озвучить стыдно даже,

 а озвучишь – ложью станут?..

                                      Тютчев, Тютчев, ты не прав!

 

 Крым профукала Россия, ею управляют лохи,

 выпивохи, самодуры, им всего превыше – нрав,

 если так пойдёт и дальше, то останутся лишь крохи

 от неё – ей можно верить?..

                                        Тютчев, Тютчев, ты не прав!..

 

Но вернулся Крым в Россию, в отчий дом, под кров родимый,

глупость бонз народной волей в одночасие поправ,

мы желаем вечной жизни, но подсчитываем дни мы

и печалимся о тризне…

                                          Тютчев, Тютчев, ты не прав.

 

 Не дано предугадать нам, – ну и далее, по тексту,

 я цитаты искажаю, видно, слог ещё коряв,

 есть сочувствие такое, аж бывает в сердце тесно,

 благодати же не видно…

                                          Тютчев, Тютчев, ты не прав.

 

 А на вечные вопросы нет ответов вечных, нету,

 будь ты трижды гений, будь ты, словно монстр какой, стоглав,

 и созрел в душе тревожной недоверья ком к поэту:

 мир глобально изменился!..

                                          Тютчев, Тютчев, ты не прав!..

 



Святая Троица


                                                                           

Я люблю пространство заоконное –

южный несравненный колорит:

кипарис, как знамя зачехлённое,

дожидаясь праздников, стоит.

 

День проходит, вечереет, сумерки,

дышит море близко и вдали,

звуки, душу ранившие, умерли,

душу оживившие, взошли.

 

Звёзды затевают в кронах салочки,

разыгравшись, забегают в стих,

и Господь с улыбкой тихой снял очки,

засмотрелся с облака на них.

 

Я люблю полночных дум парение,

вздох листвы, упорный труд корней;

бабочкой ночной стихотворение

залетает на балкон ко мне.

 

А, когда луна за крышей скроется,

и душа поверит, – мир простой, –

в небе проплывёт Святая Троица –

Бог-отец, Бог-сын, Бог-дух святой.

 

 



На полублатном


                                                                   

Вакханалии стихли

и хочу без прикрас

выдать к полночи стих ли,

мемуары ль, рассказ.

 

Честно, коротко, сжато,

без кивков, мол, потом,

без бравады и мата.

Да. На полублатном!

 

Да. Жаргон не в новинку,

он лечебен, как йод,

как щавель, что кислинку

пресноте придаёт.

 

Ненавижу лощёных,

а противней всего,

что в писаниях оных

нет лица своего.

 

Патриоты, мать вашу,

лишь властям бы польстить,

а баланду и кашу

стыдно в строки пустить?

 

Всё сюсюкают, ноют,

к славе лезут гурьбой,

я воспитан иною

жизнью и литсредой.

 

Цену знающий слову,

пересудам, судам,

Шукшина и Рубцова

никогда не предам.


ЛОВИ,   ВДЫХАЙ!..

                                   

                                          П.Б.

 

Мне говорят порою, мол, я много

пишу. Зачем?.. И в солнечных лучах

вдруг зависть, как холодная минога,

зашевелится в сумрачных зрачках.

Чему завидовать? Стихам. Ну не смешно ли?

Скорей от доброхотов желчных прочь!..

Владеет парком аромат магнолий,

над морем кружит птицей тихой ночь.

И месяц романтическим каноэ,

плывёт сквозь сад, где слышен тихий смех,

мне непонятны те, кто вечно ноет,

кто поучать стремится вся и всех.

Им вдохновенье ночи недоступно,

они практичны аж до потрохов,

а в городе плывут ежеминутно

то строчки, то созвездия стихов.

Лови, вдыхай, а нет, тогда смотри, как

рождается заря в ночной глуши,

и, я уверен, ты не сдержишь вскрика,

вдруг всё увидев зрением души.

Завидовать стихам?   Ну не смешно ли?

Ну, посмотри: до первых петухов,

сквозь аромат и шелесты магнолий,

мерцают нам созвездия стихов.

Лови, вдыхай,… а нет, ну, что тут скажешь,

знать, не дано, знать, сердце не горит,

и волны рассыпаются на пляже

даря стихам стихии вольной ритм…

 

 



В эти дни


                                          

В эти дни на душе ясно всё и легко,

разве этого мало:

ты меня привела на своё озерко,

ты меня обнимала.

 

В эти дни я забыл, что свет белый не бел,

был доволен судьбою:

между прошлым и будущим светлый пробел

был заполнен тобою.

 

В эти дни всё совпало: любовь и мечты,

Бог явил свою милость.

Ах, как звонко смеялась над шутками ты!

Ах, как мне всё шутилось!

 

В эти дни отпустили сомнения все,

что нет-нет да случались:

мы бродили с тобой босиком по росе,

мы росой умывались.

 

В эти дни я не думал: – А что же потом?..

Видел рыбок серебряных стаю.

Но уже я предчувствовал, что целый том

я стихов накатаю.

 

В эти дни.… В эти дни был я ласков и юн,

травы под ноги шёлково стлались:

пел о мире и счастье в кустах гамаюн

и пророчества эти сбывались.

 

В эти дни доводилось мне видеть не раз:

средь ромашек и мяты

в поле с музами резво носился Пегас

жеребёнком крылатым…

 

25-05-2016

 

 



В моросящей мгле


                                          

                                                О.И.

Волны заливают буну,

туч висит рваньё,

на платан, как на трибуну,

рвётся вороньё.

Всё б скандалить, каркать им бы,

сплетничать во зле.

Фонари включили нимбы

в моросящей мгле.

Где-то на задворках лета

твой остался корт.

Постою у парапета,

посмотрю на порт.

Вспомню наш вояж в Алупку:

парк, дворец, накат,

где двухвёсельную шлюпку

взяли напрокат.

Иоанна Златоуста

купола плывут.

Без тебя на свете пусто,

в сердце неуют.

Вот ведь как: грущу, а рифмы

слышу средь маслин, –

это здесь с тобою их мы

в августе пасли.

А ещё нас помнит вместе

солнечный Мисхор;

ах, как там, в его предместьях,

пел цикадный хор!

Прочь пойду. Вороны стихли.

Я пленён строкой.

Уж не примитивный стих ли

принесёт покой?

Посижу немного в баре,

пробуя острить,

и улыбчивый татарин

даст мне прикурить…

 

 



Пора


                   

Полз из ущелий к городу туман,

да ветер с моря, слава богу, сдул всё,

и журавлей прощальный караван

в ноябрьском небе к югу потянулся.

Их ждут Босфор, Стамбул, иная даль,

не мне их путь озвучивать, невежде,

и снова наплывает, вот деталь,

печаль предзимних дней, как было прежде.

Бабульки в переходах каждый день

торгуют, кто грибами, кто душицей,

и хочется то ль выпить, то ль напиться,

то ль позвонить тебе, да как-то лень.

Прорежен парк. И моря синева

в конце аллеи брезжит.… Как ни пошло,

но ты права, ты вновь опять права:

всё лучшее у нас осталось в прошлом.

И даже чайки, севши на причал,

молчат, нахохлившись, иль жмутся к парапетам;

а помнишь, я тебя всегда встречал

у этого причала прошлым летом.

Ну что ж, пора!.. Пора и мне задать

себе вопрос: а что же будет дальше,

когда грузнеет с каждым годом стать

и с каждым годом больше в мире фальши?

В душе ответ я знаю, а в слова

ну не могу облечь, отстань, не мучай,

ведь повесть, хоть печальна, – не нова,

как грустное курлыканье над тучей…

 

 



Кастропольский залив

  

                                

 Кастропольский залив. Причал бетонный. Пляж.

 Две пинии в углу, как на моих обоях.

 У дамочек в жару расплывчат макияж

 и пляшет детвора в дурашливом прибое.

 

 Я заплываю в грот подводный между скал,

 я горбылей ищу с прилежностью дебила;

 ракушки зубари дробят, у них оскал,

 что у бобров, – торчат передние зубила.

 

 Я чем-то их спугнул, умчались в глубину,

 работая хвостами, как турбины,

 и, отдышавшись, я опять скольжу ко дну,

 я этому нырку учился у дельфинов.

 

 Я подкрадусь к скале, где кормится кефаль,

 я уважаю их, они обходит сети;

 ни времени, ни сил потраченных не жаль

 на то, чтоб изучить повадки рыбин этих.

 

 Скопление медуз колышется, и свет

 космический от них, ласкает взгляд привычно,

 я это видел сам, из книг или газет

 такое не узнать, в них всё, поверь, вторично.

 

И друг из-за скалы, сверкая чешуёй,

лаврак выходит, словно сновиденье,

я обмер и восторг удушливой струёй

всего меня пронзил в одно мгновенье…

 

Сверкнул гарпун, как блиц, и бьётся мой трофей

на леске, до него всего полметра,

а горная гряда – жильё дриад и фей –

лес бережёт от произвола ветра…

 

Кастропольский залив зеркален, как стекло,

 на пляже ждёт меня моя девчонка Мила…

 О, сколько же с тех пор воды-то утекло,

 да, словно наяву, всё в памяти вдруг всплыло.

 

 Я вновь ныряю в грот подводный между скал

 и снова, как тогда, в нём брезжит солнца лучик,

 я счастье на земле всю жизнь мою искал,

 не ведая, что с ним в те дни был неразлучен…

 

 



В сквере нежно цетёт алыча

МОШКАРА

                                                                   

Неожиданно грянула оттепель,

на газонах трава проросла;

одиноко жилось мне, и вот теперь,

как награда, сама ты пришла.

 

Ах, какая весенняя прелость

душу нежит в февральском логу.

Как мне пелось, о, как же мне пелось

в эти дни, – передать не могу.

 

В скверах ялтинских, парках, бульварах,

где мы часто гуляем с тобой,

появились влюблённые пары,

их по взглядам узнает любой.

 

Вот и твой взгляд сияет, лучится,

от него всё теплеет в груди,

и ещё не такое случится

с нами, чувствую я, впереди

 

Я букетик подснежников нежных

соберу и тебе принесу;

как трещал под ногами валежник

и как пахло весною в лесу!

 

И плясал в лучезарных потоках

мошкары неотвязчивый ком,

и смотрел я с улыбкой на то, как

отгоняла её ты платком.

 

Ах, какая весенняя талость

душ касалась, когда мы одни.

Как смеялось, о, как мне смеялось,

передать не могу, – в эти дни!..


В   СКВЕРЕ   НЕЖНО   ЦВЕТЁТ   АЛЫЧА

                                                

Отцветает миндаль мой в саду,

гладит веткой оконные стёкла.

А действительно, в этом году

оказалась зима очень тёплой.

 

Не спеши, говорят, может март

хлеще всякого быть супостата,

у зимы ещё множество карт

и козырные приберегла-то.

 

А, пустое! Цветёт алыча,

ожиданьем весны мир отмечен,

но закат, словно цвет кумача,

запылал над Ай-Петри под вечер.

 

Снова крутит динамо февраль –

ветра свист вместо птичьего свиста;

вновь зимы торжествует мораль,

хоть подальше я шлю моралистов.

 

Да от них-то куда? Тесен мир!

Ты их в двери, так лезут в окошко!

Воробьёв, этих вечных задир,

выпасает дворовая кошка.

 

Я пойду по аллее в наш сквер,

у афишной мы встретимся тумбы,

я несу, как лихой кавалер,

три подснежника с маминой клумбы.

 

В сквере нежно цветёт алыча,

небо всё над яйлой голубое,

и, ликующе что-то крича,

низко чайка летит над прибоем…

 

 


Я с детста знал, что знать не должно детям

 

РЕЙХСТАГ – 45-того        

                              

Повержен Рейх! Взметён Победы флаг!

Труп Гитлера, огонь и чад бензина.

 Униженно вздымается Рейхстаг

среди руин и копоти Берлина…

 

В подвалах зданий дети, старики,

плач, искажённые испугом лица,

со вздетыми  руками, как сурки,

из нор своих ползут сдаваться фрицы…

 

…Ещё палили в отдалении пушки,

а маршал поздравлял их: – Молодцы!..

и на Рейхстаге красовалось – П У Ш К И Н!

и ПОМНИ НАШИХ! –   вывели бойцы.

 

Стоял у штаба строгий часовой

и составлялись наградные списки.

Кричал солдатик кухни полевой:

«Гросфатер, мутер! Подставляйте миски!».

 

Повержен Рейх. Нюрнбергский приговор

не за горами. Ждёт злодеев кара!

Фашистских бонз погибель и позор

мир, прозревая, предрекал недаром.

 

На план второй ушли печаль, тоска

политика двойная, сбой ленд-лиза,

и ликовала майская Москва,

где «Всё для фронта!» главным был девизом.

 

Повержен Рейх. Дописана страница,

но боль ещё всё ест и ест сердца…

И пленные тянулись вереницей

к воротам Бранденбургским без конца.

 

И верилось: фашизму – всё! – конец!

Стреляли в небо! Лязги. Цокот конский.

И ликовал со всеми мой отец,

не зная, что погибнет на «японской».

 

Плясали так, что жарко было тучам,

аккордеон трофейный брал верха

и если вдруг «давал он петуха»,

смеялись все: – В России пообучим!..

 

Я С ДЕТСТВА ЗНАЛ, ЧТО ЗНАТЬ НЕ ДОЛЖНО ДЕТЯМ

  

                                                      Д е т я м   в о й н ы


Ливадия. Дворец. Органный зал.

Вдали, средь волн, дельфинью вижу стаю.

Я даже половины не сказал

о том, о чём сказать давно мечтаю.

 

О, дайте срок, я всё ещё скажу,

/не путайте с тюремным сроком/ я-то

полжизни проходил, как по ножу,

а это было чёрт-те чем чревато.

 

Блатняк и в Ялте – всё равно блатняк,

все «подвиги»  припомню здесь едва ли.

Наверно, был какой-то всё же знак,

и наши интересы не совпали.

 

Да ладно, кто не грешен-то из нас:

война, разруха, горе – сплошь бодяга!

Порою жизнь не требует прикрас,

поскольку от прикрас до лжи – полшага.

 

Я всё прошёл, хлебнул «наук», будь спок,

я с детства знал, что знать не должно детям,

я только приспособиться не смог

ни к тем ханыгам, ни к ханыгам этим.

 

Всё дерибанят землю, всё гребут,

всё рвутся нувориши, словно к раю:

кто жил «не гуд», то и теперь «не гуд»

живёт, поскольку алчность презирает…


Органный зал. Ливадия. Дворец.

Секвойи, канны, всех оттенков розы.

Я, может, и открою, наконец,

всё, что терзает память, как занозы.

 

Те кореша ушли уж в мир иной,

их смыло время мутною волною,

но мысли неприкаянно со мной

живут, что не они тому виною.

 

Калеки, наркота, бухло, ворьё,

голодомор. Вы это проходили?

Послевоенное житьё-бытьё

не каждый взрослый мог тогда осилить.

 

Бездомность, безотцовщина – сие

для детских душ, что яд, – хлебни всего лишь.

Недаром говорится: бытие

определяет всё. Тут не поспоришь.

 

Я даже половины не сказал

о том, о чём сказать стремлюсь порою…

Дворец. Ливадия. Органный зал.

И память. Не дающая покою...


НАС  УЖЕ  НЕ  ВОЗЬМЁШЬ   НА  ИСПУГ


                                    Светлой   памяти…

Нас уже не возьмёшь на испуг,

и бессмысленно брать нас на горло:

за душой столько вечных разлук,

что тоски острота как-то стёрлась.

 

Вот открою альбом: Бог ты мой! –

мать, отец, дед Андрей, тётя Тома, –

не вернутся с работы домой,

да и нету того уже дома.

 

Жизнь идёт по законам своим

и проходит, хоть мы не торопим;

что же зло друг на друга таим

и обиды дурацкие копим.

 

Вот закрою альбом: мой ты Бог! –

не вернуть, не забыть, не забыться:

ты уже не взойдёшь на порог

в сарафане из лёгкого ситца.

 

Нас уже не возьмёшь на испуг

в этой жизни неверной и зыбкой:

самый лучший единственный друг

с фотографии смотрит с улыбкой.

 

Всё идёт в мире этом не так,

сожаленье в груди нарастает,

и безвременно канувший враг,

к состраданию тоже взывает.

 

За окном распевают скворцы!

Не смущать их чтоб грустной строкою,

малосольные есть огурцы

и стопарик всегда под рукою.

 

Нас уже не возьмёшь на испуг,

мир пугал нас уже многократно.

Столько нового в жизни вокруг!

Столько в жизни потерь невозвратных…

 

 

«БРИСТОЛЬ»

                                      

                              Валентину Уткину

 

Забуриться, что ль, в кабак «Бристоль»?

«Южным» ресторанчик звался нежно.

Здесь мелькнули юность и надежды –

в этом-то и всей печали соль.

 

Той гостишки «Южной» бедный быт,

 голь, толкучка, гопники, бандиты,

 и хотел забыть, да не забыт

 гнёт и неуют тех лет несытых.

 

Возрождался со страной курорт,

неуютным был ещё залив, но

раны зализал оживший порт

вновь маяк сиял в ночи призывно.

 

Ресторанчик «Южный» – шум и чад,

шарм послевоенный, блеск и драки,

о прошедших днях сейчас молчат

новоиспечённые писаки.

 

Говорят, помпезным стал «Бристоль»,

но могу на это лишь заметить:                                                                                

                                                                                                                                  

как  салюту звёзд не обесцветить, – 

Айседоре не затмить Ассоль.

 

«Южным» назывался ресторан,

стал «Бристолем» – это без обмана;

юность далека, как мыс Мартьян,

что закрыт весною весь туманом.  

 

Грина и Есенина люблю!

Вспомню их – и в сердце, словно талость.

Сколько за кормою миль осталось!

Жизнь – она подобна кораблю.

 

Порт английский славится – Бристоль.

улица – в честь Рузвельта! – всё краше!

Ради них забыть нам юность, что ль,

ничего не выйдет – это наше!

 

Пусть в душе останется мечтой

ресторанчик, где на скрипке Додик

«Чардаш» выдавал, и было, вроде,

до «Бристоля» уж – подать рукой

 

 

 

 

 

 

 


А детста так и не досталось мне


          

…А я иду по собственному следу.

 Туда. Назад.   Где пули, как шмели.

 Уже оркестры славили Победу,

 а похоронки к нам всё шли и шли.

 Как воробьи, мы подбирали крошки.

 И длился бесконечно этот год,

 когда за полкартофельной лепёшки

 платили столько, сколько за комод.

 Не вспоминаю взрывы, даже холод,

 но, словно рана в памяти моей, –

 он страшен был для взрослых, этот голод,

 а для детей стократ он был страшней.

 Мы, пацаны, брели на берег моря

 и гильзы собирали – медь, свинец.

 Пахомов Женька, будто мало горя,

 на мине подорвался, наконец.

 «Трофеи» мы тащили, надрываясь,

 в ларёк утильсырья к большим весам,

 там инвалид-солдат, не зло ругаясь,

 всё принимал, грозясь сказать отцам.

 Раздетые, худые малолетки,

 мы вырастали на семи ветрах,

 Рыдали безутешные соседки

 над похоронками в своих углах.

 Рыдала мать.… И нам от военкома

 пособие вручили, за отца.

  Теперь решай: знакома ль, не знакома

 война? – она не гладила мальца.

 Я знал её не по страницам книжным.

 А детства так и не досталось мне.

 Не утолить – на то не хватит жизни! –

 мою святую ненависть к войне!..

 

СНЫ   ОККУПАЦИИ  

                                                

 Почему-то всегда ностальгически помнится детство;

 вечно мама в заботах, улыбка с налётом вины;

 оккупации сны мне навеки достались в наследство,

 и ярлык моему поколению – «Дети войны».

 

 Немцев помню, румынов – пленённых уже и понурых,

 разбирали руины, из них возникал новый мир.

 Нинка с рыжей Лариской им корчили рожи, как дуры,

 и грозил кулаком этим дурам солдат-конвоир.

 

 Голод дней тех забыть не могу до сих пор, не умею,

 хоть осела давно тех страданий тяжёлая пыль:

 мы ходили на море, там бомбой снесло батарею,

 и снарядные гильзы мы долго сдавали в утиль.

 

 Искалеченных судеб войною по свету немало,

 детство тем хорошо, что не всё понимает дитя.

 Мне отца не вернула война, и горюнилась мама

 от моей худобы, ручку «Зингера» ночью крутя.

 

 Вот бывают минуты, закрою глаза, и опять я

 пробираюсь в «Спартак» на сеанс – мне известен там лаз;

 мать рубашку мне шьёт из сукна довоенного платья,

 чтобы был я не хуже других, коль иду в первый класс.

 

 Через год дядя Витя вернётся, японцев побив на Востоке,

 и в семье понемногу появятся сахар и хлеб.

 Я не знал пацаном, что наш век уродился жестоким,

 я сейчас понимаю, что не было лёгких судеб.

 

 И теперь, в ХХI-ом, на плечи набросивши плед свой,

 наблюдая с балкона штрихи и приметы весны,

 с ностальгиею нежной всегда вспоминаю я детство,

 хоть и вижу порой оккупации горькие сны…

  

ДЕТИ   ВОЙНЫ – 3

 

С неба падали хлопья холодные

на поля и хибары пустые,

мы голодные были, немодные,

непутёвые, строгие, злые.

И небритые фрицы пленённые,

от которых отрёкся их Бог,

копошились в карьере, как сонные,

в щебень камни дробя для дорог.

Почему-то лишь это из детства

и запомнил – сподобил Господь,

навсегда всенародные бедствия

в кровь вошли мою, душу и плоть.

И уже ни за что мне не вытравить

время нищих, калек и сирот.

Нувориши, по-честному, вы-то ведь

нас давно уж списали в расход?

Долго ж, Родина, долго скрывала ты

и таила всё чувство вины;

то ль очнулась, то ль тоже устала ты,

вдруг причислив нас  к «жертвам войны»…

 

ЭТО   БЫЛО   ПОСЛЕ   ВОЙНЫ   ВЕЛИКОЙ

                                          

Мне на мир обидеться можно тоже,

да стерпел я всё, как утёнок гадкий:

или в морду бил он, иль корчил рожи,

иль форсил, блатные, являя повадки.

Это было после войны Великой,

груб и нагл он был, и ни грамма лака,

а потом лицом вдруг иль даже ликом

обернулся ко мне, и я заплакал.

Я заплакал о том, что лишён был детства,

безотцовщиной был, беспризорным, нищим,

никуда от этого до сих пор не деться,

хоть живу роскошно я и завален пищей.

Мне на мир обидеться можно было,

потому что светлого было мало:

зла душа не держит, но не забыла

ничего, хоть долго не понимала,

что нельзя так жить, как тогда мы жили,

что любовь спасает, а не окопы;

иль такая страна нам досталась, или

сами мы никудышние, недотёпы…


  ИЗ ЦИКЛА «ДЕТИ ВОЙНЫ»

 

Послевоенных лет ход жизни скверный,

предел мечтаний – палка колбасы:

до посиненья нанырявшись, в сквер мы

бежали, чтоб отжать в кустах трусы.

Мы, малолетки, бич садов окрестных,

кто, как не я, поведает о нас:

всё меньше остаётся чисто местных,

кто помнит оккупацию сейчас.

Да я и сам, я сам всего не знаю,

но вдруг увижу даль, хоть зашибись:

там Ганс цепной – овчарка очень злая,

с цепи срывался, если мы дрались.

Там взорванной гостиницы руины,

там снять могли с прохожего часы,

облазили от солнца плечи, спины,

ну и носы, конечно же, носы.

Не все отцы ещё вернулись с фронта,

и фрицев пленных гнал с работ конвой;

ещё эсминцы возле горизонта

на Севастополь шли иль от него.

Мать с тёткой на работе. Год – до школы.

Сбиваться в стаи. Врать. Курить. Дружить.

Но летом жизнь всегда была весёлой,

нам только бы вот зиму пережить.

Напротив «Ореанды» – пляж ничейный.

О время беспризорщины и драк!

Ещё не знали кожаных мячей мы,

зато гоняли банки только так.

А то, что без рентгена рёбра видно,

что в класс пришёл, а он – неполный, класс,

нам наплевать… и лишь сейчас обидно,

что с каждым годом меньше, меньше нас…

 

 

 

РЖАВОЕ ЭХО

 

 Таял снег в предгорьях Ялты,

 цвёл кизил, искрился смех,

 юмором своим пленял ты

 в этот вечер тёплый всех.

 И никто представить даже

 ну не мог, - здесь нет вины,-

 что ждала тебя на пляже

 мина ржавая с войны.

 Той взрывной волной контужен,

 до сих пор всё маюсь я:

 неужели был не нужен

 ты в анналах бытия?

 Искривлённой вбок антенны

 тень ложилась на кусты,

 где не добежали – те мы! –

 шаг, чтоб эхом стать, как ты…

 Сколько лет прошелестело,

 проскрипело в тьме пустой,

 но безжизненное тело

 всё лежит на гальке той…

 

НАС   ТОЖЕ   ОСТАЛОСЬ   НЕМНОГО

 

Нас тоже осталось немного,

мы все – ветераны войны.

Мы стыли на пыльных дорогах,

на горьких вокзалах страны.

Мы пайки свои отдавали

ослабшим совсем. Ничего.

Мы дали с в о и  прошагали,

хлебнули сполна с в о е г о.

 – А друг твой, Серёжка Томилин, –

шипела соседка со зла, –

когда б ни взорвался на мине,

его б дистрофия взяла…

Крутой кипяток лихолетий

ожёг нас без всякой вины.

Мы позже узнали, что дети

такое и знать не должны.

И наши кресты на погостах

угрюмо ерошат крыла.

Всё было.

Жестоко и просто

война малолеток вела…

 

 

 


Лесть твоя мне приятна


                                     

                                                              Т.Е.

 

Сбитый с толку, внимаю тебе,

льстишь, смеёшься, как шлюха в притоне;

вещий ворон, как царь, на трубе

восседает, как будто на троне.

Знаю цену уловкам твоим,

мягки так, а по сути – оковы;

все мы что-то до срока таим

да не все мы на подлость готовы.

Лесть твоя мне приятна опять,

но забыть ли гнилую изнанку,

так что много усилий не трать,

я не клюну опять на приманку.

Я – учёный. А ворон – дурак.

И поверю тебе, уж прости мне,

если свистнет подвыпивший рак

на Ай-Петри в четверг после ливней.

И не надо курить, и не на-

до всё щелкать своей зажигалкой,

не такие ещё имена

стали жертвами лести, а жалко.

Я-то знаю, тщеславной, тебе

снова хочется властью упиться.

Хмуро ворон молчит на трубе –

поумневшая вещая птица.

Да уж ладно, пусть каркает, пусть,

лесть твоя мне приятна, и всё же

почему-то не радость, а грусть

ощущаю душою и кожей…

 



Весенние токи

ЦЕРКОВЬ   ИОАННА   ЗЛАТАУСТА

 

Церковь Иоанна Златоуста,

благовеста песенный полёт,

золотая солнечная люстра

в небе Ялты свет хрустальный льёт.

 

В небе Ялты чисто и бездонно.

Влево глянешь – виден мыс Мартьян.

Пинии изысканная крона.

Олеандров чудо и дурман.

 

И когда мне грустно почему-то,

и готов я сдаться маете,

я ищу такие вот минуты,

веря: откровенья – в красоте.

 

Мир хочу познать я без утайки;

а над бухтой два часа подряд

ангелы летают, словно чайки,

чайки, словно ангелы, парят.

 

И мне жаль, что я не живописец,

я б на холст сменил свою тетрадь,

ведь заката розоватый ситец

словом ни за что не передать.

 

Эти акварельность и размытость,

горный склон, Эвксинский водоём

создают пейзажную элитность –

чем прославлен этот окоём.

 

И стою я, пальцы сжав до хруста,

я стою почти что не дыша –

церковь Иоанна Златоуста

в розовом закате хороша!

 

ВЕСЕННИЕ ТОКИ

 

                                                 Христос Воскресе!

 

У нас наконец потеплело, как ждали, на Пасху,

 и море затихло, и двинулась рыба с Азова,

 и всем небесам возвратили небесную краску

 всевышние силы, и небо опять бирюзово.

 

 Апрельских каштанов ликует листва молодая,

 их создал Творец изощрённее даже кленовых,

 и без сожалений уже вспоминаю года я

 ушедшие вдаль, и с надеждой мечтаю о новых.

 

 Весна есть весна! Да и май в двух шагах-то, за сквером.

 Влюблённый скворец зазывает подруг симпатичных.

 И если повысятся пенсии пенсионерам,

 то, честное слово, деньков дождались мы отличных.

 

 О, как же давно не писались мажорные строки!

 О, как сторонились, переча желаньям, активно!

 Но сердца коснулись живые весенние токи,

 но жизнь потеплела, и это уже – неизбывно…

 

 Пасхальный кулич покрошу голубям и синицам.

 Как радостно жить и с надеждою новой, и с верой!

 За доброе дело, я знаю, воздастся сторицей,

 хоть, впрочем, за злое – такою же платится мерой.

 

 Ведь только вчера нам грозились нацисты с майдана

 лишить русской речи, не слыша все наши резоны,

 да Боженька с нами и, словно небесная манна

 просыпалась свыше, – Крым вышел из бешеной зоны.

 

 И как скорпионы, что жалят самих себя жалом,

 та хунта лютует, как смерч на поверженной ниве,

 да мудрость народная в бедах опять возмужала

 и грозно восстала на нелюдей в гневном порыве…

 

 У нас же листва веселится апрельских каштанов.

 Пасхальные звоны приятны и людям, и Богу.

 И даже скелеты застывших строительных кранов

 моё настроенье испортить сегодня не могут…

 

 Я выйду к причалам. К собору пойду не спеша я.

 Я снова считаю себя не последним поэтом.

 При всей быстротечности жизнь у нас всё же большая,

 и всё, что мешало нам в жизни, – не главное это…

Апрель, 2014

 

 

ПАСХА  

 

 Весна! Кипение апреля!

 Качанье чаек на волне.

 С небесной спорят акварелью

 твои глаза, что светят мне.

 Весна в Крыму в разгаре самом

 и каждый ей душевно рад.

 не дали разразиться драмам

 Святые наши год назад.

 Уже цвести готовы вишни,

 цветёт всё то, что может цвесть;

 так каждый год Господь Всевышний

 шлёт людям Благостную Весть.

 Звонят колокола на Пасху,

 вся гавань, словно в серебре,

 все вновь и вновь Господню Ласку

 почувствовали на себе.

 Кулич и крашенки готовы,

 нам все невзгоды по плечу,

 и ты меня целуешь снова,

 и я взаимностью плачу.

 Христос Воскресе!.. В чистой сини

 мелькают ласточки небес

 и, словно песня, по России

 летит: «Воистину Воскрес!..».

 И дале, дале… Православный

 народ целуется в уста.

 Нам Пасха – Праздник Самый Главный

 после Рождения Христа!!!

 



На балконе


                                                                                                  

Если мне тяжело и тоскою мне душу сожмёт,

выйду я на балкон: резвых ласточек носятся стаи,

пчёлы падают в банку, где золотом светится мёд

и жужжат от испуга, но вылететь сил не хватает.

 

Так и мне не хватает той пушкинской лёгкости в стих,

той силищи его, что влечёт нас к рифмёшкам, как сводня;

я вчера развлекал двух приезжих симпотных чувих,

да, видать, перебрал, потому и тоскливо сегодня.

 

Гляну вправо: Ай-Петри видна над горой Могаби,

воробьи под балконом затеяли шумную свару,

с летним днём разыграю я, видно, нехитрый гамбит,

принеся ему в жертву прогулку с утра по бульвару.

 

Нагуляюсь ещё! Лето в Ялте не знает конца!

Взглядом дворик с балкона влюблено и нежно окину:

баба Маня на лавке сидит целый день у крыльца

и подружкам моим что-то шепчет ехидное в спину.

 

За аллеей, за сквером ворчит незлобиво прибой,

рядом с банкою мёда слегка перезревшая груша,

обнажённых девиц предлагает шикарный «Плейбой»

и бокал «Каберне» расслабляет зажатую душу.

 

Что ещё тебе надо? Чего не хватает, балбес?

Ну, какое такое себе напридумал ты горе?

В этом городе столько высоких и чистых небес!

В этом городе столько бескрайнего синего моря!

 

По бульвару гуляют счастливые люди вполне,

я тоску забываю, я полон и силы, и планов…

За аллеей, за сквером по летней весёлой волне

яхта славно летит, чуть касаясь верхушек платанов…

 

 



Мне кажется, я не перенесу


                                               

Грохочет разъярённый Учан-Су,

в безлюдном парке воет дискотека,

диоптрии таскаю на носу –

осело зрение от вспышек века.

От подлых вспышек, от огня, от тьмы

в Чечне ль? в Абхазии? –

от них плодятся вдовы,

и намертво усвоил я, что мы,

предвидя их, всегда к ним не готовы.

Идём вперёд! С разгона – и вперёд!

Зимой. Весною. Осенью и летом.

И «если кто устанет и умрёт,

то шествие не кончится на этом»*.

От взрывов содрогается Донбасс,

в огне Ирак, возрос ИГИЛ кровавый,

и ходят террористы между нас,

и месть кипит в их душах, словно лава.

Мы люди или нелюди? Когда

вражда на белом свете прекратится?

Касаток мы спасаем ото льда,

а где-то школы гибнут и больницы.

Мне сшибкой эр отшибло к жизни вкус,

ущербными, по грудь, завален днями,

того и жди, что низкорослый куст

от вспышек задрожит очередями.

Когда грохочет грозный Учан-Су

иль воет, как сирена, дискотека,

мне кажется, я не перенесу

ассоциаций и метафор века.

 

* строка Т.Бек

 



Летний левант. Ночь

ЛЕТНИЙ ЛЕВАНТ. НОЧЬ

                                  

Опять на море шторм и неуют,

опять звереет ветер одичалый,

горят иллюминаторы кают

большого теплохода у причала.

Он, как магнит, притягивает взгляд

к надстройкам и радарам за трубою;

я не забыл, как пару лет назад

в круизе отдыхали мы с тобою.

И музыка слышна, и, вроде, джаз,

и, вроде, даже хоровое пенье,

луна отполирована, как таз,

для варки алычового варенья.

Вздыхает бухта и во тьму маяк

лучи бросает, лунный свет на крышах,

через Горсад пойду неспешно я к

театру Чехова, чтоб прочитать афиши.

Огней так много в ялтинской ночи,

что стал желанным сумрак для поэта:

сверчки – ночные эти скрипачи, –

в кустах не умолкают до рассвета.

А ветер в море бесится, он псих,

барашки гонит он, валы пихает,

врываясь ненароком в этот стих,

и вырваться не в силах, он стихает.

А потому что грозный Аю-Даг

сбил спесь с него, что, в общем-то, не странно,

и звёзды – эти скопища бродяг, –

поразбрелись по кромкам гор туманных.

Когда заря позолотит восток

и потянусь, превозмогая лень, я,

в могучих кронах истинный восторг

охватит в Ялте птичье населенье.

И окна заблестят, начнёт светать,

и, как гласит народная примета,

весь шторм ночной тихонько, словно тать,

за мысом Ай-Тодор исчезнет где-то…

 

 



Мир лишён совершенства


                                                     

Интуиция ум не заменит, однако,

и бессильны, поверь мне, скулёж и нытьё:

раз не может хозяина бросить собака,

то и верить не может, что бросят её.

 

Ты не вой на луну, остроухая псина,

не бросайся вослед непонятно за кем,

не вернётся хозяин твой из магазина,

потому что последний давно на замке.

 

Ты пополнишь ряды своих братьев бродячих,

жёлтый взгляд твой наполнят Селены лучи,

и не раз перекрестятся люди на дачах,

если вой твой услышат в кромешной ночи.

 

Что случилось? За что? Где хозяина запах?

Вход служебный всё знает, но, тёмный, таит,

и сидишь обречённо на задних ты лапах,

и вопрос, как слеза, в твоём взгляде стоит.

 

Интуиция ум не заменит. Инстинкты

посильней их обоих. Проснулись – владей!

Диск луны золотой так похож на пластинку,

на которой записаны песни людей.

 

Их любил твой хозяин. Любил тебя тоже.

Даже клялся, что любит сильнее всего.

Почему-то мороз пробегает по коже,

если думаю я о поступке его.

 

Окна гаснут. Темно. Ни намёка. Ни знака,

Лишь мелькнул, словно искорка, метеорит.

Интуиция ум не заменит. Однако,

мир лишён совершенства, она говорит.

 



Я синицу зажму в кулаке


                                                                                    

Я синицу зажму в кулаке,

дам отмашку на взлёт журавлю.

Я не верю красивой строке,

благолепных стихов не терплю.

 

Век трагедий, бедлама и лжи,

озаботься, бездумный, судьбой,

у прошедших веков одолжи

честь, забытую всуе тобой.

 

Время нынче для бойких дельцов,

их сегодня и фарт, и среда:

почему рассмотреть подлецов

удаётся подчас не всегда?

 

Крах империй, по сути, регресс

в мире вещном, где царствует плоть,

души алчные пестует бес,

коль от них отвернулся Господь.

 

Нувориши, хапуги, царьки,

хоть земную не трогайте ось! –

так ведут себя звери хорьки,

коль в курятник залезть довелось.

 

Спят кувшинки в неспешной реке,

чайки мчатся вослед кораблю…

Я синицу зажму в кулаке,

благолепных стихов не терплю.

 

Журавля отпущу в небеса,

пусть летит, я поэт, а не тать,

потому что черна полоса

и грешно её белой назвать…

 

 



Отбоксировав, в душ идёшь ты


                                                             

Отбоксировав, шёл под душ ты,

лихо после бренчал на гитаре,

и с девчонкою из Алушты

вас частенько видели в баре.

Говорил тебе: «Или – или!».

Полной требовал самоотдачи.

Все – победы мы проходили.

Всех – учили нас неудачи.

Брось девчонку! – мешает ибо

в форме быть, мол, по крайней мере.

Говорил тебе: «Либо – либо!».

Ты отмахивался. Ты не верил.

Хорошо со скакалкой работать,

бить мешок до утробного гула.

И «по фене» могли мы «ботать»,

и к поэзии нас тянуло.

Пьедестал! И впервые туш ты

в честь себя услыхал. О, клёво!

А девчонка та из Алушты

в бар пришла с культуристом Лёвой.

Ринг зовёт! Он родни роднее!

И сказал ты, мне потакая:

– Да видал ту любовь… в огне я,

если эта любовь такая!..

Много позже поймём с тобой мы,

переживши ошибок груду,

не патроны одной обоймы

люди, разные мы повсюду.

И девчонок мы встретим верных,

в чём уверен давно был я-то:

чтобы стать между равных первым –

надо в это поверить свято!  

Но пока, отбоксировав, в душ ты

вновь идёшь коридором мглистым…

А девчонка та, из Алушты,

пьёт шампанское с баскетболистом…

 



Балаклава - 2


                                                 

Асфоделий бенгальские вспышки,

за холмами даль неба бела,

балаклавские помнят мальчишки

субмарин у причалов тела.

Ах, о чем я? Когда это было?

Повзрослели. Хлебнули забот.

Но душа до сих пор не забыла

городок засекреченный тот.*

Не найти его было на карте

на обычной, уж не обессудь, –

это нынче в туристском азарте

на торпеды те можно взглянуть…

Век сменил декорации споро,

новым веяньям не прекословь,

и Куприн проницательным взором

смотрит, щурясь, на яркую новь.

Генуэзская крепость на взгорье,

во дворах затенённых сирень,

и огромное Чёрное море

возле бухты вздыхает весь день.

Пыль веков на булыжниках дремлет.

Сохнут сети. Торгуют в лотке.

И какою-то тайною древней

всё пропитано здесь в городке.

Знойным солнцем залиты отроги,

пахнет мёдом, как будто от сот,

археолог, счастливый и строгий,

черепки, словно слитки, несёт.

Терракотовый срез по-над пляжем

в молочае, кремнистая вязь,

на горячую гальку приляжем,

поныряем под волны, резвясь.

Здесь гомеровской дышит строкою

окоём.

И средь бед и невзгод,

посреди потрясений, к покою

гладь зеркальная бухты зовёт…

 

* До недавнего времени об этом городе никто не знал: Балаклава,                   являвшаяся военным объектом СССР, не была нанесена ни на одну карту, а въезд в город был запрещен.

 



Тоской объятый и крамолой


                                              

Тоской объятый и крамолой,

на стыке века с новым веком,

«Я лишь любовь считаю школой,

где учатся на человека!».*

Её окончить не смогу я,

в ней буду я учиться вечно,

урок пропущенный смакуя,

где объяснялась человечность.

А на короткой переменке,

себя представивши героем,

я попрошу конспект у Ленки,

падёт из-за которой  Троя.

Пройдёт сторонкой Пенелопа,

взмахнёт Улисс плащом армейским…

Но от всемирного потопа

есть дед Мазай и Ной библейский.

Орест с Пиладом мне по духу,

я чту Изольду и Тристана,

я всю библейскую чернуху

.познаю, но любить не стану.

Иуда, Каин, дщери Лота,

Змей искуситель.… Для престижу

всё можно до седьмого пота

зубрить, да пользы в том не вижу.

Посланье Павла к  Коринфянам

читал я, как завет поэтам,

и губы пахли сладко-пряно

моей девчонки знойным летом...

И в школу эту принят будет

мой сын без блата и нажима:

в ней побеждённого – не судят,

важнее честь в ней – не нажива.

Поклявшись жизнь отдать всю музам,

коварство их познав при этом,

я лишь любовь считаю вузом,

в жизнь выпускающим поэтов!

 

 *  Строки Т. Бек.

 

 



И свет нездешний от больших медуз


                                                                                                     

На рейде одинокий сухогруз

стоял неделю. Стал привычным даже.

Смеясь, девчонка резала арбуз

в кругу подруг на загородном пляже.

С глазами золотистыми она

смотрелась нимфой в месте этом, ибо

шуршала галькой мелкая волна

и изредка выплёскивалась рыба.

С подводной маской я нырнул у свай

причала старого, проверить: мидий нет ли? –

и стая лобанов вразвалку – ай-

я-яй! – прошла в каком-то полуметре.

Смотрел угрюмо краб из-под камней,

такой большой, что я на миг забылся,

подумал: краба подарю я ей,

девчонке той, да в щель он вдруг забился.

Ввергало в изумленье и в испуг

нашествие медуз со всех сторон там,

и напрягалась бухта, словно лук,

звенящей тетивою горизонта…

Я сам себе пытаюсь объяснить,

что быть грешно безудержно счастливым.

Судьбу сшивает на живую нить

из божьей свиты кто-то торопливо.

Не оттого ль за мысом норд подул,

сдувая время наше молодое,

и сейнера натужный ровный гул

отчётливо был слышен под водою?

Я знал, что всё в душе имеет след:

навал медуз, всплеск рыбы, скос Мартьяна,

поэтому на мир я, как поэт,

уже тогда смотреть учился рьяно…

На рейде одинокий сухогруз,

девчонка с золотистыми очами

и свет нездешний от больших медуз

мне до сих пор являются ночами…

 

 

 



Несётся время


                                                                          

Хотя полжизни прожил я уже,

я сам себе бываю непонятен:

то ли на солнце стало больше пятен,

то ль стало больше пятен на душе?

Горит восток зарёй (цитата!) новой, –

(чужого мне не надо, я не тать!).

Я не владею кистью колонковой,

словами лишь могу живописать.

Живу у моря. Потому марины

всегда в моих стихах, как рубль к рублю!

Люблю инжир, айву и мандарины

и очень графоманов не люблю.

Но ведь куда от публики от этой?

Везде найдут. Прочту – и оборжусь!

Я был любим девчонкою отпетой

и этим до сих пор ещё горжусь.

Друзей терял. Крутым был с ними зря я.

Тускнее с каждым днём горит заря.

Наверно, жить, не можно не теряя,

не мучаясь, не плача, не дуря.

Но я отвлёкся: сам себе бываю

я непонятен, и за все грехи, –

причал мой рухнул, а стальную сваю

ракушками изъело до трухи.

Несётся время. И совсем некстати

стал думать я на грустном рубеже,

что с каждым днём на солнце больше пятен

и с каждым днём их больше на душе…

 



Маринист

ШТОРМ.   ВЗРЫВЧАТКА   ВАЛОВ…

                                

Шторм… Взрывчатка валов содрогает гранит парапета.

Рядом с бешеным понтом опасна людская стезя.

Я о жизни пою, и последняя песня не спета,

спеть последнюю песню о жизни, наверно, нельзя.

Изменяется всё, только это одно – неизменно,

и с годами растёт пониманье сильней и сильней:

даже если обрушится свод нашей юной вселенной,

жизнь совсем не умрёт, и не кончатся песни о ней.

Шторм ревущий, как бунт, в нём разумного нет ни на йоту,

волны с рёвом утробным летят – за грядою гряда, –

так безумна толпа, что лишилась мечты и работы,

и которую власть предаёт и тиранит всегда.

Где возник этот бунт? как созрел? в чём причина обвала?

Мысль пульсирует нервно и рвётся порою, как нить:

может, сбой алгоритма бездонной пучины астрала

всю систему миров сотрясает, чтоб сбой удалить?

Брызги с водною пылью шквал встречный кидает в лицо мне,

полоумные чайки над хлябью орут всякий бред.

Я о прошлом всё спел, даже спел то, о чём и не помню,

о сегодняшнем дне я пою, и конца песням нет.

Мне эстеты твердят, мол, писать о возвышенном надо,

что, мол, лезешь ты в грязь, как-никак ты поэт. Удержись!

Только жизнь, отвечаю, не вся состоит из парадов

и парады порою как раз искажают-то жизнь.

Море в гневе своём и ужасно, и всё же прекрасно,

изрыгает блевотину лжи и отраву всех бед;

я тогда стал поэтом, когда осознал это ясно,

что запретной тематики просто в поэзии нет.

Есть талант откровений, талант прозорливых познаний,

он любой негатив, осознав, превращает в стихи:

пыль и брызги валов долетают картечью до зданий

и стекают по стёклам солёные слёзы стихий.

Оголтело вороны орут в мощных кронах платанов,

на ночлег собираясь, у них свой устав и уют,

а в порту грузовом, как жирафы железные, краны

круто шеи сгибают и в трюмы усердно суют…

 

МАРИНИСТ

                                                          

Пьяных волн кордебалет

непристоен.

                        Берег стонет!

Я так вижу. Я – поэт!

Не какой-то там дальтоник!

К бухте Чехова гребу,

резок посвист ветра вещий.

Ваше мненье я… игнорирую,

у меня свой взгляд на вещи!

Визг уключин, словно визг

сук, чей лай

                      застрял в их глотках.

Налакалось море вдрызг –

мне грубит,

                      толкает лодку.

Скалы в пене. Не одну

голову их вид остудит:

мыс бурлящий обогну,

                                      шторм за мысом тише будет.

И трепещет, словно флаг,

чайка – голубая птица.

Припадает Аю-Даг

мордой к бухте,

                                видно, злится.

Я, конечно, доплыву,

выберусь на берег где-то,

ведь недаром я слыву

маринистом

средь поэтов.

Ведь недаром Аю-Даг

волны глушит, гонит мимо,

обещая столько благ

впереди

под солнцем Крыма…

 



Швыряло по жизни нас круто

СТАРЫЕ   ТЕМЫ

                                                   

Стонут мятежные чайки над морем суровым,

бьются о берег валы, нанося разрушенья:

старые темы мои содержанием новым

время наполнило, не испросив разрешенья.

 

Новое, я убедился, не лучшее вовсе,

стоит ли двигаться всуе лишь ради движенья:

если в победу не веришь, то, значит, готовься

к долгой и нудной борьбе, если не к пораженью.

 

Ветер сады разоряет, шатает деревья,

листья швыряет под ноги, хохочет обидно.  

Новые беды тоской отзываются древней,

новые радости – где они! – что-то не видно.

 

Норов и стать мои время затронуло тоже,

стали москвички от солнца смуглы, что арабки:

рано, конечно, путь пройденный  спешно итожить,

но постепенно «пора подбивать уже бабки».

 

Где меня только по свету судьба не носила,

в скольких ролях облажала житейская сцена:

буйная стихла со временем юная сила,

мудрость пришла, но замена – не равноценна.

 

Не равноценна, увы, вот ведь в чём незадача,

в мудрости тоже хватает нюансов печальных;

есть и бассейн возле дома, и летняя дача,

что же душа всё тоскует о днях коммунальных?

 

Времени ветер не часто бывает попутным,

старые темы – заложницы нового слова.

Море от шторма все видят суровым и мутным,

а после шторма – прозрачным становится снова.

 

Снова бы, снова на грудь эти волны принять бы,

пусть бы опять попадал я в капканы и сети,

чтоб говорили друзья, заживёт, мол, до свадьбы,

только друзей, словно листья, унёс уже ветер.

 

Я не хочу забывать ничего из былого,

всё воспою, коль поэт, соблюдая обычай:

что за рыбак, приходящий всегда без улова?

что за охотник, оставшийся вновь без добычи?..

 

ШВЫРЯЛО   ПО   ЖИЗНИ   НАС   КРУТО

                                              

Швыряло по жизни нас круто,

вертело и этак и так.

Суровый маяк Тарханкута.

Застывший, как зверь, Аю-Даг.

 

Поблажек нам жизнь не давала,

и шторм оголтелый крепчал:

ударом девятого вала

разбита судьба, как причал.

 

Предательств, реформ, перестроек

потоки страшней селевых,

и кто изначально был стоек

ломался, негибкий, от них.

 

Крушенье надежд и иллюзий

питает неровный мой стих,

и всё ж благодарен я музе

за то, что не предала их.

 

Но вот оглянусь и теплею,

тот день ещё память хранит,

когда ты заходишь в аллею,

где встретиться нам предстоит.

 

Идешь мне навстречу с улыбкой,

став ближе мне близкой родни,

и даль мне не кажется зыбкой,

и верю я в лучшие дни.

 

Навеки в душе та минута,

где нет и намёков беды,

а только маяк Тарханкута

и мы на песке у воды…

 



Воскресенье. Июнь.


                                        

                                                              О.И.

 

Воскресенье. Июнь. Два денька до зарплаты.

Чем не повод, чтоб лихо, с бравадой, острить?

И, смеясь, сигарету мою изо рта ты

забираешь легко, чтоб самой покурить.

 

В этом сквере за школой встречаться прикольно,

не забыть нам её и, что связано с ней,

и дымок сигареты витает ментольно,

и на фильтре каймой след помады твоей.

 

Гладь морская от солнечных бликов парчова,

стайки мелкой рыбёшки выходят на мель,

целый день «Арлекино» поёт Пугачёва

и вращается в парке весь день карусель.

 

И портвейн разливной ждёт нас в каждом киоске,

и плывут от Босфора к нам в порт корабли,

я пущу над водою твой камешек плоский

и помчится он вскачь к горизонту вдали.

 

Ароматы магнолий пьянят и волнуют

сейнер кружит, волнуя парчовую гладь,

я подкову со смехом возьму, разогну и

вновь согну – надо ж силу куда-то девать.

 

Жизнь – немерена, дали – чисты, да и сердцу

всё по нраву, считай – позитивы одни;

ещё будет достаточно соли и перцу,

а пока у судьбы только сладкие дни.

 

Знаем, жизнь может к нам повернуться спиною,

но пока не исчез этот флёр без следа,

пусть кружит карусель, пусть, пока ты со мною,

гладь морская парчовою будет всегда…

 

 



Я в Ласпи плаваю, как пан

Я   В   ЛАСПИ   ПЛАВАЮ,   КАК   ПАН

                                                                                   

Ильяс-Кая и Куш-Кая,

мыс Айя и Батилиман,

и, восхищенья не тая,

я в Ласпи плаваю, как пан.

Вода чиста, как слёзы дев,

скользит по дну моя же тень,

и, от восторга обалдев,

ныряю в Ласпи я весь день.

А у палатки ждут друзья,

их смех доносится ко мне,

и пиленгас, меня дразня,

проносится меж двух камней.

Ныряю, и морской петух

к песку припал, чтоб скрыть испуг,

не раз захватывало дух,

когда калкана видел вдруг.

О, Ласпи, – наш подводный рай,

пейзажей тайна и краса:

что хочешь, то и выбирай,

когда везенья полоса.

У той скалы, за тем мыском,

чтоб подхлестнуть деньков кураж,

нагая дева – в горле ком! –

из пены волн идёт на пляж.

Шампанского хмельней стократ

та Афродита средь камней,

и даже, думаю, Сократ

не устоял бы перед ней.

Здесь роще тисов 1000 лет,

здесь солнце царствует, слепя,

и если ты в душе поэт,

здесь муза посетит тебя.

Качай, волна, меня, качай,

даруй божественный досуг,

как эти строфы – невзначай,

как эти рифмы – без потуг…



Серебряный иней


                                                  

Ненавижу я выскочек и не

убеждайте, не любы душе.

На рассвете серебряный иней

склоны гор покрывает уже.

Тучи прячут декабрьские звёзды,

стал серьёзней и сдержанней Крым.

По заслугам воздастся! Но поздно

на мой взгляд, воздаётся иным.

Не дурак я. И даже не рыжий.

Что жужжите, как в мае шмели?

Люто выскочек я ненавижу,

что до ручки страну довели.

Им-то выгоден, люб шоубизнес,.

лучше ржать, а не ныть в нищете:

те дурачили нас коммунизмом,

эти дурят похлеще, чем те.

Посмотри на вальяжность и сытость

тех радетелей в пене забот!..

Пугачёва, Киркоров и Витас,

и Жванецкий – ещё не народ.

И меня укусила не муха,

и не муза мой скомкала стих,

а с ладошкой дрожащей старуха,

бомж с пакетом бутылок пустых.

На рассвете серебряный иней

побелил уже контуры гор…

Я не верю политикам и не

убеждайте, не тот разговор



С высоты обожания птичьего


                                                                  

                                                                         Т.П.

 

…Одноэтажные домики куцые,

в дворике каждом свой куцый уют,

жили лакеи здесь до революции,

да и теперь здесь не бонзы живут.

Я не стесняюсь трущоб этих девственных,

я отражаюсь здесь в каждом окне,

и постараюсь украсить напев своих

строчек романтикой, свойственной мне.

Что ты гримаску капризную делаешь,

мол, подостойней места есть в Крыму;

вспомни романс про акацию белую,

слёзы на лицах небритых в дыму.

Вспомни Елагина и Туроверова

вспомни Набокова… слякоть и зной…

даль поглотила истории серая

горький исход из России больной.

Ладно, я Клио не стану раскручивать,

было, так было, припомни да сплюнь;

туч оседлала все горные кручи рать,

чтоб не казался нам мёдом июнь…

Сквозь проходные дворы тебя выведу

к парку ночному, он гулкий, как лес,

если в другие места я и выеду –

лишь по веленью и смете небес.

Я всё равно к ним вернусь, к этим девственным

милым трущобам, любимым зато.

Хочешь, поедем к местам чудодейственным,

что заждались нас на горном плато.

Там, в поднебесье, раздолье некошеных

трав и цветов, и, конечно, стихов,

звёздною пылью слегка припорошены

тропы оленей по склонам холмов.

И с высоты обожания птичьего,

над городком сквозь сияние дня,

может, сумеешь ты всё же постичь его,

как ты сумела постигнуть меня.

 



На презентации


новой книги, изданной, как это сейчас принято, на средства автора.

                                  

После презентации – фуршет,

на него допущен был не всякий…

Говорит прозаику поэт:

– Подь сюды, кажу, а сам – не вякай!..

 

Да пошёл ты со своею лирою! –

тот в ответ, – сиди и не гуди!

А не то смотри, заформулирую:

лох из лохов ты, сам посуди…

 

В общем – пообщались, и поэт

врезал вдруг под ложечку приятелю…

После презентации фуршет,

я вам доложу, – мероприятие!

 

Кто стихи читает, кто поёт,

кто бряцает творческими планами,

я и сам изведал тот полёт

с бреющим пареньем над стаканами.

 

А восторгов было! А цитат!

Обнимались спьяну – личность с личностью! –

и считался вдруг возникший мат

образностью и метафоричностью…

 



Когда со мною ты

                         

 

                                                             Свете

 

Цветут каштаны, штиль на море, ты

гуляешь по бульвару так степенно.

Мне не хватало этой красоты,

чтоб осознать, как наша жизнь бесценна.

Ещё вчера томился и скучал,

брюзжал всё утро от дождя простого…

А хочешь, на 8-ой пойдём причал,

там лайнер иностранный ошвартован.

 

Бежит троллейбус, в окнах синь небес,

в них тает самолёта лёгкий росчерк.

Не представляю жизнь теперь я без

тебя, каштанов этих, этих строчек.

Я наизусть навек запомнил их –

и благовеста звон за сквером где-то,

и эту чайку, что влетела в стих,

чтоб вечно в нём парить над бухтой этой…

 

И всё же мне покоя не даёт

вторжение в Приморский парк стройкранов;

бессилен даже водорослей йод

прижечь царапины души и раны.

 

Менты прогнали с пирса рыбаков,

туристов ждут «ИКАРУСЫ» и гиды;

избавились мы от одних оков,

да навалились новые обиды.

Да что о них, когда со мною ты,

когда идём в тени густой бульвара,

и пчёлы налетают на цветы,

хмелея от каштанного нектара.

 

Мне очень жалко Боткинской наш сквер,

чинары, туи, дуб, фонтана песни…

Какой жовто-блакитный изувер

построил там кабак с отелем вместе?

Всех оккупантов хуже в Ялту прут

сегодня нувориши нежалежней,

и канул в небыль чеховский уют,

тот облик незабвенный Ялты прежней…

 

13-06-2010

 

ЗАБЫТОЮ   АЛЛЕЙКОЙ   ТЕРРЕНКУРА

                                                                                

На море штиль.   Зеркальная вода

брильянты бликов моет. Даль немая.

Когда с тобой я прихожу сюда,

то мы без слов друг друга понимаем.

Мы понимаем взгляд, улыбку, вздох,

улиток на листе антенны- рожки,

дроздов и воробьёв переполох,

когда в кустарник их крадётся кошка,

цветущую над морем алычу,

зарниц, на горизонте, полыханье

и этот стих, который настрочу,

придя домой, я на одном дыханье.

Мы к памятнику Чехову зайдём,

послушаем фонтан, вокруг покружим,

нам просто хорошо, когда вдвоём,

и больше нам никто совсем не нужен.

Пойдём неспешно сквозь Приморский парк

забытою аллейкой терренкура,

то там, то здесь мелькнёт меж веток март,

похожий на лукавого Амура.

В его колчане стрел полным-полно –

неплохо подготовился к сезону…

Пьянит нас бриз, как лёгкое вино,

отвыкших от весеннего озона.

И, возвращаясь в темноте назад,

когда взлетит луна из крон, как филин,

вновь у тебя замечу тот же взгляд,

перед которым был всегда бессилен…

 




Что было - то было


                                                

Я не стану жалеть ни о чём

и обиды копить я не стану;

Куш-Кая подпирает плечом

свод небесный над Батилиманом.

И плывут от зари дотемна

облака с безразличьем дебилов;

если я не послал тебя на…,

то не думай, что ты победила.

В нелюбви победителей нет,

побеждённые оба, поверь мне;

так печально сегодня рассвет

в бухту Ласпи ронял свои перья.

В этой суперкристальной воде,

в этой бухте, застывшей, как лава,

я нырял за рапанами, где

Ихтиандр мосфильмовский плавал…

Я прощу и обман, и каприз,

и твоё отчужденье во взоре;

за терпенье мне выкатит приз

в виде камбалы доброе море.

Я к палатке с добычей вернусь,

костерок запорхает, как птица,

я не стану удерживать грусть,

пусть она в темноте растворится.

Я дождусь, чтоб заря кумачом

заплескалась, забилась, застыла,

и не буду жалеть ни о чём,

потому как – что было, то было…


А   ВСЁ   НЕ   ПРИВЫКНУ   НИКАК

                                   

      (из   цикла   «Подводная   охота»)

 

За мыс Монастырский заплыв,

ныряю над скальной грядой:

на свете есть множество див,

но главные все – под водой.

Вот стая кефалей, вот краб,

вот грота подводного мрак;

наверно, привыкнуть пора б,

а всё не привыкну никак.

Выходит из грота горбыль,

зубарь, непуглив, как пижон,

я знаю, что всё это быль,

а кажется – всё это сон.

Медузы пульсируют в такт

дыханию моря, их путь

неясен,… но нужен антракт,

пора от чудес отдохнуть.

И вдруг серебристый оскал! –

то рыщет лаврак, словно волк,

и я выхожу возле скал

под мерные рокоты волн

Бакланы на скалах сидят,

безлюдно и глухо окрест;

когда здесь штормит – это ад,

подальше б от этаких мест.

Сейчас тишина. Полный штиль.

Любимейший час нереид.

И, стаю возглавив, сингиль*

несётся за мыс, в Партенит.

 

                                       * Сингиль – одна из разновидностей кефалей в Чёрном море.

 


 



Я смотрю из-под руки


                                                                                   

В этой самой АРК,

где родился, вырос, мыслил,

как, за что, ответь строка,

к нацменьшинствам стал причислен?

Вслед за тьмою вспыхнет свет.

Свой разор тут и уют свой.

Здесь узнал я, что поэт,

что мне рифмы поддаются..

Свинги, джебы и крюки

помогли по жизни малость.

Я смотрю из-под руки

вдаль, где детство затерялось.

Там, под гул морской волны,

средь руин, разброда, дыма,

отходили от войны

города и сёла Крыма.

А Берлин горел огнём.

И, форсировавший Одер,

нам рассказывал о нём

капитан, и трогал орден.

Он лицом был строг и сер,

жёсток взгляд был, жёстче стали.

Говорил: «С С С Р!».

Говорил: «Товарищ Сталин!..».

Севастополь прах и пыль

отряхал. И средь завалов

героическая быль

к новым подвигам взывала.

Как преступна и странна

мысль была б в пылу угарном,

что развалится страна

от политики бездарной!..


СНЫ

                                                                   

Эти сны рассказать не берусь,

что стоит, размышляю, за ними?

Всё тоскует в них Матушка-Русь

о сынке непутёвом – о Крыме.

Блудный сын не вернётся никак,

тянет лямку судьбы, одинокий,

а виной всему лысый мудак,

тоже сын, да  умом недалёкий.

Просыпаюсь, в окне – кипарис,

тень акации, выкрики чаек,

и политик, лукавый, как лис,

всё с экрана о рае вещает.

Размышляю, к чему эти сны?

Кот крадётся на вкрадчивых лапах.

Запах моря и крымской весны

забивает бензиновый запах.

Во строка! Не понять кто кого

забивает, (поправлю позднее!).

всё равно из окна моего

море видно сквозь ветви аллеи.

Всё равно на заре облака

в небе тают, подсвечены ало.

Не могу объяснить я пока,

что душа мне в тех снах предрекала.

Кофе выпью. Слегка приберусь.

Мир окину глазами пустыми.

В снах тоскует всё Матушка-Русь

о сынке непутёвом, о Крыме?..

 

13-06-2006

 

 

КРУШЕНИЕ   ИЛЛЮЗИЙ – ВЕЩЬ   ФАТАЛЬНАЯ

                                                                        

Крушение иллюзий – эка невидаль!

Паук в углу прядёт за нитью нить.

Пожалуй, что пора уже и мне медаль –

«За выдержку!» – на лацкан прицепить.

Пожалуй, что пора.… А сердцу хочется

неторной, неизведанной тропы…

Не променяю счастье одиночества

на счастье оболваненной толпы.

И потому терпи, бумага белая,

вся жизнь у нас пошла наоборот:

политики настолько неумелые

насколько терпит глупость их народ.

Крым русским был, украинским стал числиться,

(кусни сальца да водочкой запей!),

ещё хлебнём, хлебнём ещё, мне мыслится,

от этих барских, в будущем, затей.

А благовест соборный душу трогает

и радует меня благая весть.

Ещё вчера юродствовал я: – Бога нет! –

уже сегодня знаю точно: – Есть!

Я с юбилея в дом вернусь в помаде весь,

я плюхнусь на измятую кровать:

к нам недостаточность сердечная повадилась

за недостаточность сердечности карать.

И вот уже пошла строфа финальная,

поэт – не Агосфер, не Вечный жид:

крушение иллюзий – вещь фатальная,

ремонту ни одна не подлежит…

 

13-06-2006


 



Как мука из сита


                                            

                                              О.И.

 

Вся извелась. В когтях вопросов

держалась из последних сил.

Дождь мелкий-мелкий, словно просо,

весь день на город моросил.

И всё же ты меня простила,

измену горько оправдав:

бессилия огромна сила,

когда бессилен тот, кто прав.

 

Униженный, трусливый, жалкий

я встал под мокрый кипарис.

Ментов тревожные мигалки

по Кирова промчались вниз.

Горел фонарь у дома тускло,

к вечерне храм сзывал, звоня...

Как будто кто его науськал,

пёс хрипло лаял на меня.

И жизнь, казалось мне, разбита,

стыд обволакивал, как ил:

дождь мелкий, как мука из сита,

всё моросил и моросил.

 

Но, вырвавшись с трудом из ила,

почти теряя мыслей нить,

я, осознав, что ты простила,

не мог себя ещё простить…

Звучала где-то «Рио-Рита»,

прощаясь, теплоход басил,

дождь мелкий, как мука из сита,

всё моросил да моросил…

 



Сияли звёзды не всегда


                                           

И мне сияли звёзды не всегда,

и мне путь в темноте на ощупь ведом,

но беды исчезали, как вода,

просачиваясь в щели к старым бедам.

А там их ждал забвения песок.

хотя и он – замедленная мина.

И серебро ложилось на висок –

или виски? – по-мойму – всё едино.

Зато когда от чистоты небес

сводило сердце до счастливых колик,

я радовался жизни, словно бес,

и пил её взахлёб, как алкоголик.

И понимал, что за весёлый хмель я

ещё намаюсь от похмельных пут,

и выброшусь китом больным на мель я,

и звёзды тучи хмурые сотрут.

Всё это – жизнь! Так создано не нами.

Не отличить порой от счастья бед.

Ведь – вот любовь! Внезапна, как цунами,

вдруг захлестнёт и – выживешь ли, нет?

Иль лучший друг тебе подставит ножку,

предаст за куш, в его глазах, большой:

ты отойдёшь, конечно, понемножку,

но долго будешь жить с пустой душой.

Но всё равно, со всеми потрохами

ей отданный, не клял я: отвяжись! –

я эту жизнь приветствовал стихами

весёлыми и грустными, как жизнь…

 



Алгоритм поэзии


                                              

Я алгоритм поэзии постиг,

но преуспел, к стыду, совсем немного;

хоть мир мы познаём из мудрых книг –

но надо лично жизнь руками трогать.

Прожить стихи важней, чем сочинить,

и не изжить давнишнюю идею:

мысль может путеводной быть, как нить,

что Ариадна поднесла Тесею.

И всё-таки в анналах бытия,

в век алчности, стяжательства, корысти,

та истина, которая моя,

нужней мне и дороже прочих истин.

Я раскалялся часто добела,

я мучился похлеще, чем в застенках,

чтоб истина добытая была

без примесей, неточностей, оттенков.

И мне язык Эзопа ни к чему,

мне подавай огнеупорность тигля,

я, может быть, чего-то не пойму,

но алгоритм поэзии постиг я.

И потому, по праву мастеров,

хоть выспренность сурово ненавижу,

я поделиться узнанным готов,

да что-то любознательных не вижу.

Мой алгоритм поэзии – он прост:

чтоб быть в строю средь равных и великих,

в атаку словно, встаньте в полный рост

и ветром жизни захлебнитесь в крике…

 

БЫТЬ ПОЭТОМ! – 2      


                        Памяти Яна Вассермана

 

 Вот и выпало везенье –

 заслужил ты высший балл!

 Ты строкой стихотворенья

 вдох и выдох передал.

 И без позы, без величья

 строчкой звонкой, как металл,

 так полёт описан птичий,

 словно сам всю жизнь летал.

 Будто сам бывал и ветром,

 и волной, бегущей вдаль,

 и торпедою рассветной

 мчался сам, а не кефаль.

 Всё – движенье!

 Всё – летяще!

 Всё звенит, как рынды медь!

 Лишь поэтам настоящим

 миг дано запечатлеть.

 А вначале было Слово,

 слово это было Бог,

 потому-то снова, снова

 ты оттачиваешь слог.

 Потому, чтоб стать поэтом –

 надо стать Творцу  под стать:

 каждый миг земли воспетым

 должен быть, чтоб Словом стать!

Сколько надобно терпенья

и везенья, кто бы знал:

ты строкой стихотворенья

вдох и выдох передал.

 



Ай-Никола

АЙ-НИКОЛА

                                                                                           

С Ай-Николы* к востоку видны Аю-Даг и Мартьян,

эти виды – в душе, я всегда припадаю стихом к ним,

и такие рассветы над ними, что даже Сарьян

спасовал бы, наверно, тибетские краски припомнив.

 

Возле сосен дольмены** о таврах легенды хранят,

можжевельник живёт на откосах, отвесных прилично,

по тропинке Курчатова*** можно вернуться назад,

где библейского возраста в скалах растёт земляничник.

 

Я с обрыва смотрю на открытый обзору простор,

я по Южному Крыму поплавал-побегал – и много:

столько моря иметь и таких удивительных гор

может только земля, очень чем-то угодная Богу.

 

На крутом повороте храм к небу вознёс купола

и церковное пение кружит по кронам иглистым,

и парит надо всеми согретая солнцем скала,

на которой учились победам своим альпинисты.

 

Ореанда у моря внизу манит взгляды к себе,

там, в подвальчике царском, хранятся бутылки токая,

и плывут теплоходы, как будто плывут в серебре,

так парчовыми бликами дали морские сверкают.

 

О, такие восторги банальны для Крыма давно!

И, живущие здесь, к тем восторгам привыкли давно мы!

Но на этой горе их сдержать, никому не дано,

я таких не встречал, мне такие пока не знакомы.

 

Потому и пишу эти строки, сомненья смирив,

с яхт прогулочных ветер доносит мотивчик весёлый;

я поездил по свету, я видел достаточно див,

но Мартьян с Аю-Дагом им фору дадут, с Ай-Николой!...

 

 *   Ай-Никола - Святой Николай (греч.) – куполообразная лесистая гора со срв. руинами: юж. и вост. склоны скалистые, ступенчатые. Возле Ореанды.

 **   Дольмены – мегалитич. сооружения в виде большого кам. ящика,

накрытого плоской плитой.

 ***     Тропа Курчатова – тропа, по которой И.В. Курчатов неоднократно ходил и водил друзей на Ай-Николу. Используется, как терренкур.

 



Идеал


                                  

Гений места! Патриот.

Потому неутомимо

я и кровь свою, и пот

отдавал родному Крыму.

 

Ялту милую воспел,

бухту, где рыбёх удил всё,

и везде-то я поспел –

где родился, там сгодился.

 

Что, банально? Ну и пусть!

Но зато не станет мукой

очищающая грусть

перед вечною разлукой.

 

По столицам не шнырял,

мне чужих красот не надо,

потому что идеал,

нужный мне, всегда был рядом.

 

Ну, прикинь: миндаль цветёт,

облака, что те галеры,

бриз несёт и бром и йод

после шторма в наши скверы.

 

Я люблю  родимый дом – 

есть за что любить с избытком,

и воспел его притом

от столовой до калитки.

 

Жизнь отдам за этот край,

Бог пожаловал его нам,

ведь не зря небесный рай

был начальным эталоном.

 

Оглянусь легко назад,

улыбнусь грядущей тризне:

я прошёл и рай, и ад,

как положено при жизни.

 

Чаще в небо стал смотреть,

реже стал привержен   моде:

и рождение, и смерть –

всё заложено в природе.

 

 



И уже не зима

                                         

Ветер с гор отутюжил залив наш похлеще катка,

гонит к берегу рыбу, и этим снискал он известность;

моложавая баба торгует картошкой с лотка,

и её весь квартал уважает за бойкость и честность.

 

И уже не зима, но ещё и, увы, не весна,

мир объят ожиданьем весёлых деньков и азарта;

в убегающих тучах скользит и ныряет блесна –

это солнце февральское радует нас перед мартом.

 

А миндаль отцветает, роняя, как снег, лепестки;

я желаний своих не берусь разобрать без пол-литра;

с каждым днём всё теплее и ярче ложатся мазки

на картину души, удивляя своею палитрой.

 

И она оживает, картина души, и живёт,

грусть пропала в оттенках, ещё бы ей света поддать бы,

кот домашний исчез, обыскались, волнуясь, и вот

появился помятый, пожёванный, видно, со свадьбы.

 

Но ещё не весна, хотя точно – уже не зима;

я брожу возле дома в надежде, что скоро ты выйдешь;

я опять от тебя, как два года назад, без ума,

неужели сама ты безумие это не видишь?

 

Неужели сама ты забыла те славные дни,

поцелуй тот в аллее, он губы ожёг, словно перцем,

в целом свете сейчас мы остались, наверно, одни,

кто не смог разобраться с влеченьем, возникнувшим в сердце.

 

Ветер с гор раскачал кроны голых, как суть, тополей;

я пишу о любви, не заботясь ничуть о помарках;

пахнет прелью весенней из полупрозрачных аллей,

и дрозды голоса свои пробуют в скверах и парках…


Луны янтарный чебурек

Уже кончается мой век.

А в небо в ореоле млечном

луны янтарный чебурек

всплыл из-за крыши «ЧЕБУРЕЧНОЙ».

 

Поблёкла россыпь крупных звёзд.

Стих парк. Закрыли дискотеку.

Коль честно, был мой век непрост,

всего хватило в жизни веку.

 

Но завтра выгляну в окно,

светло, и я его открою,

хоть небеса заволокло

какой-то хмарью над горою.

 

Всё изменяется, течёт,

мелькает, мчится, как в угаре,

плохие дни мои не в счет,

я дням хорошим благодарен.

 

Я благодарен им за то,

что в них встречал рассветов алость,

что дел запутанных моток

подчас распутать удавалось.

 

Что в них я встретился с тобой,

бриз летний гладил ветви кронам,

и нам рассказывал прибой

о далях, что постичь дано нам.

 

И нам, вдали, под рокот рек,

в густой тянучке серых будней,

луны янтарный чебурек

напоминать о доме будет…

 

3-02-2016


В столетие раз


                                                              

                                                                     А.М.

 

Ялту снег завалил, игнорируя горы и юг,

да ударил мороз, только дети, наверно, и рады.

Нашей дружбе, увы, наступил то ль писец, то ль каюк,

оказались по разные стороны мы баррикады.

 

Оказалось, что дружба имеет предел, как любовь,

жизнь сложней, чем её преподносят нам телеэкраны,

а злословить в мой адрес, коль хочется, то и злословь,

после подлых предательств сей грех и на грех-то не тянет.

 

Ах, как киевским дядькой гордишься ты, дружбой его,

депутат ихней Рады ценней Леонардо да Винчи,

и у нас в Севастополе русский корвет боевой

у тебя вызывает ехидные реплики нынче.

 

Пальмы шубы надели, костями гремят тополя,

ветер, словно наждак, продирает и море, и землю.

Ты считаешь возможным жить, перед властями юля,

я такую возможность вааще для себя не приемлю.

 

Что за власти, ответь, если худо народу в стране,

если кажется раем уже пресловутый застой нам?

Уезжают недаром работать в чужой стороне

люди в самом расцвете, мечтая о жизни достойной.

 

Да ещё от стройбанд стало некуда деться в Крыму,

в заповедники лезет, в центр города – наглое войско! –

и у входа в наш сквер вековую спилили хурму,

чтоб гараж возвести олигарху из Днепропетровска.

 

Президент незалэжней Бандеру в герои возвёл,

на экранах он смотрится светочем неким вельможным,

к нацменьшинствам любой поощряется им произвол,

вплоть до речи родной, что считалось всегда невозможным.

 

Да ещё этот снег, он бывает в столетие раз,

и морозов таких тоже трудно припомнить мне ныне.

Я ведь тоже могу о тебе говорить: пидарас! –

незабвенный Хрущёв это слово в политику вынес…

 

А над Ялтою снова февральское солнце стоит,

диск его золотой не замечен в изменах отчизне,

и миндаль расцветает, а это, скажу как пиит,

однозначно – примета весны, и в природе, и в жизни…

 

13-02-2008

 



Как на телеэкране


                                                                      

Парят дельтапланы мечтой воплощённой Дедала,

трагический опыт Икара, хоть помним, не в счёт,

а наша компашка опять собралась у мангала,

поскольку друг к другу нас юная дружба влечёт.

 

Конечно, девчонки, конечно, портвейн ливадийский,

и песни, конечно, и смех, и гитарный надрыв,

и кедр гималайский, как храм на гравюре буддийский,

раскинул широкие лапы, полнеба сокрыв.

 

Андрей с Вячеславом набили ершей и кефалей,

подводные асы ушли на охоту с утра,

а мы до того уже в бухточке здесь накупались,

что солнца нам мало и греемся мы у костра.

 

А с мыса Мартьян дует ветер, лохматя причёски

всех волн гулевых, (Ты подробности эти прости!)

и юность летит, как дымок от моей папироски,

но к образу этому всем нам расти и расти.

 

Мы верим, что счастье (у каждого!) не за горами,

что беды все в прошлом, ведь в прошлом т а к а я война,

(но где-то уже перестройки рождалась цунами

и скрытно так мчалась к нам эта убийца-волна.).

 

Не буду, не буду, не буду, ей-богу, о грустном,

жизнь – это не поле, (щипнём Пастернака слегка!).

Тогда же костёр веселился искристо и с хрустом

и, как бригантины, над гаванью шли облака.

 

Ответов на всё нет ни в библии, нет ни в коране,

и радости юности, как не зови, далеки.

Закрою глаза: и опять, как на телеэкране, –

парит дельтаплан, и Толяня  несёт шашлыки…


ЦВЕТУТ   КАШТАНЫ

                                              

Цветут каштаны, штиль на море, ты

гуляешь по бульвару так степенно.

Мне не хватало этой красоты,

чтобы понять, как наша жизнь бесценна.

Ещё вчера томился и скучал,

брюзжал всё утро от дождя простого…

А хочешь, на 8-ой пойдём причал,

где лайнер иностранный ошвартован.

 

А хочешь, убежим в Никитский сад,

где так легко, где жизнь сродни ремейку,

и нежных чувств неведомый каскад

открою я тебе там на скамейке…

 

Бежит троллейбус, в окнах синь небес,

в них тает самолёта лёгкий росчерк.

Не представляю жизнь теперь я без

тебя, каштанов этих, этих строчек.

Я наизусть уже запомнил их –

и благовеста звон за сквером где-то,

и эту чайку, что влетела в стих,

чтоб вечно в нем парить над бухтой этой…

 

 


 


Односайтнику


                                                   

Плавучестью прославлено давно,

в чём порадел ему Благой Всевышний,

не тонет даже в проруби оно,

о чём напомнить, думаю, не лишне.

Ты не такой!.. Хоть тоже на плаву

и любишь похвалиться жизни стажем.

Твои слова люблю я, как халву,

хвалебные, их обожаю даже.

Сократа и Сенеку в книжный шкаф

задвинув, смотришь из окна на тучки:

в поэзии ты вырос, как жираф,

и стал силён, как вепрь, во время случки…



Шторм - 2


                                                                           

Декабрь. Норд-ост. Кварталы Ялты.

Дарсан во мгле. Начало дня.

Разрывы волн, их рёв, их залпы

гипнотизируют меня…

 

Волна отвеснее, чем катет,

взметнётся под прямым углом,

опав, с урчаньем в море катит

кипящим, взвихренным узлом,

 

и исчезает в злой лавине

другой волны среди валов

с рычаньем, что намного львиней

рычанья африканских львов.

 

Смотрю, став ростом будто ниже,

бесполый, словно травести,

мне страшно подойти поближе

и всё же тянет подойти.

 

Когда иду к себе домой я

внезапно поражаюсь тем,

что мне близка печаль изгоев,

непонимаемых никем…

 

 

 

 



Я не думал, что любовь сильней меня

                                                         
                                                        О.И.

Я не думал, что любовь сильней меня,
я не знал, что столько грусти в октябре:
дождик по двору всё бродит, семеня,
не тебя ли дождик ищет во дворе?

Воробьишки всё шныряют по кустам,
всё темнее и темней над морем даль,
дождик бродит по кварталам тут и там,
не тебя ли дождик ищет, не тебя ль?

Он не ведает, что белый теплоход
в середине сентября (была среда),
расколов зеркальность бирюзовых вод,
навсегда с тобой растаял без следа.

Кипарисы зря бежали по холмам,
тополя вставали даром на дыбы:
если выпало в судьбе расстаться нам,
то и встретиться – зависит от судьбы.

У неё, к стыду, такой неровный нрав,
то ликует и бурлит, то вся – застой:
если почерк, говорят, у вас коряв,
то не ждите вы, увы, судьбы простой.

Блики солнца больно резали глаза,
только вдруг (так показалось сразу всем!)
в миг один небес и моря бирюза
потускнели и повыцвели совсем.

И теперь, по мокрым плитам семеня,
дождик бродит безутешно во дворе:
я не думал, что любовь сильней меня,
я не знал, что столько грусти в октябре.




Зима в Ялте


                                                    

 

… С утра порхает снегопад,

ленивый, как зевота,

и чайки медленно парят,

высматривая что-то,

и стынут волны, как свинец,

оливковы, недвижны,

мы вспоминаем, наконец,

коньки, салазки,  лыжи.

И – марш к машинам!

Наш маршрут

закончен на Ай-Петри,

 где - полный кайф! - произойдут

прыжки, зигзаги, петли…

О парадокс зимы в Крыму!

На санках мчатся дети!

И всё равно я не пойму,

где лучше жить на свете!

На Юге?

Так он – вот он, юг!

А Север?

Вот он – рядом!

Смеющихся натрём подруг

снежочком, как помадой!

Всем весело!

От красных щёк

парок идёт,

дымится,

а после очень хорошо

вновь в Ялте очутиться.

Пойти в горсад.

И возле пальм

понять – всё преходяще.

И вслед за радостью

печаль

почувствовать щемяще…

Бредёт ленивая волна,

и чайки сонно кружат,

и снегопад летит на нас

и исчезает в лужах.

Но вдруг рванётся с хрипом шторм,

и чаек резки вскрики,

и мчится, не жалея шпор,

волна,

как всадник дикий.

 

ЗИМА   В   ЯЛТЕ -2

                                                    

Вновь через горы по ущельям мрачным

прошла зима без вызова, без виз.

Вершины гор, как сумраком барачным,

накрыл туман, ползущий сверху вниз.

 

Когда сойдёт он – быть вершинам белым,

сиять вершинам, радостно сверкать.

И горожанам, чуть-чуть оробелым,

восторженно к ним лица поднимать.

 

Когда сойдёт.… Ну, а пока над нами

висит тумана грязное тряпьё.

Над морем, над свинцовыми волнами

летит бакланов чёрное копьё.

 

Куда спешат? С какой такою целью?

Но только первый луч коснётся гор,

несутся безответной чёрной цепью

от Аю-Дага к мысу Ай-Тодор…

 

 

ЗИМНЕЕ

                                           

Люблю я эти дни,

без помпы, без запарки,

где мы с тобой одни

гуляем в зимнем парке.

Вернёмся. За окном

снежинки пляшут, множась,

я снова, перед сном,

к окну прильну, поёжась.

За ним, что тот мираж,

мерцает даль сквозная,

я не поддамся, я ж

пейзажик этот знаю:

сияют купола,

рекламы, зданья, шпили,

сквозь тучи, как юла,

луна скользит в эфире.

А в двух шагах за дверью,

где плавилась заря,

хрустальные деревья

в серванте января…

 



Одинокое весло

ПО   УЛОЧКАМ   КРИВЫМ

                                                          

По улочкам кривым, по улицам центральным

кто в Ялте не ходил, вдыхая благодать,

чей взгляд не проскользнул по ребусам астральным

судьбы своей пути пытаясь угадать?

 

Здесь дышит море так, как только дышит вечность,

здесь чуть ли не второй художник иль поэт,

здесь есть среди людей доверие, сердечность –

сердечной недостаточности нет.

 

Я, может, и привру, влюблён я в этот город,

здесь дорог каждый двор, да что там двор, сарай;

здесь небосвод в грозу так молнией распорот,

что на мгновенье виден божий рай.

 

Тот рай, клянусь, ничуть не лучше нашей яви,

не спорьте, ни к чему, не тратьте даром сил,

уже на что Куприн был предан Балаклаве,

а чеховскую Ялту он любил.

 

По улочкам кривым, по улицам центральным

я пробродил всю жизнь, был в местный вхож бомонд,

о Ялте не писать считаю аморальным,

хоть Бродского возьмём, хоть весь возьмём «Литфонд».

 

Булгаков Михаил вниманием отметил

наш город неспроста, чему зело я рад;

глициний в январе безлиственные плети

вдруг в мае голубой являют цветопад.

 

И живописцы здесь свою находят Мекку,

что ни пейзаж – шедевр, и, что ни говори,

а солнце, восходя, подобно чебуреку,

купаясь в масле розовом зари.

 

В Аутке Чехов сам сажал цветы у дома,

покашливал средь роз, а то был слышен смех,

плющ стены оживлял, а летняя текома

фламинговой окраской восхищала всех.

 

Я, может, и привру, – всегда любовь пристрастна,

я знаю бухты все, бродил я по плато,

и то, что Ялта, да, воистину прекрасна,

не усомнится, думаю, никто.


ОДИНОКОЕ   ВЕСЛО

                                                                

Эти горные отроги, как ландшафт моей души, –

то ущелье, то вершина, то скалистая гряда;

чтобы сердце не болело, ты тех дней не вороши,

где с тобою расстаёмся, как казалось, навсегда.

 

Оказалось, мы не можем друг без друга, не вольны, –

половинки мы друг друга, так сложилось; оттого

и душа, порой, мятежней этой пенистой волны,

что кидается на берег, чтоб отхлынуть от него.

 

Листья рвёт ноябрьский ветер, ветви треплет, гнет стволы,

так порой судьба жестока, лишь и выдохнешь: «Окстись!».

Были стройные деревья – стали стулья и столы,

стали мачтами на яхтах, чтобы с ветром вновь сойтись.

 

Вот и мы с тобой расстались, чтобы встретиться опять,

жизнь то ангелом летает, то нагнётся палачом;

думали, соединяет души общая кровать,

оказалось, всё сложнее, и кровать здесь ни при чём.

 

Поздно к нам пришло прозренье, но ведь всё-таки – пришло!

Ты зачем стенаешь, чайка, в ядовитой синеве?

На песок швырнуло штормом одинокое весло,

и трагедией пахнуло так, что зябко стало мне…


 

 



Катерок

                                   

 

                                                                 

 

Бежит катерок, подгоняемый ветром, к Гурзуфу,

там Пушкинский грот и, любимая мною, аллея.

А власти всё гонят и гонят свою показуху,

мол, жить стало лучше, себя же самих разумея.

 

Конечно, им лучше, народ хоть стенает, но терпит,

то ржёт с юмористами, то предаётся молебнам,

а воздух яйлы удивительно свежий и терпкий,

сливаясь с морским, остаётся, как прежде, целебным.

 

И, как не травили, ни смог не берёт, ни горсвалка,

предательский век и другие лелеял идеи,

но Ванга-провидица, руки сложив, как весталка,

шептала, что всё обойдётся, что сгинут злодеи.

 

Бежит катерок против ветра, торопится в Ялту,

ныряет в волну, из волны выбирается смело.

Один прохиндей, всю страну развалив, применял ту

нахальную моду, хвалить сам себя оголтело?

 

Она прижилась! Для «элиты» ну чем не находка?

Хвалить себя, умных, хвалить, дорогих, до экстаза.

Бежит катерок средь барашков то валко, то ходко,

его каботажные рейсы привычны для глаза.

 

Есть класс нуворишей, им схвачено всё здесь – до власти,

ему заграничные боссы – давно за кумира.

Шекспира б сюда – описать эти страсти-мордасти,

да в нищей культуре навряд ли родятся шекспиры.

 

Дороги, зима, дураки – это наши приметы,

мы строй поменяли, а меньше не стало их что-то.

В советской стране жили даже неплохо поэты,

за труд им платили, считая их вирши – работой.

 

Сейчас кто ни попадя хилые мысли рифмует,

приветствует время стяжателей эти потуги,

в издательстве частном редактор их так отрихтует,

что впору повеситься, но оплати те услуги.

 

Бежит катерок то к Гурзуфу, то к Ялте, то снова –

не я ль это сам? – то в ухабах маршрут мой, то гладок,

и всё не найду я волшебного верного слова,

чтоб крикнуть его! – и настал справедливый порядок.

 



Биюк -Узенбаш-Богаз

ЗАНОЯБРИЛО

                                                                                                       

На крышах сиротливые антенны.

Дождит. И в душу лезет всякий бред.

Торгцентра недостроенные стены

закрыли пол-окна, а значит – свет.

 

Заноябрило. В кронах бродит ветер.

И попрощаться с юностью пора.

Каким-то грустным таинством на свете

пронизана осенняя пора.

 

И нет любви. Ни в жизни нет. Ни в мире.

Червовый туз её шестёркой бит

козырной, и уже не в радость гири

с гантелями, и море не манит.

 

Как беззащитен одинокий тополь!

Сгубили сквер. Сгубить пытались флот.

Но город русской славы – Севастополь! –

не рифма, а души моей оплот.

 

От лжепророков тошно жить на свете.

Опять дождит. Полшага до зимы.

Хоть говорят, что мы за всё в ответе,

пусть, да, – но баламутим ведь не мы.

 

И нас не выдвигают в президенты,

власть не у нас, как врут все, – вот деталь;

мелькает жизнь, что кадры киноленты,

смонтированные не нами, жаль.

 

На речь родную прав уже не стало,

нацмены полстраны – ну не напасть? –

украинским фашистам, видно, мало

парадов наглых – лезут всё во власть

 

А власть им потакает, что за прихоть,

бандеровский с державным рядом стяг.

Бабуленька, ты слёзы подотри хоть

в подземном переходе, там сквозняк.

 

Опять в саду гоняет листья ветер,

взвит кипарис под небо, что копьё,

но если я любви пока не встретил,

не думаю, что вовсе нет её…

 

13-10-2011

 

БИЮК – УЗЕНБАШ – БОГАЗ *

                                                     

Гремит, трещит над лесом вертолёт,

упёрлись сосны в небеса рукасто;

в гранёные стаканы не нальёт

водяры друг граммуль по полтораста.

Он говорит: «В горах – сухой закон!

Вернёмся – говорит, – так хоть по триста!».

По тропам партизанским водит он

ватаги разношёрстные туристов.

Маршруты маркированы, но он

свернёт с тропы, вильнувшей влево круто,

покажет партизанский бывший схрон

и вновь вернётся к прежнему маршруту.

Хребет Иограф выведет к яйле.

Пусть водит группы друг не безвозмездно,

                                      но можно здесь увидеть на скале

оленя благородного над бездной.

Спуститься в легендарный Узенбаш **,

дойти до устья славного Бельбека,

и на привале здесь инструктор наш

не так уж строг к слабинкам человека.

Он тост произнесёт – за нас и Крым! –

поведает историй пару сочных,

и костерка неповторимый дым

растает средь созвездий полуночных.

С рассветом уведёт в Большой каньон,

нет от хандры, пожалуй, лучше средства,

всем партизанским тропам верит он,

поскольку исходил их с малолетства.

 

*   Тропа из Ялты через Лопата-Богаз по Ялтинской яйле, ведёт в     нп.            Счастливое (быв. Узенбаш). Узенбаш (тюркск.) – начало, исток реки.

** Узенбаш – нп. Счастливое. Кучук-Узенбаш – нп. Многоречье. Начало

реки Бельбек.

 

ЛЕТОМ

                                 

О, камбала калкан,

по-тюркски – щит! А в скалах

горбыль, как истукан,

стоит средь рыбок малых.

 

Сквозь хоровод медуз

пробьюсь, ожгут, что током;

как лопнувший арбуз,

исходит солнце соком.

 

А там, где мыс Мартьян,

есть грот, он неприметен;

что дивы дальних стран

в сравненье с рифом этим?

 

И я плыву у дна,

обследую места я:

кефаль, ещё одна,

а вот уже и стая!

 

Фортуна, не лукавь!

Косяк уж больно нервный.

Не подведи, рука!

Будь верным, глазомер мой!

 

Трофей-мечта – лобан!

Уловок сеть не зря вью!

Что дивы дальних стран

в сравненье с этой явью?

 

Креветки, крабы, скат,

о луфарях мечтаю:

досада из досад –

спугнуть нечайно стаю.

 

И вот они! Идут,

матёрые, всей кучей,

характер хищный крут,

да мой, поди, покруче…

 

Потом плыву назад

средь мест знакомых, милых,

охотничий азарт

унять ещё не в силах…

 

 



Чтоб стать впоследствии поэтом


 Плыла луна. Дул лёгкий бриз.

 Имела Ялта статус рая.

 И строгий стройный кипарис

 темнел над крышею сарая.

 И звёзды. Мириады звёзд.

 От них мороз бежал по коже.

 И было ясно мне, что созд-

 ан этот мир для молодёжи.

 Я просыпался на заре –

 дурным привычкам не слуга я,

 и знал, что если в декабре

 уйдёт любовь – придёт другая.

 Всё так и было, а когда

 вдруг спохватился в страхе пошлом,

 уже все лучшие года

 остались в самом лучшем прошлом.

 Я понял, так устроен свет,

 что ты, не ведая об этом,

 живёшь сначала, как поэт,

 чтоб стать впоследствии поэтом.

 За всё потом хлебнёшь сполна,

 мук творчества нет окаянней,

 так на берег бежит волна,

 чтоб рассказать об океане

 и пропадает…

 



Трюизмы







Жизнь без трюизмов была бы просто не жизнь, клянусь,

об этом спорить – конца не дождёшься прениям,

ведь даже то, что считаем святою Русь,

давно привычно, и не подлежит сомнениям.

 

А в небе Ялты летают чайки, тревожа взор,

то мчатся с криками, то тают в сини в своём парении,

и даже контур знакомых с детства рассветных гор

уже становится неким штампом в стихотворении.

 

Жизнь без трюизмов, пойми, утратила б некий шарм,

чем пара штампов в душевном тексте нам помешала б;

мы расширяем свои возможности, свой плацдарм,

мы для экстрима готовы в бездну сорваться шало.

 

Штамп – море синее, штамп – зелены поля,

когда их много в строке и жизни, стих станет пресным,

и даже за окнами эти гибкие тополя

приелись взгляду и, как бы неинтересны.

 

Я тривиальным порой кажусь нашим снобам, пусть,

ущербность их в самомнении ясна до жути,

я их претензии скоро выучу наизусть,

они шаблонны  уже давно по самой сути.

 

А ты сама мне вчера призналась в своей любви,

а я ведь тоже давно люблю тебя, я ведь тоже,

и, если есть Ты на белом свете, – благослови

любовь и нежность, Всемилый Боже, Всесильный Боже!

 

Жизнь без трюизмов была бы просто не жизнь, поверь,

их отвергать – не великих удел, а низких:

любимым быть и любить, избежать потерь

друзей и близких, друзей и близких, друзей и близких…

 

 


 

 


Ялтинский ноктюрн


                                                                     

Ночи звёздный парашют всё скользит за край Ай-Петри,

Понт Эвксинский ныне тих, отдыхает без понтов,

пролетел метеорит от меня в каком-то метре,

но желанье загадать я успел, я был готов.

 

Этот ялтинский ноктюрн стать стихами очень хочет,

я не против, я согласен, лишь бы выбрать верный тон;

месяц ходит средь ветвей золотистый, словно кочет,

в кроны сада залетев, в эти шелест, шорох, стон.

 

До предела эта ночь обострит, я знаю, слух твой,

всё покажется не тем, что сейчас ни изреки,

есть волошинский мотив в этой полночи над бухтой,

ясность пушкинская есть, чёткость пушкинской строки.

 

Мир с душой опять в ладу, нет дневных обид в помине,

от яйлы плывёт травы запах плавно, как река;

я недавно вспоминал о великом гуру – Грине,

воздух Крыма романтизмом напитал он на  века.

 

Этот ялтинский ноктюрн очень хочет стать стихами,

на прибрежных валунах серебрятся йод и соль;

грезил Александр Блок о прекрасной светской даме,

мне приятней юный Грей и счастливая Ассоль.

 

А ещё приятно мне знать, что ты меня запомнишь,

наши встречи, наше всё, чем живу я до сих пор,

облака на фоне звёзд, словно маленькие пони,

не спеша бегут в ту даль, где лежит пролив Босфор.

 

Ночи звёздный парашют всё скользит за край Ай-Петри,

крымской ночи колдовство – для поэтов и бродяг,

по закону (есть такой!) Богом созданных симметрий

начинается рассвет над горою Аю-Даг…

 

 



Человеку надоело жить


                                                                  

                     Памяти Серёжи Новикова

 

Человеку надоело жить,

понял – путь напрасен,

перестали клёны ворожить,

отвернулся ясень,

замолчал каштан, платан заглох,

смолк синичек зуммер,

Человек не кошка, он не сдох,

надоело, умер.

Кто закрыл глаза ему, тот знал:

в пору расставаний

ни к чему ему базар-вокзал

наших причитаний.

Просто он глаза не дозакрыл,

обессилел просто,

ангелу его досталось крыл,

видно, не по росту.

И когда последнюю слезу

выдавили веки,

вдруг в пустыню принесло грозу

в кои веки…

Человеку надоело жить,

перестал бороться,

он умел стихами ворожить,

как никто, как Бродский.

Он умел себя переступить

и, не веря в славу,

не умел, но научился пить

смертную отраву…

 

ВОЗДУШНЫЕ ПОЛКИ  

                                          

                                      Памяти Сергея Новикова

 

Кресты, надгробья, памятники… Бред!

Туман иссяк, оставив след росистый…

Здесь похоронен ялтинский поэт,

который мог поэтом стать российским,

да им и был он… просто страшно мал

был путь его. К тому же – непогода!..

И, кто его при жизни понимал,

не понимали весь трагизм ухода.

Да как понять, когда средь личных драм,

которым не спешу отдать всю дань я,

просил он иногда всего сто грамм,

сто грамм, а не людского состраданья…

Он, как поэт, свой мир оставил нам,

иллюзий не питал, не строил планы;

бегут вдоль побережья по волнам

лихие яхты, реют дельтапланы.

Ну, а тогда всё рушилось.… И Крым

накрыла мгла, и выстрелы, и стоны…

он музой был бесхитростно любим,

да Время отвернулось от влюблённых.

Что мог поэт?..

                      Но в тьме ночной иль днём

стихами, так отличными от прочих,

он описал весь этот окоём

и даже попрощался между строчек…

Я в небеса смотрю из-под руки,

там облаков, раскованно, крылато,

всё движутся воздушные полки,

в которые и мы войдём когда-то…

 



А юность не вернуть


                                               

 

                                      О.И.

 

Наш тополь сир и гол.

Залива стыло тело.

А в тучах, как монгол

лицом, луна блестела.

 

И Крымских гор стена

откуда веет холод,

надвинулась вдруг на

судьбу, верней, на город.

 

Я понимал, что нам

уже давно за сорок,

и всё же грустным снам

ещё твой образ дорог.

 

Тот, где смеёшься ты,

идя к яйле тропою,

где на плато цветы

тебе и мне по пояс.

 

Где гулевой олень

льнет к ланке, озоруя,

где майскую сирень

и ландыши дарю я

 

тебе. А на заре

весь мир от нас зависел,

полно в календаре

манящих красных чисел.

 

Мы молоды, и нам

всё счастье обещает,

и яхты по волнам

летят под крики чаек.

 

Сейчас уже ноябрь;

ворона в крону села;

и по заливу рябь

гуляет то и дело.

 

А юность не вернуть.

И пусть нас ждут ненастья,

но не окончен путь,

и есть, что вспомнить,

к счастью…

 

 

ЕЩЁ,   ЗАМЕТЬ,   НЕ   ВЕЧЕР

                                      

                                                  О.И.

 

На солнечную плитку

листва слетает, вьётся,

а мне твою улыбку

забыть не удаётся.

 

Разлук осенних ветер,

что каждый год бывает,

гуляет по планете

и нас не забывает.

 

Ну что ж, до новой встречи,

печаль проходит вроде,

еще, заметь, не вечер

ни в жизни, ни в природе.

 

Несёт свой дом улитка,

слюдою путь свой метит,

а мне твоя улыбка

всё греет душу, светит.

 

На тополь с кипарисом

смотреть в окно мне грустно,

их вид уже описан

в стихах мной безыскусно.

 

И эта паутинка

так от росы намокла,

как будто бы картинка

морозная на окнах.

 

А моря цвет лиловый

сменился серым цветом,

когда приедешь снова,

я расскажу об этом…



Поэзия небес


                                                         

Поэзия небес над Ялтою бездонна.

Вершины Крымских гор вкруг Ялты, как магнит

Прославленный платан, чья необъятна крона,

на Набережной всех пленяет и манит.

 

И мы с тобой под ним пойдем в толпе беспечной,

вороны средь листвы, как странные плоды,

на мысе Ай-Тодор живёт бесшумно вечность,

там кладка римских терм и воинов следы.

 

Над зеркалом воды, в ней отражаясь, кружат

большие чайки, глянь, уже их в небе – три,

и волны берегам связали столько кружев,

что некуда девать, куда ни посмотри.

 

Сосновые леса бегут волной к Ай-Петри,

зубцы её темны, но и светлы, как сталь,

и снова облака – противники симметрий,

меняют облик свой, спеша куда-то вдаль.

 

Я город этот весь дарю тебе, он с нами

останется навек, его любая пядь:

он станет приходить к тебе цветными снами,

тебя он станет звать к себе, ко мне опять.

 

Подходят катера прогулочные к пирсам,

отходит теплоход; я, как всегда, небрит;

когда в разлуке мы, люблю ходить я в тир сам –

хорошая стрельба печальный дух бодрит.

 

Ну, а сейчас у нас для грусти нет резона,

пойдём со мною в центр – я первоклассный гид:

поэзия небес над Ялтою бездонна,

вершины Крымских гор нас тянут, как магнит…


  ВКЛЮЧИ  ФАНТАЗИЮ                                          
                                            Мой дух к Юрзуфу прилетит…
                                                                              А.С.П.                                    
Включи фантазию: не Ялта за окном,
а виртуальный мир; смотри из кресла:
всё, что знакомо, скрыто полотном
тумана плотного так плотно, что исчезло.

Там нет интриг, там слава ни к чему,
нет зависти, нет злобы, и не диво,
что Пушкин навсегда живёт в Крыму,
в Юрзуфе, на события счастливом.

Ни революций не было, ни войн,
иные в мире этом были действа,
и можно, пролетая над Невой,
задеть крылом о шпиль Адмиралтейства.

Потом пройтись по праздничной Москве,
ликующей, что вот грядёт Мессия,
и ничего не ведать о молве,
что глупо Крым профукает Россия.

Что Украина станет вдруг врагом
для русских всех с жестокостью цинизма,
и будет недоверие кругом
рождать химеры нового нацизма…

Вернись из зазеркалья: за окном
 в реальный мир, – всесильна божья милость:
всё то, что нам казалось полотном,
рассеялось, исчезло, испарилось.

И снова жизнь берёт нас в оборот,
то в зной ввергает, то бросает в стужу:
но всё ж Российский Черноморский Флот
реально успокаивает душу.

Крым вновь с Россией – кончился кураж
сил бесовщины, сгинул, канул в небыль,
зла тучи растворились, как мираж,
и вновь над Крымом солнце светит в небе.

Славянства узы не порвать вовек,
и это, доложу я вам, нормально,
недаром Самый Русский Человек
живёт в Юрзуфе, пусть и виртуально…


 

 

 



Основа


                                                                      

Новый год, Рождество, а снежком и не пахнет у нас,

и прибой не гремит, а лениво у пирсов так бьётся.

Холм зелёный Дарсан – это ялтинский славный Парнас,

из ЛИТО графоманских не каждый, ей-богу, взберётся.

 

Кто сподобился влезть, тех венчают лавровым венком,

слава богу, здесь лавра хватает и в парках, и в скверах,

я и сам из таких, и со многими лично знаком,

так что мне далеко-то не надо ходить за примером.

 

Здесь Пегасу в хмельных драках выдрали крылья давно,

сено в стойле жуёт, к прежней жизни боится вернуться;

ну, а если от Бога кому-нибудь больше дано,

то завистников столько – затрут, оболгут, отвернутся.

 

Ах, зачем я о грустном, хоть грусть – первый признак зимы,

нашей южной зимы, где и слякоть, и грязь, и пороша,

и всегда, если, честно, о снеге мечтаем здесь мы,

о шикарном, кружащемся, белом, пушистом, хорошем.

 

Год грядёт Обезьяны, с ней влезешь, куда не взлететь!

Вера в лучшее всё же души православной – основа.

А над бухтой поёт колокольная звонкая медь,

Рождество как-никак! Уповаю на волю Христову!

 

И Крещенье Господне уже на пороге, да нет

ни мороза, ни снега, лишь палые листья вдоль трассы,

потому и брюзжу я, как всё повидавший поэт,

посещавший за долгую жизнь и другие Парнасы.

 

Нет политикам веры, уж очень избыточно лгут,

так мозги задурили – не ясно, где нетто, где брутто,

и волна, изгибаясь, как плавный и мощный батут,

чаек стаю качает, которые дремлют как будто…

 

 



Ветры мифов и легенд


                                                               

О ветры сказаний и мифов!  

Не сразу, но всё же пойму,

что труд их отнюдь не Сизифов

в  прославленном ими Крыму.

 

Мы шли Каралезской долиной

вдали от курортных прикрас,

то в грудь они дули, то в спину,

волнуя легендами нас.

 

В прожжённой степи Тарханкута,

в раскопах, где прах или хлам,

вдруг скифские улочки – круто! –

вели в древнегреческий храм.

 

И грезилась Керкинитида,

триеры на зеркале вод,

и мудрые свитки Эвклида

о коих писал Геродот.

 

О дружбе Пилада с Орестом

наслышаны стар здесь и мал,

доселе неведомо место,

где храм Артемиды стоял.

 

Там тавры молились без лени,

конец ожидал пришлеца,

недаром скала Ифигения

так тайной волнует сердца.

 

В Керчи, на горе Митридата,

сомненьям предать не готов

нехилые, в общем-то, даты

возникших в Крыму городов.

 

Неаполем-Скифским взволнован

в мирской суете бытия,

навек Симферополя новым,

пленён обаянием я.

 

Постой у колонн Херсонеса,

на кафском постой берегу,

увидишь, что ветры прогресса

пред ветрами мифов – в долгу.

 

Из Ялты езжай в Балаклаву,

привычный отринув уют,

там ветры античности славу

гомеровским далям поют…

 

 



В метельной круговерти


                                            

Завалило снегом, завалило

Южный берег Крыма, южный берег.

Словно лебедь, С.Ротару вилла

средь магнолий плещется, не верит.

 

Лебеди подплыли к парапету,

хлебца просят, кружит чаек стая,

многое о Ялте перепето,

да не знаю, как смолчать, не знаю.

 

Снежной затянуло пеленою

горы все и Чехова Аутку.

Не грущу о лете и не ною,

хоть душа озябла не на шутку.

 

Нет, грущу, к чему сейчас лукавить,

я ведь не страдаю паранойей

всё равно душевная строка ведь

чувства скрыть не сможет, не дано ей.

 

Ты молчишь, звоню, не отвечаешь,

не пора ль над i поставить точку;

на причале снежном стынут чаек

еле различимые комочки.

 

Ялте что? – морозы не смертельны.

Ну, штормит, ну, шлейф прибоя мутный.

В круговерти всё-таки метельной

сердцу неуютно, неуютно.

 

Жимолость цветёт, миндаль вослед ей,

тамариск в сосульках долу гнётся;

я поэт (ты знаешь!) не последний,

что же не поётся, не поётся?

 

Что-то затянулась наша ссора,

всем прогнозам дружеским переча:

по Морской от Невского собора

ты уже не ходишь мне навстречу.

 

Избегаешь? Злишься? Не простила?

С Барсом не гуляешь в нашем сквере.

Завалило снегом, завалило

Южный берег Крыма, южный берег…

 

 

 



Звёздный десант


                                                                      

Между веток безлистных крадётся луна в зимний сад,

жизнь полна вычитаний, а прежде гордилась сложеньем,

и декабрьских звёзд в чистом небе рассыпан десант

над страною, над Крымом, над городом в плавном скольженье.

 

Уходящему году скажу на прощанье: прости!

И жестоким он был, и являл милосердье и милость.

Я имел свое счастье – ручную синицу в горсти,

я всегда тосковал – журавля отловить не случилось.

 

Что-то в мире не так, понимаю ясней и ясней,

и с годами на мир начал пристальней всё же смотреть я;

мне от первой любви ничего не осталось, я с ней

попрощался, когда наступила вторая, и третья.

 

Уходили друзья и подружки, менялись ветра,

появлялись другие, жизнь – та ещё ловкая сводня:

что казалось незыблемым и недоступным вчера,

оказалось непрочным и очень доступным сегодня.

 

Философий полно, да ведь счастье, к несчастью, не в них,

мы приходим к одним, а уходим из жизни с иными:

я, когда заглянул в свой почти позабытый дневник,

то смешным показалось моё увлечение ими.

 

Что бесценно, так это – луна меж ветвей за окном,

эти ветви в саду, да погода, что часто – капризна,

и вот этот, да-да, этот самый родной окоём,

о котором с любовью и нежностью шепчем: Отчизна!

 

Мама с папой! – от них в моём сердце такая любовь:

я люблю эти горы, те пляжи, отроги и лес тот,

и когда бы представилось чудо родиться мне вновь,

я бы выбрал опять и родителей тех же, и место.

 

А декабрьские звёзды всё кружат и зимний мой сад

от кружения их замер в трансе и дремлет как будто.

Если всё-таки честно сейчас оглянуться назад,

то не всё там так грустно, как думается почему-то.

 

Уходящему году скажу на прощанье: прощай!

Снова гляну в окно – там снежинка ещё не витала.

Я бокал подниму, в нём, конечно же, будет не чай,

и за счастье, которого нет, осушу полбокала.


КИПАРИСОВАЯ   АЛЛЕЯ    
                                                     
В аллее кипарисовой –
ты в шубке, я в пальто,
теперь, как ни выписывай,
всё кажется – не то.
Дул ветер с гор порывистый,
нас находил везде,
тогда ещё молились, ты
и я, одной звезде.
Любовь казалась вечною,
был в ярком свете зал,
и станцию конечную
никто из нас не знал.
Сносил снежинки ветер с гор,
то вниз их нёс, то ввысь,
и я не знаю до сих пор,
зачем мы разошлись.
Зачем? Как вышло? Почему?
Блестели сколы льда.
Я многое ещё пойму,
но это никогда.
И расставанья не вещал
нам день, где всё в золе,  
лишь бился в мол за валом вал
в том стылом феврале.
Всё ждали лета, лета мы,
всё мне казалось: вот,
сверкая эполетами,
царь-солнце к нам придёт.
Пришло, сбылось, явилось, да
вдруг разошлись пути,
в аллее нашей и следа
надежд тех не найти.
Теперь-то, что ни говори,
лишь слышу горький смех,
лишь тускло светят фонари
средь кипарисов тех…




Цикламен


                                

Полгода цикламен

цветёт: зимой и летом;

мы попадаем в плен

изысканности этой.

 

Он белый, алый он,

лиловый, синий, бурый,

сам древний Вавилон

им восхищался бурно

 

Как тонок аромат

фарфоровых бутонов!

Я встрече с музой рад –

с подружкой Аполлона.

 

В поддон плесну воды

и в вазочках всех видов

висячие сады

цветут Семирамиды.

 

Сам ветер перемен

пасует как-то, тает;

полгода цикламен

цветёт, не отцветает.

 

Его ещё зовут

фиалкою альпийской,

хранит в душе уют

эгиды олимпийской.

 

Хрустальною водой

полью, – такая малость, –

и не грозит бедой

мир, как вчера казалось…

 



Зимняя элегия - 2


                                                                          

Ветер с моря качает деревья и стонет в саду;

я привык, что зимой вспоминается с грустью о лете;

я на этой земле был не раз и в раю, и в аду,

рай и ад рядом с нами всегда существуют на свете.

 

Я привык, что зимой легче думать о том, что прошло,

и яснее понять, что любил или, что ненавидел:

ты к байдарке у пирса несла из коморки весло,

я двулопастных вёсел тогда ещё даже не видел.

 

Мы ныряли потом, чтоб для плова тех мидий надрать,

и любовный прилив подхватил, закружил нас безбожно,

только время разлуки подкралось внезапно, как тать,

время – мастер подвохов, предвидеть всего невозможно…

 

К Аю-Дагу бегут тьмы барашков, орда за ордой;

на душе неуют, словно в душу вселили простуду;

я тебя не забуду весёлою и молодой,

потому что я молодость нашу вовек не забуду.

 

Было много друзей, было много подруг и вина,

было время, когда безразличны мы не были музе,

но с годами росла непонятная в сердце вина

за друзей уходящих, за гибель надежд и иллюзий.

 

Что-то в мире не так, раз наш мир до сих пор не такой,

о каком нам твердили высокие книги и мамы,

и командует кто-то моею декабрьской  строкой,

не давая ей бодрой, мажорной окраски упрямо.

 

Ветер с моря качает деревья и стонет в саду,

и нельзя совладать, с загрустившей о лете, душою,

и всё кажется мне, что  живу я с судьбой не в ладу,

всё мерещится, будто упущено что-то большое…

 

 



Тиха украинская ночь

Темнело. Словно язь, луна
блестела в тучах – в грудах ила,
и набежавшая волна
в песок с шипеньем уходила.

Весь Днепр светился. На полях
лежал туман. Таился город.
И всё ясней был звёздный шлях,
где тучи растворялись споро.

Вселенной тайны и миры
сошлись вкруг нас – мы были вместе.
Необъяснимо комары
 отсутствовали в этом месте.

Луна сияла всласть. И мы
в мечтах ушли в такие дали;
лишь слышно было, как сомы,

подвсплыв у омута, вздыхали.


Камыш мерцал.. А от ухи
шёл аромат. Легко так стало,
что это всё войдёт в стихи
  потом, как некогда бывало. 

 

И было слов не превозмочь,
нашептывал их некто вещий:
«Тиха украинская ночь,
Прозрачно небо. Звёзды блещут».

Костёр дотлел, И ветерок
подёрнул рябью воды сразу,
когда за нами катерок
пришёл, чтоб отвезти на базу…


Гомер

Изменяется город, меняется мир, человек
 изменяется с ними, поддавшись  и лжи, и  прикрасам.
Не об этом ли пел в «Илиаде» сиятельный грек,
что был зренья лишён, но предвидел душою и нас он.

Не об этом ли пел, по руинам троянским бродя,
взяв гекзаметры волн в говор буйный, игривый и мирный,
и вином ионийским мерцала из кожи бадья,
наполнявшая амфору щедро рапсоду из Смирны.

Это позже её назовут по-турецки Измир,
это позже возникнут у мира другие приметы:
изменяется город, я сам, изменяется мир
и поют от Гомера об этом певцы и поэты.

Носит ветер те песни по вольным полям и лесам,
по морям их проносит, их знает небесная сфера:
изменяется мир, изменяется город, я сам
и об этом поэты с певцами поют от Гомера.

От Гомера до наших неверных изменчивых дней
о любви, о войне, о судьбе – что на свете достойней? –
потому что ни небо не сделалось нынче синей,
ни Эвксинские воды не сделались нынче спокойней…


Vladimir Jaglicic — Хомер 2 письма  

Подробнее

Дорогој Вјачеслав, прекрасние стихи, поздравлјају,

 В.

 

 

ХОМЕР  

 

Мења се град, мења се свет, и човек-патник

мења се с њима, подлегав лажи и шминци, све више.

Није ли о томе певао у „Илијади“ Грк невероватни,

душом и нас саме видевши, иако вида лишен.

 

Није ли о томе певао над руинама тројанским, прожет

валима хексаметра кроз речи раскошне, игриве и мирне,

и вином јонским светлуцали су бардаци од коже

пунећи штедро амфору рапсода из Смирне.

 

Тај град ће касније на турском назвати Измиром,

касније ће се у свету јавити друкчији весници:

мења се град, и ја сам, и свет се мења немирно,

и певају још од Хомера о томе рапсоди и песници.

 

И носи ветар те песме преко таласних поља, шума и стења,

по морима их проноси, зна их небеска сфера:

мења се свет, мења се град, и ја сам се мењам,

о томе певају рапсоди и песници, од Хомера.

 

Од Хомера до нашег доба, варљивијег, рогатијег,

о љубави, о рату, о судбини - шта је за свет достојније? -

зато што небо није ни данас плавећу богатије,

нит Еуксинске воде данас посташе спокојније.

 




Сегодня - я туз!


                                                                   

 

Вулкан Могаби знает тайну немыслимых лет;

гремит Учан-Су, заглушая пространство и век;

я чувствую мир всеобъёмно, как должен поэт,

я толком не знаю всего, как простой человек.

 

Зато мне понятно дыхание южных морей, –

Азов, например, или Чёрное море моё:

я с детства могу различать разный звук якорей,

летящих ко дну, чтоб вцепиться в него, как репьё.

 

Подводное плаванье в душу вошло мне и плоть;

есть чёрные дни, но и чистые были, как мел;

и если имел я свой чёрствого хлеба ломоть,

никто меня им упрекнуть бы (клянусь!) не посмел.

 

А ветры Ай-Петри над Ялтою воют в ночи;

что жизнь – есть борьба! – это мне объяснили давно;

я знал и победы, но чаще случались ничьи,

хоть ждёт, говорят, пораженье в конце всё равно.

 

Живя в Украине, Россию я вижу во снах,

вся жизнь состоит из коварных подводных камней;

я сделал кормушку с поилкой для маленьких птах

и стали скворцы прилетать на рассвете ко мне.

 

Я в ринг выходил, чтоб себе доказать – я не трус,

об этом я вспомнил, чтоб стих мой казался полней:

бывает любовь так сладка, словно спелый арбуз,

бывает горька, но сегодня не будем о ней.

 

Вулкан Могаби знает тайну немыслимых лет;

здесь, может, ковчег свой библейский причаливал Ной;

и, если в раскладе я в юности был, как валет,

то, я не совру, что валет этот был козырной.

 

Сегодня – я туз (генерал, адмирал, шах, король)! –

и вам нарываться не стоит, могу дать под дых:

я знаю, что скоро закончится главная роль,

я стану статистом среди кипарисов родных…

 

Сегодня опять молодая над Ялтой луна,

а завтра опять маета бесконечная дел,

и возле причалов бормочет и плачет волна,

вполне убедившись, что есть и у воли предел.

 

13-11-2011

 



Вдруг не потерпят конкуренции


                                

Я плавал с дикими дельфинами,

охоту их я в море зрел,

и страх замедленною миною

в душе теснился, крепнул, зрел.

 

Я тоже там на рыбку зарился,

охотился. Как пришлый тать.

Кефаль не только на базаре вся,

кефаль и в море можно взять.

 

Вдруг в бухту стаи в страхе хлынули!

Дельфины окружили вмиг,

хватая бешено за спину ли,

за хвост, за брюхо ль, за плавник.

 

Стучало учащённо сердце и

так  обмирало, фарт кляня:

вдруг не потерпят конкуренции?

вдруг примут за врага меня?

 

В неволе нрав у них покладистый,

не те они там, хоть убей! –

но поболтайся вот в их стаде ты,

в их хищном стаде средь зыбей…

 

Зубатые носились бестии,

творя разбойный беспредел,

и вылетали штук по дести, и

кефалью берег весь кишел.

 

Я вышел. Быстренько набил рюкзак.

Дельфины сдвинулись правей.

И тучи чаек разорались так,

что мне пришлось уйти скорей…

 

 



Пари

ПАРИ

                                                 

Уютно Ялте под крылом плато –

мороз не страшен ни хурме, ни розе:

как ты меня любила, я про то

уже писал в стихах и даже в прозе.

 

Всё потому, что я ещё люблю

тебя и ничего тут не поделать.

Всегда летит навстречу кораблю,

галдя, большая стая чаек белых.

 

Ты помнишь, как любили мы смотреть

на них с обрыва или же с откоса?

Сильней любви, наверно, только смерть,

хотя и это под большим вопросом.

 

Ты говоришь: всё в прошлом. Почему ж

глаза отводишь, встретив над заливом?

Тебя чуть на руках не носит муж,

а выглядишь не очень-то счастливой.

 

Ты помнишь, как в тени Ставри-Каи

смеялись мы, и мир вокруг был весел?

Я босоножки мокрые твои,

чтобы просохли, на кизил повесил.

 

И босиком по шёлковой траве

бежала ты, и расступались туи,

и лёгкое круженье в голове,

и поцелуи,

                  поцелуи,

поцелуи.

Куда всё делось? Что ни говори,

обидно, что теперь я лишь приятель.

А помнишь наше глупое пари,

мол, мы сильней всех в мире обстоятельств?

 

Мы проиграли!.. Я не покривлю

душою, нет, и, судя по приметам,

я всё-таки тебя ещё люблю,

иначе б не писал стихи об этом.

 

Когда гуляет в Ялте бриз с яйлы

и море всё блестит в астральном свете,

я думаю, как были мы смелы

и как наивны были, словно дети…

 



Не мешали

 ЗВУК ДОЖДЯ

 

                      О душе не пекусь я,

 её кто-то Высший давно опекает…                                    

                                (из ранних ст-ий)

 

 Звук дождя за окном всё сильней,

 вразнобой барабанит, без такта.

 О душе не пекусь я, о ней…

 Впрочем, я говорил уже как-то.

 Чем не повод, чтоб сесть за стихи?

 Лишь прошу: о, Создатель Пространства,

 огради от пустой чепухи

 и восторгов слепых графоманства!

 Кто-то бродит всю ночь во дворе.

 Слышны вздохи и шёпот залива.

 Почему-то всегда в декабре

 на душе и в природе дождливо.

 Я-то знаю, всё будет о’кей,

 дождь уйдёт, и промежду сараев,

 хоть денёк, но мальчишки в хоккей,

 где-нибудь в январе поиграют.

 А пока – не за наши ль грехи? –

 звук дождя донимает, что овод.

 Чем не повод, засесть за стихи?

 Оглянуться назад, чем не повод?..

 

 НЕ   МЕШАЛИ

 

 Дождь, по крышам семеня,

 мочит двор, туманит дали.

 Вы не верили в меня,

 потому и не мешали.

 Так становится добром

 зло, и мой пример – не первый.

 Звук дождя сильней, чем бром,

 успокаивает нервы.

 Я всего добился сам

 силой духа и здоровья,

 только всё же небесам

 благодарен за любовь я.

 Сыт, одет, совсем не бос,

 ложь отринув, и запреты,

 я теперь немножко босс,

 так сказать, начальство где-то.

 И уже немил я вам,

 как же – я не вашей масти!

 Это вы по головам

 и по трупам рвётесь к власти.

 А меня вела судьба

 через рвы, капканы, сети;

 у верблюда два горба,

 у меня мог быть и третий.

 Дождь ушёл. На склоне дня,

 даль в тумане, словно в шали.

 Вы не верили в меня,

 потому и не мешали.

 



Слеза воспоминаний


                                              

Все пальмы на стекле

исчезнут в небе Крыма,

как из Чуфут-Кале

исчезли караимы.

 

Сейчас же злой мороз

рисует их усердно,

кусты сажая роз

средь пальм жестокосердно.

 

Я продышу глазок,

его затянет с ходу;

зачем витает рок

над судьбами народов?

 

Зачем в Крыму мороз

нежданный, колкий, злобный?

От всех метаморфоз

истории – ознобно.

 

Циклонная струя

вонзилась в Крым кинжалом.

Зачем листаю я

дней прошлых залежалость?

 

Узоры на стекле;

пар, от дыханья, колок;

сейчас Чуфут-Кале –

лишь памяти осколок.

 

Зачем в морозный день,

когда ничто не тает,

вдруг караимов тень

из прошлого всплывает?

 

Затем, что есть душа,

есть память, эхо, звуки,

с которыми, глуша,

живём до дней разлуки.

 

Но вдруг живой узор,

но вдруг хрустальность граней,

и затуманит взор

слеза воспоминаний…



Наш путь


                                                           
Пейзаж в окне однообразен.
Вагон качает. Снег да хмарь.
Здесь встарь бродил с ватагой Разин,
кому – отец, кому – бунтарь.
На стругах выплывал по Волге,
по Дону плыл, сивуху пил.
Сейчас на поезде недолгий
тот путь, где кровушку он лил.
Но как всё вымерло. Колёса
стучат. О чём? –
и не поймёшь!
На перекрёстках и на плёсах
пустынно – аж до жути –
сплошь!
Всё снег да снег, да ширь степная,
да встречный лишь локомотив.
Колёсам пьяный подпевает
их безалаберный мотив.
Вокзал. Стоянка.
Очень грязен
перрон.
И снова мчимся вдаль.
Пейзаж в окне однообразен,
вагон качает, снег да хмарь.
Мелькнут, как конные казаки,
кусты во тьме.
Иль снится мне?
Далёких дней живучи знаки
в объятой смутою стране.
Всё так же гол народ. И так же
богуют власти без стыда,
и двоерушничают стражи
порядка так же, как тогда.
А новые «бояре» разве
не тем же знанием живут,
что предан здесь был Стенька Разин,
и новых стенек –
предадут…
Эхма! Народ!
Вороньи стаи
кружат над полем, страх забыв.
Колёсам пьяный подпевает
их безалаберный мотив.
Бегут назад лесопосадки,
лишь иногда сквозь снежный смог
мелькнут могильные оградки
иль одинокий огонёк.
И вьюга, и позёмка в поле,
и вдоль дороги кутерьма;
доколе это все, доколе,
не на века ж она, зима?
Спешим. Куда?
Наш путь размазан.
И всё сильней души печаль.
Пейзаж в окне однообразен,
вагон качает.
Снег да хмарь…

 1989 г.


Спокойно и не одиноко



Над кронами синь и плывут облака,

а здесь – то журча, то стихая,

бредёт по ущелью лесная река,

меж глыб и утёсов петляя.

Скользящие тени стволов и ветвей

сливаются с терпким настоем

негромкой невнятицы птичьих речей

и шёпота листьев и хвои.

Велюровый мох, словно плед, валуны

накрыл

и, что более важно,

здесь рыжики – копии полной луны,

разбросаны в сумраке влажном.

Ну что ж, не ленись!

Ты за этим и шёл! А душу пронзит, словно током,

что даже без рыжиков здесь хорошо,

спокойно и не одиноко.

И ясно поймёшь, что не стоит пока

хандрить, если рядом спасенье:

над кронами – синь, в синеве – облака,

и эти скользящие тени…


ПРЕДЗИМЬЕ-7

 

Зачем я здесь? Постой!

Как груды арматуры,

переплетенье веток и стволов,

опавших листьев слой

и неба облик хмурый

над хмуростью нагорий и холмов.

Лишь иглицы понтийской

шарик красный

задержит взгляд мой

теплотой своей.

Тихонько цвиркает,

всегда такой горластый,

как видно стреляный

и мудрый воробей.

Зачем брожу?

Что потерял здесь летом?

Последний лист

вершит последний путь.

И лес, такой тоскливый и раздетый,

как пышной фразы

серенькая суть.

Как будто бы нечаянной занозой,

кольнул сиротский

непривычный вид.

И только сердце верит –

эта проза

поэзию грядущую таит.

А вот душа, печали не скрывая,

здесь мается и мается опять,

всё ищет здесь следы

былого рая,

всё ищет и не может

отыскать…

 



Незаменимый


                                                

Двуличен, жаден, слаб,

хитрющий, своенравный,

зато по части баб –

ему не сыщешь равных.

 

Гитара, модный шарм,

цитат полно из Рильке,

на подбородке шрам,

и тот, к лицу курилке.

 

В разведку с ним – ни-ни!

Когда темно и волгло,

ждать от него фигни

при случае – недолго.

 

Я ж говорю вам: слаб,

характер подлый, мелкий,

хотя по части баб,

о, тут в своей тарелке!

 

Я с ним хлебнул всего,

чуть сам не съехал с круга,

но если к бабам – во! –

незаменим, подлюга!..

 



Когда твоим успехам друг не рад



                                                                        

 

Когда твоим успехам друг не рад,

то не такой уж друг он, право слово.

Опять грозит земле планет парад,

и не понять, где зёрна, где полова.

 

Астрологи – лгуны, а кто не лгун?

Одно лишь ясно: легче, если вместе.

Политиков взбесившийся табун

вытаптывает СМИ и телевести.

 

Там копошатся змей-неофашизм

и змей-неонацизм - нас бьют дуплетом, 

и чтоб очистить мира организм

не хватит клизм, пожалуй, в мире этом.

 

Когда не рад твоим успехам друг

и стал коварен, скрытен, словно пума,

а тот ли у тебя, подумай, круг

друзей, пока не поздно, ты подумай.

 

Жизнь бьёт ключом, да жаль – средь нечистот.

О, проклинаю пуще пьянства лень я!

И победитель в этой жизни тот,

кто знает, как избегнуть отравленья.

 

На Бога не надейся, он везде,

во всём, что мы смогли назвать словами:

в росе, сверкнувшей утром на грузде,

в толкучке городской, в помойной яме.

 

В беде друзей познать – не лучший ход!

Вина натащат. – Пей! – Хоть из канистры!..

А где ж он был, твой друг и доброхот,

когда с вершин своих катился вниз ты?..

 


Юность, молодость - ау!


                                                         

Юность, молодость, – ау! – даже эха не осталось,

их с любовью вспоминать всё равно я не отвык.

Ах, как слово не люблю, как оно претит мне – «старость»,

но куда же без него? как-никак – родной язык.

 

Вот взглянул на окоём, я такой представить мог ли

летом, в море веселясь, иль, гуляя по яйле?

В этой тяжкой полумгле даже с помощью бинокля

Ай-Тодор не рассмотреть с замком славным на скале.*

 

Надвигается декабрь. Ялта Бродским в нём воспета.**

Я – Стрелец! И мне декабрь примечателен в судьбе.

В декабре и в январе в Ялту забегает лето

часто, зиму обманув, чтоб напомнить о себе.

 

Дряхлым обозвал ноябрь сам Самойлов***  не случайно,

в Пярну, может быть, и так, да к тому же он поэт.

Нет ли, тёплой ли зима нынче будет – это тайна,

а особенно у нас – крымским зимам веры нет…

 

 Но грустит опавший сад. Небо серо. Море серо.

Изморозь была вчера на ай-петринской гряде.

Туча влагою полна, туча тяжело просела

над высотками, антенны задевая кое-где.

 

Поздних, зябких хризантем клумба тоже не в ударе,

тоже понесла она ряд чувствительных утрат…

Сенька – наш квартальный бомж – мог прожить на стеклотаре,

что в густых кустах всегда находил он по утрам.

 

Да, в природе в эти дни явная видна усталость,

полиняли и поблёкли, мной любимые, места…

Юность! молодость! ау! – даже эха не осталось,

даже эха не осталось, даже эха не оста…

 

*    «Ласточкино гнездо»

**   Иосиф Бродский. «Ялта в декабре».

  *** Давид Самойлов. «Старый Тютчев»

 



Чайки над бухтой


                                   

Никогда не скулил, хоть хватало по жизни потерь,

попадал в передряги, валялся по суткам в простуде;

есть и выход, и вход, но командует ими не дверь,

как считают порой недалёкие, в сущности, люди.

 

Свято верил траве, пробивающей даже бетон,

подражал ей, как мог, иногда доходило до мата;

и когда возвращался домой с дорогих похорон,

говорил: надо жить! Друг ушёл, да остались дела-то.

 

Развалился Союз, словно карточный домик, мне жаль,

в порт сегодня зашёл теплоходик неброский из Варны,

а у входа во двор кто-то срезал цветущий миндаль,

потому что мешал он подъезду в гараж элитарный.

 

Президент незалежной ведёт себя, словно царёк,

строит дачу-дворец в заповеднике, прыткий и хваткий,

а простому народу, чтоб где-то поставить ларёк

надо свору чинуш обойти, чтоб всучить им по взятке.

 

Вновь по ялтинской бухте шныряют весь день катера,

на шикарнейшей яхте выходит в простор воротила,

и, как всем, мне сдаётся, что лучше мы жили вчера,

да прохлопали точку возврата, ума не хватило.

 

Продаётся земля: санатории, пляжи, леса,

нувориши жируют, банкиры, дельцы из столицы,

но такие ж, как прежде, над Ялтой стоят небеса,

хоть и их, говорят, разделяют нахально границы.

 

Никогда не скулил, да всё реже смеюсь – это, да!

Сколько раз наша жизнь представлялась нам в свете неверном.

Вот и свесилась с гор, предвещая мороз, борода,

а разруху и кризис никто предсказать не сумел нам.

 

Даль сокрыта туманом, в ней мыс утонул – Ай-Тодор,

и прямую дорогу давно подменила кривая,

и несут депутаты на сессиях всяческий вздор,

обвиняя народ в неумении жить припевая.

 

А над ялтинской бухтой, как ангелы, чайки парят.

А на вилле «София» подносят под вина эклеры.

Мне претит улыбаться помпезных высоток парад,

потому что до них здесь шумели бульвары и скверы…

 

13-11-2011

 



Сквозь резную листву винограда сияет луна

  

                                                                                    

 

Сквозь резную листву винограда сияет луна,

я стою на балконе, на стуле раскрытая книжка,

и над морем висит, словно клон Золотого руна – 

древнегреческих мифов впитавшее свет, облачишко.

 

Вновь волшебный ноктюрн южной ночи взял душу в полон,

и балкон, и луна, и печаль – это всё неспроста ведь,

и я длинной строкой, что неточный гекзаметра клон,

эту магию полночи в Слове пытаюсь оставить.

 

Так когда-то Гомер моря рокот пытался отдать

непокорной строке, шёл за звуком он снова и снова,

и уже он тогда, как пророк, знал, что будут страдать

все поэты, как он, чтоб поймать невозможное Словом.

 

Был Гомер зряч душою, а это сильнее стократ,

чем обычное зренье, мы истину эту не прячем,  

потому что об этом же рёк непокорный Сократ,

принимая цикуту и жалости полон к незрячим…

 

25-11-2015



В мире всё повторяется этом

ОСТАНЬСЯ, КРАСОТА

Ещё не листопад, но кроны позолотой
мой восхищают взгляд и рядом и вдали,
и осени приход щемящей грустной нотой
озвучили меж звёзд ночные журавли.
Куда они спешат? Ещё тепло и ясно,
и море не штормит, зыбь лёгкую гоня,
но в золоте листвы всё чаще вижу красный,
опасный красный цвет, цвет крови и огня.
И с каждым днём сильней растёт в душе тревога,
что вечность – это блеф, что нет почти минут,
которых день назад ну очень было много,
и голых крон шипы вот-вот её кольнут.
Вот-вот, ещё чуть-чуть – всё станет пищей тленья.
Останься, красота! Но чем заделать течь?
И потому в ночи, забыв про сон и лень, я
хоть в слове, о, глупец, хочу её сберечь…


В МИРЕ ВСЁ ПОВТОРЯЕТСЯ ЭТОМ

Надоело смотреть мне на то, как
гибнут дни от тоски и труда:
унесусь, словно листик в потоках
дождевых, неизвестно куда.
В небесах те потоки гуляли,
с небесами же встретятся впредь;
лёгким облачком снова, не я ли
проплыву, чтоб на вас посмотреть?
Будут стройно стоять кипарисы,
будет смята наутро кровать,
и, елен соблазняя, парисы
будут родиной вновь рисковать.
В мире всё повторяется этом
и порядок такой не избыть:
если был на земле я поэтом,
то смогу я и облаком быть.
Буду долго смотреть я на то, как
в даль морскую уходят суда
и несётся в бурлящих потоках
бледный листик, не зная куда…





Для стихов и картин



Золотисто-багряно-зелёная осень,
ветра нет, и картина почти что немая;
чем сильней листопад, тем отчётливей носим
грусть в душе, мимолётность всего понимая.

Мимолётность любви, чистых мыслей, всей жизни,
мы здесь гости, да вот позабыли как будто,
слюдяные дорожки оставили слизни
на татарской стене из античного бута.

Здесь дороги мостили когорты из Рима,
здесь триеры Эллады блуждали в тумане,
эта осень явилась неслышно, но зримо,
и ещё голоса её - нас одурманят.

Одурманят, запутают всё, заморочат,
сойкой пестрою канут средь веток софоры;
мне не жалко для осени вычурных строчек,
да она и сама им даст вескую фору.

Виноградников солнечность листьев поманит,
в них подвяленых кисточек прячется много,
облака, как верблюды в крутом караване,
побредут над яйлой, им известной дорогой.

Прокричат журавли, неба своды листая,
их проводит легко мать природы – Деметра,
белых мух им вослед заторопится стая,
да растает над морем от южного ветра.

И дожди зашумят, нас об этом не спросят,
а пока, где бывали и Пушкин, и Грин,
золотисто-багряно-зелёная осень
задержалась на миг для стихов и картин…

11-11-2015



Есть талант, да нужен блат



Цикламен цветёт полгода,
две недели ландыш, - ах! –
у народа есть свобода –
оставаться в дураках.

Быть лирическим поэтом –
быть заложником судьбы,
и питаться винегретом,
как античные рабы.

Море плещется за сквером,
я в него не раз нырял,
а любовь, надежду, веру
каждый в жизни охмурял.

Охмурял и я Надежду,
с ней бутылочку распил:
мир трагичен: сразу между
глаз я с ходу получил.

Что-то тянет на частушки
средь наветов и молвы.
Извините, я не Пушкин
и не Лермонтов, увы.

Я не Надсон, я не Бродский,
с перепоя – ни гугу,
вкус забытый бутербродский
всё припомнить не могу.

Если нет в частушках мата,
это, как без танцев бал;
морда так порой помята,
словно в жопе побывал.

Я заклеил как-то Клаву,
предложил сходить в кино,
да послала в Балаклаву
на три буквы заодно.

Жизнь проходит без наваров,
есть талант, да нужен блат,
только тут Егиазаров
ну ничуть не виноват.


Когда идут дожди

ПРЕДЗИМЬЕ

Старуха холит кошек во дворе,
им покупает корм. Сама – как птичка.
Ненастная погода в ноябре
для Ялты, право слово, нетипична.

У Сеньки-выпивохи вновь загул,
петляет вдоль забора, забулдыга.
Ноябрь что-то палку перегнул.
Зима не за горами. Холодрыга.

Сосед свой «Опель» держит под окном
конём известным, погубившим Трою,
визг противоугонки перед сном
весь дом ввергает в бешенство порою.

Но это мелочь быта, чепуха,
кто в наше время не герой? не стоик?
И фабулу, наверное, стиха
перегружать деталями не стоит…

В барашках море. Зусман. Ветрюган
Я воробьям-синичкам кинул крошек.
Подросток рыжий – местный хулиган –
стреляет из рогатки в птиц и кошек.

Я тоже был таким, да перерос,
всё прошлое в ином я вижу свете:
Отцы и Дети – вечный ведь вопрос,
он до сих пор нуждается в ответе.

Тургеневскую тему не берусь
продолжить.… На ольхе цветёт омела.
Одна отрада, что от Крыма Русь
уже не отвернётся.
Поумнела.

КОГДА ИДУТ ДОЖДИ

Ещё дожди пройдут, ещё разгонит ветер
все тучи над страной, на то она – страна.
Меня ещё судьба вниманием отметит,
не зря же всё терплю, что ни пошлёт она.

И ты ещё поймёшь, и, может, пожалеешь
то, что не сберегли, что нас коснулось лишь,
ведь ты уже не так со мной в постели млеешь,
ведь ты уже не так, как год назад, горишь.

Ну, а пока дождит, пока судьба сурова,
пока ещё я сам не верю, что поэт,
но я ещё найду волшебной силы слово,
которое в стихи прольёт любовь и свет.

И вот тогда и ты поверишь мне, как верю
я сам, что будет так, что сгинет зла недуг,
но слёзы не вернут, как ты не плачь, потерю,
хранить её – не плачь! – нам было недосуг.

И не поможет плач ни твой, ни мой, ни дядин,
терпение одно помочь нам в силах, жди:
как всё же этот мир до времени нескладен,
как трудно верить в нём, когда идут дожди…

ПРЕДЗИМЬЕ-4(а)

Остывает ноябрьское море.
Листья падают. Корчится тень.
Чинодралы в небесной конторе
стали дни сокращать каждый день.

Опустели приморские скверы,
к ним уже не торопимся мы;
цвет зелёный сменили на серый
за чертой городскою холмы.

И предзимье всё чаще и чаще
смотрит в душу. Тоскует душа.
Флегматичная речка журчаще
сквозь кварталы бежит не спеша.

Я люблю все оттенки пейзажей,
окоём этот знаю сполна,
но Ай-Петри не смотрится даже,
если скрыта туманом она.

Ждёт природа, насупясь, чего-то,
скалы скалят угрюмую пасть,
и у солнца одна лишь забота –
как бы в тучах совсем не пропасть.





И я не знал тогда

ЗА САРЫЧЕМ

Скорпена – под камнем,
кефаль – над грядой;
напомни, строка, мне,
что я под водой.

Что в космосе этом,
где ты невесом
легко быть поэтом,
забыв обо всём.

Парю средь актиний,
медуз и рыбёх:
чуть-чуть поактивней –
и переполох!

Враг резких движений,
друг пасов простых,
я мастер скольжений
здесь без суеты.

С подводным ружьишком,
с куканом, как пан;
стремительно (ишь, как!)
рвёт когти лобан.

Промазал – не ною,
сам лох – без обид;
краб грозной клешнёю
из щели грозит.

Пугливы креветки –
юрк! – канули в тьму;
для солнечной Светки
рапану возьму.

А вынырну, – солнце
прильнуло к горе,
как в латах тевтонцы,
скал диких каре.

За Сарычем хмурым,
венчая стихи,
жгут Танька с Тимуром
костёр для ухи…

И Я НЕ ЗНАЛ ТОГДА

За мысом пляжик есть
средь скал. Зажат и сужен.
Чтоб мидий там поесть,
лишь костерочек нужен.
А под водой пейзаж
почти что лунный, честно;
я приходил на пляж
тропой, лишь мне известной.
Лишь я места те знал,
и я был горд собою,
ружьё я заряжал
с хорошим, точным боем.
Минуя лунный вид,
я выплывал за кромку:
там стаи пеламид,
там чайки вьются громко.
Я брал одну иль две,
(я опущу детали);
паслись в морской траве
матёрые кефали.
Я крался к ним, как бог,
мог раствориться, сжаться,
я подстрелить их мог,
а мог и воздержаться.
И даже горбыли
меня не отвлекали,
когда я на мели
лежал среди кефалей.
А солнце над грядой
тускнело, словно слива;
я уходил домой
усталый и счастливый.
И я не знал тогда,
что в сёлах и столицах
мне будет все года
тот дикий пляжик сниться…




Самонадеянна юность




Самонадеянна юность – подайте весь мир! –
драк не боится – пусть в ринге Кличко или Тайсон!
Путь на Парнас не труднее, чем путь на Памир,
только тоскливо там жить: покорил – и спускайся.

Пусть там пасётся крылатый коняга – Пегас,
нас же питают совсем не кастальские токи.
Век ХХI-ый не то чтоб противник прикрас,
век ХХI-ый – век жёсткий и где-то жестокий.

Стольких иуд этот век породил неспроста!
Столько талантов (будь, проклят!) лежит по могилам!
Их единицы, кто дожил сегодня до ста,
даже империи возраст такой не по силам.

Рухнула! Тут же фашизм, словно плесень, возник,
ловко скрывавший до часа свою мимикрию:
у власть имущих Украйны навязчивый бзик,
проворовавшись, валить всю вину на Россию.

Век ХХI-ый – фантасты попали впросак,
негров на улицах копы гнобят и шмаляют,
в сквере студенты пустили по кругу косяк
дури кашкарской и феней блатной щеголяют.

Каин и Авель – не наших ли дней этот бред?
Вновь брат на брата идут, кровью всё пропиталось.
Ах, как мечталось: – Я буду лиричный поэт! –
да для лирических строк тем почти не осталось.

Самонадеянна юность – всё рвётся вперёд,
верит в удачу – удачи все люди достойны.
Век ХХI-ый народы берёт в оборот:
антинародны политики, кризисы, войны.

Путь на Парнас не труднее, чем путь на Памир.
Был. Уцелел. Хоть сорвался с закрученных гаек!
Вот и случился я автором едких сатир,
век ХХI-ый лиричность мою отторгает.

А в небесах всё плывут корабли облаков,
звёзды гуляют, то вёдро стоит, то ненастье:
много Пегас потерял драгоценных подков,
да ни одной не нашёл я пока что на счастье…


Правда - отнюдь не истина


СЕЙЧАС ОКТЯБРЬ. СОЛНЦЕ. ПЛЮЩ

Октябрь. Солнце. Плющ цветёт.
В нём пчёл жужжащие семейки.
Уже не вспомню я, где тот
жасмин пахучий у скамейки.

Парк помню, сквер, заросший сад,
свидание в конце недели;
вернуться бы туда назад
не памятью, а в самом деле.

Мне этот город много лет
всё снился: рынок, дом, терраса,
и этот древний минарет,
и эта славная кенасса.

Забила ставники кефаль,
бурлит, не вспомнить это мог ли:
вновь пред глазами юность, даль –
у памяти сильны бинокли.

Из октября в счастливый май
назад нет хода, что ж, не ною…
(Звенел 4-ый твой трамвай,
в депо спешащий под луною).

Шуршали волны. Звёздный рой
кружился в небе легитимно,
и мой лирический герой
влюблён был, и любим взаимно.

Ведь – это я, ведь – это ты,
ещё такие молодые,
жасмина пряные кусты
и моря запахи ночные.

Евпаторийский воздух сух,
дул ветер с озера Мойнаки,
и где-то голосил петух,
и гасли звёзд над нами знаки…

Сейчас октябрь, солнце, плющ
цветёт; грущу; и сердцу ясно,
что если есть у жизни плюс,
то – это память о прекрасном…

ПРАВДА – ОТНЮДЬ НЕ ИСТИНА

Правда – отнюдь не истина,
правда зависит от веры;
падают плавно листья на
клумбы, в аллеи, в скверы.

Осень. Предзимье. Солнечно.
Запах, с яйлы, полыни.
Звёзды украсят полночь, но
утром их след простынет.

Юность, любовь, гармония –
всё преходяще, – да, ведь?
И без тебя давно ли я
жизни не мог представить?

Где вы, мои иллюзии,
девы, загулы, яхты?
Плавал с тобою в блюзе я
на танцплощадках Ялты.

В барах, в кафе, в музеях ли
нас я могу представить:
зря мы с тобой затеяли
наши разборки, зря ведь?

Лето ушло, как не было;
тополь почти раздетый;
переписать бы набело
черновики, да нет их.

Нет, говорю, не собраны,
не сохранились, жаль их,
воспоминания кобрами
душу порою жалят.

Что до любви – не тронь её,
особенно этой, последней:
мнение постороннее,
знаю, всегда во вред ей.

Правда – отнюдь не истина,
правда зависит от взгляда;
и винограда кисти на
блюде – души отрада…



Октябрьский пляж


Октябрьский пляж стал малолюден, факт,
и меньше всё курортного народа.
Помолодел – врачи бубнят, – инфаркт,
а я, увы, старею год от года.

Инсульт-привет! – осклабился хохмач,
возясь у «жигулька» с буксирным тросом,
а пиленгасы подались – хоть плачь! –
от крымских берегов к азовским плёсам.

Чего грустить? Осенний строй души
тревожат клинья перелётной птицы;
я фирменные наши беляши
не променяю никогда на пиццу.

Да хоть с грибами!.. Кстати, о грибах,
сезон их очень уважаем нами,
да слух прошёл: в турбазе «Карабах»
туристы траванулися грибами.

Ах, что за бред несёт строка в стихи!
Что шепчет кипарис? – он в полудрёме.
Но осени печальные штрихи
всё явственней, всё чётче в окоёме.

Каштан теряет золото листвы,
родная кошка ждёт вот-вот окота;
вчера дружок звонил мне из Литвы
и говорил о заморозках что-то.

О, в октябре, я помню, выпал снег
у нас однажды, вместо ливней постных,
и Ялту захлестнул весёлый смех,
играющих в снежки детей и взрослых.

Потом растаял, проявляя такт,
напомнил всё же – Ялта не Канары:
октябрьский пляж стал малолюдным, факт,
зато от фруктов ломятся базары.

И ты звонишь: «В Москве почти зима».
Ты не забыла наших дней весёлых…
А во дворе у нас твоя хурма
поспела и свисает с веток голых…


Осенняя элегия



А л ь к е

Дурачится кошка, играет, – легко на душе;
по небу бредут облака – гулевые бродяги;
я томик открою весёлых сатир Беранже,
в них юмор плебейский так полон ума и отваги.

Баллады Виньона всегда современны, они
насыщены жизнью. Виньон – замечательный автор.
Я знаю, настанут промозглые зимние дни,
но это не повод грустить, ни сегодня, ни завтра.

А сад уже начал листву потихоньку терять,
к нам осень приходит не сразу, а так, постепенно;
я тоже, наверное, лягу пораньше в кровать,
где кошка, набегавшись, спит, разметавшись блаженно.

Я утром пойду на бульвар – листопад посмотреть;
сквозь кроны – лучи, – словно нимб пробивается Бога.
Сбылись ли мечты? – отвечаю: «Частично. На треть!».
Счастливчик! – твердят мудрецы, – это, в сущности, много.

Да знаю и сам!.. Всё равно, что-то тихо гнетёт:
чего-то не смог, не успел, где бежать бы – шёл шагом.
Швартуется в бухте, в огнях весь, большой теплоход,
похоже, английский, хотя под панамским он флагом.

С яйлы уже тянет прохладою скошенных трав,
и первые клинья гусей в поднебесье поплыли.
Я часто бывал в этой жизни и груб, и неправ,
и всё же прозренья и нежность в стихах моих были.

А как же иначе: о том лишь писал, что любил,
космических формул искать в моих строчках не надо,
зато я о кошке любимой сказать не забыл,
в минуты печали живая душа была рядом…





Сатанинский закат



Сатанинский закат
стал отчётлив, как почерк Сарьяна,
ненавистен мне мат
двух путан, заскандаливших спьяна.

Начинает штормить.
Горный кряж мыса выставил локоть.
– Не умеете пить!
Вот бабьё! Развязали здесь склоку!..

Я на Боткинской-стрит
постою, чтоб не слушать их лажу.
Это кент мой острит,
я-то не зубоскалю, я вмажу!

Молодой сутенёр
ждёт девах своих возле платана.
Был мажор – стал минор
и в стране, и в душе окаянной.

Есть армянский мотив
в крымской теме. Иль это приснилось?
Кипарис, как штатив,
держит облако, чтоб не свалилось.

Сатанинский закат
над горою кровав, точно рана,
никакой плагиат
не грозит ни ему, ни Сарьяну.

Был закат – кто не знает! –
багров, в тон пиратского грога,
а теперь дотлевает
средь горных зубцов и отрогов.

И разнузданных звёзд
шайка в небе уже заблистала.
Виноградная гроздь
над окном уже вялиться стала.

Вот и кончен денёк.
Все приметы – о яростном ветре! –
да скользит огонёк
автофар по дороге к Ай-Петри…


Норд-ост




Когда поднимает волну гулевую норд-ост –
тревожно душе в ожидании свежего Слова;
чтоб нравиться Музе – не очень существенен рост,
да вспомним хоть Пушкина или, к примеру, Рубцова.

Мясистым «качкам» тоже шансов не много я дам,
кичливым юнцам в заумь вовсе кидаться не надо;
крылатая Муза из тех, извините, мадам,
которым, чтоб видеть подделку, достаточно взгляда.

Но я не том: я о море пою штормовом,
о вольной стихии, которой (не стыдно!) молись ты! –
стоит возле мыса наката торжественный гром
и волны кипят, разбиваясь о берег скалистый.

И толпы барашков несутся, как будто с ума
сошли, я пытаюсь найти, но для них антитез нет,
и сейнер, что тот поплавок, то возникнет корма,
то нос из пучины всплывёт, и опять в ней исчезнет.

Как ёкает сердце при виде кульбитов таких!
Как молится истово, словно во здравье больного!
И, морю под стать, беспокойно вздымается стих
и падает, морю под стать, чтобы выдохнуть слово.

А всех-то и дел, что задул, свирепея, норд-ост,
мне душу тревожа, грозя потрясеньем астральным;
чтоб нравиться Музе – не важен существенно рост,
а важен талант, не боящийся стать гениальным.

И вот уже в дымке Гурзуф, Аю-Даг, Партенит.
О, Муза, откликнись! Услышу ли добрую весть я!
И волны у Ялты взрываются, как динамит,
взмывая под небо, чтоб смыть золотые созвездья…



Море




Волны бьются об мол, мол, сметём растакую преграду,
их ритмичный рисунок освоен поэтами, но
я о море могу выдавать за тирадой тираду, –
как сказал Пастернак: примелькаться ему не дано.

А вдали Аю-Даг всё сутулит медвежью фигуру,
бороздят облака, как триеры, седой небосклон,
легендарный Гомер был и есть в маринистике – гуру,
говор гневных валов передать мог гекзаметром он.

Говор гневных валов, рокот гальки, стенания мысов,
толпы белых барашков, заполнивших смятый простор,
даже гнётся в дугу стройнострогая стать кипарисов
но всегда разгибается, если ослабнет напор.

Я брожу возле моря, я вычислил верное средство,
как встряхнуться, когда напряжение столь велико;
почему-то всегда вспоминается мама и детство
возле кромки прибоя, и дышится сразу легко.

А за сейнером чайки несутся скандалящей стаей,
на платанах вороны галдят, стае чаек под стать.
Я с девчонкою встречусь, и я покажу все места ей,
где нам будет отлично, и где нам не будут мешать.

Почему-то всегда вспоминаю о ней возле моря,
виноваты глаза, нет, они не синей васильков,
но когда расцветает на склонах лечебный цикорий,
с цветом глаз её тут же сравню цвет его лепестков.

Набирает закат над Ай-Петри мускатный оттенок,
и, не веря молве про Сизифов безрадостный труд,
волны бьются об мол и, отхлынув с кипеньем от стенок,
с гневной пеной у рта вновь на приступ идут и идут…


Искуссто - это ринг!



Боксёр – в душе поэт,
поэт – в душе боксёр,
в чём, чей приоритет –
не знаю до сих пор.

Хороший крюк – строка! –
порой сбивает с ног!
Поберегись, пока
в защите ты не бог.

Искусство – это ринг,
искусство – тот же спорт,
порой строка, как свинг,
порой, как апперкот.

Везде хватает драк!
Учти, соперник мой,
строка, что тот кулак,
искусный и прямой.

Все изучи финты,
прими душой, как дар,
и пусть не в ринге ты –
учись держать удар!

Умеешь? Молодец!
Да будет ум остёр!
Поэт, учти, не льстец,
как, впрочем, и боксёр.

Ещё: нюансик! штрих!
Средь лживой суеты
прозренье входит в стих,
как в ринг выходишь ты.




Я тебя обожаю



Я тебя обожаю, но страсти не выдам,
что в разлуке не так уж и трудно, скорбя.
Был хороший учитель словесности – Выгон,
Ялта помнит его, а я помню тебя.

Был хороший учитель, да что-то не спелось,
о судьбе всё узнаем на Божьем суде,
мне приснилось твоё лунокожее тело
в нашей бухточке – помнишь? – в прозрачной воде…

Лунный шар закатился в наш сад ненароком,
волн штормящих за сквером то гром, то пальба.
То, что раньше считали, отчаявшись, роком,
то сегодня любой говорит: – Не судьба!..

Выгон умер недавно в своей Галилее,
Бог судья ему!.. Но, не забыть никогда:
он словесность российскую знал и лелеял
и любовь к ней привил нам с тобой навсегда

Я тебя обожаю, лукавить не стоит,
и, чтоб эту болезнь приуменьшить в судьбе,
я лечение знаю довольно простое –
это взять и стихи написать о тебе.

На востоке край моря и неба светлеет,
горный кряж почернел, словно сплошь – мумиё;
страсть моя то пылает, то теплится, тлеет,
но, чтоб вспыхнула вновь, только дунь на неё.

Алгоритмы подвержены сбоям и сдвигам,
объяснить не берусь их внезапности я:
был прекрасный учитель словесности – Выгон,
Ялта помнит его, а я помню – тебя!

Я тебя обожаю, ты снишься ночами,
в них я счастлив, как прежде, и жизнь не пуста;
ты пронзаешь меня не глазами – очами,
подставляешь не губы свои, а уста.

Наливаются солнечным соком мускаты,
лето клонится в осень, – прямая тут связь,
а я ночь тороплю, чтобы снова уста ты
моим жадным губам подставляла, смеясь…


Проза рвётся в стихи




Вот и лето прошло,
сник сиреневый куст мой;
никогда ремесло
не заменит искусства.

Проза рвётся в стихи,
став лиричною вроде;
замечаю штрихи
чувств осенних в природе.

И душевная грусть
обняла, как простуда,
я ещё разберусь
что почём, и откуда.

И о чём нам сверчки
всё поют ночью ясной?
Оплели паучки
все сучки нитью рясной.

И витают стихи,
липнет проза к ним, льнёт всё,
от её чепухи
не любой увернётся.

Ввысь воспрянул вьюнок,
прилепившись к сараю.
Волн ребячий восторг! –
мелкой галькой играют.

А в саду воробьи
распевают всё бред свой,
я привычки твои
обожаю, как в детстве.

Я от нежности глуп,
я люблю тебя люто,
только мёд твоих губ
стал горчить почему-то.

А душевная грусть
так сладка, как варенье,
я шепчу наизусть
это стихотворенье…


Маргиналия



Что паиньку корчишь,
любуясь лазурью?
Забей «беломорчик»
кашкарскою дурью!

Иль водки налей
для смягчения быта!
Не наших кровей
у кормила элита.

В ГБ – при совках,
командиры – в торговле;
не ими ли крах
страны подготовлен?

Соци(блин)ализм
им кость в ихнем горле,
наставили клизм
и в шею попёрли!

Не майся, плесни,
не мальчик уж вроде,
и нынче они,
они верховодят.

Вглядись: депутаты –
мандаты – не трожь!
Да жаль, что манда ты
и руку им жмёшь.

Клан кланом сменив,
строй строем похерив,
хлебай негатив
крушенья империй!

Что паиньку корчишь,
ворча на безделье?
Забей в «беломорчик»
кашкарское зелье

А хочешь, стань рикшей,
чтоб в чаячьем гвалте
возить нуворишей
по солнечной Ялте.

(из девяностых)


Всегда неоднозначно



Паук лесную грусть
оплёл волшебной нитью,
под хвоей сочный груздь
угадан по наитию.

И глухо водопад
шумит, а сосны немы.
Свои и рай, и ад
проходим в жизни все мы.

И это не моё ли,
не дней моих штрихи,
когда сердечной боли
я посвящал стихи?

Ждёшь радостных вестей,
внезапных, словно выстрел,
но в мире скоростей
всё пролетает быстро.

Тропа ведёт в овраг,
там лопухи и мята.
Наипервейший враг
мне другом был когда-то.

А тот, кто был врагом,
cтал другом (что ж, удачно!).
По сути, всё кругом
всегда неоднозначно.

Так вышло, ну и пусть,
срывает время маски.
Паук лесную грусть
одел в парчу по-царски…






Это август в Крыму



Ор цикад заглушает и птиц, и прибой возле скал,
так вибрирует воздух, так бредит, не день – паранойя;
даже рифмы родные, которые тут отыскал,
позвенели и смолкли от ора тех бестий, от зноя.

Это август в Крыму, и тропинка бежит сквозь дубняк;
чтобы к морю пройти не жалеем ни ног мы, ни пота;
прямо возле госдачи (крутой особняк коммуняк!) –
идеальное место для нашей подводной охоты.

Мы палатку не сразу поставим в кустах за скалой,
чтобы зря не дразнить пограничников строгое око,
воздух пахнет шалфеем, он пахнет сосновой смолой,
и, конечно же, морем, что плещется рядом, под боком.

С мыса Сарыч видны бухта Ласпи и Батилиман,
рюкзаки побросать все под дикой фисташкой мы рады,
а к Босфору плывёт облаков гулевых караван
по небесному морю, как будто триеры Эллады.

Айя мыс Балаклавы скрывает античную суть,
но сама Балаклава не прячет, ни правды, ни сути,
и мальки на мели возле пляжа мелькают, как ртуть,
если сдуру шелбан дать серебряной капельке ртути.

Земляничника куст поражает всех красной корой,
на заре искупавшись, ещё удивительно свеж я,
взметена Куш-Кая, как трамплин, над лесистой горой,
с этой Птичьей скалы все извивы видны побережья.

В расхрустальной воде блещут матово люстры медуз,
пляж пустынен и дик, в море чайки скандалят жестоко,
а ещё саранча, в шлемах римских времён Сиракуз,
наступает колонной на нашу поляну с востока.

Это август, и нам всё мерещатся тайны глубин,
чтобы их разгадать, путь один – личных проб и ошибок,
и, когда возле мыса нырять начинает дельфин,
мы торопимся в воду, а вдруг наведёт нас на рыбу.

О, кефали косяк, – крупных рыб серебристый поток!
О, чета горбылей, – чью идиллию я не нарушу!
И уже не избыть нам в крови удивительный ток,
что навеки пронзил молодые и сердце, и душу…




На Ялтинской яйле



Много пишущей братии, мало поэтов, увы,
я к последним себя причислять голословно не буду:
на яйле средь лекарственной, сочно цветущей, травы,
словно пятна кровавые, крымские маки повсюду.

По заросшим траншеям, бывает, проскочит «косой»,
перепёлок вспорхнёт, к перелёту готовая, смена,
старый егерь намается за день с поющей косой,
чтоб оленям в морозы хватало душистого сена.

Муравьёв, словно порох просыпанный, прячет чабрец,
муравейник, как дзот, прикрывает полянку собою,
а в забытых окопах находит бесславный конец
мусор всех пикников, припорошенный наспех землёю.

Обелиск партизанам увенчан железной звездой,
рядом крест православный, венки, чуть поодаль – палатки,
и под звёздною россыпью ночью кричит козодой,
словно тот часовой, охраняя лесные посадки.

Я поездил по свету, бывал и в столицах, и по
затрапезным пошлялся местам, по медвежьим угодьям,
даже в детских мечтах побродил по реке Лимпопо,
но вернулся и вот – ни о чём не жалею сегодня.

Все дороги ведут, нет, не в Рим, а, воистину – в Крым,
где влюблялся, где пел, где объелся черешнею спелой,
и стихи я о нём сочиняю, поскольку любим
этот край бесконечно и тут ничего не поделать.

Сеть крутая тропинок бежит к заповедным местам;
небосвод голубой реактивною сталью распорот;
к самой кромке обрыва пройду осторожно, а там
возле моря вся Ялта, – вольготно раскинулся город.

Я пойду по тропе Таракташской, знакомой давно,
Ялта, как на ладони, звенит Учан-Су, точно сбруя,
все дома и кварталы разбросаны, как домино,
под эгиду стихов задушевных их все соберу я.

И, когда мою крымскость привычно осудите вы,
я скажу, направляясь к туристскому славному стану:
много пишущей братии, мало поэтов, увы,
я себя причислять к ним, чтоб вы не страдали, не стану…


Массандровский пляж - 2



На Массандровском пляже гуляет крутая волна,
то гремит, то бормочет, то гул создаёт многократно.
Да и ты, как волна, и хмельна ты, и так же вольна,
то несёшь в глубину, то швыряешь на берег обратно.

Мы знакомы 3 дня, а мне кажется, что целый век.
Ты усмешкой своею, с добринкой, похожа на Пельцер..
Я тебе приготовлю с утра золотой чебурек
и винцом угощу «Изабеллой» от местных умельцев.

Что Икар современный, парит в небесах дельтаплан;
из Жюль Верна цитата – канатная в горы дорога;
Если Библии мало, возьми, для знакомства, Коран,
ты увидишь, что Бог наш – един, ипостасей же – много.

На Массандровском пляже знакомых полно и друзей,
загорают, ныряют, душа с ними встретиться рада,
так что, наглый приезжий, не очень-то с нами борзей
на Массандровском пляже, не порть себе отпуск, не надо.

Лучше скутер возьми и промчись за буйками, как бог,
или прыгни с трамплина, вертя знаменитое сальто,
и в кафешке согрейся винцом, коль немного продрог,
да и нам уж пора отдохнуть, ждёт вечерняя Ялта.

А ещё мы пойдём по ромашковой (в пояс!) яйле,
будоража жучков и кузнечиков певчих шагами,
будет гордо стоять благородный олень на скале
и удерживать будет закатное солнце рогами.

Нас Массандровский пляж, как магнитом, всё тянет к себе,
кто-то ленты повесил на вечнозелёную тую,
и, уже возле дома, увидим луну на трубе
невысокого зданья, – огромную и золотую...



Не Рембо!


Нафуршетились – и по домам!
Вместо «бабок» в карманах – по дуле.
А навстречу районный имам –
поп исламский, – подумал: к добру ли?

Кипарис, как ночной минарет,
одиноко стоит по-над садом.
О, писательский членский билет
хорошо мы обмыли, как надо!

Презентация, пьянка, луна.
Чудотворцу поклон, Николаю!
– Пей до дна! – Пей до дна! – Пей до дна!
Пил до дна, потому и петляю.

Ялта не Симферополь вам, где
иль к ментам занесёт, или к уркам.
Помолюсь одинокой звезде,
что горит над кривым переулком.

Я к подруге зайду на чаёк,
рюмку чая плеснёт – не татары!
Что с того что «башлей» нынче – ёк! –
отменили, козлы, гонорары.

Шепчет иве плакучей Салгир
что-то нежное, ива кивает,
и никак перестроечный мир
чувства добрые не вызывает.

Графоманам и нищим – «Привет!»,
как ни ёрничай, всё-таки люди ж;
я раскрученный в массах поэт,
да от этого сыт-то не будешь.

Завтра выйду – головке «бо-бо»,
станет стыдно за всю ахинею,
не Артюр я, пардон, не Рембо,
но поклонников тоже имею

и поклонниц.… А как же? Да-да!
Как-никак я известная птица!
У поэзии нынче страда –
все рифмуют, всё в строчки годится…




Уходят друзья - не уходят враги



Всё меньше друзей – всё больше врагов.
Жизнь удалась! (Не суди её строго!)
Осталось каких-то полсотни шагов
до финишной ленточки, до некролога.

Но повод ли это в уныние впасть?
Журавль – в небесах, на ладони – синица.
Я глянул однажды тщеславию в пасть
и тут же отпрянул от смрадных амбиций.

Завистники, милые, что вас гнетёт?
Зачем под глазами кручина не тает?
Вас злоба терзает, как тот кашалот,
в глубинах страстей осьминога терзает.

Я меньшее зло выбираю из двух.
Что ждёт за чертой?
Пекло?
Райские кущи?
Но если маяк в одночасье потух,
то значит, ещё нам денёчек отпущен.

Не вечер ещё, и грустить – не спеши,
смотри, сколько в небе приветливой сини;
ещё не растрачены перлы души,
ещё и мечты в ней живут, и святыни.

Уходят друзья – не уходят враги,
надежда и вера – не иней! – не тают.
В мольбе я не вскину глаза: – Помоги!..
Чем небо поможет? – Всего там хватает!

Галактики в Чёрные дыры летят,
средь звёздных сияний достаточно мути,
и, может быть, наш напридуманный ад
покажется раем на фоне их сути…



Теплоход в ночи



Кроной тополь метёт зёздный мусор, как будто метлой.
Ветер, чьих ты кровей? Ты откуда? Ведь явно не бриз ты!
Всё, что ярко пылало, осталось на сердце золой,
да усталая память, да пепел волос серебристый.

Возле моря штормящего ночью бродить я люблю,
я полёты люблю в рваных тучах знакомых созвездий,
Ай-Тодорский маяк посылает лучи кораблю,
чьи огни то всплывают, то снова скрываются в бездне.

Помогая коллеге, в ночь Ялтинский светит маяк,
и, невольно задумавшись, вспомнил отнюдь не врага я:
пусть не часто, но было, что в самый губительный мрак
друг протягивал руку, как свет маяка, помогая.

Волны бьют в побережье, их гул заполняет всю ночь,
горы в шапках как будто, лохматые тучи надели;
но пока есть средь нас те, кто хочет и может помочь,
унывать рановато, в чём я убедился на деле.

Вот и нынче, пока я занудством себя донимал,
размышляя о жизни, что раньше не часто бывало,
в порт вошёл теплоход, он казался и сир мне, и мал
средь барашковых гребней, и стал швартоваться к причалу.

Ах, какой он огромный! Весь в музыке, бликах, огнях!
Ах, какой же он праздничный! Как он наряден, о боже!
Я, наверное, тоже достану билеты на днях
в кругосветный круиз, я, наверное, тоже, я тоже…

На причал из кают льётся свет неизведанных стран,
я плыву в нём в мечтах, я предчувствую сладость открытий,
где сияет звезда, всё затмившая, Альдебаран,
и стоит Южный Крест в ослепительно ясном зените…




Как верил, так и верю!



Обласканный небом, и, небом отвергнутый, я
наделал ошибок, каких только было возможно.
Недолго манила наезженная колея:
к себе от себя бездорожьем прийти только можно.

Я сделал, конечно, не всё, что задумал и мог;
я к цели то шёл, то бежал, то ломился, то крался;
и если мне Бог в начинаньях моих не помог,
то дьявол, мне кажется, тут от души постарался.

А ветер с плато пах полынью, грозой, ковылём
и солнца лучи на заре освещали отроги;
когда попадался крутой и опасный подъём,
я брал его в лоб, не искал обходные дороги.

Зигзаги, рывки, серпантины подъёмов крутых –
вот жизненный путь, с ним и дня я не думал расстаться:
бывало, что друг бил с издёвкою наглой под дых,
бывало, что враг помогал с пониманьем подняться.

Мужал и умнел – эта участь на свете людей
от Бога, наверно, вернее – со времени оно:
меня осеняли, как многих, десятки идей
счастливых, и муза порою была благосклонна.

Но подлость людскую осилить я так и не смог,
уж очень её камуфляжны и скрытны примеры:
я видел с яйлы ядовитый над городом смог,
я видел, как гибли под пилами парки и скверы.

Теряя иллюзии, вновь начиная с нуля,
всегда поражаюсь: (о, кто разрешит этот ребус?)
обласканный небом, и, небом отвергнутый, я,
как верил, так верю высокому, чистому небу.



Кончился праздник



АВГУСТОВСКИЕ ЗАРИСОВКИ

Раскидистый платан,
в цветах все олеандры,
немолодых путан
тусня у «Ореанды».
И пёстрая толпа
гуляк – полуодета;
фортуна не слепа –
фортуна чтит поэта!
О ялтинский бомонд,
элитная когорта,
кошмар парижских мод
и варварство курорта.
Через дорогу – пляж,
тела о волны трутся,
и надо «Отче наш»
прочесть, чтоб не свихнуться.
О, август Ялты крут,
встреч много самых разных,
и пусть ханжи не врут,
что это безобразно.
На то он и курорт –
горсад, театр, эстрада,
и я опять (вот чёрт!)
пишу, хоть знал – не надо!
Как все, забронзовев,
я балуюсь строкой, и
мифичный сфинкс и лев
хранят дворца покои.
А чайка на буйке
чуть дышит – перегрета,
и я (бокал в руке)
в калейдоскопе света.
В кафе гремит канкан,
он тут не посторонний;
раскидистый платан,
ворон разборки в кроне…

КОНЧИЛСЯ ПРАЗДНИК

На чудеса не надейся-то очень!
Листья резные платанов роняя,
снова крадётся разлучница осень,
нас по своим закутам разгоняя.

Заморосило, замерклось, задуло,
птиц перелётных повадились стаи,
словно бы эхо далёкого гула,
лето затихло, исчезло, растаяв.

Кончился праздник. Насупились кручи.
Волны бодают скалистый мысочек.
Счастье и юность, все знают, летучи,
да и короче самих этих строчек…


Эдем обещают нам лихо



Лето кануло в Лету под песни сентябрьских сверчков;
зазывают гостей рестораны музЫкою модной;
в наше тёртое время уже не найти простачков,
слепо верящих власти, тем более – антинародной.

Кто в нардепах у нас? Однозначно – не нищая голь,
и порядок такой не изменится – сетуй, не сетуй,
но грибами уже завлекает к себе Караголь,
я поляны с маслятами знаю в урочище этом.

И уже потянулся с яйлы запах скошенных трав,
то есть свежего сена, и тучки над морем повисли,
и пускай в моих мыслях не очень бываю я прав,
но ведь повод-то есть, чтоб рождались подобные мысли.

Но ведь повод-то есть, если честно сказать, не один,
этот стих утомлять я не стану их полной оглаской,
и волшебную лампу, которой владел Аладдин,
не найти никому, сказка вечной останется сказкой.

Кстати, сказки.… Уйти б от всех бед и обид Колобком,
улететь на ковре-самолёте б и жить не страдая:
раньше головы наши морочил один лишь Обком,
а теперь развелось тех партлидеров – мама родная!

От предвыборных СМИ ералаш в голове и разброд,
кандидаты в нардепы Эдем обещают нам лихо,
и, наверно, опять обмануть им удастся народ,
потому что народ тоже падок на блеск и шумиху.

Лето кануло в Лету, и грустен случившийся факт,
и хоть шепчет душа: не грусти, мол, ещё, мол, не вечер,
но кого-то повёз на погост, не спеша, катафалк,
что плохою приметой считается тоже при встрече…


Ich sterbe


Серьёзность лирики в глазах моих – ущербность,
звездой не сможет стать метеорит;
глоток шампанского, и вот уже ich sterbe,
став Чеховым, Антоша говорит.
Над Баденвейлером заря ещё не смята
и журавлей ещё не тонет в небе нить,
а я пишу, как пыжатся опята
трухлявый пень с наскока заселить.
Я – это я! А Чехов сад вишнёвый
отметил топором на все года:
всё в мире повторяется по-новой,
но более трагично, господа.
Топор гуляет снова по землице –
и зюйд под ним, и ост, и вест, и норд,
и нуворишей алчущие лица
всё больше обретают облик морд.
В лес заповедный прутся самосвалы,
хоромы там возводит новый тать.
Меня серьёзность лирики достала,
но несерьёзной ей не время стать.
Ей лёгкою, с небрежной юморинкой
быть подобает. Но, как не радей,
во времена стяжателей и рынка
стать прежней невозможно просто ей.
А по весне скворец поёт на вербе,
мерцает бухта, словно плексиглас:
ах, Чехов, не ко времени "ich sterbe"
вы прошептали, покидая нас…
Я по Аутке выйду к Белой даче,
минуту постою в раздумьи тут;
что говорить о счастье и удаче,
когда писательство в стране уже не труд.
Когда за стих не платят гонораров,
когда в глазах стоит всё чаще грусть,
«ich sterbe» всё мне слышится недаром,
когда к поэзии душою я тянусь…



Ты помнишь меня?

НЕНАВИДЯ И ЛЮБЯ

Наподдам под зад коленом
да напьюсь в лохмотья, в дым:
называла «старым хреном»,
изменяла с молодым.

Хрен так хрен, а ты, знать, редька,
с шеи (накаталась!) слазь!
Понимала душу редко
чаще дурью маялась.

Глазки строила, смеялась,
говорила: «Мой Басё!»
а на деле оказалась
куклой крашеной, и всё.

Расплюёмся, разбежимся,
видеть не хочу тебя…
(Что же мы с тобой лежим всё,
ненавидя и любя?)

Что же снова затеваем
чувств остывших холодец,
может, выведет кривая
на прямую, наконец.

Колдовской свой свет Селена
льёт на тёмный горный Крым.
Называла «старым хреном»,
изменяла с молодым.

Так какого, так какого
снова льнём – душа к душе?
В этой жизни всё не ново,
всё описано уже…

ЭТА РЕВНОСТЬ

Снова звёзды и снова сверчки
по кустам, и полночная птица.
Сердце порвано просто в клочки
чёрной ревностью, словно тигрицей.

Ты по парку гуляешь с другим,
не прошлась, а гуляешь часами.
Мне глаза то ль туман, то ли дым
ест, а душу, как сжали тисками.

Я смеялся над горем других,
боль чужая не больше, чем шалость.
мне казалось, что смел я и лих,
оказалось, что только казалось.

Никогда и не думал, что я
всё, чем жил, недоверьем унижу,
по осколкам пройду бытия
и проклятьями Ялту обижу.

Я и в мыслях не мог допустить
(да и не был опутан я ими!),
что липка, как паучая нить,
эта ревность, смеясь над другими…

ТЫ ПОМНИШЬ МЕНЯ?

О.И.

Детские крики. Кошачьи разборки на крыше.
Тополь мотается. Меркнет и мрёт синева.
Нет справедливости, как говорится, и выше;
что же так утром с похмелья болит голова?

Снова один. Разлетелись друзья и подруги,
Зимнее время почти наступило в Крыму.
Тополь мотается. Тополь, конечно, упругий.
Хрупкие ветки ветра обломали ему.

Я говорю, что не стоит на жизнь обижаться,
всё ведь взаимно, и эти стенанья на кой?..
Вспомни, ну вспомни, нам стоило только прижаться,
тут же блаженство касалось нас тёплой рукой.

И пролетали невзгоды не то, чтоб сторонкой,
но безущербно, и было полно синевы,
пели скворцы на заре бесшабашно и звонко,
где они нынче? Вопрос риторичен, увы.

Я понимаю – предзимье.… Но как нестерпимо
речка сверкает, под мостиком нашим звеня:
жалко, что многое в жизни проносится мимо,
жалко, что многое в жизни… Ты помнишь меня?..



О, египтянка!


Альке

Кошке 15 лет,
по нашим меркам – 105.
Светит любовный свет
этой пройдохе опять.

Взгляда бездонный янтарь
брызнуть в созвездья готов.
Что же ты делаешь, тварь!
Что будоражишь котов!

Этот утробный крик,
дикий, как метеорит,
из мирозданья возник
и в мирозданье летит.

Пауза – и опять! –
ах, твою рысью мать! –
это ни описать
и ни зарифмовать!

Кошке 15 лет,
значит, умножь на 7.
Этот любовный свет
нас ослепил совсем.

Воют хлеще попсы
её каалеры, – экстрим!
Все городские псы
вторят в кварталах им.

В мире покоя нет!
О, египтянка, молчи!
Твой сексуальный бред
гонит мой сон в ночи!..



SOS



Снегом завалило Крым по уши!
И под стать хмельному хохмачу –
SOS! – кричу, – Спасите Наши Души! –
и как сумасшедший хохочу.
Снег идёт, витает, кружит, вьётся,
сыплется из всех небесных сит,
то строке упрямо не даётся,
то в строку улечься норовит.
Кипарисы гнутся в шубах белых,
вьюжат вьюги, не жалея сил,
ветер, разгулявшись, перепел их
иль, вернее, переголосил.
Я не помню этакой напасти,
создал Крым для Снежных баб уют;
пацаны, не сдерживая счастья,
санки из сараев достают.
И несутся с горки, как шальные,
и летят в лицо им смех и снег,
и совсем не слышу шум волны я,
море отключилось, как во сне.
Пальма во дворе сугробом стала,
всё имеет непривычный вид,
и луна, как будто с пьедестала,
с кроны снежной тополя глядит.
Утром встану, – ну и холодина!
Под галдящий чаячий эскорт
белый теплоход, как будто льдина,
в хлопьях белых заползает в порт…


Дайвинг



Амфибией я в у-
льтра(блин)марин
ныряю,
во сне и наяву
стремлюсь поближе к раю
подводному, ведь там
на кайф никто не жмётся,
дельфинам и китам
там весело живётся.
Не нужен акваланг
и батискаф не нужен,
я гибок, словно шланг,
плавуч и не простужен.
Висит десант медуз
над шипохвостым скатом;
все знают 9 муз –
в гостях я у десятой!
О, невесомость, ты,
как в космосе, – основа;
здесь нет ни суеты,
ни фальши, вот чесслово!
Подводное кино,
ныряя и кружа, я
полюбил давно,
рыбёхам подражая.
О, мой экстрим! О, чёрт,
речь угнетает косность!
Кому-то – акваспорт,
мне – выход в дивный космос.
Ему не изменю!
И мифы тут! И были!
Всё в море дежа вю –
все в нём когда-то были.
Амфибией я в у-
льтра(блин!)марин
ныряю
во сне и наяву,
по лезвию, по краю…

ДАЙВИНГ-2

Средь мидий и скорпен,
где часто плавал я,
ты попадаешь в плен
иного бытия.

Сквозь водорослей лес
скользишь – он вечно нов! –
почти наперерез
ватаге лобанов.

Актинии и краб.
Средь мифов и былин
ты и подводный раб,
и мира властелин.

Ныряй! Ныряй! Ныряй!
Медуз рассветный дым.
Ты постигаешь: рай
не может быть иным.

А вынырнув на свет,
ты чувствуешь: уже
душе покоя нет,
мятущейся душе.

Уже ты в этот мир
вхож, как в зенит орёл,
навек ориентир
душе ты приобрёл!

Плывёт луфарь, и он
ставридкам – что ковбой,
а средь медуз – Горгон
не встретишь ни одной…



Чёт и нечет


Небеса затаились, нет даже и мысли о чуде,
механизм весь известен: зачатие, гон, семена.
Я заметил, что любят по-честному бедные люди,
а богатые лишь позволяют любить себя, – о времена!..

Кто счастливей из них однозначно сказать не берусь я,
у медали любой оборотная есть сторона:
так гимнастка взлетает на разновысокие брусья,
а сорвётся с каких, то предвидеть не может она.

Так боксёр тратит всё, чтобы выйти, пробиться к финалу,
и соперник ведёт себя так же, идее под стать,
а другие гребут под себя всё и мало-помалу
над людьми возвышаются, чтобы людьми помыкать.

Чёт и нечет права предъявляют свои повсеместно,
потому и ответы порой так бывают странны.
Я известный поэт, это знать мне приятно и лестно,
но известных поэтов, простите, у нас – полстраны.

Как единственным стать никогда не задамся вопросом,
весь подвох и бессмыслие вижу в вопросе самом:
это с плесенью борются медным, пардон, купоросом,
а с вопросом подобным справляюсь я здравым умом.

И волшебные звёзды сияют над городом спящим,
небеса что-то шепчут, презрели они немоту;
я, как все, исключительно только живу настоящим,
я о будущем думаю, грежу, но знать не могу.

А над морем ноктюрн зазвучал без особых прелюдий,
в свете слабом луны кипарисов серебряна стать.
Я заметил, что любят по-честному бедные люди
и поэтому бедными их мы не вправе считать…


Пикник

(шутливое)

Мы слились так с пейзажем,
что, чиркнув стебли трав,
стриж, занят пилотажем,
мне какнул на рукав.

А шмель, слетев с ромашки,
и подлетев к лицу,
упал на дно рюмашки,
чтоб смыть вином пыльцу
с лохматых лап и грудки.
Жужжит, сердитый весь.
Как хорошо, что утки
летать не любят здесь!

Плывут и тут же тают
над нами облака,
я то, о чём мечтаю,
не трогаю пока.

Как хорошо на воле –
немереный простор!
Яйла – такое поле
на самой крыше гор.
Быть может, я не прав, но,
подумаешь, – напасть!
Как хорошо, как славно
нацеловаться всласть!

Я для моей девчонки
по меньшей мере – шах!
Немолчный хохот звонкий
звенит весь день
в ушах!..


Хочу!



Остановись, мгновенье! Ты не столь
Прекрасно, сколько ты неповторимо…
Иосиф Бродский

Я словом взять хочу
мгновенья этой жизни;
из нитей ткут парчу
на росных травах слизни.
Вот скошена трава,
исчезли блёстки нитей,
но их в строке слова
хранят, уж извините.
Или морской накат –
гремел и сгинул к ночи,
но, словоритмом взят,
он в нём живёт, грохочет.
Будь начеку, поэт,
не упусти мгновенье,
чтоб этот звёздный свет
вошёл в стихотворенье.
Любовь, разлука, грусть –
всё в мире быстротечно;
я над словами бьюсь
недаром: Слово – вечно.
Известно: Слово – Бог.
Я им не зря отмечен.
Пускай не всё я смог,
ну что ж, – ещё не вечер.
Горюю, хохочу,
ленив, упорен столь же:
я словом взять хочу
мгновение, не больше…


Не люблю!



И.С.

Не люблю инфантильность и лень я
поэтессок.
Какого рожна!
Если жаждешь в строке просветленья,
то отдай ей всю душу сполна.
Нет, жеманятся. Выспренной фразе
предпочтут разве блок сигарет,
словно кто-то их сдвинул по фазе
и замкнул на рифмованный бред
Да и к рифме усердия нету,
голос тусклый, а тянутся петь,
и, читая бредятину эту,
начинаешь от скуки тупеть.
Ударений неграмотных перлы
унижают слова искони.
Всё им кажется – если манерны,
то тем самым лиричны они.
Может, где-то излишне я резок,
но давно раздражённость коплю:
не терплю пробивных поэтессок,
нарциссизма их, ох, не люблю!


Начинается лето



Начинается лето с поспевшей черешни,
с моря тёплого – сини небесной синее;
разбитная деваха с походкой нездешней
даже шорты сняла, чтоб казаться стройнее.
Начинается лето с дешёвой клубники,
с пикника с шашлыками в горах на пленэре;
у мадонны с младенцем иконные лики
под шатром ленкоранской акации в сквере.
Начинается лето, и с этим нет сладу,
«БМВ» и «РЕНО» – уважают путаны.
Во дворе нашем белки шныряют по саду
и фасонами листьев гордятся платаны.
И уже абрикосы мелькают на рынке,
и из храма на улицу льётся молебен,
и стрижи с мошкарою в лихом поединке
каруселью несутся в сияющем небе.
Начинается лето, и знаю уже я,
что носить буду бриджи опять цвета беж я:
если хочешь, чтоб стало на сердце свежее,
пронесись на виндсерфинге вдоль побережья.
Иль над ялтинским пляжем пари с дельтапланом,
иль горами любуйся из лоджий и комнат.
Ялта вправе гордиться могучим платаном –
царских помнит особ он, он Чехова помнит.
Звёзды крупные гаснут на краешке ночи,
начинается лето и утро – с рассвета;
эта в жизни примета хорошая очень:
выйти – и обалдеть! – начинается лето!


У каждого своё


У каждого свои любовь, судьба, кончина,
свой норов, свой устав, свои и честь и пыл:
ты дослужился до значительного чина,
а я поэтом стал, поскольку вольным был.
Плывёт в ночи луна, сияет солнце в небе,
над городом висит смог сизый столько дней:
наш климат, говоришь, по-прежнему целебен,
но верится с трудом, и с каждым днём – трудней.
Заметил я: ты стал вдруг замечать поэтов,
и вроде мягче стал, хоть вовсе не простак,
а я, увы, а я всё думаю про это:
коль помягчал ты вдруг – неужто плохо так?
Всё чаще горечь строк тревожит ум и сердце;
нам есть, что вспоминать, есть, что и с чем сравнить;
озябнувшей душе уже не отогреться
и рухнувших святынь уже не воскресить.
Об этом лучше всех сказали эмигранты,
не смогшие забыть печаль родных земель,
им снятся, как в бреду, московские куранты
и русских соловьёв пленительная трель.
У каждого свои судьба, любовь, кончина:
ты в депутаты лез, я рвался на Парнас.
Ах, как же далека от нас первопричина
всех промахов и бед, хотя таится в нас.
Плывёт в ночи луна, сияет в небе солнце,
у нас ещё не ад, но и уже не рай,
и наше время то плетётся марафонцем,
то спринтером бежит, что только поспевай.
Иллюзий больше нет, да их-то и не жалко,
вопрос сейчас в другом: а что нашли взамен? –
и то, что я считал альпийскою фиалкой,
действительно она, но – крымский цикламен.
У каждого свои любовь, судьба, кончина,
у каждого своё – о том веду и речь,
что даже о стране своя у нас кручина,
и с этим надо жить, и надо жизнь беречь…


Предзимье - 3


Бурлит река. Дожди идут в горах.
Потоки к морю рвутся с мутной пеной.
Иллюзий и святынь обвальный крах
больней, чем крах империи надменной.
Нам этой боли долго не унять.
Но время лечит. И обида – тает.
У «Ореанды» крашеная б…дь
на вечер иностранца снять мечтает.

Ноябрь взял своё, как ни крути.
Зима настырно к нам дороги ищет.
Когда б народу с властью – по пути,
то, думаю, не стало б столько нищих.
Да и бомжи уже – почти что класс! –
из них есть и знакомые мне, кстати:
вон тот, засаленный, – был лётчик-ас,
вон та, с бутылками, – преподаватель.

А на заре край горный в серебре.
от изморози, инистой и нежной,
наверно, в декабре иль январе
все горы занесёт лавиной снежной.

Откуда нувориши вдруг взялись,
об этом не узнать из светских хроник,
улиток виноградных утром слизь
украсила забор и подоконник.
От палых листьев прелью пахнет сад,
а может, тлей голубоватой кровью,
я слышал, что готовят гей-парад
и выстроили новую часовню.

Грядёт зима. У нас не Колыма.
Но и большой я тайны не открою,
что даже наша южная зима –
бездомным испытание большое.
Давно прошли над морем журавли,
щемящим душу, грустным караваном,
и видится всё лучшее вдали,
а дали все затянуты туманом…


Когда саднит натёртая душа


Мысль изречённая есть ложь.
Ф.Тютчев

Вот так и наступает отчужденье,
хотел запеть, ну а какое пенье,
когда «саднит натёртая душа»*
и за душой ни друга, ни гроша.
И хочется послать весь мир подальше,
и некуда сбежать от этой фальши,
от тех трюизмов, от брутальностей, когда
бездарных дней мерцает затхлая вода.
Иллюзии распались, стали прахом,
и перед ощутимым жизни крахом
беспомощно стоишь, а был герой,
да всё вдали, всё в прошлом, за горой.
Куда идти, к кому идти, зачем,
заоблачных не трогая систем,
надеяться в душе на помощь свыше
и знать, что там тебя давно не слышат…
Шальные волны грубо в берег бьются,
висит луны расколотое блюдце,
вернее, половинка, и в груди
такое отчужденье.… Не суди –
и сам судимым, дай-то Бог, не будешь,
хотя печаль, как рыбу, сам ты удишь
из моря жизни или из реки
её ж… Опроверженье изреки!..
Не изречёшь! Не любишь изреченья,
Вот так и наступает отчужденье,
Когда и слов бодрящих не найдёшь,
Мысль изречённая – все знают, – будет ложь…

* Строка Сергея Новикова


Можно от берега в страхе задать стрекача


Можно от берега в страхе задать стрекача
и, чертыхнувшись, послать всё к Адаму и Еве:
вздыбивши гриву, как лев африканский, рыча,
вал, разъярённый, на скалы бросается в гневе.

Следом – другой, изогнувшись, как кобра, дугой,
и капюшон распуская, несётся, как божия кара!
К морю штормящему больше я, нет, ни ногой,
лучше с плато наблюдать эту дикую свару…

Волны ромашек гуляют легко по яйле,
пахнет полынью, шалфеем, сосновою кроной,
и на ближайшей от буковой рощи скале
можно увидеть оленя с ветвистой короной.

В лесопосадке берёзовой бродят грибы,
не пропусти, заходи, погуляешь не даром,
ближних холмов порыжевшие нынче горбы
все в куполах межпланетных антенн и радаров.

С кромки плато виден город у моря и шторм,
пена барашков зюйд-вестовской свежей породы,
жизни порой удивляет обилие форм,
непостоянство и неординарность природы.

В сини небесной парят невесомо орлы,
было б чудесно, чтоб мне это снилось и снилось…
Пусть поубавят свой норов седые валы,
Чёрное море свой гнев поменяет на милость.

Завтра проснусь и пойду я гулять наугад,
и удивлюсь, потому что картина другая:
мелкие волны, игривей домашних котят,
ласково трутся у ног, на песок набегая…


Реалии жизни

Не удивляйся, меня научили
рифмы бояться придуманных фабул:
или влюбляйся без памяти, или
честно признайся, что хочется бабу.
Исповедальность для лирики – благо,
типа бисквита к хорошему чаю:
многое стерпит, конечно, бумага,
да вот читатели лжи не прощают.
Падают звёзды, волнуется море,
в горном ущелье - гул камнепада;
если написано «х…!» на заборе,
вслух повторять это слово не надо!
Встал за сутулым насупленным мысом
серый туман и пополз, словно лава.
В городе мы тараканам и крысам
всё ж уступаем в живучести, право.
Мир мой незыблемым долго казался,
да неестественно это, как видно:
друг закадычный врагом оказался,
только свои предают, – вот обидно!
Быта детали, реалии жизни –
вот алгоритм и вселенские коды:
жить мы хотели при коммунизме,
да не вписались в законы природы.
Да изолгались, изверились или
надорвались, оказались мы слабы.
Не возмущайся, меня научили
рифмы бояться придуманных фабул.


Окно - 2


Моря запахи в окно
ветер внёс, потрогал штору;
через улицу оно
глухо ропщет перед штормом.
Значит, завтра вновь гроза
по кварталам будет рыскать;
обвила окно лоза
изабеллы чисто крымской.
Дождь ушёл за горный кряж,
капли редкие с навеса,
сумрак поглотил пейзаж
с мысом и сосновым лесом.
За окном летает пух,
ничего почти не веся,
просо звёзд клюёт петух –
молодой серпастый месяц.
Я сижу перед окном,
жду явленья рифм упрямо,
серебристым волокном
паучок украсил раму.
Шум нетрезвых голосов,
шум канавы водосточной:
по натуре – я из сов,
за полночь корплю над строчкой.
Я хочу, свой лад найдя,
передать, подвластный ладу,
отошедшего дождя
неушедшую прохладу…


Акварель с подснежником



Голубая бродит Вега,
ярких звёзд разброд,
а подснежник пахнет снегом
и в бесснежный год.

В прелых листьях прошлогодних
склоны Могаби.
Николай Святой, Угодник
Божий, помоги!

Пусть по городам и весям
стих летит без виз,
долькою лимонной месяц
над горой повис.

По утрам я тешусь бегом,
холю огород,
а подснежник пахнет снегом
и в бесснежный год.

Чуть дрожит над мысом хмурым
свет во тьме морской,
две в одну слились фигуры –
женская с мужской.

Март пророчит жизнь иную –
встречи, фарт, вино,
я нисколько не блефую,
так заведено.

Вновь по молодым побегам
бродит сок, поёт,
а подснежник пахнет снегом
и в бесснежный год.



Остальное - чепуха!



О, любитель поучать, как писать, и, как не надо,
молодого жеребца поучи-ка лучше ржать:
отошедшего дождя неушедшая прохлада –
это вот и есть стихи, коль дождя не удержать.

Вырезной листвой платан солнца блики держит в кроне,
в ней скворец с утра поёт серенады для скворчих:
если стихотворный текст чем-то душу мне затронет –
это вот и есть стихи, как я понимаю их.

А в ущелье гром гремит, горы затянуло тьмою,
всё пройдёт, вид моря чист, и его зеркальна гладь:
если мне тоску души поэтичной строчкой смоет –
это вот и есть стихи, даже нечего гадать.

Чайки белые парят в знойном небе невесомо,
теплоход вдали растаял, след белеет, словно нить:
в самом дальнем далеке ощущенье в сердце дома –
это вот и есть стихи, если честно говорить.

Я пойду, пройдусь слегка вдоль по речке водопадной,
лад послушаю её и возьму в размер стиха:
если можно хоть на миг позабыть о жизни стадной –
это вот и есть стихи, остальное – чепуха…



Кто мог предугадать?

(диптих)

1

Ущербная луна скользнула в кроны сосен,
над городом закончив свой маршрут.
Политиков бедлам особенно несносен,
когда в стране бардак и цены всё растут.

Ах, начал о луне, а вон куда заехал!
Кто мог предугадать Гоморру и Содом?
Здесь сотню лет назад большой писатель Чехов
вдали от суеты построил светлый дом.

Вдали от суеты, от шума, склок столичных,
воздвиг он чудный дом, а склона пустоту
он садом оживил, и сбережений личных
нисколько не жалел на эту красоту.

Сад чеховский пропах весь розами навеки,
маслины, кедр, бамбук – всё услаждает взор,
и помнит мир всегда о добром человеке,
он выгонял раба по капле – наш позор.

Он знал, что мир вокруг обязан быть прекрасным,
что в нас он – этот мир, как мы все вместе – в нём,
и забывать о том тем более опасно,
что мир пока идет совсем другим путём.

Как врач, он помогал больным и небогатым,
без дела не сидел и, как гласит молва,
Синани-караим его любил, как брата,
его чудесных пьес всегда ждала Москва.

И чеховской не зря назвали нашу Ялту,
по улочкам он шёл тенистым налегке;
как радостно душе, что я ещё застал ту
приморскую красу в уютном городке…

2

Век губит парки, скверы, бульвары и сады,
полно в лесах окрестных архитектурных див,
на улочках уютных, где Чехова следы,
растут высотки, нагло полнеба заслонив.

А он предупреждал ведь, предвидел этот бум,
«Вишнёвый сад» прочтите, о нас – ни дать, ни взять:
в центр лезут нувориши, хватают наобум
куски что аппетитней, с наваром чтоб продать.

Приморский парк застроен: шлагбаумы, авто,
теснятся небоскрёбы, куда ни посмотри,
и памятник писателю, как умолчать про то,
на фоне этих монстров, стал ниже раза в три.

Харизматичность Ялты изгажена: о, век,
сознайся, неуместен здесь хищный твой оскал;
здесь светлый дом построил великий человек,
напомню – «Пушкин в прозе!» – о нём Толстой сказал.

Я чеховскую Ялту всю жизнь ношу в душе,
я образ Старой Ялты вовеки не предам;
а в Пушкинском бульваре магизма нет уже,
исчезла задушевность, чтоб там ни пели нам.*

Здесь Чехов шёл к Синани вдоль речки, не спешил,
шумело море гулко, пел птичий хор в садах,
я с чеховскою Ялтой, считай, полвека жил,
я с Ялтой современной не очень-то в ладах.

Ну, что, скажи, за чудо – торговый бизнесцентр?
Ответь мне, что за невидаль – отелей блеск и шарм?
Я о харизме Ялты недаром ввёл акцент,
она её теряет в угоду торгашам…

* После реконструкции Пушкинский бульвар стал на треть короче.
Загублен Боткинский сквер, спилены вековые деревья. На их месте – громоздятся фешенебельные магазины и гостиницы…



Никогда


Почему-то всегда пролетаю,
что ни делаю в жизни – всё зря;
этих ласточек вольную стаю
уведут вожаки за моря.
Потому что подуло с норд-оста,
потому что краснеет листва,
и на Крымский родной полуостров
осень вновь предъявляет права.
Виноградники убраны к сроку,
смолк назойливый скрежет акрид*,
скоро станет душе одиноко,
память прошлая мне говорит.
И потянутся люди, как птицы,
по домам – корабли, поезда, –
ты сумеешь со мною проститься,
я расстаться с тобой – никогда.
Так давай же споём напоследок,
чтоб запомнилось лето сполна;
ты уже укрываешься пледом,
если ночью сидишь у окна.
Почему-то всегда пролетаю;
полюблю, а любовь – из разлук.
Позже всех лебединая стая
здесь обронит рыдающий звук.
Потому что волна за волною
вслед летят им дожди и снега.
Ты расстаться сумеешь со мною,
я проститься с тобой – никогда.

* акриды - саранча.


Крым с Элладою схож


Шелковица над крышей, сирень, алыча, кипарисы,
две смоковницы старых, лоза виноградная, синь,
даже яблоня, чтоб записные красавцы Парисы
на раздоры подвигнуть могли наших местных богинь.

Крым с Элладою схож и пейзажем, и климатом южным,
все нюансы античности холит и множит волна;
мне полёт лепестков миндалей, облетающих вьюжно,
прелесть снежной метели Руси заменяет сполна.

А руины Мангупа, цветущая степь Киммерии,
пыль от конницы скифской витает веками, как взвесь,
готы, гунны, аланы – прошли через Крым и иные
племена, всех припомнить не ставлю задачею здесь

Я о крымских татарах имею особое мненье,
Крым бывал и татарским (царьков и хозяев здесь – рать),
всё же их от кочевников норов и это уменье –
захватить, отобрать, подчинить, узаконить, продать.

Но при слове «Таврида» не Понт мне, а Русское море
вспоминается в грохоте волн, чей стремителен бег:
и Суворов с полками шагает по крымским нагорьям,
чтобы их защитить от султанских набегов навек.

Я опять вспоминаю холмы и сады Балаклавы,
франко-англицкий флот под водой, Севастополь в дыму:
Крым настолько пропитан российской душою и славой,
что кощунственно их забывать в православном Крыму.

И кощунственно, пользуясь тьмою ущербных умишек,
попирая науку, которая истине – мать,
издавать тыщи лживых антиисторических книжек,
в коих Крым украинским, в угоду властей, рисовать.

Шелковиц генуэзских люблю я пьянящие кроны,
в рощи грецких орехов и в дебри инжира влюблён,
но зубцы на Ай-Петри зубцами Российской короны
мне и ныне мерещатся – тех достославных времён.

Чтобы там нам ни пели, как нам ни морочили б душу,
как искусно бы лжи ни плели изощрённую нить –
это Чёрное море и крымскую славную сушу
с русской славой нельзя ни рассорить, ни разъединить.

13-07-2012



Полночная гроза

Корень молнии небо пронзил над заливом,
тьму сполох осветил, зорко зыркнув совой,
и округлые капли, тугие, как сливы,
вслед за громом запрыгали по мостовой.

И бежит, чтоб укрыться влюблённая пара
под балконом соседей, вприпрыжку, бочком,
и туда же спешит, грохоча стеклотарой,
бомж знакомый – хозяин квартальных бачков.

Ливень с ветром подмял заоконные кроны,
небо хлещет водой за ушатом ушат,
и встревоженно загомонили вороны,
но покинуть платаны свои не спешат.

Полночь кружит над Ялтой встревоженной птицей,
блиц за блицем сверкает, за блицами - блиц! -
в горбольнице сегодня кому-то не спится
и сестрица готовит к инъекции шприц.

Я недавно там был, я поэтому знаю
что почём, я взглянул в те пустые глаза;
а гроза уже сдвинулась к правому краю
и уже над яйлою грохочет гроза.

И уже за горою мелькают зарницы,
глухо катится гром, как дорожный каток,
и уже тяжело, как подбитая птица,
тёмно-серая туча летит за плато.

И над Ялтой уже появляются звёзды,
вот одна, вот ещё, а вот целая гроздь:
этот мир справедливо и правильно создан,
потому что в нём беды проходят, как дождь…



Пламенной любви не видно в сердце


Пламенной любви не видно в сердце
южных украинцев к «ридной мове».
Даже Александр Иванович Герцен
вряд ли бы ответил: – Кто виновен?

Крым всегда был русским – аксиома,
вспомним челобитную Гиреев,
что же выживали нас из дома
власти незалежной всё наглее.

Бог оборонил, вернул в пенаты,
к этому и шло всей сутью главной:
дух неонацизма сгинул клятый,
убоявшись правды православной.

Олигархи правят Украиной,
всё продали, всё купить готовы:
вот и льётся кровь детей невинных,
он кровавый весь – порядок новый.

Думаю: на мове ли балакать
или речью русскою наслаждаться,
в горе – одинаково нам плакать,
а тем паче – в радости смеяться.

Так сложилось в жизни, ей перечить
даже небожители – не смеют:
а людей лиши родимой речи,
бедные, звереют, скотинеют.

Или за оружие берутся,
что душе людей нормальных ближе:
власти незалежной миру врут всё,
обвиняя всех в грехах своих же…

06-06-2015


Я из этой породы и есть!

Жизнь корёжила, гнула, ломала,
с ног сбивали невзгоды гурьбой,
всё же я от судьбы маргинала
открестился бойцовой судьбой.

Поднимался, до боли сжав зубы,
всё познал – и проклятья, и лесть:
есть порода людей – жизнелюбы,
я из этой породы и есть.

Жизнь ломала, да я не ломался,
гнула жизнь, я не гнулся, поверь,
я таким с малолетства остался
и меняться не стану теперь.

Век достался, пожалуй, не лучший,
коль стяжатель жирует и тать:
сколько судеб невинных порушил,
сколько рушит и рушит опять!

Крах иллюзий, наивности, веры,
гибель ценностей прежних, идей,
можно множить и множить примеры,
да от грусти не станешь сильней.

Что ж, что давит лихая година
и рвачу слаще жить, чем врачу:
из товарища да в господина
превращаться никак не хочу.

Светят зори по-прежнему ало,
волны бьются о пирс вразнобой;
я навек от судьбы маргинала
открестился бойцовой судьбой.


ВЕСЬ МИР ЗАПОЛНЕН ГУЛКОЙ ТИШИНОЙ

А я ещё не понял до конца,
моря познавший, исходивший сушу,
как с крыльев бабочек цветочная пыльца
нам обновляет и ласкает душу?
Зато уже признать и я готов
и утверждать готов всенепременно,
что завыванья мартовских котов,
для кошек – чары музыки вселенной.
Трубит олень в заснеженном лесу,
на зов рогач идёт, поляна – смята! –
и я не трону выстрелом лису,
когда резвятся рядом с ней лисята.
Что есть любовь? Волнение в крови?
Я парадоксам жизни не обучен.
Когда проходит магия любви,
мир, как душа, и нем, и пуст, и скучен.
Но дело в том, что нет любви конца,
небесной тайны рифмой не нарушу:
как с крыльев бабочек цветочная пыльца,
она одушевляет снова душу.
И плещутся рыбёшки на мели,
и громыхают в отдаленье грозы,
жужжащие серьёзные шмели
барахтаются в лепестках мимозы.
Весь мир заполнен гулкой тишиной,
в ней звон росы, в ней зорь рассветных алость,
и жизнь не представляется иной,
и никогда иной не представлялась…



День Защитников Родины!


День Защитников Родины! Пьянки. Звонки. Сигареты.
Все февральские дни – ветрюгана нытьё и вытьё.
Я проснулся под утро в кровати учителки Греты
и представил, как завуч сейчас содрогнулся её.

На неё год назад положил он свой глаз, да проехал,
познакомил нас он, Грета вскинула тонкую бровь,
помню, я ей всё плёл про геройские будни морпехов,
помню, я ей всё пел про неверие в бабью любовь.

Грета, к слову, Петровна, ну очень красивая баба,
но всё снится ей дворик и хата в огне и золе,
и когда наш спецназ замочил в Гудермесе Хаттаба,
Грета снова поверила в силу Христа на земле.

Я, конечно, не Бог, но я Грету согрел, разморозил,
я в Крыму с ней, клянусь, проведу весь курортный сезон,
и когда соловей, по Саади, нырнёт к своей розе,
обо мне и о Греете споёт, уверяю вас, он.

Грудки Греточки, что карамельки, – да слаще! –
плечи, губы, глаза, я уверен, любого сразят;
перст судьбы указующий, если поманит маняще,
надо верить ему, и не надо перечить, нельзя.

День Защитников Родины! Пьянки. Звонки. Сигареты.
Нынче родина – это и фронт, и засады, и тыл.
Я проснулся под утро, в кровати учителки Греты
и впервые защитником в жизни себя ощутил.

И весь день по стене зайчик солнечный прыгал и бегал,
и ещё, вот деталь, чтоб меня не сочли за враля,
у окна там висел календарь с нарисованным снегом
и краснело число – двадцать третие, блин, февраля.


Бегают по крышам белки, - что за диво?

Тополей безлистных в зимнем небе кроны,
за аллеей – моря шёпот или рёв.
Городские птицы – чайки да вороны,
сойки потеснили шустрых воробьёв.

В полночь совы голос подают из парка,
словно бы пугают летнюю жару, –
фонари проулок освещают ярко,
три нетопыря там ловят мошкару.

Бегают по крышам белки, – что за диво?
Ёж в сарай забрался. Видели лису.
Не гонюсь за вымыслом, всё пишу правдиво –
в городе животных больше, чем в лесу.

Это душу греет. Но тревожит всё же.
И, пожалуй, можно здесь предположить:
город в горы лезет, всё кварталы множит,
и лисе с ежихой стало негде жить.

Чайки ходят важно в лоджиях высотки,
беркут кружит в небе, горлиц бьёт, как тать.
Из противоречий, знаю, мир наш соткан,
значит, компромиссов нам не избежать.

Радоваться, нет ли – я пока не знаю,
всё неоднозначно, что ты ни возьми,
то ль зверей к нам гонит их судьбина злая,
то ль считают всё же нас они людьми.

Горные отроги снег накрыл глубокий,
Могаби вся в тучах и туманен день,
к обводной дороге вышел крутобокий,
видно, уже старый, попастись, олень…


На татарском погосте



Валерию Басырову

Приезжают не в гости –
на родину! –
часто без сил.
На татарском погосте
всё больше и больше могил.
И вблизи Ай-Василя,
что помнит ещё Дерекой,
без особого стиля
дома вознеслись над рекой.
Всё политике мало!
Чтоб жил её норов и креп,
столько судеб сломала,
изгадила столько судеб.
Депортации, ссылки,
сумасбродство, неверие, страх
в той кремлёвской ухмылке,
в тех державных известных усах.
Приезжают не в гости,
сложный быт свой пустив на распыл,
отрекаясь от злости,
от мести, от страха, что был.
Сосен мощные кроны
подпёрли седой небосклон,
и стеною бетонной
на вырост погост обнесён.
А на русском погосте
местечка уже не найти,
спят здесь тоже не гости,
всего повидали в пути.
Зря хула не пристанет
коль дожил до самых седин,
мусульманин, христианин –
конец-то дороги один.
Мудрость в дружеском тосте,
да мудрым не каждый ведь был:
на татарском погосте
всё больше и больше могил…



Заноза


О.И.

Твоё имя во мне, как заноза,
и желанны, как счастье, грехи:
никакая дотошная проза
смочь не сможет, что могут стихи.
Потому что живёт в них, как эхо,
ночи той ослепительный свет:
я-то думал, что если уехал,
значит, всё: – Позабыто!.. Привет!..
Не забыто. Во сне твои груди
льнут к губам, и – шути не шути, –
я подвержен прекрасной простуде,
от которой лекарств не найти.
От которой не лечат шаманы,
колдуны, ею правит лишь Бог,
ведь любовь, как небесная манна,
снизошла, да поверить не смог.
Всё я вижу веранду, два стула,
тот шезлонг, на столе – стопка книг,
ты разделась и сразу прильнула,
и цикады замолкли на миг.
Сразу воздуха сделалось мало,
всё любовный заполнил экстаз,
ты и позже меня обнимала,
но запомнился тот, первый раз!
Вот и сумрачно в сердце (не поза!),
и угрюмый, наверное, вид:
твоё имя во мне, как заноза,
нарывает, тревожит, болит…


Ты любишь меня, как прежде...


Каштаны цветут, черешни, сирень распустилась к маю,
с моря врывается ветер, ветви в саду теребя;
ты любишь меня, как прежде, твою любовь принимаю,
да только не понимаю, люблю ли ещё тебя.

Наверно, люблю, ведь если с тобою не вижусь долго,
скучнею, а встречу, сразу в сердце теплым-тепло.
Сверкают росою клумбы, а галька мерцает волгло
после ночного тумана, и гавань – как оргстекло.

Но всё же не рвусь, как раньше, видеть тебя ежедневно,
девчонок встретив красивых, смотрю вослед без стыда.
Вчера рокотало море, и волны бросались гневно
на пляж городской у сквера, их гул долетал сюда.

Сюда, в наш неброский дворик: дрожали ставни веранды,
вертелся дворовый флюгер, прибитый к чердачной доске,
а монстр – небоскрёб угрюмый! – возникший у «Ореанды»,
с презреньем хранил молчанье в элитной своей тоске.

Зато над яйлой Ай-Петри воздушные плыли замки,
был чист небосвод и ярок, и плыли они без помех:
какою бы ни был пешкой, а здесь ты пробьёшься в дамки,
поскольку пора везения в Ялте – пора для всех.

А то, что звоню всё реже, на это свои причины,
машина в ремонте, проблемы, да не о том рассказ,
бывает период спада: и женщины, и мужчины
как будто охладевают – так было уже у нас.

Трусцою бегут две дамы, довольно, представь, спортивно,
наверно, «моржихи» – это особый стиль бытия:
каштаны цветут, черешни, сирень распустилась дивно,
ты любишь меня, как прежде, и я, без сомненья, и я




Не пожалею слов

(из цикла «Подводная охота)

А. Овсянникову

Опять Мартьян. Опять хрустальный грот.
Опять нырок мой лих и безупречен.
Опять мне перекрыла кислород
бригада рыбинспекции под вечер.
Горбыль и две кефали – весь улов.
Я здесь всегда охочусь. (Ну, их к чёрту!)
Козлы не понимают, видно, слов
и не хотят признать охоту спортом.

Ну что ж, я докажу им, видит бог!
Пусть оператор их улов мой снимет!
А я уже до чёртиков продрог
и надо выходить, ругаться с ними.
Ну что за жизнь? То это, то вон то,
кто скажет, есть ли счастье в мире, нет ли;
а солнце опустилось на плато
и нимб его лучей в зубцах Ай-Петри.

И вмиг цикад не стало, словно им
знак подал дирижёр, чтоб смолкнул хор, но,
как ни богат на дива Южный Крым,
но диво дивное подводный мир бесспорно.

Я много строк охоте посвятил,
я всё воспел – от лобанов до чаек,
но вот в фуражке форменной дебил
нагрянул и опять права качает.
Я в заповедник, нет, не заплывал,
не обдирал я мидий здесь миндальки…
и, рокоча, кипящий пенный вал
смывает ласт моих следы на гальке…

Подводный спорт в обиду я не дам,
свою обиду, как досаду, сплюну,
Фортуна в нём – капризная мадам,
но жаловаться грех мне на Фортуну.
Горбыль и две кефали – весь улов.
А красота?.. Поэт я пусть простой, но
я для стихов не пожалею слов,
чтобы подводный спорт воспеть достойно.

КАК ДАЛЁКИЙ СЛАВНЫЙ ПРАЩУР

Восточный ветер воду замутил,
подёрнул дымкой призрачные дали;
прибой со дна отстойный поднял ил
и растворился в нём косяк кефали.
Ныряй, подводный ас, туда скорей,
держа ружьё навскидку верной правой,
ты знаешь обитателей морей,
ты изучил повадки их и нравы.
Из мути выплывают лобаны,
промазать – ведь в упор! – тут невозможно;
сбываются сейчас цветные сны
ночей твоих щемящих и тревожных.
Чуть отплыви мористей, где светлей,
взгляни на чаек, над тобой парящих,
и снова к мути поднырни скорей,
в которой звуки рыб слышны, ходящих.
Вот силуэт, вот слабый контур, вот
блеск тусклой чешуи, как в неком трансе,
всё изощреннее из года год
умеешь оценить свои ты шансы.
Пускай кукан оттянут слитки рыб,
путь мыс темнеет, словно древний ящер,
ты выйдешь из прибоя возле глыб,
весь в пене, как далёкий славный пращур.
И ты на генном уровне поймёшь,
хотя усталость ломит тело сладко,
что всё-таки ружьё и верный нож
достойнее, чем сети и взрывчатка.

МОРЯ НЕИЗБЫВЕН ЗОВ

Адалары. Бухта. Пляж.
Облака стоят грядою.
Я выныриваю, я ж
здесь охочусь под водою.

Возле Пушкинского грота
средь подводных строгих скал
промелькнуло будто что-то,
да во мгле не разобрал.

Не русалка же? Не нимфа?
Не нептуний же прикол?
Может, пушкинская рифма,
им любимая – «волн-полн»?

Аю-Даг набычил спину,
на жаре, видать, уснул.
Я легко, под стать дельфину,
вновь ныряю, не плеснув.

На меня косяк кефали
наплывает сквозь бурун, –
из легированной стали
прянул в стаю мой гарпун!

Всё! Финита! Скоро вечер.
Завтра едем на Азов.
Зов охотничий извечен.
Моря неизбывен зов.

Надо мною чаек пары
в бездне синевы парят.
Бухта. Пляжик. Адалары.
Дни счастливые подряд.



От благостных стихов - тошнит

Сентиментален – не поэт.
Недаром сквозняком подуло,
когда луна, как тот кастет
бандитский, между туч блеснула.

И снова мрак, и темень вновь,
и рот забит, как паутиной:
я на асфальте видел кровь
ребёнка, сбитого машиной.

От благостных стихов – тошнит.
Уж лучше вовсе замолчите! –
когда бомжует и не сыт
мой бывший (я узнал!) учитель.

Заткнись, певец богемных снов!
Позиция, учти, не в позе,
когда, разбитый до основ,
народный строй почиет в бозе.

И пафостность глупа, учти,
взять власть позволили мы тем ли,
когда скупают фирмачи
для боссов закордонных земли?

О, алчность, возведя на трон,
предательства и ложь посеяв,
вы не забыли Вавилон,
Гоморру и Содом, надеюсь?..

Тошнит от благостных стихов!
В преступный век, как говорится,
об отпущении грехов
стихами можно лишь молиться!..



Чёрный агат


И вздрогнуло зеркало бухты, и рябью пошло,
и треснуло, – шквал, не иначе, как взвился со скуки!
Давно я познал, что во благо моё ремесло,
не раз выручало в тоскливые годы разлуки.

Я этот колючий норд-ост зарифмую в строфе,
он тотчас утихнет, ему ли тягаться с поэтом?
И я закажу нам по кофе в уютном кафе,
и с грустью подумаю: вот и кончается лето.

Не зря же листва на каштанах желтеет и ядрышки их
летят нам под ноги, пугая порой без смущенья,
и грустный настрой всё настойчивей просится в стих,
который и сам всё настойчивей ждет воплощенья.

Спешат катера белоснежные в Ялтинский порт,
их видно в окно, подминают волну за волною:
когда ты со мною, ни Бог мне не страшен, ни чёрт,
я верю в себя и в удачу, когда ты со мною.

Пойдём через парк, – у театра сегодня людей
достаточно много (премьера какая-то, слышно!),
я тоже вынашивал несколько ярких идей
для пьес, но, увы, драматург из меня никудышный.

Ещё до зимы далеко, да и что за зима
на юге, так, мелочь, антракт между летом и летом,
и всё же разлука и слякоть всех сводят с ума,
да ладно, не стоит заранее думать об этом…

Платаны, фонтан, стройных пальм экзотический вид,
беспечные лица, гуляющих праздно, сограждан.
Твой скорый отъезд вдохновения вспышкой грозит,
я это лекарство уже испытал не однажды.

О даме с собачкой написан был в Ялте рассказ,
читая его, я подумал: да, Чехов из асов! -
в нём всё гениально, написан он прямо про нас,
с поправкой на век, ну и так, кое-что из нюансов.

Я знаю теперь, что любовью лишь мир и богат,
и что без любви, всё бессильно – и ВУЗы, и школа;
а бухта ночная сияет, как чёрный агат,
в портовом кольце, светом залитых, пирсов и мола…



Чтоб не радовать помыслы вражьи

АХ, КАШТАНЫ БОЖЕСТВЕННЫ ТУТ!

Сны невнятные, смута в душе,
нет ни старых иллюзий, ни новых:
ни за что не поверю уже
в благосклонность небес бестолковых.
Выйду из дому – ветер шумит
и, за день до пришествия лета,
полоумных валов динамит
всё взрывается у парапета.
Может быть, ты меня не поймёшь,
может быть, не поверишь, возможно:
если долго главенствует ложь,
то от правды отвыкнуть не сложно.
Да и, правда – не истина, здесь,
как известно, где тонко, там рвётся:
при безветрии сизая взвесь
в нашем воздухе – смогом зовётся.
Ах, каштаны божественны тут!
Все в цветах!
Только рядом нелепо,
словно монстры, высотки растут,
закрывая над Ялтою небо.
Помнишь, как мы гуляли вдвоём,
как тебе преподнёс здесь сирень я?
Изменился родной окоём,
что подарен нам Богом с рожденья.
Я уже на таком вираже,
где не ждут ни награды, ни кары:
сны невнятные, смута в душе,
нет ни новых иллюзий, ни старых.

ЧТОБ НЕ РАДОВАТЬ ПОМЫСЛЫ ВРАЖЬИ

Я заделаю бреши в душе,
чтоб не радовать помыслы вражьи.
Я уже на таком вираже,
что бояться бессмысленно даже.
Крут Ай-Петри лихой серпантин,
сложен, путан, что к Богу дорога.
Я привык разбираться один
со своими проблемами строго.
На плато зеленеют холмы,
тонут в мареве дальние горы,
если жизнью затурканы вы,
надо вырваться в эти просторы.
Здесь ромашки – по грудь; на кустах
паутина, как шёлк парашюта;
сколько раз уже в этих местах
отступала житейская смута.
Сколько раз уже склоны овражьи
штурмовал, – и не вспомню уже;
чтоб не радовать помыслы вражьи,
я заделаю бреши в душе.
Надышусь я лавандою горной,
отыщу потаённый родник,
что с того, что невзгоды упорны,
если знаю – конечны они.
Что с того, что сегодня мне плохо,
что обиды теснятся в душе,
если пахнет грибами жарёха
и заварен шиповник уже.
А в распадке под буковой тенью,
над водой небольшого ключа,
вдруг я вижу семейку оленью
под эгидой самца-рогача.
Если в небо смотреть до упора,
а его, кстати, много в Крыму,
ощутишь себя частью простора
и поймёшь, что ты нужен ему…



сосна алеппская



Муза моя! Что ни скажем – не ново,
не отыскать нам несказанных слов.
Хочется счастья простого-простого,
хочется росной травы и цветов.
Хочется песен, стихов, каламбуров,
твиста в курзале – чай, всё ж не старик,
я по дорожкам лихих терренкуров
к пляжу бежать на рассвете привык.
Только у моря, в шуршанье и гуле,
сердце зашлось вдруг от боли до дна,
вырвана с корнем вчерашнею бурей
всеми любимая нами сосна.
Может, Италии милые склоны
грезились ей, как всходила луна?
Словно по компасу, кроной зелёной
к югу всегда была наклонена.
Это визитная карточка Ялты!
Наша эмблема, ласкавшая взгляд!
Боже всевидящий, разве не знал ты,
что злые бесы в ту ночь натворят?
За «Ореандой», над пляжем весёлым,
в кроне её жили смех, голоса,
яхты скользили за каменным молом,
запах сосновый неся в парусах.
Каждый спешил к ней, над морем летящей,
каждый с ней фото мечтал увезти…
Вот и ещё одной чёрточки счастья
в лике любимом уже не найти.
В воздухе йод и сосновые смолы –
славный бальзам для души перед сном.
Над парапетом парит «Эспаньола»,
словно плывёт, обходя волнолом.
Памятник Горькому, горы, причалы,
бухта, платаны, отход корабля…
Сколько ещё нам нежданной печали
дни уготовили, Муза моя?..

13-10-1984


Пророк


Памяти Сергея Новикова

Душ ловец, пророк, апостол,
головой упавши на стол,
всё хрипел во мгле: – А по сто? –
вслед, бежащему по насту.
Впереди стволы темнели,
что клыки во тьме оскала,
то ли, непонятно, ели,
то ли, непонятно, скалы.
Мрак сгущался, тьма клубилась
души мучила простуда.
в эти дни Господня милость
далеко была отсюда.
Море билось где-то глухо,
небо хмурилось устало,
и метель, аки старуха,
космы снега расплетала.
Вслед бежащему по насту
всё хрипел, хрипел апостол,
душ ловец, пророк кудластый:
– Стой! Куда же ты! А по сто?..
– Хоть по двести! Только позже!
Ишь, с утра как нализался!.. –
и мурашками по коже
хрип за убегавшим гнался…
А когда стал хрип тот глуше,
сник, как тюбик из-под пасты,
словно кто-то вынул душу
из бежавшего по насту…

КТО ЖЕ ЗНАЛ?..

Пальма, пиво, круглый столик,
стилизован бар под грот;
я – поэт, он – алкоголик,
а подчас – наоборот.

Мы не виделись полгода,
как он спился, боже мой;
хороша в Крыму погода
даже слякотной зимой.

Хорошо в кафешке зимней
в череде неярких дней
слушать то настырность ливней,
то тягучий бред дождей.

Разговор какой-то вялый,
взять по стопке, может быть;
что же делаешь ты, малый,
я хочу его спросить.

А когда уйдём из бара,
бросит он через плечо:
«У меня есть стеклотара,
можем сдать и взять ещё».

Сдали. Взяли. Куролеся,
заявились тут к одной…
Кто же знал, что через месяц
он отъедет в мир иной?

Кто же знал, что всех он ближе
был душой мне, видит бог,
и осталась пара книжек
с горсткой гениальных строк…

А ВЕДЬ БЫЛ ТАКОЙ ДУШЕВНЫЙ ПОЭТ

И звезда с звездою говорит...


Задирая хмельное лицо к небесам,
ты искал звезду свою – и находил.
Без подначек пишу, потому что я сам
зенки в небо таращу, словно дебил.
Мы ведь знаем, звезда у каждого есть,
но её отыскать, что иголку в стогах,
потому что каждому хочется весть
получить о дальнейших своих шагах.
Я уже сказал, ты звезду свою
отыскал и схватил не за хвост, так за нить,
всё равно оказался ты на краю –
неудачно женился, начал пить.
Не возвышу правдой, но не солгу,
ты старался жить до разрыва жил:
звёздной нити да звёздную бы иглу –
все прорехи жизни бы ты зашил.
Не дано нам пользу свою понимать,
потому что замкнут наш путь, что круг,
и когда из жизни уходит мать,
то уходит жизнь, понимаешь вдруг.
И уже не держат ни этот свет,
ни звезда, ни песнь в гулевом дыму,
а ведь был такой душевный поэт,
только век бездушный достался ему.
И отринув всё, как ненужный хлам,
подарив на память пару идей,
ты уже летаешь, счастливчик, там,
где твоя звезда говорит с моей.




Радуга



Захлестнулся жестокий аркан
злых бессонниц, а сердце – запело:
строки крепче ползучих лиан
оплели мне и душу, и тело.

Я боролся, как Лаокоон,
с их змеючестью долго и шало.
Туча свесилась, словно дракон,
и плевалась огнём, и рычала.

И ломала мне ритм, и слова
выпадали из нужного метра,
и за окнами гибла трава
от жестокого ливня и ветра.

Я-то верил: сдаваться нельзя,
твёрже быть и гранита, и стали,
на прощанье весь мир ослезя
ливень стих, лишь зарницы блистали.

На восток откатилась гроза,
и уже перед самым рассветом
звёзды ярко смотрели в глаза,
наполняя слова мои светом.

О, дела Твои, Господи, дивны!
Гиб в глубинах, и вот – на мели!
А лианы, как буйные ливни,
все глициниями расцвели.

Их каскады небесные ярко
окоём оживили земной,
и плыла семицветная арка
и над городом, и надо мной…

ПОСЛЕ ГРОЗЫ – 2

Провисла туча, чуть ли не до крыш,
всей тяжестью своей, всей мощью брутто
и мой мажорный и весёлый стиш
скукожился и потускнел как будто.

И исхлестали струи весь газон,
сад онемел, гром прокатился гулко…
После грозы над городом озон
заполнил тупички и переулки.

Мне стало веселей дышать и жить,
смотреть на чаек, вьющихся над молом,
и снова музы стали ворожить
с какой-то беззаботностью весёлой.

И я поверил, что с тобой опять
мы встретимся безудержно и шало,
и я уже сумею описать
всё то, что так томило и мешало.

Сама пойми, какой теперь резон
обиды ворошить, – смешно, нелепо.
После грозы над городом озон
принёс в кварталы свежесть моря, неба.

И я уже уверовал, что мы
поймём друг друга и простим отчасти,
ведь в мире даже лучшие умы
проблем не избежали и несчастий.

Мы будем вновь любить, смеяться, жить,
смотреть на чаек, вьющихся над молом,
и снова музы будут ворожить
мне с прежней беззаботностью весёлой…



Виртуальная жизнь



Незабвенным прорабам горбачёвской перестройки

Виртуальная жизнь где-то рядом, в глухом переулке,
кошки сфинксами дремлют, их любит очкастая Милка,
в магазин завезли свежий хлеб и вчерашние булки,
да на кой нам подробности эти, была бы бутылка.

Виртуальная жизнь – это Боб на крутой иномарке,
это две малолетки-путаны – сплошные дебилки,
я с бутылкой сейчас бы пошёл на свиданку к Тамарке,
да где взять мани-мани, а Томка пошлёт без бутылки.

Весь в наколках Толян накануне откинулся с кичи,
средь блатных уважаем, как нынче сказали бы, профи,
да с братвой побазарил и плюнул на фарт и обычай,
и пошёл к олигарху из местных охранником в офис.

Посмотрю: вся ментура на мерсах гоняет и джипах,
и коттеджи у них, и билеты престижные в ложах,
и уже на TV в развлекательных шоу и клипах
не понять кто бандит, а кто мент – так повадками схожи.

О, крутые, как улочки наши, девахи и парни,
виртуальная жизнь отменяет и совесть, и души,
вкусный запах плывёт сквозь открытые двери пекарни
да с помойки напротив другие всё запахи глушат.

А на ней, на помойке, бомжи промышляют привычно,
стеклотарой в пакете гремит полупьяная Рита,
я с одним из бомжей (тот, что в джинсах!) знаком даже лично,
до развала страны был учителем в школе закрытой.

Я пойду, как всегда, через скверик к притихшему морю,
я вернусь, как всегда, чтобы пива попить или чаю,
виртуальная жизнь – это папа, обклеивший Борю
так баблом, что и я в нём души, как путаны, не чаю.

Виртуальная жизнь – это замки в лесу заповедном
нуворишей, а парк наш давно уже ими застроен,
это геев парад и нацистские марши победно
на Крещатике смрадном орущие: «Слава героям!».

Виртуальная жизнь – это мирный Донбасс под обстрелом,
это ужас Одессы (Ты видишь ли всё это, Боже!),
там безумная мать над ребенка разорванным телом,
на глазах поседевшая, даже заплакать не может.

А когда закачается месяц на небе суровом
и созвездья, что карты, сойдутся в пасьянсе астральном,
виртуальную жизнь заклеймлю я разгневанным словом,
а она будет клясться, что вовсе и не виртуальна…


Изумрудный майский жук



Изумрудный майский жук в увядающей сирени,
солнце в небе голубом и, важнее что, в судьбе,
а на пляже городском томно первые Сирены
загорают и влекут взгляды всех мужчин к себе.

Афродиты тоже здесь! Лето. Ялта. Тень магнолий.
Под луною по кустам до утра любовный бред.
Я, как говорил поэт, выпускник советской школы,
мне эротика по нраву, порнография же – нет…

На рыбалке катера с лодками дрейфуют вместе,
косяки ставридки там, зря ль дельфинов кружит рать,
всё равно с тревогой ждёшь от TV плохих известий:
как в Донбассе? что ещё хунта станет вытворять?

Узурпаторы народ за людей в уме не держат,
соцправа везде гнобят, дали волю стукачам,
прежний строй, как ни крути, подлецами был повержен
для того чтоб развязать руки тайным богачам.

Кто во власти? Как ни кинь – из советских бывших боссов
Каждый хапнуть пожирней кус от жизни норовит!
А народ? А что, народ? У матросов нет вопросов!
Терпеливее народа, может, только лишь гранит.

Ладно! Хватит! Вот несёт! А ведь начал-то, ведь начал
с увядающей сирени, с аппетитных женских тел;
изумрудный майский жук всё опять переиначил
и в раскрывшийся бутон розы за шмелём влетел.

Лето. Ялта. Чаек гам. Шум прибоя рядом с парком.
Мне товарищи милей, но сойдут и господа,
хорошо, что с нами Бог и лелеют судьбы Парки,
и в России мы опять, то есть дома, навсегда…

26-05-2015


А в небе плачут журавли

Как горько пахнет алычой
на мартовской земле,
и тополь бледною свечой
качается во мгле!
Туман стоит, туман ползёт
почти до самых крон,
и водорослей терпкий йод
в тумане растворён.

И не понять, куда идти,
не рад всему и рад,
и только знаешь, что пути
не может быть назад.

Вперёд, вперёд
во тьме ночной
и в предвечерней мгле.
Как горько пахнет алычой
на мартовской земле!
А на рассвете на мели
кефаль стоит стеной
и в небе плачут журавли
от встречи с ро-диной…

КРОКУСЫ

Плющ подбирается к самой макушке
дуба, объятого ленью,
жёлтые крокусы, словно веснушки,
склон облепили весенний.

Я над строкой, как всегда, терпеливый,
жду, чтобы образы спелись,
словно снежинками,
дикие сливы
белым цветеньем оделись.

Ранней весной опьянён уже весь я,
весел – ну чем не повеса? –
жёлтые крокусы, словно созвездья,
светятся в сумраке леса.

Примулы вдоль ручейка у тропинки,
зелень воспрянувших почек,
где-то кукушка ведёт без запинки
счёт, мне бессмертье пророча.

И на все беды рукой не махну ли,
если, все в солнечном дыме,
жёлтые крокусы в небо вспорхнули
бабочками золотыми…




А было мне семнадцать



Эрику Замковому

Плескались волны тихо,
смещалась косо тень,
я с классною чувихой
на пляже целый день.
Два краба, горстка мидий,
дымочек к небесам,
меню таким Овидий
не пренебрёг бы сам.
Роняло солнце блики
в бегущий пенный вал,
я сам себя великим
героем представлял.
Спроси, спроси любого -
в ударе!
кайф!
туше! –
когда на сердце клёво
и клёво на душе.
Я пел такие песни,
такие басни плёл,
что вкруг чела чудесный
маячил ореол.
Чувиха удивлялась,
(я чувствовал, я знал!)
чувиха поддавалась,
я тоже – поддавал.
Да не наглел я, что ты! –
средь летней кутерьмы
подводные полёты
отмачивали мы.
Мне акваланг, признаться,
достался даром, вот.
А было ей шестнадцать,
и старше я - на год.
Но это так. Без лажи.
Ещё нам не до вех.
Ещё на «диком» пляже
бравада, шутки, смех.
И что нас ждёт – едва ли
нам кто ответить мог.
тогда неслись в курзале
и шейк, и твист, и рок.
И, без натяжек если,
без лозунговых вил,
тогда нас Элвис Пресли
навеки покорил.
Ещё я помню драку
и юморной момент,
как шлёпнулся на с…
один настырный мент.
Всё было: поцелуи,
огонь в крови, восторг…
Уже струились струи
прохлады с тёмных гор.
В кафе, смеясь, сидели –
не считано деньги!
Да позабуду те ли
недели и деньки?
В то всматриваюсь лето,
за нами нет грехов.
Я жил тогда поэтом –
лишь не писал стихов.


Уже



Скажи, тебя достало время?
Хлебнул, как все! От сих до сих!
Уже роняет тополь семя
на парашютиках своих.

Уже платан в саду спилили
и рядом яблоню – кандиль,
бутик там будет новый или
закусочная типа «ГРИЛЬ».

И значит, что-то пролетело,
прошло, – пиши там, не пиши,
уже пощады просит тело
у неизношенной души.

Уже на проходящих женщин
бросаю взгляд не так остро,
деревьев в горсаду всё меньше,
всё больше всяческих «бистро».

Уже дни славы отшумели,
да сколько их осталось, дней? –
хоть обижаться, право, мне ли
на жизнь, – всего хватало в ней.

Всего хватало, даже с лишком,
бурлил поток, да вдруг иссяк,
куда девался тот мальчишка,
тот юноша, тот весельчак?

В глазах рябит от красных чисел,
и сохнет на корню трава,
и стих, что от меня зависел,
уже качает сам права…



Поимей-ка, время, стыд!




Я стою – в карманах руки,
за спиною морвокзал…
Я не знал тогда ни скуки,
ни тоски тогда не знал.
Вот держу я фотку эту:
взгляд мой устремлён на мол,
миг – и выну сигарету,
миг – и на футбол пошёл.
Как я всё ж самоуверен,
молод как (ну просто срам!),
как я бегал в этом сквере
на зарядке по утрам!
Грушу во дворе метелил,
штангу жал рукой одной,
и девчонки все хотели
познакомиться со мной!
Ласточкой нырял я с вышки,
кролем плыл вразрез волне,
все портовые мальчишки
подражать старались мне.
Я заботился о плоти,
я не лез тогда в стакан,
что ж из зеркала напротив
хмуро смотрит старикан?..
Я тихонько прячу фото,
поимей-ка, время, стыд,
молодого обормота
пусть хоть снимок сохранит.



Икар



Современный Икар дельтаплан направляет в зенит,
проплывают внизу Крым, Урал, Пиренеи, Валдай.
Угадай, в каком ухе комарик настырный звенит,
я задумал желание, так что, дружок, угадай!
Солнцу смелый Икар ни к чему, солнце в дали скользит,
а погрязнет во тьму, снова утром восстанет из тьмы.
Скоро, скоро закончится мой в этой жизни транзит,
и на станции грустной сойду я, как сходим все мы.
Но пока унывать я особых не вижу причин,
и в ближайшие дни не несите мне скорбных венков:
миллионы девчонок полюбят мильоны мужчин
и продолжится род человечий на веки веков.
Будет шарик земной плыть в космическом сонме стихий,
то Нью-Йорк их коснётся, то Вена, Париж или Рим,
и, конечно же, сотни поэтов напишут стихи,
потому что стихи создал Бог для общения с ним.
Будут так же рассветы в закаты нырять, будет тень
от платанов качаться, над Марксом потешится Кант:
я на шару хотел испросить у врача бюллетень,
чтобы съездить к любимой, а он обозвал: симулянт!
Я, конечно, о Канте для рифмы загнул, с кондачка,
но уж очень нас мяла, уж очень дурила нас жизнь;
чтоб идея возникла, порой не хватает толчка,
кстати, Маркса не жалко, он боком нам вышел, кажись.
Но зато мой дружок угадал – в левом ухе звенит,
значит, сбудется всё, что я в этот момент загадал:
современный Икар дельтаплан направляет в зенит,
Крым внизу проплывает, Валдай, Пиренеи, Урал…


Зловонье Майдана

Л.Н.

Зловонье Майдана ползёт по стране;
где ропот народа был тих, стал неистов;
вскормила элита, служа сатане,
глумливую банду неофашистов.

Националистка! – вот ненькина суть!
Её незалэжнисть – до бреда раздута.
Её президентов я б отдал под суд,
поскольку от них поползла эта смута.

Крым – Богом храним! Крым вернулся домой!
В Россию! К порядкам родным и привычным.
За русский язык угрожала тюрьмой
фашистская сволочь, нам, русскоязычным!

Гражданской войной вдруг запахла весна,
даль светлую дым испоганил резины.
Быть власти нельзя без руля и весла,
и тонет в народной крови Украина.

Зловонье Майдана ползёт по стране!
Зачем эти строки болящие я вью?
Всё это в кошмарном привидеться сне
могло сумасшедшим, да сделалось явью…

Одесса – Хатынь! Люди гибнут в огне!
Страна – как сплошная смертельная рана!
И дым тот зловонный не очи ест мне,
ест душу и сердце, вползая с экрана.

Царят вероломство, вельможная ложь,
политики хреновы вьются ужами,
но волю к свободе уже не убьёшь,
Донбасс под обстрелами только мужает.

А рядом с балконом пылает сирень,
снуют воробьи, синь небес – невозможна! –
и вся нацменьшинская та дребедень
в наш Крым – ни ногой, но на сердце тревожно.

Тревожно за тех, кто восстал против зла,
кто бьётся за право на жизнь и на счастье!
Быть власти нельзя без руля и весла,
да что ей до них, самозваной-то власти!..

14-4-2014


Рейхстаг - 45


Повержен Рейх! Взметён Победы флаг!
Труп Гитлера, огонь и чад бензина.
Униженно вздымается Рейхстаг
среди руин и копоти Берлина…

В подвалах зданий дети, старики,
плач, искажённые испугом лица,
с поднятыми руками, как сурки,
из нор своих ползут сдаваться фрицы…

…Ещё палили в отдаленьи пушки,
а маршал поздравлял их: – Молодцы!..
и на Рейхстаге написали – П У Ш К И Н! –
и – ПОМНИ НАШИХ! – вывели бойцы.

Стоял у штаба строгий часовой
и составлялись наградные списки.
Кричал солдатик кухни полевой:
«Гросфатер, мутер! Подставляйте миски!».

Повержен Рейх. Нюрнбергский приговор
не за горами. Ждёт злодеев кара!
Фашистских бонз погибель и позор
мир, прозревая, предрекал недаром.

На план второй ушли печаль, тоска
политика двойная, сбой ленд-лиза,
и ликовала майская Москва,
где «Всё – для фронта!» главным был девизом.

Повержен Рейх. Дописана страница,
но боль ещё всё ест и ест сердца…
И пленные тянулись вереницей
к воротам Бранденбургским без конца.

И верилось: фашизму всё – конец!
Стреляли в небо! Лязги. Цокот конский.
И ликовал со всеми мой отец,
не зная, что погибнет на «японской».

Плясали так, что жарко было тучам,
аккордеон трофейный брал верха
и если вдруг «давал он петуха»,
смеялись все: – В России пообучим!..



Давай сейчас хоть полежим!


А мы с тобою каши съели –
дай Бог! – не скуп был тот режим.
Давай сейчас хоть в Кацивели
под крымским солнцем полежим.
Как с проклятых, с нас драли шкуры,
хотя и были без оков;
синюшным стал от политуры
патлатый Венька Хохряков.
На стройках сызмала без прений
пахали в лучшей из систем,
нам было всё тогда до фени
и мы до фени были всем.
В общаге, с комендантом рыжим,
среди клопов, мокриц и крыс,
пока не навострили лыжи,
«еблись, спивались и дрались»*
Был у политики резон тут:
раз без семьи, то без корней,
и коммуняки
к горизонту
всё звали, мол, давай, скорей!
Война. Сиротство.
Холод. Голод.
Мир хоть суров, хоть груб,
а нов,
и отозвался добрый город –
на стройку принял пацанов.
Тащи раствор, шуруй лопатой,
давай стропила, вырой ров,
а Венька Хохряков патлатый
отъехал в лучший из миров.
Да что теперь? Припомнишь все ли
перипетии здесь и вне
под крымским солнцем в Кацивели
в обманутой, как мы, стране?
Что изменилось?
Время?
Мы ли?
Зачем жалеем те года?..
Но иномарок мы не мыли –
их просто не было тогда…

* Строка Юнны Мориц



Луна - 3

ЛУНА – 3

Razumovskoy

Луна блестит, как темя Ильича.
Ещё денек на юге нами прожит.
У пляжа к вечеру колышется моча,
но за ночь профильтруется, быть может.

Проходит всё. У моря свой закон.
Пойдём-ка в бар, где примем грамм по 300,
там Пётр Дранга рвёт аккордеон,
чтоб что-нибудь урвать у пародистов.

Как лысина Сократа, лунный диск
уже, из бара выползу когда я,
а над обрывом дремлет тамариск
о риске вдруг сорваться не гадая.

Нам алкоголь смягчает всё же нрав,
не лица у друзей уже, а лики;
плешь и луна! – наверно, я не прав,
но есть и оправданье – плешь великих!

Шумит айлант. Нацелен кипарис
в созвездия.… Но я сейчас о личном:
люблю я рок-н-ролл, мне даже твист
стал скучным и как-будто архаичным.

Блестит луна, как темя Ильича,
такой бы образ раньше вышел боком:
смели Страну Советов сгоряча,
поддавшись пустобрёхам недалёким.

И вот имеем то теперь, что есть,
и этот бзик у власти не последний,
как внучка бы моя сказала: жесть!..
и показала б хамски палец средний…



Гомер у моря взял гекзаметр свой



Ах, сколько в мире изощрённых фраз
о женщинах, о звёздах, об Отчизне:
поэзия бывает выше нас,
но всё же – никогда не выше жизни.

Пример античный: вот гремит прибой
и гонит на берег он вал живых чернил всё:
Гомер у моря взял гекзаметр свой,
но всё-таки он с морем не сравнился.

Пейзаж любимый внёс и я в стихи,
он стал другим, прошло чуть больше года,
я не учел влияния стихий,
меняющих обличие природы.

И снова – тишь. И снова – ураган.
И снова в быль перетекает небыль.
Нам строй высокий Слова небом дан
и, значит, он не станет выше Неба.

Но всё же слышу звон далёких звёзд
и шелест сфер ловлю зимой и летом:
поэтов путь – хлебнул сполна! – непрост,
но что же делать, коль рождён поэтом…

ВНОВЬ ПОЭЗИЯ В ЗАГОНЕ

Не продаётся вдохновенье…
А.С.Пушкин

Меркантильная зараза расползлась по белу свету,
гложет души ненасытно, словно гусеница лист;
заплати – опубликуем, говорят сейчас поэту,
он, как девка, уступает, он, к несчастью, альтруист.
Словно змей, издатель вкрадчив, обещает то и это,
то он босс высокомерный, то услужливей слуги,
и бесплатный труд поэта, безысходный труд поэта,
рабский труд кого-то кормит, вот такие пироги!
Тут же орды графоманов сразу цены повзвинтили,
как блины, штампуют книги, дорвались – прощай покой!
Прочитаешь – скукотища, затоскуешь тихо или
головную боль получишь от «поэзии» такой.
Есть талант клепать деньжищи? Что же, с Богом!
Но к чему же
лезть в «поэты», подвывая
в рифму,
словно в страшном сне?
Эти хилые мыслишки, эта строчек неуклюжесть
не возвысят, а унизят, – я не лгу, поверьте мне.
Муза всё же, извините, не распутная девица,
вдохновение – не купишь, хоть банкир ты или тать…
Вновь поэзия в загоне! Вновь поэзия гордится,
что её, как ни кичитесь, а придётся поискать!..


За окном

МАРТОВСКОЕ

На мосту ажурном через Учан-Су
дятла я послушаю, этого враля,
я домой подснежники бережно несу,
в март перебежавшие к нам из февраля.
Почки спят простуженно, но цветёт миндаль,
видится невидимое, взгляд, что твой УЗИ;
в марте приближается к нам морская даль –
Аю-Даг отчётливо виден, как вблизи.
Облака над Ялтою бригами плывут.
Тополь, ненароком их кроной не задень!
В парке талый призрачный под кустом уют,
там дрозды шуршат листвой прелой целый день…
А Маркиз сиамский наш вдруг сошёл с ума,
так орёт взволнованно, словно он в лесу,
я любовь предчувствую, посуди сама –
крымские подснежники я домой несу.
Встретимся на Набережной – значит, всё, судьба! –
по случайным встречам я – ну, ей-богу, – ас!
Волн крутых разгульная гулкая пальба –
пыль морская радугой движется на нас.
Значит, будем счастливы! Верь примете! Верь!
Побежали к мостику через Учан-Су!
Дятел в парке мартовском всё стучит, как в дверь!
Почки просыпаются… Солнце пьёт росу…
Кто я? Рифмоплётишка! Я упрям и смел!
Стих затеял весело! Суть его – проста!..
Дрозд, с куста сорвавшийся, на софору сел,
слушай, слушай песенку чистую дрозда!..

ЗА ОКНОМ

За окном горят вечерние огни.
Возраст душеньке весёлой – не указ.
Ну, попробуй-ка, подкову разогни,
как судьбину разгибал свою не раз!

Нет, не сладишь. Нынче силушка не та,
позабудь о прежних подвигах, – герой!
Окна гаснут, наступает темнота,
даже звёзды тихо меркнут над горой.

Лишь сверчки да шелест листьев за окном,
да интимный смех в саду – какой пустяк! –
светлячка на клумбе ищет старый гном,
чтоб служил ему фонариком светляк.

На массандровской гряде повис туман,
алыча цветёт у самого крыльца,
эта жизнь в конце похожа на обман,
потому что не такого ждал конца!..

ЛАСТОЧКИ УЛЕТЕЛИ - 2

Ласточки улетели. Мелкий, словно из сит,
вот уже две недели дождь моросит, моросит.
Охры прибавилось в кронах, сурика и свинца.
Грустные, как на иконах, глаза твои в пол-лица.
Ну не грусти, не надо, дрозд шебаршит в кустах,
будто от камнепада, гром громыхнул в горах.
И по такому случаю (в кучу все беды вали!), –
невидимые, за тучами, курлыкали журавли.
Словно и не было лета, и по капризу Творца
песенка наша спета, кажется, до конца.
Нонсенс! Очнётся осень! Ласково, без маеты,
в небе появится просинь, мне улыбнёшься ты.
Будут летать паутинки, веток качаться медь,
тихо так, под сурдинку, будут синички звенеть.
Ветер погонит листья, с гиком сорвавшись с круч,
месяц совсем по-лисьи будет шнырять средь туч.
Вновь станешь ты весёлой, жизнь потечёт «на ять!»,
по городам и сёлам осень пойдёт гулять.
Я алгоритм этот знаю: солнечной станет даль.
Но всё равно сквозная нота её – печаль…


Ак-Монай



Ак-Монай.* Недавние раскопы
«чёрных археологов». Полынь.
Петлями закрученные тропы.
Двух морей дыханье, ширь и стынь.
И ещё открыт один могильник,
неизвестный.
Сколько же их тут?
Отключи на пять минут мобильник,
скорбно помолчи здесь пять минут.
Здесь останки без вести пропавших –
без имён, без отчеств, без родни,
их не называли в списках павших,
словно бы и не жили они.
В прах их превратил военный молох,
чья коварна и кровава суть,
путь к победе горек был и долог,
их тела мостили этот путь.
Холодно в пустых каменоломнях,
веришь очевидцам, не молве,
в горле то ли спазмы, то ли комья
памяти бессильной в этой мгле.
Гильзы и патроны из курганов
вымывает дождь – его страда! –
нет уже в живых тех ветераном,
кто недавно приходил сюда…
«Тигры» и «пантеры» здесь ржавели
долго, гнил в степи металлолом,
вдоль дорог лишь ковыли седели
да полынь горчила за холмом…
Рейх вдруг осознал, что не всесилен.
Эльтиген. Десант. Взрывные дни. **
С крымскою землёй перемесили
вермахта дивизии они.
Есть в Крыму места, где сердце стонет,
там всегда печаль идёт ко мне:
звёздочкой на выцветшем погоне
крокус на безжизненном холме.
Ак-Монай. Горит закат Сарьяна.
И никто не выгонит взашей
боль окопов, скрытую бурьяном,
горечь обвалившихся траншей…

* Почти 10 месяцев здесь шли кровопролитные сражения в первом периоде войны и около 7 месяцев — в последующих.

** Да, для нас Крым – красивое место с живописными скалами Гурзуфа, «Ласточкиным гнездом», «Артеком», Никитским ботаническим садом и многими другими достопримечательностям. Но мы также помним и о том, что ровно семьдесят лет назад, в далеком 42-м году, прогретая южным солнцем крымская земля стала могилой нашему дедушке – Супруненко Семену Ефимовичу, которого никто из нас, его внуков, так и не смог увидеть живым. Не только его, но и его могилы.
Александр Украйченко
https://www.proza.ru/2013/05/20/1663


Невезуха



Невезуха – такое везенье,
жизни бег под неверным углом,
и попал неожиданно в тень я
мглы небесной, заряженной злом.
Что ни делаю – всё неудачно,
неполадки и сбои во всём,
полосу эту мы однозначно,
с чертыханием, чёрной зовём.
Помолиться бы, да забываю,
каюсь в снах, а грешу наяву,
потому что живу я не с краю,
да вопрос: ну, а так ли живу?
Всё бегом, необдуманно, в спешке,
не всегда выбирая пути,
видно, так и остаться мне в пешках,
видно, в дамки уже не пройти.
Невезуха – такое везенье,
не такая, как надо, струя,
стала слабою вдруг сила тренья,
стал скользить по поверхности я.
Ладно, жизнь, понимаю, не шашки,
всё проходит, крои – не крои,
неудачи мои и промашки,
хорошо хоть, что только мои.
И терплю я, и жду послабленья,
эту лямку упрямо тяну,
сам себя, эту спешку и лень я,
сам себя, не других я кляну.
Потому что я верю в примету:
тишина посильнее, чем гром,
мгла небесная сменится светом,
свет заряжен от века добром.
Полоса снова белою станет,
невезуха пройдёт стороной, –
это всё не из рода мечтаний,
а реалии жизни самой…


Вовремя раскрыл тебя я!


А.М.

Бьют часы. Торшер погашен.
Месяц крив, как тигра клык.
Мне давно твой гнев не страшен –
притерпелся я, привык.

Иней колок на морозе
и, как говорит народ:
упокоимся мы в бозе,
там нас Бог и разберёт.

За наградой ты хоть в воду,
хоть в огонь, но ей-же-ей,
почему ты взял за моду
предавать вокруг друзей?

Почему за их спиною
осуждаешь их, как враг,
тот, мол, вышел из запоя,
тот блядун, а тот – дурак.

Вовремя раскрыл тебя я
и подверг, при всех, суду;
вот и бесишься, хлебая
эту низость на виду.

Гнев, обиду, истерию
распаляй! Но всё же, всё ж,
Матерь Божию Марию,
богохульствуя, не трожь.

Захлебнись хоть злою рвотой,
сам себе неся урон,
мне не страшен гнев давно твой,
он, неправедный, – смешон.

ГОСПОДИ, ОГРАДИ!..

Однообразный гул моря слышен за тихим сквером,
Ветви теряют листья. Пусто как-то в груди.
Встретишь вот подлеца и в человека веру
вдруг пошатнёт в тебе он … Господи, огради!

Зависть тому ль виной? Дьявола ль злые козни?
Что же он так искалечен? Что его ждёт впереди?
Из бочки возле моста пиво дают на розлив,
сдунешь под ноги пену… Господи, огради!

В жизни всего намешено, штиль переходит в бурю,
осыпи с камнепадами, только давай, гляди:
то я шучу над бедами, то хохочу, каламбурю,
но про себя шепчу всегда: – Господи, огради!

Чаще, всё чаще с яйлы тучи ползут на город,
вот и сегодня свесились тяжестью всей с гряды.
Взять бы всех подлецов жёсткой рукой за ворот.
да ведь пока разгадаешь… Господи, огради!

С виду-то респектабельны, с виду приветливы, умницы,
модно причёски уложены, чуть ли не с бигуди.
От пустоты душевной надо бродить по улицам,
просто бродить по улицам… Господи, огради!

Снова душе тревожится, снова не всё понятно ей,
на сквозняках космических всё же не простуди:
солнце сияет ласково, но и оно ведь с пятнами,
что же от жизни требовать… Господи, огради!

От подлецов и сволочи, нет страхового полиса,
подлость – всегда неожиданна, вот ты и рассуди:
не помогают улицы, что ж, пошатайся по лесу
или молись, как я молюсь: – Господи, огради!..


16-тое апреля



В квартире усидеть не в силах,
иду на верный мой причал,
встречая девушек красивых
в местах, где раньше не встречал.
Миндаль и сливы запоздало
цветут в саду, светлеет хмарь,
мотивчик модный из курзала
мне кружит голову, как встарь.
В саду, где Надсон жил, подружка
моя живёт, её семья:
– Ах, няня, няня, где же кружка? –
да жалко, что не Пушкин я.
И по аллее, где сам Чехов
ходил, иду, как в сладком сне,
настала полоса успехов –
душа подсказывает мне.
Забиты щебетом и писком
крон солнечность и хмель кустов,
у партизанских обелисков
букеты свежие цветов.
Цветы у памятников павшим
героям! Вот и мой букет!
Нацистам, из дерьма восставшим,
как в Украине, славы нет!
Какая слава? Кровопийцам,
чьё кредо – вероломство, ложь?
Всмотрись в жестокие их лица
умалишённых – и поймёшь.
Весна в Крыму! Мы вновь с Россией!
От счастья, голова, кружись!
Нам снова в душах воскресили
святые наши веру в жизнь!
Всё, что ушло, всё в сердце живо,
я ничего не позабыл.
Я вновь живу легко, не лживо,
как жил, когда моложе был…

* 16-ого апреля – День освобождения Ялты
от немецко-фашистских захватчиков.



Гроза летом



Вот хорошо-то!
Пусть гремит и стонет!
Пусть буйствует природа!
Бьёт до дна!
А то живу, как тот карась в затоне,
жирею от пирожных и вина.
Пусть потрясёт!
Природа справедлива!
Ух, громыхает!
Дай ещё!
Ещё!
И капли, перезревшие как сливы,
свистят, небесной пущены пращой.
Как не хватало молнии над миром!
Как тупо город жил
день ото дня.
По всем кварталам
рвутся, рвутся мины –
священною агрессией дождя!
Кипенье луж не передать словами,
бурлит речонка городская так,
что ад клубится прямо под мостами,
хаос и несусветный кавардак.
И я дышу всей грудью.
Наконец-то!
Даёшь озон
и в жизни, и в стихах!
Как будто хватанул нечайно
перца –
такое ощущенье на губах!



Аквалангисты



Нескончаемой музыкой горького блюза
переполнены вздохи зелёной воды.
Здесь мерцают у дна голубые медузы
и растут непривычные взгляду сады.

И порхают рыбёшки над сумрачным гротом,
ламинарий атласных пленительна нить:
это можно сравнить с межпланетным полётом,
с запредельностью чувств это можно сравнить.

Это знают лишь те, кто изведал паренье,
кто сомненья отбросил и страх превозмог.
Здесь нежданно рождаются стихотворенья,
завлекая в глубины негаданных строк.

Здесь приходит покой, затмевая все беды,
здесь струится какой-то непознанный свет,
и проносятся рыб золотые торпеды,
навсегда оставляя в душе твоей след.

Здесь ты сам, как дельфин, предприимчив и ловок,
то хрустальностью вод ты паришь, то во мгле,
ты легко приобщаешься к тыще сноровок,
о которых и думать не смел на земле.

Ты и бог, и не бог, ты с душой человека
в мир инакий вошёл, навязав свой транзит:
мир подводный для нас, словно некая Мекка,
он манит нас к себе, как вселенский магнит.

Пусть покажется вам это сущим обманом,
почему ж, не боясь ни труда, ни суда,
ищем вновь погружений,
как те наркоманы,
пристрастившись нечаянно к ним
навсегда?..


Я бедам учёт не веду



Над бухтой стою. Горизонт далеко.
Искрится кустарник в росе.
Мечтаю легко, а живу нелегко,
но впрочем, обычно, как все.
И всё ж – необычно!..
Качнётся трава,
закружатся звёзды, тихи;
в душе оживают простые слова
и сами ложатся в стихи.
Мне с ними легко,
их лад я люблю,
взаимности жажду, любя,
когда я мгновение строчкой ловлю,
я чувствую богом себя.
А если порою сгибаюсь в дугу,
что ж, вот я – у всех на виду:
я льстить не привык,
я лгать не могу,
я бедам учёт не веду.
И если по-честному, если не лгать –
дышу, как мечтаю, легко,
и вовсе не стоит на жизнь мне пенять,
и мой горизонт – далеко.
Спроси, почему?
А додумывай сам!
Всё в мире проходит, как дым.
Я верю в друзей,
я верю друзьям,
влюблён я
и вроде – любим.
В ущелье туман, как в бадье молоко,
парит и сбегает к ручью.
Мечтаю легко, а живу нелегко,
и наоборот – не хочу.

У КРОМКИ ПРИБОЯ

В песок впитался пенный вал,
лизнув по ходу детский мячик.
Полтинник я уж разменял,
а всё наивен, словно мальчик.
Познав обиды, злость, беду,
ещё пою, как будто птица.
Всё, кажется, живу в бреду,
всё жду, вдруг что-то прояснится.
Плыву, как странник Одиссей,
отважно горести встречаю,
я на предательства друзей
предательством не отвечаю.
Пишу стихи, они мои
творенья,
мне за них не стыдно,
и тут – моли иль не моли! –
а справедливости не видно.
Что дали мне мой путь и труд?
Как горько сознавать и странно:
средь великанов – лилипут,
средь лилипутов – великан я…
Я, в общем, средний человек,
поэт, конечно, но не слишком.
Уже к концу склонился век,
а всё наивен, как мальчишка.
Пора, пора поверить мне,
что белый свет совсем не белый,
как этот блеск заиндевелый
совсем не иней на волне.





Скворушка

Ах, скворушка! Как щедро дар свой
ты расточаешь средь ветвей.
Я вновь готов прощать коварство
врагов, рядящихся в друзей.

Мы снова выбрались из плена
промозглых дней! И, жизнь любя,
я вновь готов прощать измены
друзей, виня во всём себя.

А пусть их.… В жизни всё не ново.
Сальери – прах.
А Моцарт – жив!
Лишь пел бы скворушка. Лишь снова
ручья звучал речитатив.

Но всё ж, но всё ж, плющом обвиты,
зачем всю ночь в саду моём
два деревца, луной облиты,
так горько пахнут под окном?

И почему,
от солнца жмурясь,
и всё-таки, грустя слегка,
смотрю, как плавают в лазури
и, в ней же, тают облака?..

ЛЕСНАЯ СТОРОЖКА

В лесной сторожке тишина.
Тепло.
Сижу в одной рубахе.
Здесь отпускают без вина
обиды прошлые и страхи.
Здесь отдыхается душой,
здесь обретаешь ту ментальность,
где инфернальный мир большой
теряет грубую реальность.
– Прошу, «Спидолу» отключи!
Гнусавит что там инородец?.. –
В ограде чистые ключи
питают грядки и колодец.
Скребёт в окошко веткой вяз,
а может, бродит добрый леший,
и разговор наш без прикрас
течёт, как ручеёк неспешный.
Чарует ароматом трав
горячий чай.
Что надо людям?
Прости меня, коль я не прав
хоть в чём-то был.
Прости.
Забудем.
Нет, не скажу я, что не сладок,
не мил мне город, – не лови! –
а просто в нём иной порядок,
плюсы и минусы свои.
Там, в маете больших квартир,
влюбляясь, радуясь, шалея,
поймёшь ли, как надёжен мир
вот этой хрупкостью своею.

В БУХТЕ РЫБУ ЛОВЯТ

Влюблены мы! Это знаем точно.
Нас обходят беды до поры.
И туман по улочкам проточным
в проходные тычется дворы.

Тучи бродят. Сыро. Пахнет прелью.
Я стекло часов платком протру.
Алыча, цветущая в апреле,
горьковато пахнет поутру.

В бухте рыбу ловят. И нам лепо
там стоять, вдыхая сладко йод.
Солнце, утомясь простором неба,
в зеркале воды уже плывёт.

Мы пойдём по набережной нижней,
купим яблок – кажется, кандиль,
всё у нас легко и славно в жизни,
влюблены, весна, на море штиль.

И однажды – позже, много позже,
вспомним вдруг, теряя мыслей нить,
как смотрел нам вслед седой прохожий,
зависть не сумевший погасить…


Экспресс "КРЫМ"


Любимая, знаешь, весеннею грустью
объяты поля.
Несётся мой поезд равнинною Русью,
кружится земля.
О, Волга, грачи, пастухи на привале,
дымки папирос.
И дали, бескрайние русские дали
под стуки колёс.
В купе на секунду зайдёт проводница –
чайком обогреть;
наверное, стоило всё же родиться,
чтоб мир посмотреть.
Ты знаешь, родная, а всё же дорога –
раздумию мать.
Как много хотелось сказать мне, как много
не смог я сказать.
Сойду в Волгограде! У мемориала
с людьми постою.
Как мало мы знаем, родная, как мало
отчизну свою!
И снова – вперёд! А пейзаж убегает
всё время назад;
с попутчиком в шахматы вяло играем,
наверное – пат.
Грачиные гнёзда равнинной России
и ширь без конца.
О сколько же горя пришлось здесь осилить,
огня и свинца!..
Несётся мой поезд. За лесом. Над пляжем.
Мой поезд – в пути.
Прости, дорогая, всего не расскажешь,
за краткость прости.
И всё же я счастлив – меня оросили
святые дожди.
Грачиные гнёзда равнинной России.
И жизнь впереди!..

СТИХИ

Стихи! О, сколько я души
извёл, чтобы понять,
что их не выдумать в тиши
и не насочинять.

Их пишут: поле, лес, река,
уже потом – рука.

К твоей руке им дела нет,
им – миллионы лет,
тебя полюбят – ты поэт! –
а нет – так нет и нет!


Опять весна



Отшелестели мартовские дождики,
по побережью заструился люд,
и сразу замонмартрились художники,
гуляющим проходу не дают.

Мы заслужили радость эту, коль не
упали духом в стылом январе.
Колокола соборной колокольни
благую весть разносят на заре.

От Воскресенья Вербного до Пасхи нам
уже не страшен пост, не зря ведь – юг,
и такса, на котов чужих натаскана,
с весёлым лаем носится вокруг.

Снуют стрижи, сирень вот-вот распустится,
чем дольше жизнь, тем больше новых слов;
на банке снова появились устрицы,
поведал мне знакомый рыболов.

Вальяжный интурист, с улыбкой сняв очки,
на «сейку» глянув, продолжает путь.
Волна с волной играют в догонялочки,
стараясь парапет перехлестнуть.

Качается, плывёт, кружится шар земли,
скользит на неопасном вираже.
Я б тоже рисовал портреты, шаржики,
когда б ни рифмы звонкие в душе.

Превышены на солнце все лимиты, где
смех вновь звенит на пляже городском,
как неформалы на стихийном митинге,
кричат о чём-то чайки за буйком.

14-04-1989


Гурзуфский ноктюрн


Лениво волна, как домашняя кошка, –
мурлычет и трётся у ног.
К Гурзуфу подходит по лунной дорожке
прогулочный катерок.
Его дожидается пара влюблённых,
да парень, – подвыпивший, что ли?
Запуталось небо в раскидистых кронах
акаций, каштанов, магнолий.
В ажурных ветвях, где сверчки не смолкают,
качаются звёзды. Их тыщи!
Луна не оранжевая, а такая…
Не сразу и слово отыщешь.
Огромная!
Может, лимонная?
Может!
А в небе, как в чайном растворе,
стекает дорожкою лунное море
прямёхонько в Чёрное море.
Потом на луне проступает чеканка
астральной, космической темы,
отгадку которой скрывает изнанка
светящейся этой системы.
Да Бог с ней, с отгадкой!
Вон пара влюблённых
слилась в поцелуе. Их профиль,
верней, силуэт, на серебряных бонах
виднеется.
А Мефистофель, –
ну, парень подвыпивший! –
всё не уходит,
всё крутится подле,
мол, что вы?..
К причалу уже подошёл пароходик
и бросил матросик швартовы…

Я камешек кину в мозаику бликов,
чтоб вскользь он касался волны.
Тот камешек вроде зовут
сердоликом,
круги от касаний – блины.
Вновь камешек плоский пущу над водою
и стану касанья считать.
Наверно, я всё же чего-нибудь стою,
коль строки могу сочетать.
Коль слово за словом слагаются в песни,
хоть их и никто не просил,
но всё же поэт я, и тем интересен,
как с а м Маяковский шутил…

Ах, эти прогулки к причалу ночами,
как будто к окрестностям рая,
где шепчутся звёзды с листвой и сверчками,
чьи трели в листве не смолкают,
где трётся волна, как домашняя кошка,
лениво о гальку у ног
и тихо подходит по лунной дорожке
к Гурзуфу ночной катерок…

ЮРЗУФ

Как часто по брегам Тавриды
Она меня во мгле ночной
Водила слушать шум морской.
«Евгений Онегин»
гл. V111 стр. 1V.

Невзгоды нас не пощадили.
Всё живы: злоба, зависть, лесть.
Я знаю – в мире нет идиллий,
зато гармония в нём есть.
А в ней царит, как Бог единый,
поэт, чистейший, как кристалл.
Вот он в аллее тополиной…
Вот кипарис. Он здесь стоял…
Утёсов диких Аю-Дага
касался песенным огнём…
Коль есть в душе моей отвага –
её начало только в нём.
А по предгорьям, словно дым,
цветут, клубясь, в апреле сливы…
«Мой друг, Отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!».
Мой друг! –
ведь это и ко мне
слова его.
Я точно знаю!
Скользит луч солнца меж камней,
следы Поэта согревая.
И виноградная лоза
взметнулась ввысь,
чуть-чуть помешкав…
Опять, опять его глаза
мелькают с мудрою усмешкой.
Он здесь во всём:
в тропинке горной,
в листве, звенящей перед сном.
Мне сердце шепчет всё упорней:
Он здесь! Он с нами!
Он – во всём!
Дом Ришелье… Семья Раевских…
Напев татарский в синей мгле.
Обломки башен генуэзских.
Грот романтический в скале.
Вставал над морем лунный вал.
Марии смех.
И топот конский.
Ещё никто б не предсказал
самоотверженной Волконской.
Ещё Поэт влюблён и весел,
вновь с Музой ветреной на ты,
и счастье хрупкое, как месяц,
к нему сошло без суеты.
Незабываемые виды!
Эдем! – не в сказке, не во сне.
«Прекрасны вы, брега Тавриды», –
идёшь и шепчешь в тишине,
и рифму тут же ждёшь привычно,
и молишь, молишь, – счастье, длись!
– Ах, как легко и органично
Его строка с моей сплелись!..
Здесь никогда не одиноко,
здесь в тишине
в веках звенит
глагол Поэта и Пророка:
«Мой дух к Юрзуфу прилетит»…

АЮ-ДАГ – 3

Среди дубов и грабов, сквозь терновник,
где земляничник, тисс и мушмула,
сквозь август, в понедельник или вторник,
тропа нас над обрывами вела.
Здесь, в вышине, почти на честном слове,
висят расколы глыб. И кое-где
следы дождей, как пятна ржавой крови,
ползут по скальным трещинам к воде…
Сияет солнце. Штиль. И вот не верит
душа никак возможности беды,
хотя обломками завален берег,
хотя обвалов свежие следы.
Но это что, когда безбрежно море,
а мы здоровы, молоды, сильны,
и здесь, вдали от всех консерваторий,
нам ветра оратории слышны!..
Искрится бухта. Лодки к Адаларам
рыбачьи поспешают неспроста.
Здесь чувствуешь себя, поверь, недаром
счастливым. Вот какие здесь места!
Постой хоть миг и затаи дыханье
у этих, взмывших к поднебесью, скал!
Сам Пушкин после долгого молчанья
бессмертные здесь строки написал.
Он часто вспоминал утёсы эти,
любовь, друзей, их шутки, голоса.
Какая это радость – жить на свете,
где всё же происходят чудеса!
Не зря ведь мы спешим сюда, приходим
и слушаем сквозь треск и звон цикад,
как в ритме волн свободные рапсодии
от дней Гомера до сих пор звучат.
И вечная мерцающая влага
льёт из глубин необъяснимый свет.
Кто видел даль с утёсов Аю-Дага,
тот навсегда уже в душе поэт.




Обязательно я передам!



Не люблю напомаженных кисок,
прохиндеев, упрямцев, льстецов.
Я для славы не делал приписок,
подлецов не найдёшь средь Стрельцов.

И чужого не крал, не из этих,
мстить могу, но не праздную месть,
я из всех распиаренных этик
уважаю душевность и честь.

Шутки прочь! Я совсем не играю!
Я не то чтобы очень уж зол,
сам не раз проходил я по краю,
чтоб забить неприятелю гол.

Забивал! Отражал! Был на стрёме!
По характеру – не ротозей!
Я прощал очень многое, кроме
вероломства продажных друзей.

Не приемлю предателей с детства,
сроду не был предателем сам,
и черту эту сыну в наследство
обязательно я передам.

СТИХИ ЗОВУТ НЕУДЕРЖИМО!

Стихи зовут неудержимо,
как молодую птицу – высь!
Не пролетай, мгновенье, мимо,
не проносись!

Строкой схватить его движение,
чтобы навеки он застыл
лица необщим выражением,
как Баратынский говорил.

А не удастся, что ж, вестимо,
непознанных всё больше тайн.
Не проносись, мгновенье, мимо,
не пролетай!.


Мангуп-Кале



Вьются ласточки – небесной сферы асы –
над обрушившейся сферою кенассы.
Кыз-Кермен, Тепе-Кермен, Качи-Кальон,
мчимся мимо достопамятных времён.
Стой, водила! Выйди с нами, оглянись!
За веками здесь прошла такая жизнь!
Окна келий. Сумрак лестниц. Дверь в скале.
Что расскажешь о былом, Мангуп-Кале?..

Эти тропы, эти заросли душицы,
колея, где громыхали колесницы,
душу так в полон берут легко, незримо,
как сарматы или скифы в мифах Крыма.
Стольный град князей великих – Феодоро,
средь грабительских набегов и раздоров
мощь твою, упадок, подвиги, измены
до сих пор скрывают крепостные стены.
До сих пор ворот центральных треснувшая балка
вдруг вздохнёт,
как будто в прошлом ей чего-то жалко.

Генуэзские галеры шли от Кафы славной,
все послы искали дружбы с княжеством могучим.
Но турецких пушек грозы – в небе православном.
Ядер град, сметая судьбы, изрыгали тучи!
Мысль моя то мчит стрелою, то арбой ползёт,
громыхая на ухабах в старой колее:
то алан в пыли возникнет, то проскачет гот,
то ордынец крутоскулый встанет на скале.

Здесь, в пыли средневековья, чётче след веков,
здесь экзотика витает, как в растворе взвесь,
даже строй летящих низко грузных облаков
лаву конницы татарской вдруг напомнит здесь.
Эти древние отроги, этот древний Крым,
здесь нелепы споры – чей он? –
сам подумай, друг:
возле таврских погребений, еле различим,
слабый след неандертальца проступает вдруг.
И уже другие мысли и другой расклад –
сколько жить нам в недоверье, в смуте и во зле,
за свои ль грехи, подумай,
был Христос распят?
Что же их, грехов, всё больше,
больше на земле?..

Плит могильных мох и сырость.
Граб. Могучий дуб.
Всё бывало в этом мире, в этой серой мгле.
Ночь ложится покрывалом на седой Мангуп.
Как лазутчик осторожный, плющ ползёт к скале.
Я стою на возвышенье, подо мной туман
выползает из долины, прячется в овраг,
если правят в нашей жизни зависть и обман,
значит, что-то в мирозданье, видимо, не так,
Значит, что-то мы не знаем, что-то не смогли
сделать в мире так, как надо, без ошибок злых,
и кровавым ятаганом месяц вдруг вдали
над горою замаячил в сумерках густых…


Жизнь - это не кино!


Школьная спортивная площадка,
узнаёшь? Лица не отверну.
Я прошёл по жизни этой шатко,
словно первоклашка по бревну.
Всё бывало: падал, поднимался,
легкомыслен был, как мотылёк,
я и раньше вряд ли понимал всё,
и теперь от истины далёк.
Что есть жизнь? Что доля? Что есть счастье?
Звёзды светят каждому ль подряд?
Главное, во всём этом участье! –
в шутку олимпийцы говорят.
О, как здесь мы в баскетбол гоняли!
Как турник с издёвкой нас ронял!
И за опозданья, не меня ли
завуч от уроков отстранял?
Вдоль забора мята да крапива,
проходные, в зарослях, дворы:
скрытна, неприязненна, строптива
в юности фортуна до поры…
Нет, не всё, огульно, так уж плохо!
Были, были радости в судьбе!
Выпивоха, увалень, пройдоха,
на уме, конечно, сам себе.
И теперь, когда живу с оглядкой,
так скажу: жизнь – это не кино!
Школьная спортивная площадка,
узнаёшь?.. Вот то-то и оно!
То-то и оно. Несётся время,
год порой мелькнёт, как будто час;
не увидимся уже мы с теми,
кто ушёл, не дожидаясь нас.
В тучах солнце блещет, как валторна,
восседает ворон на трубе…
Не кино, скажу я, жизнь! Повторных
дублей не отпущено судьбе…


Зверь

Всего хватало – счастья и потерь.
Не хуже всех.
Но душно, словно в клетке:
живёт во мне, насторожившись, зверь –
его не снять зарядом дроби метким.
Ему не раз указывал на дверь, –
мол, выйди вон! – а он, зажмурясь сладко,
мурлычет: – Человек, он тот же зверь,
лишь более высокого порядка…
Я верю людям. Он шипит: – Не верь!
Любовь – мура! Молись законам стаи…
Живёт мой зверь пока что без потерь.
Пусть опасается.
О нём теперь узнают!..
Исповедальность – это избавленье.
Я знаю, чем достать его! ого!
Захлопнется капкан стихотворенья
и вот тогда посмотрим - кто кого.
Откуда он?
Зачем он в темноте
скрывается?
А может, он от предков,
качавшихся на исполинских ветках,
фатальный ген?
как память о хвосте?..
…Усну. И снова: хмурое окно –
крест-на крест, – и рыданья за стеною,
и детство, опалённое войною,
недетскими страданьями полно.
Какою мерой это всё не мерь,
но как понять,
что папа не вернётся?
Что страшным зверем голод обернётся?..
И вот он затаился, этот зверь!
– Пошёл, зверюга! Всё! Уже не трушу… –
А он сидит, шипит!
– Ах, мать твою!.. –
Я так мечтал лечить чужие души,
а всё врачую до сих пор свою.
Нет-нет да снова в памяти всплывёт
тот липкий миг, что те паучьи сети,
где в мусорных отходах у ворот
комендатуры копошатся дети.
И слёзы горькие, тем более – скупые,
как пытка, из-под болью сжатых век –
твою не смоют дактилоскопию,
преступный век!..


Откровение



…А мне казалось, что живу отважно,
не ведал я, как человек раним,
я, предав, друга потерял однажды,
и предан другом был потом другим.

Я отвергал права душевных песен,
не верил зову родственных сердец,
и женщина, с которой был не честен,
ответила мне тем же, наконец.

А волны громыхают, стонут, плачут
и я кричу взбесившимся волнам:
– Не надо делать подлостей! Иначе
они вернутся бумерангом к вам!..

НИКОМУ НИКАКАЯ НЕ ТАЙНА

Склеишь ласты, отбросишь копыта,
простенает в ночи козодой,
за окном вековая ракита
загрустит над речною водой.

Никому никакая не тайна
наш уход посреди суеты,
потому что мы в мире случайны
и случайные вносим черты.

Но в портрете и облике века
(то возвышен он, то он жесток),
остаётся судьба человека,
как божественной кисти мазок…

РАПАНА

Мы все растаем в мутной мгле,
кто с легкой грустью,
кто с тоскою.
Рапана на моём столе
тому свидетельство живое.
О чём я, Боже? Да живое ли
свидетельство
сей сгусток граней?
Мы все чего-то в жизни стоили
помимо разочарований.
Мы все чего-то в жизни значили,
мы смелы были, как морпехи,
но годы нас переиначили,
расставили другие вехи.
Зачем, когда снежинки, тая,
ложатся за окном на крышу,
ракушку к уху прижимая,
я реквием печальный слышу?
Но всё же нотка есть одна,
где я, как в позапрошлом веке,
с моллюском, вынырнув со дна,
в счастливом заходился смехе…


Трава




Уже скворца рассветный альт
всех убеждает – жизнь права:
трава пробилась сквозь асфальт,
из-под бетонных плит – трава.

И мы идём с тобой, боясь
откликнуться на зов сердец,
душою ощущая связь
земли и неба, наконец.

А на веранду к нам шмели
влетают, вьются за окном,
уже дыхание земли
всё ощутимей с каждым днём.

И мы, отринув глупость ссор,
и то, что угнетало нас,
всё чаще смотрим на простор
морской, как будто в первый раз.

Уже всё явственнее зов
небес, полей, лесов, реки
и, покидая свой Азов,
пошли к нам рыбьи косяки.

Уже от рифм покоя нет
и лишь сомнение берёт:
ну, кто весною не поэт?
или хотя б – не стихоплёт?

А на закате снова альт
скворца вибрирует, звенит:
трава – ей нипочём асфальт,
трава – среди бетонных плит.

СОН

Опять проблемы? зависть? злость? конфликты?
Не зря идёшь ты в угол – к образам.
И не скрывай улыбкой жалкий всхлип ты,
я всё равно всё вижу по глазам.

Предательство друзей? подруг неверность?
С иконы грустно смотрит Божья Мать.
Тебе сегодня очень-очень скверно.
и очень скверно это понимать.

Пойдём на волю: к морю, в храм природы –
я на себе проверил раза три:
чтоб снять изжогу – выпей горстку соды,
чтоб снять обиду – плюнь и разотри.

О мудром Соломоне притчу вспомни:
«Проходит всё!». Мир создан из проблем.
И самому сегодня нелегко мне,
да, впрочем, нелегко сегодня всем.

Опять дилеммы! Выбрать как решенье?
Как обуздать душевный свой бедлам?
Одно я знаю: жизнь сама леченье
(она мудра!) сама предложит нам.

Так за ненастьем день приходит ясный.
Так за дурной идёт благая весть.
Ты душу не трави себе напрасно,
а принимай спокойно всё, как есть.

Недаром сон сегодня мне приснился,
что мы вдвоём под солнцем, под луной,
и глаз твоих роскошные ресницы,
как бабочки, порхают надо мной…

О ТОЧКЕ И ЗАПЯТОЙ...

Пусть длится эта хрень безмерно и бессрочно,
со мною дружит чернь, меня не гонит знать:
грядущий финиш пусть познаю я заочно,
мне лично ни к чему грядущий финиш знать.

Вокруг меня ещё сверкают звёзды густо
и солнце свет живой не устаёт мне лить.
что из того, что мне порой бывает грустно,
жизнь такова, что есть, о чём в ней погрустить.

Я лучше напишу взволнованную строчку
и рифмой завершу чеканной и литой,
а тот, кто ставит нам в любимом тексте точку,
пусть переждёт пока, мне хватит запятой...


Заново крещён!



Женщина – загадка, чудо, фея!
Всё исполню, что ни повелишь!
Я спросил о ней у корифея,
корифей повёл плечами лишь.
Буркнул: «Ты же сам сказал – загадка!
Фея! Чудо! – что гадать о ней?..»…
То мне горько с нею, то мне сладко,
то я слабый, то я всех сильней.
А когда уйдёт, – конец вселенной!
Можно даже круче: всем хана!
Обледеневает кровь по венам.
Иней на висках. Виной – она.
Женщина – колдунья, королева,
ведьма, – лишь взглянула-то всего.
Сердце, как мотор от перегрева
так стучит, что страшно за него.
Я пишу о женщине, любовью
одарившей царственно. Сдаюсь!
Не перечу ей, не прекословлю,
даже больше – на неё молюсь!
Но кольнуло душу вдруг неслабо,
стыд к лицу прихлынул, как струя;
это же о ней недавно: – Баба, –
говорил с ухмылкой пошлой я.
А с яйлы несётся дух шалфея…
Я в любви – как заново крещён!..
Женщина – загадка, чудо, фея,
ведьма, королева… Кто ещё?..

ЮЖНОБЕРЕЖНЫЙ СЕРПАНТИН

Петляет шоссе, как питон, и лоснится,
то даль серебрится, то вспрянет гряда, –
ах, море и горы! – всё будто бы снится,
и сон этот не надоест никогда.
Крутой серпантин вниз ли падает, ввысь ли
взлетает, – полно поворотов лихих,
на бешеной скорости быстрые мысли
несутся, – о чём? – да удержишь ли их?
Я только запомнил полёт и паренье,
и в соснах кружащийся скат или склон;
так душу захватывает стихотворенье,
так сердце любовь забирает в полон.
И на виражах наши руки и плечи
друг к другу стремятся в браваде лихой;
весь мир к нам, ликуя, несётся навстречу,
и прочь убегает стремглав за спиной.
Как шов, горизонт ярким солнцем распорот,
где небо, где море – никто не поймёт;
в зелёной долине белеющий город
то выпорхнет слева, то справа мелькнёт.
О вскрики азартные, хохот – игра ведь
вся жизнь! – и стрекозы летят из травы;
что знаки дорожные могут исправить,
когда влюблены так и молоды вы?..
Визжат тормоза и нас юзом на выступ
обрыва швыряет! – закончился сон;
как будто над ухом обрушился выстрел –
и всё! – и в ушах только трески и звон.
Лоснится асфальт, как питон, за кустами,
паук в них прядёт вдохновенную нить,
и небо бесстрастными шепчет устами,
что нам ни к чему ещё в небо спешить.
И мы не спешим. Только бухает гулко
в висках, а в глазах – как застыла слюда,
и я навсегда уже нашу прогулку
запомню, и финиш её – навсегда.
Коленки дрожат, побледневшие лица,
мурашки бегут по озябшей спине,
а море внизу – хоть бы что! – серебрится,
а горы молчат – хоть бы что! – в вышине…

МАГИЯ СЛОВ

Здесь сердце любви не открыться могло ли,
коль каждый второй здесь с рожденья поэт:
пьянят ароматы прибрежных магнолий,
дурманит небес фантастический цвет.
И вы здесь, уверен я, тоже пьянели б,
у моря бродя, где прибоя пальба,
и в строки облечь это разве не мне ли
тогда диктовали и вы и судьба…
А кисти глициний взвивались и никли,
лелеяли кисти мускат и шасла,
и магия слов начиналась не с них ли,
не с них ли поэзия в душу вошла?..
Причёску твою бриз вечерний рассыпал,
в акациях пряных пел дрозд во дворе,
нам этот денёк неожиданно выпал
козырным тузом в безнадёжной игре.
Пылали рассветы, мерцали закаты,
платаны над морем несли свою стать,
и вдруг ощутил я, что очень близка ты,
что мне без тебя и строки не создать…

НО Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!!!

О.И.

Штормягу – не терплю,
претит мне воля злая.
Но я тебя люблю,
за что – и сам не знаю.

А солнца бледный диск
средь туч, как лик печальный;
в сосульках тамариск
стоит, словно хрустальный.

Летит морская пыль
от волн почти до неба,
садится на текстиль
людского ширпотреба.

А так же на лицо,
и ясно – в море стужа.
Ты смотришь на кольцо.
Ты вспоминаешь мужа.

А я тебя люблю,
с тобой бываю ласков…
О, тяжко кораблю
средь волн в толпе барашков.

Он устремлён в наш порт,
он курса не меняет,
он валится на борт,
он в бездне исчезает.

Вот появился вновь,
вот вал проходит мимо.
Люблю тебя. Любовь,
как шторм, необъяснима…

И ДЕРЖАТ НАМЕРТВО ЯКОРЯ

С.Е.

О, ты имеешь огромную власть! –
сознаюсь я, судьбу, коря,
хочу я уйти от тебя, пропасть,
но держишь, как якоря.

Ты не даёшь о себе забыть,
смотришь в глаза призывно,
ты в моём море – лагуна, залив,
отливы мои и приливы.

Я намываю песчаную мель –
хочу от тебя отделиться,
но прибегаешь, бледна, как мел,
с глазами раненной птицы.

Ты говоришь: – Зачем уходишь?
Ты мой! Только мой! Навеки!..
И останавливаются пароходы.
И застывают реки.

И держат намертво якоря,
ни разу не оборвались,
а разве б я жил, судьбу, не коря,
если бы мы расстались?..

Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!!!

Я тебя люблю! – а значит это –
лучшая строка ещё не спета!
Я не всё сказал ещё, но смею
думать, что скажу, добьюсь, сумею!

Я люблю тебя! – а это значит
слышать не могу, что где-то плачут,
не могу, когда кому-то плохо,
я виновен в этом, не эпоха!

Во дворе моём скворцы распелись,
белый цвет акаций пахнет пряно,
и кефаль спешит уже на нерест
в бухточки знакомые Мартьяна

Я тебя люблю! – и очень важно,
любишь ли меня?.. Приму отважно
приговор любой! Пусть нелегко мне,
я любви добьюсь твоей, запомни!

Пахнет бриз стихами и полынью,
волосы ласкает, гладит плечи,
яркой зачарованные синью,
носятся стрижи над нашей речкой.

Я люблю тебя! – Люблю я, слышишь!
Катится луна по скату крыши,
игры затевают звёзды в небе.
Я уже настал! Ещё я не был!

Я тебя люблю! И смыслом, значит,
полон каждый день мой – не иначе!
Я люблю, – от выдоха до вдоха!..
Не могу, когда кому-то плохо!..

ВОЛНА

Просила воли? На, держи!
Чего ещё тебе? Не знаю.
Я уступаю рубежи,
я, удивляясь, отступаю.
Что для тебя мой ярый суд?
Твоя любовь хитра, как ссуда.
Ведь ты – вода! Вошла в сосуд
и форму приняла сосуда!
Но вот опять волна с волной
схлестнулись, небо потрясая,
и разрыдались чаек стаи,
и расшвыряло нас с тобой!
Ну что же, если в суть глядеть,
то много ли иль мало соли,
волна была и будет впредь
водой, оставшейся на воле.
Беги, волна, бесчинствуй, пой!
Пусть не со мной, но всё же рядом,
кипела ты живой водой,
дарящей горести и радость…

АССОЛЬ

На сети ставника садятся чайки,
жара такая, что летать им лень.
Девчушка конопатенькая в майке
приходит на причалы каждый день.
И смотрит в море пристально и долго.
Кого-то ждёт. Она всегда одна.
Качает сотни солнечных осколков,
как масляная, плавная волна.

Пускай пошлёт ей небо исполненье
желаний всех – девчушке! – не волне.
Не одобряю чаек летних лень я,
зато девчонка та приятна мне.
Я сам порой мечтать могу часами
и вдруг увидеть ясного ясней:
под алыми прямыми парусами
к своей Ассоль стремится юный Грей.

Романтикою гриновскою души
омыты наши с самых ранних лет.
Причалы – это окончанье суши,
а у мечты – конца и края нет.
И пусть валы седые море старят,
пускай уходят бригами года,
мы чёрствыми и грубыми не стали
и, думаю, не станем никогда…

А Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!

О.И.

На рейде сухогруз, прибой весьма ритмичен,
я не любимчик муз, но им небезразличен.
Поэтому легко под ритм того ж прибоя
уносит далеко меня мечта с тобою.
В том дальнем далеке, где нет ни бед, ни горя,
с тобой, рука в руке, гуляем по-над морем.
И вот уже строкой взята вся эта милость,
ты в ней была такой, какой всегда мне снилась.
И тот же сухогруз на рейде, на ночь глядя,
и дарит нам арбуз какой-то южный дядя.
И танцплощадок джаз саксофонисто, трубно
приводит нас в экстаз, что, впрочем, и не трудно.
Звёзд россыпи, аншлаг, прибоя шум приветный,
и твой упругий шаг, и сарафан твой светлый.
А я тебя люблю так, что плывёт всё кругом,
и даже по рублю не сбрасываюсь с другом.
Я пьян и без вина, я резвого резвее,
и не моя вина, что так и не трезвею.
В том дальнем далеке, в той области созвучий,
я до сих пор в строке с тобою неразлучен

ПОКОЯ НЕТ В ЛЮБВИ

Не верю, но люблю,
в любви покоя нет;
навстречу кораблю
рассвета льётся свет.

А за кормой закат,
мерцая, как вино,
уже плывёт за кадр,
и потому – темно.

Но день неотвратим,
и, усмиряя прыть,
хотим иль не хотим,
а надо день прожить.

Жизнь не всегда права,
не стоит в это лезть,
есть у меня права,
обязанности есть.

И фишка есть – ZERO! –
родной есть окоём,
вплетает серебро
в причёску день за днём.

Богатств не посулю,
на слове не лови:
не верю, но люблю,
покоя нет в любви.

А если есть покой,
а вот любви-то нет,
тогда ответь: на кой
рождаемся на свет?..

ТАКОЙ ЖЕ ВОТ ЗАКАТ СТОЯЛ ТОГДА НАД ЯЛТОЙ

Небесные шелка заката розоваты,
над Ялтинской яйлой висят, как напоказ;
я помню день и час, когда любви слова ты
произнесла, зардевшись, в первый раз.

Шумел прибой внизу, он шёпот заглушал твой,
но фраза: «Я люблю…» – о, как она гулка!..
Такой же вот закат стоял тогда над Ялтой
и над яйлой цвели небесные шелка.

Потом прошла вся жизнь, – где шла, а где летела, –
всего хлебнул сполна, богатым был улов,
но свято помню я, как две души, два тела
становятся одним от пары гулких слов.

Скажи мне: «Я люблю…» – и большего не надо,
два слова эти мне превыше всех наград,
уже пришла пора густого листопада
и розовый закат на ветер, говорят…




Кассиопея

Свете

Ни фраз найти, ни разомкнуть объятий,
мир необычен, праздничен и нов,
глаза в глаза! – и взгляды нам понятней
неразберихи наших нежных слов.
От поцелуев ноют губы сладко,
и вновь и вновь ты подставляешь их,
волос твоих отбившаяся прядка
запуталась в созвездиях шальных.

Сверкает в небе ярком W,*
пропитан мёдом трав июльский воздух,
сверчки поют в полуночном краю
и светлячков подрагивают звёзды.
В твоём дворе во тьме густой черешен
на весь на белый свет совсем одни
и тонкий месяц в небесах подвешен,
как будто на открытке, в эти дни.

В кустах густых шуршит ночная птица,
мерцает серебристо колея,
я думал, никогда мне не влюбиться,
как хорошо, что ошибался я.
Как справедливо мир устроен всё же!
Всё может измениться в пять минут!
Мурашки сладострастия по коже
от ласк твоих и шёпота бегут.

Сквозь вязь ветвей мерцает Млечный Путь,
посмотришь – кружит голову немного,
и если есть у мирозданья суть,
то к ней мы приближаемся, ей-богу!
Кассиопея тает в дымке утра
и горизонта явственнее нить,
мы долго будем жить с тобой и мудро,
но так прекрасно больше нам не жить…


*W – буква английского алфавита, на контуры которой в небе
похоже созвездие Кассиопея…



Этот строй

Полнолунье. Стол. Сверчки.
Новый цикл четверостиший.
Могут только дурачки
верить власти нуворишей.
Я не верю, – ну и что?
Что имею –
то и трачу.
Обновить к зиме пальто –
непосильная задача.
Депутатскую б зарплату!
Был бы харч и был уют.
Нынче пишущему брату
гонораров не дают.
Быть поэтом, – что за прихоть?
Век несёт иную суть:
хочешь жить, тогда сопри хоть
у Отчизны что-нибудь!
Не до лирики сегодня
средь ханыг и воротил,
если банк то гривну поднял,
то, как шулер, опустил.
Власть у них и иже с ними.
Этот строй, пора понять,
если голову не снимет,
то не даст её поднять.
Новолунье. Стол. Сверчки.
Тянет холодом от двери.
Могут только дурачки
власти нуворишей верить.

ФОРМУЛА СМЕЛЯКОВА

Доперестраивались!
Здрасьте!
Вновь власть опять,
опять у тех,
кто ошивался возле власти,
снимая пенки всех утех.
От идеалов – только перья
летят.
И вот гляжу сычом.
Вдруг призадумался теперь я:
куда сползаем? тонем в чём?
Кого воспеть сегодня в гимне?
Чего алкать?
Потерян след?
О, Боже Правый, помоги мне, –
коль есть он, –
вновь увидеть свет.
Вожди, мне думалось,
все знающие
у нас.
Я просто не ценю…
Но вот уже рука дудаевщины
в крови измазала Чечню.
Смахнешь холодный пот со лба ты,
когда с экрана, – рота? взвод? –
словно эсэсовцы, солдаты
на ропщущий глядят народ.
В недоуменьи лица сморщились –
сплошной бедлам,
как в страшном сне.
Истоки горя – в горбачёвщине! –
в предательстве и болтовне!
Нет, не могу!
Не всё равно мне,
что лезут вверх в промозглость дней
один другого вероломней,
бессовестней,
подлей,
дурней!
С нажимом цедится при этом:
«Мы, Ро-с-си-яне…».
Ну и пыл!
Посмотришь – явно, блин, с приветом,
без малой толики – дебил.
И невдомёк во тьме рутины
вождю, – в истории силён! –
что со времён Екатерины
вопрос о Крыме был решён.
Прислушайся, Всевышний, к речи ты
тех, доморощенных, мессий,
что бьют с налёту, аки кречеты,
голубку бедную Руси.
– Вам остров, сэр?
– Ну что ж, отлично!
– Моря?
– О’кей! Дадим моря!..
Раз-да-ри-ва-ется Отчизна
политиками втихаря!
Всё гладит время против шерсти,
и – в лоб!
А он уже распух –
от криминальных происшествий,
национальных заварух.
В потоках заграничной лести
свой неподдельный интерес.
Крутой прикид – важнее чести,
важнее чести – «мерседес».
Ищи ответы, не ищи их,
здесь явен происк сатаны,
коль беженцев в стране и нищих
поболее, чем в дни войны.
За долларом – мы в ад,
в неволю,
превыше он добра и зла!
О Боже, сжалься, не его ли
нам ставишь во главу угла?
От прошлых дней, да и поныне
слова поэта светят мне:
«Должны быть всё-таки святыни
В любой значительной стране…».
Их нет!
За что,
за что,
за что же
такая боль в груди моей?
Не отворачивайся, Боже,
от обезумевших детей!..


Я их люблю!



Гармонию постичь без них едва ли
сумел бы я. Но, разгоняя мрак,
такие вдруг глубины открывали
мне Пушкин, Гумилёв и Пастернак.
Рубцов, к примеру, вовсе не дороже
Высоцкого иль Слуцкого. Клянусь!
Я становлюсь в их свете просто строже,
серьёзнее в их свете становлюсь.
Марина, Анна, Осип и Иосиф –
всех перечислить сразу не с руки,
меня порою не туда заносит,
но светят в жизни эти маяки.
Кумира не имея никакого,
впитал навеки сердцем я урок
чеканных Ярослава Смелякова,
Светлова улыбающихся строк.
Да им-то – что? Они своё отпели.
Я их люблю.
Но с грустью неземной
поют над крышей скорбные метели,
как пели им.
С надрывом и тоской…
И валит снег. И воробьишек стая
к застрёхе жмётся в струях ледяных.
Вдруг понял я, что родина большая
не больше всё же, чем душа у них.
Иначе б как в их душах вся вместилась
до маковки церковной, счастья, слёз,
и чудными стихами воплотилась,
как вновь родилась,
на века,
всерьёз?..



Ноктюрн


Уже отцветает последний миндаль,
а в небе, где Млечный колышется мост,
всплывает луна, как большая кефаль,
роняя икринки мерцающих звёзд.
И эти комочки, как их ни зови,
волнуют не меньше, чем эта вода.
Наверное, родина – это в крови,
и где б ни мотался – она навсегда.
Пусть я ошибаюсь, но не прекословь,
что было, то с нами – не перечеркнуть.
Я знаю, затем нам даётся любовь,
чтоб смыслом наполнился жизненный путь.
Чтоб этот клочок небом данной земли
был целой вселенною в сердце твоём,
какие б метели на нём не мели,
какие б дожди не хлестали на нём.
Уже ни за что не поддамся тоске,
когда, ослеплённый, не видел ни зги.
Смывает волна, как следы на песке,
следы на душе и беды, и тоски.
Последний миндаль отцветает уже,
в кустах алычовых весенний уют,
родные мелодии снятся душе,
любимые образы в сердце живут.
А прямо за мысом, вблизи валуна,
где куст тамариска прижался к гряде,
всплывает кефаль, как большая луна,
мерцая в прозрачной и чёрной воде…


НОКТЮРН СТАРОЙ ЯЛТЫ

Стоят кипарисы ночные на фоне небес,
что стражи, ушедших в историю, южных факторий;
все звёзды сошлись на всемирный небесный конгресс
и прямо за сквером шумит утомлённое море.

Люблю в этот час переулками Ялты бродить
по старым кварталам, неузнанный ими, возможно,
и прошлые образы память начнут бередить
да так, что душе станет грустно и как-то тревожно.

Здесь детство прошло, а конкретнее, вся наша жизнь,
впитала их память, как школьных деньков промокашка,
и значит, от грусти попробуй сейчас удержись,
а впрочем – не надо, на сердце от грусти не тяжко.

Здесь Чехов ходил проходными дворами в свой час,
с ним Горький, Куприн, Левитан…(сколь ни вспомнишь – всё мало!),
всплывало светило из-за Аю-Дага, лучась,
и в окнах домов отражалось, и в бухте сверкало.

Пускай молодёжь любит Ялту высотной, пускай,
но образ уютный в моём подсознанье не сдался;
на блюде плато уж луны золотой каравай
ночь дарит рассвету, который слегка задержался.

Восток посветлел, мыс Мартьян очертанья обрёл,
глаза что-то режет, соринка ль попалась, слеза ли;
над Старою Ялтой плывёт дорогой ореол,
создавший харизму её, как сегодня б сказали.

Стоят кипарисы, смутить их, наверно, нельзя.
О, улочки детства! – тенистые, где-то кривые.
Здесь в школу ходил я, здесь верные были друзья
и здесь я впервые влюбился, влюбился впервые…



Иограф




Хребет Иограф снегом занесло,
зимой всегда трудней нести свой крест, но
писание стихов – не ремесло
и не искусство даже, если честно.
Скорей молитва! – Богу и себе!
Порыв души, которой тесно в теле!
Мерцают ветви сосен в серебре
морозного дыхания ущелий.
Здесь вдохновенья истинный приют,
здесь каждый миг – высокого значенья,
в сравненье с ним квартирный твой уют
так тягостен порой, как заточенье…
Парит орёл, в зените распростёртый,
больны лавиной снежные пласты,
и потому не разводи костёр ты,
не нарушай тревожной чистоты.
С яйлы, глубок, пролёг олений след
и тишина благоговенье будит,
и если ты воистину поэт,
то даже шёпот твой услышан будет.
Здесь, как нигде, поймёшь, что одинок
твой путь всегда, что эфемерна слава,
что твой лавровый вянущий венок
пригоден разве только как приправа.
Поэт – судьба! Ей Бог благоволит.
За всё воздастся рано или поздно.
Хребет Иограф, словно храм, стоит
над зимней Ялтой в синеве морозной…


В феврале - 2



И зимних дней тоска. И воздух влажный.
Вновь Южный Крым закрыт сплошным дождём.
И голос чаек резкий и протяжный
всё раздражительнее с каждым днём.

Всё неприкаянней и как-то нелюдимей
душе, притихшей, как февральский сад.
Как будто жизнь прошла сторонкой мимо
и в этом только сам ты виноват.

И даже Бог душе помочь не может,
всё стынет средь обид, утрат, пропаж:
на ксероксе печали кто-то множит
и тут же раздаёт нам весь тираж…

Но вот миндаль обрёл свой горький запах.
В кустах безлистных – призрачный уют.
Плывут дожди то с Севера на Запад,
то с Юга на Восток. Плывут. Плывут.

Кефаль дельфины к берегу пригонят.
Летят бакланы цепью вдоль волны.
И сердце сладко мокрой веткой тронет
щемящее предчувствие весны.


Улыбка акулы




Я в тень вошёл лукавую, как осень,
сквозь ветви крон я вижу неба просинь,
а далеко, в горах, грозы сполохи,
как огрызанья рухнувшей эпохи
коммунистической, – её нам обменяли
на демократию, – ха! ха! – не от меня ли
теперь зависишь ты, моя страна,
но эта мысль, по-моему, странна
да и глупа, как наважденье, очень
в тени, где точит свои лясы осень
и где платана розовеет лист,
мне дальтонизм не светит, окулист.
Я здесь себя почувствовал Катуллом
и о любви загрезил, как Катулл,
когда в листве улыбкою акулы
вдруг образ новой эры промелькнул.
Век-волкодав, обложенный флажками,
рычал и выл, текла на шерсть слюна,
да где-то в барабаны за кустами
воинственные били племена.
Аттила-ветер гнал войска барашков
в набег безумный, стон стоял и визг,
да борова нечесаного ряшкой
в лохматых тучах стыл светила диск.
Из тени вышел я, уйдя от гула
в груди, висках, подумав: в чём тут связь? –
и рядом вновь улыбкою акулы
мелькнула новой эры ипостась.
Таилась рядом, как пантера осень,
лежал в низине блёклым пледом смог,
я понял, что меня слегка заносит,
но ничего поделать я не мог.
А далеко, в горах, грозы сполохи
стихали, возвращалась суета,
и две дворняги – милые пройдохи,
облаивали драного кота…


Рассвет в Ялте


Л.О.

Третью ночь за окном, словно цель её – взять нас измором,
резко птица кричит, непонятно – в саду ль, за горой:
поднимается солнце правей Аю-Дага из моря,
сосен крымских стволы розоватой гордятся корой.

Я иду на рыбалку, бродячие лают собаки,
над рассветной яйлой полинявшая никнет луна;
из окна казино долетают обрывки «Сиртаки»
и над мусорным баком орудует бомж с бодуна.

Открывают хозяйки калитки и окна, чтоб спешно
на базарчик смотаться, дрозды шебаршат под кустом,
кошка с рваным носком, словно с пойманной мышью успешно,
гордо вышла во двор с вертикально поднятым хвостом.

Лайнер импортный в гавань вплывает, как сказочный город,
заграничное счастье помпезно, да мне-то на кой?
Стаю чаек, орущую, вечный преследует голод,
поносившись над лайнером, к свалке летят городской.

С тополей и платанов туда же несутся вороны,
на газонах мерцают улиток следы, как слюда;
а зимой мне казалось, что нет от хандры обороны,
оказалось, что есть, уж такой этот город всегда.

Здесь всегда для души есть мажорная область и краски,
что всегда создают некий южный курортный уют,
даже ночью глухою здесь можно гулять без опаски,
потому что бандиты и воры не в Ялте живут.

На 4-ом причале ставридка клюёт и султанка,
я опять опоздал, да своё наверстаю я, но
солнце высь набирает, на море открылась болтанка,
и снуют катера, и у кассы народу полно…



Подвводная охота - 3


(из цикла)


Выныривать пора б,
не жить же под водою;
как танк, шагает краб
подводною грядою.

Все зеленушки – порх! –
исчезли вмиг – таятся! –
на рыб смотреть в упор
нельзя – они боятся.

Всплывай и вновь ныряй!
Тешь гордое сознанье,
что вхож в подводный рай,
как высшее созданье.

Пари среди медуз,
исследуй дно и гроты,
здесь твой козырный туз –
внимание и опыт.

А также – глазомер
с изрядной долей риска:
кефали, например,
подходят очень близко.

Торпеды лобанов
летят – литые слитки;
приём и стар, и нов –
стреляй, стреляй навскидку!

Рапаны на песке,
креветки средь актиний,
друзья ждут на мыске
и скоро вечер синий.

А хоровод медуз,
как хлопья снега прямо,
и держит сухогруз
в порт Ялты курс упрямо.

Ты тут и царь, и раб,
и чернь с тобой, и знать вся…
Выныривать пора б, –
не здесь же оставаться!..

А ЗРЯ УДРАЛИ!

Нежданная, как болячка,
ненужная, как она же,
усилилась в море качка
и заштормило даже.

За вёсла! Кончай рыбалку!
Не стало бы нам х…(ну плохо!).
Клёв бешеный! Просто жалко
срываться с такого клёва!

А чайки орут и стонут,
их небо, и то, – раскачало.
Бывает, что в море тонут,
поэтому – жми к причалу!

Ставридка, наверно, рада,
что влипли, ей всё известно.
Твоя и моя бравада
похвальна, но неуместна.

Давай, налегай на вёсла!
Ветрюга всё злее, злее!
Из маленькой стала взрослой
волна и ещё взрослеет.

Всё ближе мола громада.
На помощь! Не видят нас, что ли!
Так грешники рвутся из ада,
так звери из клеток – на волю!

И вечером ли, с утра ли
в толкучке привычных будней,
ты скажешь: – А зря удрали!
Такого уж клёва не будет…




Мадьярская скрипка - 1954

триптих посвящается Ялтинской конференции трёх держав

(РЕСТОРАН «ЮЖНЫЙ»)

Памяти венгра Додика, скрипача

…Тот кабачок у порта в старом доме
так памятен, как будто был вчера.
Там пьяные, кто в злобе, кто в истоме,
матросы коротали вечера.
Их ни «на бога» не возьмёшь, ни криком.
– Не траться, фраер! Пожалей слюны!..
Туда попасть считалось высшим шиком
для слободской заносчивой шпаны.
Там наливали в долг. И если ссуда
была нужна, давала всем без слов
буфетчица Ивановна, паскуда,
скупавшая «котлы» у шулеров.
А не вернёшь – ну что ж,
хлебнёшь как надо! –
блатные с «пиками» не «мусора», поди…
Стекала в бухту звёздная прохлада,
теснилась неприкаянность в груди.
Ещё в порту не подорвали дзота,
он бычился с готичной вязью – «ХАЛЬТ!».
Любой пацан тогда «по фене ботал»
и цвиркал через зубы на асфальт.
А к дому возле рухнувшей акации
за справками народ тянулся, где,
что ты не скурвился при немцах в оккупации,
без устали строчил НКВД.
Из проходных дворов тянуло скукой
дешёвой, как казённое сукно…
Тот ресторанчик был шикарной штукой,
похлеще, чем трофейное кино.
Играл в оркестре там мадьяр на скрипке
так нежно, словно знал он тайны птиц.
Стихали споры. И уже улыбки
черты смягчали огрубевших лиц.
В дыму табачном плыли пары в танце,
дрожал смычок у самого виска.
Казалось, что владела иностранцем
какая-то надмирная тоска.
В глазах цыганских стыл туман далёкий
и шёл на нас, как на берег волна,
и понимал я той тоски истоки,
настолько близкой мне была она.
И удивлялся я: как в этом теле,
большом и полном,
по веленью рук
такие чувства плакали и пели,
что плакали и пели все вокруг?
И просыпались души,
– (или, что там?) –
и полнились любовью и виной.
Рыдала скрипка вовсе не по нотам,
по судьбам, исковерканным войной.
Сиротство… плен…
разлука… гибель близких…
то умирал смычок, то оживал,
и, как в кино, руины, обелиски,
мерцая, плыли через дымный зал.
И зал смолкал.
Сходились брови строго.
– Присядь, танцор! Не надо!
Не греши!..
А скрипка разговаривала с Богом
и с Ангелом Хранителем Души…
И вот сейчас, пусть даже и солги я,
что прахом всё,
что выжег те года,
щемяще в сердце ноет ностальгия –
о чём? – бог весть! –
но вижу, как тогда:
тоскует скрипка, бредит бас-гитара,
и Додик-венгр, лоснящийся, большой
из золотого, с монограммой,
портсигара
подносит папироску с анашой…

УЛИЦА РУЗВЕЛЬТА В ЯЛТЕ

Послушай нежный блюз листа,
подумай о весне.
Нет больше улиц Рузвельта
других во всей стране.

Чем так прославился он столь,
сей муж из дальних стран?
А так же есть отель «Бристоль»
и славный ресторан!

Чудесных в Ялте див не счесть,
их больше, что ни год,
за что же иностранцу честь
наш город отдаёт?

За то, что в самый грозный час
он с нами был в беде,
а дружбу мы без громких фраз
приветствуем везде.

Политики аэрозоль
коварен и бедов:
английский помнит порт Бристоль
дым транспортных судов.

Везли оружие и хлеб
средь взрывов напролом
и дух товарищества креп
в борьбе с фашистским злом.

Кольцо блокад и бед разжав,
познав победный путь,
здесь, в Ялте, главы 3-х держав
вершили мира суть.

И Ливадийский наш дворец
расскажет всем теперь,
какой нашёл себе конец
фашистский лютый зверь.

Как сладок в зной арбуз для рта,
так сладок город весь,
когда иду по Рузвельта
я к набережной здесь…

«БРИСТОЛЬ»

Валентину Уткину

Раньше назывался не «Бристоль» –
«Южным» ресторанчик звался нежно.
Здесь мелькнули юность и надежды –
в этом-то и всей печали соль.

Ресторанчик «Южный» – шум и чад,
шарм послевоенный, блеск и драки,
о прошедших днях сейчас молчат
новоиспечённые писаки.

Припортовый шалый кабачок,
злачный центр всех улочек окружных,
здесь блатной скромнел, скромнел «качок»,
если морячки гуляли в «Южном».

Говорят, помпезным стал «Бристоль»,
но могу на это лишь заметить:
фейерверку звёзд не обесцветить, –
Айседоре не затмить Ассоль.

Грина и Есенина люблю!
Вспомню их – и в сердце, словно талость.
Сколько за кормою миль осталось!
Жизнь – она подобна кораблю.

Порт английский славится – Бристоль.
улица – в честь Рузвельта! – всё краше!
Ради них забыть нам юность, что ль,
ничего не выйдет – это наше!

Пусть в душе останется мечтой
ресторанчик, где на скрипке Додик
«Чардаш» выдавал, и было, вроде,
до «Бристоля» уж – подать рукой…


Нептун уберёг



С в е т е

Ластоногий, с дыхательной трубкой,
в маске, сильный – почти полубог;
я за каждою бегал бы юбкой,
да из моря всё вылезть не мог.
То ль русалки меня окрутили,
то ль Нептун взбаламутил, шаля:
за кефалью гонялся я или
крался к гроту, чтоб взять горбыля.
В море Чёрном чудес «выше крыши!»,
в нём нырянье, как птичий полёт,
кто не видел, как мидия дышит,
тот меня никогда не поймёт.
Не поймёт, не почувствует, ибо
не представит всю сказочность он,
как плывёт колоссальная рыба
из глубин на тебя, словно сон.
Я, как время прошло, не заметил,
но однажды подумал у скал:
сколько девушек в жизни не встретил,
потому что русалок искал?
Не жалею! По части везенья
ни себе, ни другим не судья,
не забуду вовеки тот день я,
помнишь? – встретил у моря тебя.
Ты к причалу бежала по тропке,
катерок торопил всё, гудел,
я по жизни не очень-то робкий,
но смутился тогда, обомлел.
И с тех пор мне русалки не снятся,
хоть волнует всегда их среда,
потому что так звонко смеяться
не сумели б они никогда.
Потому что я с девушкой хрупкой
и земною был счастлив, как Бог.
Я за каждою бегал бы юбкой,
да Нептун, словно друг, уберёг.



Краснеют осины уже

Прощай, мое лето, прощай!
Прощайте, шальные замашки!
Я знаю, что утренний чай
полезней вечерней рюмашки.

И птица с черешни, чтоб стать
невидимой точкой, взлетела.
Прощайте, спортивная стать,
кошачья изысканность тела.

Плывут облака над яйлой,
пик горный и чёток, и близок,
сосновою пахнет смолой
дыханье вечернего бриза.

Краснеют осины уже
и скумпии возле обочин,
и тихой печалью в душе
уже я слегка озабочен.

Вот-вот, наползая с плато,
повиснут над городом тучи,
вновь думать я буду про то,
как дни нашей жизни летучи.

Дождь тихий, он плачу сродни,
дорожки всё мочит и мочит;
прощайте весёлые дни,
восторги любовные ночи.

Поблёкла морская парча
и вижу тревожные сны я.
Прощай, моё лето, прощай.
Прощайте, замашки шальные…

СНОВА ЛЕЧУСЬ ТЕПЛОТОЮ КОСТРА

Ты – вероломства родная сестра!
Сосны качаются, где я
снова лечусь теплотою костра,
душу озябшую грея.

В тёмном ущелье бормочет вода,
треснуло что-то, упало:
если нет совести, нет и стыда –
ты это мне доказала.

Трудно тропинки петляют к яйле
над Учан-Су – водопадом;
вот и картошка поспела в золе –
закуси лучшей не надо.

«Ну, с облегченьем! Прости и прощай!..» –
мошку упавшую сдую.
Брошу хвоинок для горечи в чай,
сбили чтоб горечь другую.

В тёмном ущелье бормочет вода,
тени таятся, как звери,
наши обиды пройдут без следа,
очень хотелось бы верить.

Завтра пойду на плато, чтобы вновь
в душу вернулась основа –
что всем на свете владеет любовь,
веру почувствовать снова.

Да и теперь боль не так уж остра,
честно, была ведь острее:
славно лечусь теплотою костра,
душу озябшую грея…



Южная школа



Рыжее солнце над Ялтой, над бухтой, над миром,
гор сизоватых знакомая взгляду гряда,
след самолёта по небу бежит штрихпунктиром
и исчезает, как тот самолёт, без следа.
Над горизонтом плывут сухогрузы, как будто по небу,
словно парят, – это оптики летней сюрприз,
из многолетней лозы виноградной родившийся стебель
влез по лучам на веранды июньской карниз.
Эти пейзажи вошли в мою душу с рожденья,
стали стихами и точность внушили руке:
чайки строке преподали уроки паренья,
скалы изысканность форм преподали строке.
Волны морские делились и ритмом, и волей,
ветер яйлы рвал, как листья, рифмёшек старьё, –
вот почему причисляют меня к южной школе –
крымскостью каждое слово пропахло моё…

Южная школа увита цветами метафор,
в ней свой и шарм обаянья, свой лоск и уют,
аквалангисты находят в ней россыпи амфор,
в ней археологов супероткрытия ждут.

От Аю-Дага к Мартьяну летучие яхты
мчатся Гурзуфским заливом, всю душу пленив,
может, бывал, допускаю, и в лучших местах ты,
но для души моей лучший вот этот залив.
Вот и сейчас, на Ай-Петри взглянув мимоходом,
и ощутив вдохновения сладкую грусть,
я, не подверженный веяньям всяким и модам,
снова всем сердцем к реалиям крымским тянусь.
Эти места не чета мне поэтов пленяли:
Пушкин, Волошин, Марина…. Имён карнавал!
Вечно любить их поклялся однажды, не я ли?
Вечно, не я ли, в разлуке о них тосковал?..
Рыжее солнце над миром, над бухтой, над Крымом.
Чайки над бухтой парят, припадая к волнам
Южная школа писать нам велит о любимом,
о нелюбимом писать просто некогда нам!..




Море - за кипарисами



Море – за кипарисами,
свежих азалий букет,
как ты строку ни выписывай –
цвета и запаха нет.

Значит, не найдено слово
и далеко до мечты;
к старой тематике снова
всё возвращаешься ты.

Всё вспоминается юность,
сладость и горечь грехов,
бравых гитар семиструнность,
несовершенство стихов.

Сколько штрихов и нюансов
было пропущено в них
от запрещённых сеансов
до недоступных чувих.

Старые темы, вас ближе
нет и тогда, и сейчас,
с новым волнением вижу
и понимаю я вас.

Скрытое, как за кулисами,
властное, словно магнит,
море за кипарисами
дышит, сверкает, манит.

Сядешь на стенку подпорную;
в юность не нужен билет;
солнце сияет валторною
школьного ВИА тех лет…


СОВЕРШЕНСТВО - ЭТО КОНИ!

Ах, как жаждет юность похвалы!
Как непросто юному народу!

Ласточкой взметнуться со скалы
и войти без брызг в тугую воду.
Горы штурмовать, бродить в лесу,
знать, что совершенство – это кони,
с лопухов над речкой пить росу
и синичкам хлеб крошить в ладони.
Верить и не верить, что любовь
губит и спасает нас нередко
и, что жизнь, конечно, не морковь,
но и далеко не хрен, не редька.
Прошагать, проплыть, перебороть
(пусть банально!) и моря, и сушу,
закалить спартанской жизнью плоть
и не забывать при этом душу.
Первым быть и в драках, и в делах,
знать, что в жизни ты – не посторонний,
подавить в себе и алчь, и страх,
верить: совершенство – это кони!
Всё познать, в сомненьях всё постичь,
осознать, что идеал был ложным,
и в стихах нести такую дичь,
что без слёз и вспомнить невозможно.
Без иллюзий, под смешки молвы,
вдруг сказать, как будто глянул в воду:

– Ах, как юность жаждет похвалы!
Как непросто юному народу!



Земная юдоль

(из старой тетради)

К.

Журналюга, поэт, алкоголик, никчёмный отец,
даже псих, но по жизни идёт и идёт он упрямо;
всё он сетует, что в рыбе нынешней хлор да свинец,
а ему нужен фосфор, чтоб лучше работала тяма.

МГУ вспоминает, суёт всем свой красный диплом,
море наше его не волнует, нисколько не манит,
всё тоска его гложет какая-то – просто облом! –
не хватает ему восхищений и рукоплесканий.

Если выпьет портвейну, считает, что жил он не зря,
то стихи забубнит, то припомнит девчоночьи ласки.
Ах, какая над ним поднималась когда-то заря!
Ах, как бледен закат его, выцвели светлые краски.

Графомана и бездаря как-то в статейке хвалил,
мол, хоть золота нет, но зато предостаточно меди,
потому что тот выкатил пару бутылок «чернил»
и назвал его гением трижды в застольной беседе.

А вообще, если честно, стихов он не пишет уже,
мал до слёз гонорар за потуги тяжёлые эти:
так прожиточный минимум близок тоскливой душе,
что о нём даже рубрику как-то завёл он в газете.

А когда забухает, ну в точности, блин, бомж-бомжом,
раньше в чувства таких приводить умудрялись в парткоме:
про него это сказано: поздно уже пить боржом,
когда почки загнулись и печень находится в коме.

Жаль, талантами Бог наградил ведь курилку не зря,
по уму он заткнуть многих мог из партийных министров.
Ах, какая над ним поднималась когда-то заря!
Ах, как грустно смотреть на закат его, гаснущий быстро…



Давай, январь, давай!



Вечнозелёный лавр и голая акация,
порхание снежинок возле роз,
и, как зимы в Крыму карательная акция, –
мороз и гололёд, и слякоть, и мороз.

То моросит, то вдруг, как дробь, крупа небесная
в лицо летит, в глаза, за воротник пальто,
зима, как террорист, и не люблю, коль честно, я
её наскоков к нам и с моря, и с плато.

Четвёртый день штормит, валы грохочут яростно,
на набережной лёд, людей не встретишь, – жуть!
По городу ползут троллейбусы, «Икарусы»,
а частники пока решили отдохнуть.

Кончается январь, сосульки за ночь выросли,
и холодом с утра наполнен даже стих,
но вдруг из-под кустов пахнуло вешней сыростью
и резко вскрикнул дрозд, взлетая из-под них.

И вот уже душа томится ожиданием,
и взгляд с надеждой всё ощупывает даль,
а в сквере, говорят, что за высотным зданием,
бутонами покрыт безлиственный миндаль.

О, как знакомо всё! Пусть зимушка куражится!
Пусть над яйлой летит пурги колючий дым!
Но всё равно в Крыму весна в свой срок окажется,
раз к людям путь её проходит через Крым.

Давай, январь, давай! Сосульки вновь развешивай!
Качайся на ветвях, их приняв за батут!
Знакомый егерь врал, что был вчера у лешего
и лично видел сам – подснежники цветут…



В эпоху лжи и мата



В эпоху лжи и мата,
увы нам, жизнь груба,
издержками чревата
поэзии судьба.

И скурвиться не сложно
в такое вот житьё,
когда идея ложна,
но пестуют её.

Её – верха лелеют,
она им – very good! –
(покуда овцы блеют,
их догола стригут!).

И вот уже бездарность
взошла на пьедестал:
в опале гонорарность,
спрос на стихи упал.

И брат идёт на брата
в угаре лжеидей,
поэзия чревата
всей ахинеей дней.

Вражда ломает строки,
корёжит ритма стать,
не может быт жестокий
поэзию питать.

Где торжествуют чресла,
где правят блат и грим,
не жди её – исчезла
поэзия, как дым.

Лжи, пошлости и мата
речь бездарей полна,
она ли виновата,
что бедствует она?

Но всё же сердце знает:
под звонкий птичий альт,
упрямо прорастает
травою сквозь асфальт…

КИПАРИСЫ НАД КРЫШЕЙ

Ничего не попишешь,
там отпустит, здесь жмёт;
каждый в собственной нише
в мире этом живёт.

И меж словом и делом,
то ленясь, то спеша,
тяготиться вдруг телом
начинает душа.

Ей, возвышенной, тесно
на земном вираже,
да и телу, коль честно,
нелегко с ней уже.

В нише собственной каждый
обитает давно,
только творческой жажды
утолить не дано.

Град сечёт, или ветер
трубно воет лосём;
всё бывает на свете
да подвластно не всё.

Кипарисы над крышей,
как ракеты в час N,
волны тише и тише
трутся к ночи у стен.

Городок засыпает,
затихают сады,
и песком засыпает
время наши следы.




Талант мне свыше дан


А.Антонову – мастеру спорта
по подводной охоте.


Я море изнутри
познал, как те дельфины;
по счёту: раз, два, три –
нырял в его глубины.

Выныривал и вновь
нырял к подводным скалам:
вела меня любовь,
страсть мною помыкала.

На рыб охотясь, я
учил, до знаний падкий,
иного бытия
законы и порядки.

А добытый трофей
внушал подругам юным,
что ас я, корифей
и баловень фортуны.

Талант мне свыше дан,
(ну, что акуле – челюсть!),
когда плывёт лобан,
попасть в него, не целясь

Я выплывал на риф,
нырял я всё активней,
бывал и я «калиф
на час» среди актиний.

Носились луфари,
медуз мерцали спины,
я море изнутри
познал, как те дельфины.


ЗУБАРИ

Качается зыбкая муть
среди валунов Мухалатки;
кефаль мне легко обмануть,
я знаю её все повадки.

Губила её – и не раз! –
беспечность. Не хитры приёмы.
Азарт и, простите, экстаз
охотничий многим знакомы.

Ныряю, ныряю, ныря-
ю, подводные дыбятся глыбы:
сложнее добыть зубаря –
зело осторожная рыба.

А здесь они, право, – с луну,
жируют в колониях мидий;
сглотнул я, опешив, слюну,
когда первый раз их увидел.

Огромные! Рыбы – мечта!
И, скептики, не обессудьте,
ко мне наплывает чета
вот этаких монстров из мути.

Проходят – ну рядом, клянусь,
застыл я у дна без движения:
я тех зубарей наизусть
запомнил, как стихотворение.

Серебряный блеск их полос,
медуз хоровод бесконтрольный,
я в сердце навеки унёс,
пусть в памяти плавают вольно.

Как выстрел сдержал, не пойму,
такое лишь может присниться,
кто был в Мухалатке в Крыму,
я думаю, не усомнится.

ФАРТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ СГЛАЗЬ!

Лето. Море. Я – свободный!
Мыс Мартьян – любимый мыс!
Земляничник мелкоплодный,
можжевельник, кипарис.

Дебри иглицы понтийской,
бересклет и краснотал,
с чисто крымскою пропиской,
и палатка между скал.

Я нырял с ружьишком в море,
склон – в сверкающей росе,
я над рыбами викторий
одержал – не вспомнить все!

Каждый камень знаю здесь я,
каждый грот и ход средь них.
Лето крымское, как песня!
Летний день, как новый стих!

Вот плыву в хрустальных водах
средь медуз – у них здесь бал,
в лобана стреляю с ходу,
влёт, навскидку и – попал!

Ну а как же! Я везучий!
Фарт, пожалуйста, не сглазь!
Солнце прячется за тучи,
зыбь крутая поднялась.

Выхожу. Купальник модный
Танька сушит, – я пропал!..
Земляничник мелкоплодный,
можжевельник, краснотал…



Береговой


С отрогов гор задул береговой,*
в громоздких тучах дрогнул солнца слепок,
и тополь, покачавши головой,
лимонную листву всю сбросил с веток.
И стал наш сад не то, чтобы угрюм,
а скуп и скучен в секторе не частном,
и стало тесно от нелёгких дум
о том, что ждёт нас в будущем неясном.
Бывают и ошибки, и промашки
и жизнь, бывает, нас берёт на понт;
в просторах моря белые барашки
стремительно бегут за горизонт.
В душе томятся нежность и стихи,
короче дни, мир пробует ужаться,
летящей жизни беглые штрихи
цепляются, чтоб как-то удержаться.
Что наша жизнь?
Шекспир сказал: театр!
Пускай – театр, но, как её ни мерьте,
из всех приобретений и утрат –
не самая бездарная, поверьте.
Бывала щедрой, да, была скупой,
но почему всегда, скажи на милость,
когда с отрогов дул береговой,
тревожные стихи в душе томились.
Их выпустить, что сердце отворить,
и всё-таки, и всё-таки, и всё же,
их, записав, смирив на время прыть,
я становлюсь всё сдержанней и строже.

*Береговой – ветер с гор, с берега в море.



Верная примета



Похмельем, что ли, мучается небо?
То вправо валится, то влево –
не поймёшь.
И месяц, что катран*, тараня невод
дырявых туч, на месяц не похож.
Сегодня с нами бог пучины крут.
За что?
Вины не чувствуем ничуть.
Взметнётся вдруг среди кипящих груд
девятый вал,
тяжёлый, словно ртуть.
И тут же, с рёвом разевая зев,
летит другой безжалостный палач,
и сейнер, враз до клотиков просев,
с трудом всплывает, как щенок, незряч.
Что, гладиатор? Как тебе манеж?
Останови судьбину на краю!
Указка мачты слепо бродит меж
дрожащих звёзд, не находя свою.
Забиты трюмы рыбой до краёв,
уже любой из нас путиной сыт,
норд-ост со стонов перешёл на рёв,
а то, как пёс нашкодивший, скулит.
Штормяга лют! Хохочет, как дебил!
Рвёт леера. Мчит дальше, колеся.
Прав моторист, когда вчера шутил,
что жизнь, как тельник, полосата вся.
И значит – ша! –
ждёт впереди просвет.
Пришла беда – и прочь уйдёт беда!
Мы верим этой
лучшей из примет,
ещё не подводившей никогда…

* катран – черноморская колючая акула.


Тамариск


Люблю цветущий тамариск!
Весна. И ярость волн слепая.
Дрожит в солёных брызгах кисть,
дрожит у гибельного края.
От штормов рушится обрыв,
но стихнет моря нрав суровый,
и, словно кается, залив
весь отражает куст багровый.
А тот висит на волоске,
скрепив откос корнями мудро.
О, если б и моей руке
такая цепкость к строчкам трудным!
Такая вера в торжество
усилий!
Вижу каждый день я,
как цепкий куст – не волшебство? –
спасает берег от крушенья.
А сам цветёт –
багряно-кремов –
бессилен перед ним Прокруст,
и самый изощрённый демон
не поколеблет божий куст…
Не усомнюсь, как год назад,
в своём призвании я низко,
безволия постыдный яд
нейтрализован тамариском.
И я иду, иду на риск,
я сам к себе сегодня строже;
цветёт над морем тамариск,
он по-другому жить не может!
Держись!
И берег свой держи!
Цвети, чтоб жизнь казалась краше!
Не зря приветливо с баржи
тебе всегда механик машет.
Не зря пичуг залётных писк
трепещет в шуме волн контрастно;
цветёт над морем тамариск,
цветёт возвышенно и страстно!


Лоция


В.Папакину

Вот это да!
На перевале
Байдарской церкви купола!
И меркнут перед ними дали,
а вот душа от них – светла.
Прощай, Форос!
Меняя галсы,
наш мотобот идёт домой.
Кастрополь за кормой остался,
потом Алупка – за кормой.
Когда прошли причал Мисхора,
подул норд-ост.
Он всё крепчал.
Я, наблюдая берег с моря,
попутно лоцию читал.
Зубцы Ай-Петри, сосны, горы,
дворцы курорта, холм, обрыв.
И вот за хмурым Ай-Тодором
открылся Ялтинский залив.
По курсу мыс Мартьян
и контур
Медведя в дымке. Чаек гам.
Как мотобот приписан к порту,
так сердце – к этим берегам.
И обомрёт оно невольно
и тихо запоёт во мне,
когда увижу Колокольню
на Поликуровском холме…
Давно знакомые приметы,
а вечно веют новизной.
Читайте лоцию, поэты,
чтоб лучше видеть край родной!
Чтоб наполнялись смыслом высшим
слова,
ищите свой исток.
Как узнаваем каждый выступ!
Любой изгиб!
Любой мысок!
И взгляд скользит по горным кряжам,
и свят весь этот окоём
от прихотливой кромки пляжа
до сливы в дворике моём…




Без грима



Море, как Моцарт –
непредсказуемо! –
море, как Моцарт –
легко и воздушно! –
то вдруг
валами могучими вздуется,
то вдруг
у ног затихает послушно…
…Леску забросив с крючками и грузиком,
ждал я поклёвки и ей улыбался.
Как опьянён был я
трепетной музыкой
моря живого!..
И как ошибался!..
…Лайнер туристский.
Полощутся вымпелы.
Радуй сердца, долгожданное лето!..
Море, как Моцарт,
вздохнуло и выпило
яд бездуховности…
Пляж под запретом!..
От эмбриона холеры не спрячешься,
странны причалы безлюдного порта,
в панике пляж,
ни людиночки,
начисто,
спешно бегут за пределы курорта.
Берег
с рычаньем терзают бульдозеры.
Помню я текст
под большим фотоснимком:
«Море из космоса,
в принципе, озеро,
озеро, в принципе,
просто слезинка…».
Во человечество!
Тропами лунными
хожено-брожено…
Что же с тоскою
нынче с рыбалки
уходим угрюмыми
и не услышать ноктюрнов прибоя?
Ах, неспособность предвидеть
последствия
не говорит ли нам, что
мы – тупицы?
Море швыряет монетки
из недр своих,
словно бы хочет от нас откупиться!
Море надеется – мы образумимся,
море не верит в паскудство кромешное,
клюнет бычок, посылая нам
зуммер свой,
вытянешь – мелок,
отпустишь сердешного.
Плачь и плати!
Мы сегодня без грима все
в пятнах мазута и копоти
дыма.
Море, как Моцарт –
незаменимое! –
мы же – Сальери –
неумолимы…


И горько от стыда


Памяти С.Н.

Спивался, как плебей.
О, как меня бесило!
– По голове не бей! –
поддатый всё просил он.
Да кто его, да кто
хоть пальцем… Что мы, дети?..
В задрипанном пальто…
В замызганном берете…
А голова была,
ей-богу, гениальной.
Такие вот дела,
такой конец – фатальный.
Оставил книгу он
стихов, – при жизни вышла,
в которой плач и стон –
всё пробы самой высшей.
В поэзии имён
таких, увы, немало.
Не принял он времён,
где алчность правит балом.
Кто виноват?
Он?
Мы?
Не разглядеть и в лупы.
И лучшие умы
порой бывают глупы.
Особенно, когда
у власти мразь и серость
и – горько от стыда! –
вдруг на века уселась.




Над Ялтой проплывают облака

Над Ялтой проплывают облака,
то замками они, то сетью кружев,
и лёгкая счастливая строка,
как чайка, надо мной
кружИт и крУжит.
По штилевому морю, как по льду,
виндсерфингист несётся
на причал свой.
Я на поклон к начальству
не пойду,
поэзия не ведает начальства.
И чем поможет мне высокий чин?
Ну, посочувствует,
ну, пожурит отчасти.
Для вдохновенья не ищу причин,
оно само приходит, словно
счастье.
Оно само берёт меня в полон
и поднимает вровень с облаками.
А что начальник? Ну, конечно, он
сейчас земными обуян делами.
Ему не до поэзии. Ему
не до меня,
хоть ты слезою брызни!
И я, никак,
никак всё не пойму,
что можно жить, не замечая
жизни.
За всё – платить!
Он это изобрёл!
Но вдохновенье, нет,
не покупают!
И вот поэт сегодня пишет
«в стол»,
а графоманы книгами бряцают.
Пусть не издам я больше
ни строки,
но не унижусь,
не мечтай, начальник,
ко мне приходят рифмы
то строги,
то веселы,
но чаще всё – печальны.
Такое время нынче на дворе,
что и стихами сразу
не расскажешь;
по зеркалу морскому на заре
виндсерфингист несётся возле
пляжа
и плавно отворачивает вдаль,
в морскую даль,
чтоб сделав круг,
вернуться.
Душе тревожной, словно маме,
жаль
детей своих – стихов,
что к людям рвутся.
Над Ялтой проплывают облака, –
летучие их формы примечай-ка! –
и лёгкая счастливая строка
кружится надо мною, словно чайка…


Опять зима


Летят бакланы вдаль, в порту скандалят чайки,
зима и нам, и им прибавила забот.
Нардепы в сотый раз свои заводят байки,
как будут из дерьма вытаскивать народ.
А кризис мировой гуляет по планете,
уж лучше б коммунизм, – на клин всегда есть клин!
Меж рамами паук тугие вяжет сети,
да не поймёт, чудак, что там живёт один.
Пронизан мой квартал колючими ветрами,
на море пятый день всё не стихает шторм,
в аквариуме вдруг жемчужные гурами,
похлеще петушков, передрались за корм.
Какой-то сдвиг вокруг. А впрочем, что за диво,
всегда нас застаёт врасплох (вот, блин!) зима.
Свисает с хмурых гор то ль борода, то ль грива,
на Ялтинском плато сам чёрт сойдёт с ума.
И долетают с гор сюда рои снежинок,
и исчезают вмиг, как пенсионный нал,
а цены вверх ползут, их нам диктует рынок,
кто поднимает их, тот на народ – плевал.
Иначе, почему остыли батареи?
Мы платим за тёпло, а мёрзнем все года.
И если что-нибудь ещё мне душу греет,
то это лишь любовь, что даришь мне всегда…
Летят бакланы вдаль, в порту горланят чайки,
вдоль пляжа гонит норд тяжёлую волну.
Нардепы в сотый раз свои заводят байки,
как будут из дерьма вытаскивать страну.
А в Ялте мэр всегда исполнен оптимизма,
ну что ж, не зря наш край поэтами воспет;
наверно, у властей есть розовая призма,
волшебные очки, но это их секрет…



Плывёт к Донузлаву дельфин



Всегда черноморский прибой
участвует в сей пантомиме –
ныряем под волны с тобой –
вы-ны-ри-ва-ем за ними.
Вдали Тарханкутский маяк
за тропкой, ведущей к турбазе, –
как тот восклицательный знак,
поставленный в радостной фразе!
И маки в степи, и простор,
и овцы, и в небе светило,
и я не пойму до сих пор,
за что ты меня полюбила.
Я по уши тоже влюблён!
Я «кодаком» всё здесь снимаю!
И даль голубая, как лён,
цветущий в сиреневом мае.
Овраги, посадки, холмы,
и Путь, сквозь вселенную, Млечный:
вовек не расстанемся мы
и молодость с нами навечно.
А утром туннель сквозь Атлеш
туманом накрыт, словно пледом,
и мчатся кефали промеж
огромных медуз, как торпеды.
Плывёт к Донузлаву дельфин
да чайка стенает тревожно,
и то, что останусь один,
представить никак невозможно.




И выбросит на берег, и откатит...

ВОЗРАСТ ПЕЧАЛИ

Вольный ветер гуляет по Ялте с утра,
в переулок зашёл, пошумел на причале.
С каждым годом всё больше и больше утрат,
возраст мудрости этот, он – возраст печали.

Кипарисы на кладбище старом строги,
мест на новом всё меньше – дошли до карьера:
радость жизни сошла, словно карп с остроги
в пору нереста у алкаша-браконьера.

И плывут над яйлой облака в синеве,
и всё больше в душе невесёлых отметин;
вольный ветер прилёг отдохнуть на траве
или, может, в траву – то есть стал незаметен.

И тотчас же стрекозы слетелись сюда,
грянул в дальнем подлеске охотничий выстрел,
так, как в море растаяли утром суда,
так растаяли дни нашей юности быстрой.

Я пойду через сквер в магазин за вином,
что-то чаще и чаще ведут к нему ноги,
потому что я в возрасте буду ином,
но назад не вернусь – нет обратной дороги…

И ВЫБРОСИТ НА БЕРЕГ, И ОТКАТИТ…

Опять несётся пенная волна,
за ней вторая, третья, я их вижу,
когда сбивает с ног меня она,
то тех, за ней, я люто ненавижу.
За что? Ведь сам я лезу на рожон!
Купаюсь в шторм. Ныряю. В пену дую.
Гремит, гремит всё бесноватей он,
пьяня восторгом душу молодую.
За валом вал грохочет и рычит,
стада барашков мечутся в просторе,
порыв мой глуп, но всё ж не нарочит –
словно гипноз какой-то – тянет в море…
Я поднырну под грозную волну,
всплыву за гребнем, новая подхватит,
протащит, обалдевшего, по дну
и выбросит на берег, и откатит…
Я отлежусь на золотом песке;
за тучи солнце ускользает ало,
тупая боль в коленке и виске
всё ж отрезвляет, хоть и запоздало…

ШЕЛЕСТ МЕТЕЛЕЙ

Боже, землю спаси от мороза!
Как тоскливы поля за окном!
Одинокий гудок тепловоза
улетает в пустой окоём.
Будто скомкал кто-то пространство,
как ненужное волокно,
будто неким объятый трансом,
неотрывно смотришь в окно.
Поджимают вороны лапки,
чуть мерцает на лужах лёд,
да в посадке, раздетой и зябкой,
вдруг оградка могилки мелькнёт.
И опять над леском, над плёсом
кружит снег, словно серый чад.
И стучат, и стучат колёса,
монотонно стучат, и стучат.
Только мельком, как отсвет вспышки
жизни, в тусклой пустыне сей
промелькнули на льду мальчишки,
разыгравшиеся в хоккей.
Что ж ты, ветер, скулишь, как собака?
Что ж так низко висят облака?
Ни звезды, ни просвета, ни знака,
ни посёлка, ни огонька.
Боже, ясными сделай цели,
чтоб ослабли юдоли тиски,
чтобы вкрадчивый шелест метелей
люди слушали без тоски.



Жестокий закон



Упругий джаз качает звёзды в небе,
кафешки в скверах свой ведут улов.
Не рифмовать слова сегодня мне бы,
а просто побродить без лишних слов.
Но вот пишу. Июнь в разгаре. Лето.
Прошу, отстань, метафора, не лезь.
Я так мечтал когда-то стать поэтом,
что это превратилось вдруг в болезнь
довольно странную: рифмёшки, стопы, строки,
свои победы, праздники, грехи.
Есть у поэзии закон весьма жестокий:
всю душу забирают – всю! – стихи.
Не ими – ты, они тобой владеют,
свободный раб, ты чтишь их высший суд,
то вдруг подбросят новую идею,
то болтовнёй потешат и… сбегут.
Покоя нет, всё маешься. Запущен
недуг. Одно и красит твой удел,
что точно так страдал великий Пушкин
и Лермонтов возвышенно болел.
Ты – не они! Пора расставить точки
над всеми i в проигранной борьбе.
Все гении – по сути! – одиночки,
а это запредельный груз в судьбе.
Ах, раньше б знать и остеречься мне бы!
Ах, остеречь хотя бы новичков!..
Упругий джаз качает звёзды в небе,
как ветер крону в блёстках светлячков…



Этот сладостный яд



Слободская шпана
да цыганская ночь;
за бутылку вина
мне любовь не пророчь.

Не пророчь, говорю,
этот сладостный ад:
помолюсь на зарю,
поплюю на закат.

Ко вдове молодой
ходит вся слобода;
не смотри, что седой,
коль душа молода.

Утром хмель не томит,
да вот чубчик повис,
волн взрывной динамит
рушит пирсы и мыс.

А с высокой горы
тучи гонит борей –
это всё до поры
было жизнью моей.

Было жизнью моей,
с долей счастья, причём.
Так полнее налей!
Не жалей ни о чём!

Слободская шпана
да букет хризантем,
не понять без вина
кто есть кто и зачем…


НОЧНОЙ БАЛКОН

О.И.

Сквозь кипарис блестит луна,
несётся туч рваньё к Босфору,
и жалуется, как зурна,
о чём-то ветер косогору.

Косые тени во дворе
шатаются в потёмках, тают,
и двортерьеры в конуре
о косточке, видать, вздыхают.

Смотрю с балкона… Ночь как ночь;
средь кошек кот-кастрат, как евнух;
тебя мне позабыть – невмочь,
а помнить – выше сил душевных.

Прислушаюсь: шуршит прибой
за сквером в мамином квартале,
мы не встречаемся с тобой,
а словно и не расставались.

Ушла луна, и кипарис
накрыли тьмы коварной сети,
и стал заметен звёздный рис,
что растворён был в лунном свете.


ЛЕТЕЛО ВРЕМЯ, ТАЯЛО

Наделал я помарок сам
в судьбе моей сполна.
Под ай-тодорским Хараксом
крутая бьёт волна.

Там римской кладки стеночки,
план укрепленья лих,
зеркальные надев очки,
осматривал я их.

Я к Тюрину, маячнику,
с вопросами прирос.
Средь туч катилось мячиком
светило за Форос.

На термы глянул, на маяк,
музей, терраска, мол,
с шарагой молодых бродяг
я в бухточку сошёл.

Триремы римлян в мареве
шли к мысу за волной,
мне эти грёзы впаривал
дух юности хмельной.

Я повторюсь: надев очки
зеркальные, бродил,
от модной супердевочки
визитку получил.

Летело время, таяло,
шустрило, как скворец,
наверно, неспроста его
так жалко под конец.

Завистник мой, не хмурься
и взглядом не буровь,
перекипела дурь вся
и вновь важна любовь.

Наделал я помарок сам
в судьбе.
О поздний стыд!
Под ай-тодорским Хараксом
и по сей день штормит…


Пейзаж с грозой



Зачем так насуплено небо весны?
Кто топчет в бахилах газон там?
Вдруг молнии ветка, как ветка сосны,
простёрлась над горизонтом
и, с треском сломавшись,
обрушилась вниз
и, словно бы сразу взбесились,
ударили капли в гремящий карниз,
и стёкла слезами умылись.
Исчезли в потоках и горы, и лес,
и, словно на стройке, в запарке:
и гул, и гуденье, и грохот, и треск,
и вспышки электросварки.
Сполохи, зарницы и ливень стеной,
прорвало небесные краны,
и сразу скукожился мой выходной,
и рухнули славные планы.
Шипела, взрывалась и лопалась высь,
и всё ж, в этом шуме я слышал,
как тяжко, цепляя антенны, неслись
громоздкие тучи над крышей.


Наверно, потому


(осенние стансы)
Свете

Шиповник над водой свои созвездья свесил
и отразился в ней до звёздочки одной,
в ноябрьский этот день я потому невесел,
что нет тебя со мной.

Чабан погнал овец и что-то по-татарски
другому прокричал у леса на краю.
Устали нить судьбы уже, наверно, Парки
распутывать мою.

Сюда за тишиной частенько наезжая,
то рыжиков найду, то новый стих;
шагнув из-за куста, наткнулся на ежа я,
он колобком свернулся и затих.

По озерку круги от поцелуев рыбок
бегут, шуршат камыш и краснотал.
Никто не избежал разлук, потерь, ошибок,
на то она и жизнь – никто не избежал.

Туманных гор хребты стоят амфитеатром,
храня долины призрачный покой,
и что нас в жизни ждёт – пока ещё за кадром,
за далью, за строкой.

Охотники прошли. Фазан вскричал. Сороки
устроили галдеж за озером в логу.
Наверно, потому печалью веют строки,
что лгать в них не могу.

А в небе журавли, стеная и тоскуя,
летят на юг, просторы теребя.
В ноябрьский этот день невесел потому я,
что нет со мной тебя…


Всё на Божию волю киваем



Возрождаются храмы, часовни растут, как грибы,
как сообщество мидий, рассевшихся шустро по сваям;
кто бы смог предсказать повороты крутые судьбы,
то-то вот и оно, всё на Божию волю киваем.
Комсомольский вожак поменял орьентиры в момент,
с атеизмом покончено, сам патриарх – его крыша,
и в церковный совет входит бывший заслуженный мент,
правда, бывших ментов не бывает, увы, как я слышал.
Мы без воли небес даже пукнуть, твердят, не вольны,
я познал это сам, потому что живу не заочно, –
и несётся виндсерфинг по краюшку мощной волны,
им пацан управляет по Божьей подсказке, – уж точно.
Да и я ведь не нехристь, но странен мне нынешний бум
в отношенье религии, курс указует смотрящий;
всё мне кажется, люди живут (большинство!) наобум –
конъюнктура для многих и есть-то их Бог настоящий.
Видно, много грехов совершалось в безбожной стране,
и свершилось возмездье, смертельно хлестнув по престижу,
и спешат нувориши грехи отмолить, а по мне –
это им не удастся, поскольку неискренность вижу.
Ладно, жизнь – это бег, постоять не удастся и мне,
что ж всё меньше и меньше встречаю знакомые лица?
Я б хотел, как пацан, пронестись по кипящей волне,
да виндсерфинг-то мой отлетал, под навесом пылится.
Посмотрю вдоль залива: часовни да церкви окрест,
да трещит, словно жук, разноцветная плоть дельтаплана,
и у каждого века свой собственный облик и крест,
а душа моя в прошлом, поэтому, вечной, и странно…



Наша аллея


О.И.

В аллее лавров благородных,
где начинал миндаль цвести,
ты шла в таком прикиде модном,
что было глаз не отвести.

В таблице неба план созвездий
мерцал, был ярок звёздный мел,
я о твоём не знал приезде
в тот раз и, словно онемел.

Небесных формул смыслом новым
наполнились в мгновенье мы,
и бриз в кварталах припортовых
весною пах среди зимы.

Все логарифмы дней померкли,
все мифы о добре и зле,
я понял, что по божьим меркам
кроятся судьбы на земле.

Их алгоритм введён не нами,
и на заре ли, днем, ко сну
любовь приходит, как цунами,
внезапно, душу захлестнув.

И все системы уравнений,
что прежде в нас вселяли страх,
простыми стали, словно тени
и шорохи в ночных кустах.

Не стану лгать в большом и малом,
твоей пленённый красотой,
и кипарис факториалом
стоял в конце аллеи той…

13-12-2014


Ромашковый ковёр



Ромашковый ковёр яйлу накрыл в июле,
чтоб ты в него упал восторженным лицом.
Мохнатые шмели проносятся, как пули,
над муравейниками, кашкой, чабрецом.
Здесь дышится легко, здесь мир не тронут бытом
житейским и его ничем не замутить,
здесь божьей чистоты не то, чтобы избыток,
но столько, что душа не в силах всю вместить.
Слетает стрекоза с ромашки на ромашку,
в ущелье вполз туман, как призрачный удав,
хмелеешь от всего, как будто выпил бражку,
настоянную на грибах средь гущи трав.
Авиалайнер мчит, след оставляя в небе,
сверкает в синеве стремительная стать,
и татар-чай к тебе склоняет сочный стебель,
пытаясь рассмотреть пришельца и понять.
И мирно по руке ползёт коровка божья,
настолько мир един, где навзничь ты, вразброс,
к ай-петринским зубцам от самого подножья
ползёт кабинка ввысь, раскачивая трос.
А далеко внизу, у самой кромки моря,
твой городок лежит, шалея на жаре,
в ромашковом ковре душа не помнит горя,
и бед не вспомнить ей в ромашковом ковре.
Вот почему сюда всегда ты с лёгким сердцем
спешишь, чтоб на ковёр упасть, как при туше,
здесь всех былых обид проходят заусенцы
и вновь растут стихи в очищенной душе…


ГЛИЦИНИЯ

Уже моя строка на слове не прервётся,
мелодию её ведёт звенящий альт;
глициния цветёт, как будто небо льётся,
с карниза на балкон, с балкона на асфальт.

У пчёл весёлый день, жужжат везде, ликуют,
стрижей средь облаков стремителен полёт,
я разве мог себе представить жизнь такую –
глициния цветёт, глициния цветёт!

Уже я не собьюсь с нахлынувшего ритма,
я с ним пройти могу, как хочешь далеко;
хорошая строка врачует, как молитва,
душе с ней хорошо, возвышенно, легко.

И ты иди со мной! Пусть солнце обовьётся
вкруг талии твоей, вдыхая майский мёд;
с карниза на балкон как будто небо льётся –
глициния цветёт, глициния цветёт!..

Уже в один поток вовлечены и мы с ней,
и нам с ней хорошо, и надо жить, спеша;
дарю тебе стихи, в них нет глубоких мыслей,
но в них легко живёт поющая душа…


И хочется хотеть



Над городом луна огромная такая,
что хочется скорей налить в бокал «Токая»
и выпить за любовь, так, словно в первый раз,
и написать стихи, ну пусть хотя б рассказ.

Почти не видно звёзд, померкли в свете лунном,
и хочется мне стать сентиментальным, юным,
таким же, как тогда, ещё до нашей встречи,
и целовать опять твой локон, шею, плечи.

А бухты лунный свет мерцает через ветки
деревьев, что сейчас, зимою, стали редки,
и сквер пустынен, тих, горят лишь фонари,
и хочется весны, что там ни говори.

Луна в моём окне стоит, сияет, светит,
куда она плывёт? – никто и не ответит,
но почему она желанней всех светил,
и хочется любви, о чём бы ни грустил.

Луна скользит за дом, льёт свет на зимний сад,
лишь только ей в ночи дано так ворожить,
и хочется вернуть всё лучшее назад,
и хочется хотеть, а это значит – жить.

ЛУЧ ПОЛНОЧНОЙ ЗВЕЗДЫ

Луч полночной звезды лёг на стол сквозь окно.
Помнишь, как между скал мчалась лёгкая серна?
Я строку за строкой – к волокну волокно –
в ткань живую стиха подбираю усердно.

Сквозь окно лёг на стол луч полночной звезды.
Так разлука долга, что повымерзли лужи.
В наше время полётов и быстрой езды
только денег отсутствие тормозом служит.

Я строку со звездой так и этак верчу
и тасую слова, словно маг, по привычке,
и твой образ далёкий скользит по лучу,
чтоб остаться со мною на звёздной страничке.

Луч полночной звезды сквозь окно лёг на стол.
Я не знаю, как быть – жизнь сплошная дилемма;
что-то строчки горчат, как полынный настой,
и печалью астральной окрашена тема.

Лёг на стол сквозь окно звёздный трепетный луч,
заскользил по словам, что совсем не случайны;
если б тайну судьбы стих открыл, словно ключ,
ах, о чём я, бог весть, судеб нету без тайны…



Тень острых крыл

Вот хотел опять писать о море,
ручку взял, подсел к своим листам,
а строка ведёт всё в степь да в поле,
а стихи всё кружат тут и там.
Заяц в них стернёй петляет колкой,
мчит к посадке ближней прямо вскачь,
в ковыле всё хнычет перепёлка,
всё скрипит встревоженно дергач.
Шелестят колючки, никнут маки,
сеют зной полдневный
тыщи сит,
кобчик всё готовится к атаке –
неподвижно в воздухе висит.
Пыль взлетит и ляжет на откосы
грунтовой дороги, звон цикад,
скифские курганы на вопросы
археологов
не чешутся, молчат.
А до горизонта – ни селенья,
ни души, лишь тень от острых крыл –
и летит строка стихотворенья,
будто кто её заворожил.
Меж холмов несётся,
по откосам,
вдоль оврага, впадины, межи,
и сурка тревожный знак вопроса
с колоском во рту встаёт во ржи.
Пыль клубится, стелется дорога,
васильки, полынь да молочай…
Всё-таки поэзия – от Бога,
не было – и вот вам! –
получай…

ОСЕННИЙ ЛЕС НАД ЯЛТОЙ

Спелый рыжик из-под хвои глянул в свет, румян,
подтянул ещё хвоинок – будь надёжней, хата! –
грибники для грибов, точно турки для армян –
вырезают семьями опята.
Ах, метафора некстати, кажется, в строке,
сколько их, метафор этих, портят стих некстати.
Спелый рыжик – это солнце в поднятой руке,
опускается в корзинку солнце на закате.
В кронах сойки мельтешат, сосны ввысь глядят, стройны.
Облака с вершин сползают, как из бочки известь.
Листья падают вниз, словно деньги страны
при инфляции, где злобствует кризис.
Кто шуршит деньгою этой, притаясь, как тать?
– Здравствуй, ёжик! Ну, колючий, вот и при башлях!..
Тишина стоит такая: если закричать –
рухнет небо! – или горы обратятся в прах…

Серпантин дороги горной глушит шум авто,
осень кружит, бродит, пляшет, сеть из тропок вьёт,
хорошо сейчас, привольно людям на плато,
но и здесь, в лесу, не хуже, каждому своё.

Спелый рыжик из-под хвои глянул, подмигнул,
много знает он рассказов о делах лесных,
глухо слышен водопада отдаленный гул
да морзянит что-то дятел на стволе сосны.
Да мелькнул, что та комета, белки рыжий хвост,
взвизгнул вепрь в ущелье диком – слышно далеко;
этот мир, никто не спорит, далеко не прост,
но и есть ещё места в нём, где душе легко.
Я бреду тропой кремнистой, насыпью скольжу.
Что мне рыжики-грибочки? Брежу высотой!
Всей душою понимаю: я с в о ё скажу!
Понял бы меня, услышав, кто-нибудь душой!
Сны и мысли прояснились. Видимо, не зря
всё сюда меня манило, всё сюда влекло.
Заблудиться в жизни можно, а в лесу – нельзя,
это в жизни, словно в дебрях, а в лесу – светло…



Войди в мой храм

БОГОМОЛ

Волна, как плеть, хлестнёт по молу,
утробный стон заглушит всплеск,
в глазах безумных богомола
таится мысли хищный блеск.
Он вскинул лапы, как в молитве.
Творит намаз. Он – Богомол!
А волны в тяжком рваном ритме,
нет-нет, да и ударят в мол.
Зачем на веточке мимозы,
бесстрастный, будто впавший в сон,
часами, не меняя позы,
под крымским солнцем замер он?
Что в безднах глаз его таится?
Что знает он?
Он ждёт кого?
Ни нам ответа не добиться,
ни он не скажет ничего.
И почему той мысли отблеск,
готовность вечная к броску,
инопланетный этот облик
тревогу сеют и тоску?
Не знаю!.. Может, сам крамолу
ношу в душе?
С неё и спрос!
Зачем цепляюсь к богомолу,
что лапу, аки крест, вознёс?
Ведь насекомое! Не дьявол,
которого, все знают, нет.
наверно, непонятен я вам,
смотрящим «Animal planet».
Не знаю!.. Вдаль бегут барашки,
на гальке мокрый рваный ласт,
хлестнёт, как плеть, волна с оттяжкой
и стон утробный мол издаст.
Душа замрёт, сожмётся будто,
свет словно бы темнее стал,
свинцовой зыбью тронет бухту
низовки налетевший шквал.
И ни на что уж не похожи
моя угрюмость, нервный смех.
Как объяснить мороз по коже
от ледяных офсеток тех?
Я прочь несу мои вопросы
и долго чувствую спиной,
как богомол в листве мимозы
следит внимательно за мной…

ЮЖНЫЙ ВЕЧЕР

С бокалом «каберне» встречаю южный вечер,
глоток, другой – и всё! – кружится голова;
вниманием небес я издавна отмечен –
откуда, как не с них, в строку летят слова?

Но Анна говорит: стихи растут из сора.
Ах, Анна, боже мой, права ты, но молчи…
Мелькает мысль в уме, как росчерк метеора,
и звёздной пылью слов покрыт листок в ночи…

ВОЙДИ В МОЙ ХРАМ

Ставри-Кая*, как храм в лесу,
туманен крест на фоне сосен,
я всю её перенесу
в строфу, – её, и эту осень.
Затем, что стих с молитвой схож,
он сам диктует путь поэту,
и если ты не толстокож,
то ты почувствуешь всё это.
Войди в мой стих,
войди в мой храм,
забудь тщету, коварство славы,
пусть взгляд гуляет по горам,
по этим соснам величавым.
И с высоты Ставри-Каи,
не побоись (у края стань же!),
увидишь все грехи свои, –
как мог ты их не видеть раньше?
Вот и покайся! Облегчи
не жизнь, так душу, чтоб не стыла,
уже закатные лучи
простёрло над землёй светило.
Быт, где полно обид и драм,
порой действительно несносен;
Ставри-Кая стоит, как храм,
на фоне этих гор и сосен.
А осень трогает уже
листву и травы осторожно,
и так спокойно на душе,
что и представить невозможно…

*Скала Крестовая.
Ставрос (греч.) – крест, он некогда стоял и сейчас венчает этот утёс.





Космические антенны


В небесной синеве неслышно, как пантеры,
крадутся облака. Трава по грудь стоит.
Антенн космических невиданные сферы
пейзажу придают инопланетный вид.
Яйла, яйла вокруг, холмы бегут, как волны,
душе тут хорошо, я это не таю,
такой пейзаж в Крыму, возвышенный и вольный,
наверно, только здесь, у мира на краю.
Душица, зверобой, чабрец, шалфей, ромашки,
татарник и полынь, в тени – маслят приют.
С утра отважных пчёл жужжащие ватажки
всё трудятся в цветах шиповника, снуют.
Набьюсь в друзья жучкам, букашкам я, как в детстве,
и сам поверю вдруг, что мне кузнечик друг,
обиды отойдут, и позабуду бред свой,
в котором проклинал я всё вокруг.
Я здесь, в горах, дышу
тем, чем дышали Боги,
на склон крутой бредут сосновые стволы.
Июньских трав нектар, я думаю, немногим
попробовать пришлось ай-петринской яйлы.
Проскочит мельком дождь, гром громыхнёт, и тихо
на солнечной яйле опять, а в небе – синь;
из леса на откос вдруг выйдет олениха
с глазами древнегреческих богинь.
Я брошусь на ковёр цветущих трав и снова
набьюсь букашкам всем и всем жучкам в друзья…
Почувствует душа, что в ней родилось Слово
и Музыка,
а жить без них – нельзя.
И по ночам ко мне, порой, не зная меры,
во сны начнут вплывать, спасая от обид,
антенн космических невиданные сферы,
вносящие в плато инопланетный вид…



Слепок рая

ДУЭЛЬ

Зло с Добром затевают дуэль,
и неважно перчатка кем брошена.
Я поеду опять в Коктебель,
чтоб проникнуться духом Волошина.

Кара-Даг – колыбель его книг.
И, когда день закатом оплавится,
лик луны, как большой сердолик,
в звёздной гальке над бухтой появится.

Вечных гениев тени мелькнут,
нам, негениям, сладко под ними,
горизонта оброненный кнут
вновь рассвет на востоке поднимет.

Будут волны шептать о былом,
тайны будут ясны мне, что мыс таит,
и Добро в схватке вечной со злом,
как завещано, всё-таки – выстоит…

СЛЕПОК РАЯ

Остановись, мгновенье…

Мыс Айя. Штиль. Батилиман.
Сосна Станкевича на склонце.
Над бухтой Ласпи стал туман
редеть, как только вышло солнце.
В зеркальных водах засверкал
сноп искр от капель звонких, ибо
у рыбаков рассветный трал
был полон самой разной рыбой.
И стая резвая дельфинов
неслась, добавив красоты,
когда, купальник модный скинув,
входила в воду смело ты.
Ильяс-Кая и Куш-Кая
казались гор других огромней,
и я, дыханье затая,
вдруг осознал, как повезло мне,
что в мире, полном суеты,
мне выпал миг, как слепок рая,
где из воды выходишь ты,
в брильянтах капель вся, нагая.

ЗВЁЗДНЫЙ ВЕТЕР

Звёздный ветер прошёлся по саду,
сквер затронул, прилёг возле гор;
почему оказалась ты рядом
в этот миг, не пойму до сих пор.

Горних высей посыл я заметил
и о том не жалел никогда,
потому что в глазах твоих ветер,
звёздный ветер гуляет всегда…

БРАЖНИКИ

Бражники, фантомы, мотыльки,
что снуёте – дело ли? игра ли?
Были на подъём и мы легки,
свой нектар и мы пособирали.
С одного цветка да на другой!
Так же солнце, помнится, лучилось,
я пройти под радугой-дугой
так хотел, ан нет, не получилось.
Не случилось, не схватил, не смог,
прикоснулся да и распрощался,
не помог наш мотыльковый бог,
бес наш мотыльковый не вмешался…
Молодость – ау!.. Ау, весна!..
Крылышки позванивают тонко.
Вот один блеснул, что та блесна,
сердце рыбкой бросилось вдогонку.
Да куда там! Взмыл и упорхнул!
Наше вам от нас, как говорится!..
Только в небе реактивный гул,
только в небе точка серебрится…


Анахронизмы

Пограничные вышки над морем поныне стоят,
их ненужность ясна (так ввожу их в строфу чего ради я?).
Недоверия всё не слабеет губительный яд,
хоть и знаем рецепты давно уже противоядия.
И парящие чайки забыть помогают легко
эти вышки зелёные (право же, делать им нечего!),
и летят за кормой теплохода они далеко,
но всегда возвращаются к берегу крымскому вечером.
Я с такой же душой, – улетал далеко насовсем,
я по знаку – Стрелец, – это вечная тяга в дорогу,
и дождливый ноябрь мне букеты дарил хризантем.
возвращался когда я к родному до боли порогу.
Эти горы уже в моей жизни пребудут всегда,
моря зов для души посильнее любого набата,
и какой бы мираж не маячил в лихие года,
но всегда оставалась незыблемой точка возврата.
О, душа, словно чайка, парит над горой Аю-Даг,
о, ей мыс Ай-Тодор на закате сиреневом брезжит;
и по чести скажу вам: других я не требую благ,
кроме этих родных и любимых до слёз побережий.
Пограничные вышки над пляжами – анахронизм,
при системе радаров им, право, совсем не до службы,
корабли уже НАТО, верша Черноморский круиз,
в Севастополь заходят. Как пишут: с визитами дружбы.
Да и к бывшим врагам набиваться мы стали в друзья,
хлеб и соль им несём, и встречаем с улыбкой, с поклоном,
потому что у нас появились «графья и князья»,
что в Советской отчизне считалось всегда моветоном.

МНЕ ЕСТЬ О ЧЁМ ГРУСТИТЬ

Троллейбусы спешат, а нам спешить не надо,
пойдём к причалам вновь под пальмами Горсада,
и чеховский театр, минуя, вспомним снова,
что Ялту осенил душой кудесник слова.

А впрочем, помнит Крым таланты и покруче,
здесь Пушкин был, Толстой, здесь лучшие из лучших
в писательский Литфонд съезжались при Советах,
да песенка о том уже давно допета.

Меняет время нас, меняет время страны,
не лучше мы живём, и никому не странно,
что хапают одни, и мы ведём их к власти,
и рушится страна от страстей тех мордастей.

Ау, народный строй, ты был, пусть на бумаге,
ты презирал путан, льнул к пушкинской Татьяне,
подъехали к душе заморских песен маги
и стали джинсы вдруг пределом всех мечтаний.

А впрочем, жизнь идёт и даже веселится,
и так же, как всегда, за Синей манит птицей,
и ропщущий народ, хоть ропщет, но не очень,
под юмористов смех и фейерверки ночи.

По Набережной мы пройдём, спешить не надо,
богатые дельцы уж съели треть Горсада,
тот депутат, тот босс, тот парт(простите!)лидер,
подобный дерибан лишь в жутких снах я видел.

Мне есть о чём грустить, душой я в прошлом веке,
где государство всё ж пеклось о человеке,
где был в почёте врач, и педагог, и лётчик,
а рвач сидел в тени, и прятался налётчик…


Помоги мне


О, поверить в любовь помоги мне,
много было разлук и утрат.
Хор пернатых в ликующем гимне
звонко май восславляет с утра.

В людях я разбираюсь не шибко,
попадал в их коварную сеть,
но такие глаза и улыбку
только ангелы могут иметь.

Дворик твой полыхает сиренью,
рвётся через ограду сирень,
вторят дружному птичьему пенью
пчёлы в гроздьях махровых весь день.

Если хочешь, то снова солги мне,
всё приму в эту звонкую новь,
только ты помоги, помоги мне
вновь, как прежде, поверить в любовь.

Я не знаю, что стало со мною
в этой кипени майского дня,
ты меня подхватила волною
и уносишь, уносишь меня.

Снова я, как мальчишка взволнован.
О, весна, ты меня не морочь! –
Эти груди и очи мне снова
не давали забыться всю ночь.

Море в бликах от солнечных ливней,
над верандою – грецкий орех.
О, поверить в любовь помоги мне,
ведь неверье в любовь – это грех.


ТАК БЫВАЕТ

Л.Н.

Я приеду к тебе на такси,
будет плавать по городу вечер;
электричество ты погаси,
пусть, как взгляды, сияют лишь свечи.

Украшают пусть розы наш стол,
пусть парят над столом, невесомы;
я тебя наконец-то нашёл,
хоть давно мы с тобою знакомы.

Так бывает: петляют пути,
жизнь, известно, не в поле прогулка,
а до счастья всего-то пройти
надо было квартал с переулком.

Пусть шампанское пенится, мы
заслужили глоток веселящий:
и от ялтинской этой зимы
вдруг запахло весною щемяще.

А когда глянет солнце в окно
и ослабнет предутренний холод,
за окном развернёт полотно
побережья, проснувшийся город…

ПО ЗАКОНАМ ЗЛОЙ НАУКИ

О.И.

Через минуту поезд скорый
уйдёт, пространство изменив,
пронзая русские просторы,
о Крыме будто бы забыв.

И невозможной станет встреча,
и горьким станет каждый час;
так, и врачуя, и калеча,
проходит время через нас.

и по законам злой науки,
которой лучше бы не знать,
мы будем привыкать к разлуке
и друг от друга отвыкать…





Я пока что хожу сюда в гости


Тишь и гладь, и покой на погосте,
даже можно сказать – благодать,
я пока что хожу сюда в гости,
но могу ведь и жителем стать.

Посижу, покурю, покручинюсь,
паутину с оградки сниму,
я сюда прихожу по причине
непонятной и мне самому.

Просто надо, чтоб всё отпустило,
что гнетёт, и казнись, ни казнись, –
позабытая эта могила –
вот и всё, чем кончается жизнь.

Тихо тренькают птички-синички,
грусть витает, как лёгкая взвесь,
все дурные слова и привычки
не имеют значения здесь.

О бессмертьи написано много,
но, средь этих крестов и теней,
понимаешь, что все мы под Богом
и ему, в этом смысле, видней.

Понимаешь и то, что достойно
надо крест свой нести, не спеша;
мыслей ход в этом месте простой, но
так о нём тосковала душа.

В нашем веке, и алчном, и склочном,
где бесправие, гнусь, беспредел,
только здесь понимаешь порочность
наших чаяний, мыслей и дел…




Я люблю в акварельное небо с балкона смотреть


Акварельное небо меняет под вечер тона,
в скверах, парках дрозды распевают весенние песни,
кучу туч дождевых, психанув, уволок сатана,
осознав, наконец, что на юге сей скарб неуместен.

И уже побежали спортсмены, ожил велотрек,
и скворцы захлебнулись руладами в буковой роще,
и уже ХХI-ый, издёрганный алчностью век,
стал как будто бы мягче, добрее как будто и проще.

Над кварталами Ялты то чайки парят, то летят,
чертыхаясь, вороны, то ласточки кружатся в небе;
кто на них остановит случайно внимательный взгляд,
тот забудет на миг суету и заботы о хлебе.

Это надо душе, как бальзам, как молитва в тиши,
как ребёнку игрушка, как в косы весёлая лента.
Если ты из прагматиков, то хохотать не спеши,
а, подумав, признай пользу этих счастливых моментов.

Я люблю в акварельное небо с балкона смотреть,
в Ялте сливы цветут, и уже появляется завязь,
и как будто исчезли такие понятья, как смерть,
вероломство друзей, и коварная злобная зависть.

И как будто исчезли все беды, и их не вернуть
ни зиме, ни судьбе, ни химерам другим одичалым,
и в заливе парчовом, мерцающем тяжко, как ртуть,
появились дельфины, султанок сгоняя к причалам.

Над цепочкою гор перламутровый меркнет закат,
пик Ай-Петри, как замок, рельефен на матовом фоне,
и морского прибоя ритмичный, за сквером, раскат
мне дыханием вечности кажется здесь, на балконе.




Всё жёстче времени лимит


Через тропинку, семеня,
дождь прошмыгнул. Запахло сеном.
Спешит ежиная семья
и значит – лету скоро смена.
Ну что ж?
Для грусти есть причина –
всё жёстче времени лимит.
Средь мокрых веток паутина
хрустальной люстрою висит.
Когда в беде угрюмы лица
и на тебе вины печать,
ты знай: нам многое простится,
но сам себя не смей прощать.
Не смей! Поблажками не тешься!
Мы склонны к этому, увы.
На Демерджи темнеет плешь вся
от высохшей в жару травы.
Парит орёл. Отвесны скалы.
Тропа крута, чтоб пыл твой сбить.
В судьбе у каждого не мало
того, что хочется забыть.
Побудь в горах. Один. Немного.
Здесь ближе к Богу и вольней,
и здесь видней твоя дорога,
а это много – раз видней!
Ну, всё!
Пора!
Не всё допето.
Не всё сказал, о чём хотел.
Лишь жаль, что отгуляло лето
и клён, как в песне, пожелтел…

КРУЖАТ ЛИСТЬЯ, КАК В СТРОКЕ СЛОВА

Тополь оплывает, словно свечка,
грусть моя осенним дням под стать.
Я хотел бы жить на свете вечно,
только старым не хотел бы стать.

А шиповник лампочки развесил,
ярко светит, чтоб не сбился вдруг.
Вот смеюсь я – мир со мною весел.
Вот я плачу – никого вокруг.

Осень затяжная, как сказанье,
кружат листья, как в строке слова,
вывесил паук своё вязанье,
предлагает мошкам кружева.

Это всё придумано не нами:
будем петь, смеяться и страдать.
Юность не удержишь, как сетями
ветер и волну не удержать.

Что ж.… И пусть!
И всё же, ей – спасибо! –
и моё прощальное –
прости!..
Без потерь и горестных ошибок
невозможно к зрелости прийти…

СНОВА СНИТСЯ

Снова осень. В дымке сизой тают,
тихо уплывают корабли;
небеса усталые листают
стаи журавлиные вдали.
Почему-то грустно и тревожно,
и мечтается совсем легко,
словно счастье было так возможно,
а случайно упустил его.
Снова снится, что вернулась юность,
побродила рядом, да и в путь.
Я б хотел, чтоб многое вернулось,
только ничего уж не вернуть.
Не вернуть, но и забыть не можно,
всё сгорело, и растаял дым,
то, что мне казалось невозможным,
оказалось под конец простым.
А вершины в синеве, как в призме,
брезжат, лилипутам по плечу.
Кажется, легко иду по жизни,
только знаю, чем за всё плачу…
Это, поубавив резких линий,
мир с душой с утра накоротке;
блики солнца в зябкой паутине
отдыхают, словно в гамаке.
И в куплеты, что пока не спеты,
падают слова, как семена:
это улетающее лето
расплатилось с осенью сполна…



Бал хризантем

Начинается бал хризантем,
бродит осень по солнечным плиткам.
Мне хватает излюбленных тем
в этом городе, даже с избытком.
Потому что здесь каждую пядь,
понимая душою своею,
я с рождения знаю «на пять!»,
и пред каждою благоговею…

Начинается бал хризантем,
волны тише дыхания мидий,
в мир приходим, наверно, за тем,
чтоб гармонию мира увидеть.
Потому-то среди суеты,
толкотни, зачумлённости века,
подошла неожиданно ты,
чтоб я стал, наконец, человеком…

Начинается бал хризантем.
Шелест звёзд. Журавлиное пенье.
В мир запущено много систем,
существующих нам во спасенье.
Потому-то средь горьких дилемм,
в пику лжи, озлоблению, пыткам, –
начинается бал хризантем,
бродит осень по солнечным плиткам…

НИЧЕГО НЕ ПОДЕЛАТЬ

Лето быстро прошло, словно юность, мелькнуло – и нет,
от бравурной музЫки осталась то ль малость, то ль милость,
весь оркестр замолчал и ведёт своё соло кларнет
так тоскливо и жалобно, как даже флейтам не снилось.

Я-то тёртый калач, я привык к алгоритмам земли,
мне смешон Кашпировский, фигею от придури Глобы,
я и сам-то не раз оставался подчас на мели,
и не мне привыкать к маргинальности дней узколобых.

А в бачках два бомжа промышляют активно весьма,
их пакеты гремят пустотелой посудой при этом,
и легко паучок на рукав мне садится – письма
от тебя, говорят, это верная, значит, примета.

Лето кануло быстро, но это в порядке вещей,
побежали по морю барашки, сшибаясь за молом;
я поеду на Днепр ловить золотистых лещей,
я солить буду рыжики скифским (ну, крымским!) посолом.

Бабье лето придёт, вспыхнет скумпия красной листвой,
и дожди зашуршат по реликтовой буковой роще,
я пойду к водопаду знакомой тропинкой лесной,
чтоб послушать его ликованье воспрянувшей мощи.

А когда улетят журавли, в небесах отрыдав,
и пойдут сейнера за хамсою к азовским пределам,
я, конечно, признаю, что был не особенно прав
в моей грусти о лете, но тут ничего не поделать.

Ничего не поделать, что дети в России живут,
ничего не поделать, что к ветру закат, если розов,
и летят лебединые стаи сквозь весь Тарханкут,
чтоб на Южнобережье укрыться от смертных морозов…

ВРЕМЯ ХРИЗАНТЕМ

В Никитском саду расцвели хризантемы.
Летит паутинки серебряной нить.
И если немножечко грустные все мы,
то грусти причину легко объяснить.

А что объяснять, коль и так всё понятно:
прихвачены инеем выступы круч,
на синей воде стынут серые пятна, –
то тени над морем собравшихся туч.

Лимонной листве туполистой фисташки
я радуюсь днем, но жалею в душе,
ведь море впитало под стать промокашки
осенний цвет неба надолго уже.

И значит, пора нам о жизни серьёзно
подумать, увы, оглянуться кругом.
Штормит иногда. И, по-моему, поздно
светило восходит, а сходит – бегом.

А небо уже журавли отлистали,
позвали их дали в покой и уют.
Хоть нашей разлуки деньки не настали,
но знаем уже, что они настают.

Ищи, не ищи, а отчалило лето,
как яхта, легко, не вернётся назад.
Стоят кипарисы под стать минаретам.
Шумит на ветру ботанический сад.

А в нём полыхают, горят хризантемы.
Так ярки! Так праздничны! Прямо огни!
И если немножечко грустные все мы,
то в этом, наверно, повинны они…


Зарок


Во дворе запылала сирень
и повеяло духом скитаний:
кот свернулся – ну чисто пельмень,
белобокий – ну чисто в сметане.

Зашумели листвой тополя,
птицы в кронах зелёных запели,
потянуло в леса да поля,
как магнитом, аж маетно в теле.

А потом из степей ветерок
прилетел с опьяняющей темой:
видно, боком мне выйдет зарок –
досидеть до конца над поэмой.

Ну не каторга? Встань, да иди!
Нет, сижу! (А сирень, как салют вся!).
И теснятся, теснятся в груди
рифмы, образы, а не даются.

Ах, как пахнет хмельная сирень!
Как в крови бродят вешние токи!
Кот свернулся – ну чисто пельмень,
что в сметане – лентяй белобокий…




О, читатель мой, прости, не обессудь

А.М.

Оказалось, что не знаю я людей,
очень сложные лекала у Творца;
есть иные – генераторы идей,
есть другие – ретрограды до конца.
Гороскопы не всегда являют суть,
и подчас, когда людей ввожу в стихи,
о, читатель мой, прости, не обессудь
за неточные портреты и штрихи.
Я, скорее пейзажист – не портретист,
я луну, как таз, надраю добела,
я по молодости рок любил и твист,
только молодость не вечна, вот дела.
Оказалось, что людей не знаю я,
и не тот порой брутален, кто мордаст;
те всё хапают себе, на всех плюя,
этот рубль последний ближнему отдаст!
Я пойду к причалам, к морю, как всегда,
ясность в мыслях наступает сразу здесь,
в штиль такая тут хрустальная вода,
каждый камешек, в прозрачной, виден весь.
Две креветки, как стеклянные сверчки,
ловят третью – шаловливая возня;
я ношу при солнце тёмные очки –
очень ярок этот мир при свете дня.
Оказалось, что не знаю я людей,
жизнь брала мня недаром в оборот,
очень часто хитроумный прохиндей
мне казался верным другом, так-то вот…


Страдал, как все, и ликовал, как все!


Не жалуюсь, но всё же не смолчу,
что в прошлое гляжу я виновато:
мне многое сегодня по плечу,
а многое уже и поздновато.

Я мир познал, а жизнь – почти прошла;
я побывал и в том, и в этом стане:
коль истина банальна и пошла,
то правдой эта истина не станет.

Смотрел и я с надеждою вперёд,
я верил в идеалы, верил крупно!
Коль бедствует и мается народ,
то власть или глупа, или преступна.

Она антинародна – в этом суть.
Суди о ней по нищенке-бабусе!
Со многими и я прошёл свой путь,
но не сбежал, как многие, не струсил.

Я за чужие и свои грехи
платил сполна без помпы и парада,
и мне открылось: чтоб писать стихи,
их выстрадать душой сначала надо.

Страдал, как все, и ликовал, как все,
то шиковал, то жил порой, как стоик;
пока трава рассветная в росе,
отчаиваться, понимал, не стоит.

Гремели грозы, гробил недород,
снега секли, (ну что, не впечатляет?).
Когда клянёт правителей народ,
он самоуважение теряет…

ОМЕЛА

Неярко живу? – Да, не ярко!
Не каждый ведь час – гроза!
Зазнайства электросварка
другим пусть слепит глаза.
Я видывал виды, зная,
в тишь всё равно не уйти:
инжира листва вырезная –
мой график земного пути.
Паденья, извивы, зигзаги,
полёт на излёте сил;
вывешивать в праздники флаги
я никогда не спешил.
Я не был рабом конъюнктуры
в той жизни, поверьте, и дня!
Какие красивые дуры
за это любили меня!
Потери знавал и подарки,
меня уже не огорчить.
А солнце сияет ярко!
Его-то не переярчить!
И я своё делал дело,
и славы чужой не крал.
Живёт на деревьях омела,
красивая, словно коралл.
А дерево листья роняет,
мерцает под деревом лёд,
омела об этом не знает
и в самую стужу цветёт…

КАЖДЫЙ СГОДИТСЯ В РОДИМОЙ ОТЧИЗНЕ

Море корёжат ветра и туманы.
Падают звёзды. Воют циклоны.
Горы могучие, как великаны,
прячут долин населённое лоно.

Всё для стихов мне подходит, годится,
всё собираю – пейзажи, приметы:
то в них друзей удивлённые лица,
то в них подруг мимоходных портреты.

Я не гонюсь за всемирною славой,
хоть эфемерная есть подоплёка:
что ж, что назвали родители Славой
Егиазаровым, нет в том намёка.

Я не гонюсь за признаньем народным.
Каждый сгодится в родимой отчизне.
Главное, чтобы не стать инородным
телом в, подаренной предками, жизни.

Брызжут вулканы огненной лавой.
Главною мыслью стих закольцован.
Ну, нарекли мама с папою Славой
Егиазаровым, что ж тут такого?..







Не стоят рифм шакалы



Мне Ялты не узнать
да и посёлков тоже;
сегодняшняя «знать»
скупает всё, что может.

Их виллы лезут в лес;
коттеджей, в парках, крыши;
вселился алчный бес
в совковых ну-во-ри-шей!

Словечко – просто блеск!
Ворьё не бьёт баклуши!
Предвыборный их треск
закладывает уши.

Был комсомольский босс –
вдруг стал миллионером,
а кто был прежде бос –
жив тем же всё манером.

Нет, я не пародист,
но как осмыслить это:
был ярый атеист,
стал в церкви – предсовета*.

Высотки лезут в центр,
партлидеры шизеют,
ничтожен их процент
в стране, да всем владеют.

Вчера один из них
пляж прикупил и скалы,
я вижу: гибнет стих –
не стоят рифм шакалы…

* Председатель церковного совета

13-09-2012


Вот и лето ушло, тихо кануло в Лету...



После моря нырнула в просторный махровый халат…
Ирина Ханум




Вот и лето ушло, тихо кануло в Лету, а ты,
впрочем, я промолчу, хрупкость нашей любви не нарушу,
я к душе прикоснулся, затронув такие пласты,
что от оползня чувств еле спас загрустившую душу.

Осень – время разъездов, прощаний, разлук, потому
все бросают монетки в притихшее к осени море,
столько светлых историй рождается в Южном Крыму,
да конец их неведом ни мне, ни героям историй.

Помнишь пляж в Ай-Даниле и в дымке морской Аю-Даг,
плов из мидий, твой смех, и нырков моих всплески тюленьи?
Яснозвёздное небо, как добрая крыша бродяг,
нас дарило теплом и сверчковым полуночным пеньем…

Ах, как жалко, что я не просторный махровый халат,
и в меня не нырнёшь после моря, чтоб скрыться от грусти,
и уже ничего не вернуть, как ни бейся, назад,
и на пляж Ай-Даниля уже нас, как слышал, не пустят...

Только осень всё так же гуляет в Гурзуфе сейчас,
в Ай-Даниль забредает по писаным ей лишь законам,
и выходит на мель у Вороньей скалы пиленгас,
чтоб погреться в прибрежной воде перед зимним сезоном...

21-10-2014


А всё-таки апрель везде берёт своё



О, как я поношу начальство ЖКХ,
как я