Владимир Овчинников


Случаются бездарные минуты...

Случаются бездарные минуты.
Иных на фоне бог им судия.
Толпою входят в ум обэриуты
под барабанящую дробь дождя.

Скворчит до нитки вымокший скворечник,
и нежность жабой прячется на дне,
и плачет, поскользнувшись, человечек,
наглядно стервенеющий во мне.

В часы такие, ангел мой мордастый,
безропотно мои хранящий дни,
сними ремень и от души крест-накрест
наотмашь стервеца перетяни.



Леда

Как только грудь нальется соком
и загустеет кровоток,
из темноты прозрачноокой
наружу выступает бог.

Как лебедь, бел и неуклюж он,
зато живее всех живых
и запросто способен клювом
в святая вторгнуться святых.

Путем и сладостным, и тесным
добраться до таких глубин,
что все страданья станут песней,
а муки – трафиком любви.

Он приобщит твой статус свету
быстрее самых быстрых птиц,
а ты ему за все за это
спроворишь троицу яиц.

Поскольку и у них на небе
в фаворе брачные дела,
как бог – пылает страстью лебедь,
и ты сгораешь с ним дотла.

Даешь зеленый свет героям,
и отражается в зрачках
огнем охваченная Троя,
мир, рассыпающийся в прах.




Лиха беда начало...

Лиха беда начало,
пока не подопрет.
Энергии навалом,
а мозг уже банкрот.

Височный щелкнет счетчик,
скривится в муке рот,
сломается моторчик,
и человек умрет.

На этом грустном фоне
все опции смешны.
Плывет в ничто покойник,
прохожим хоть бы хны.

Живую биомассу
апоплексия чувств
не приведет к коллапсу
или параличу.



Дон Кихот

Я так и не смог до конца Дон Кихота
осилить – два тома пространного текста! –
под маской глупца разглядеть Ланселота,
хотя и знаком с ним с раннего детства.

Его удивительные истории
не раз и не два сотрясали мой разум.
Он сердце пробил мне копьем меланхолии,
но не защитил от проблем медным тазом.

Горели рассветы, пылали закаты,
а я все читал два увесистых тома,
как вдруг… он всего меня перелопатил
и вывел на свет из рутинных потемок.

В глазах заплясали пейзажи Ламанчи,
в душе засияла надежда, и с ней я
узнал, что живу – и это к удаче,
что ждет не дождется меня Дульсинея.

Со мною мой Панса – обжора, мечтатель,
и Росси – конструкция на полусогнутых,
и сам я такой же, как Дон, получокнутый,
подсевший на рифмы бумагомаратель.

А что еще делать адепту романтики
с мгновенным, как вспышка прозрения, стажем?
Забавных историй разбрасывать фантики,
твердить всем и вся, что сам дьявол не страшен.

Безумец, уставший до изнеможения
от поднадоевшей порядком печали,
он ищет в романах себе утешения,  
я движусь навстречу ему по спирали.

Однажды, лишившись рассудка и крова,
мы пересечемся – не можем не встретиться -
в той точке, где Истина, злая волшебница,
достойна того и почти что готова.



Не на курорте я живу -- в многоэтажке...

Не на курорте я живу – в многоэтажке,
разбитой на отдельные квадраты.
По лестничным пролетам шастают букашки,
как буквы ребуса, слегка придурковаты.

Монументален воздух-холодец
в шестидесяти ваттном тусклом.
За каждой дверью прячется мертвец,
к глазку прилипший страждущим моллюском.

И, складываясь в пазл, глазок-прицел
льнет щупальцами ко всему живому.
Да тут и быть не может по-другому.
Проваливай, земляк, покуда цел!

И я проваливаюсь – возношусь
ознобом чувств в иное измерение,
ногами ватными считая наизусть
приснившиеся Якову ступени.





Вот рыбка ныряет искусно...

Вот рыбка ныряет искусно
и даже блестит, как блесна.
Но нет в ней горячего чувства
и не размышляет она.

Природа ее наделила
желудком, дала плавники
и жабры, и хвост, но забыла
ей в голову вставить мозги.

И в этом своем упущенье
Природа, конечно, права:
чтоб плыть, как бревно, по теченью,
совсем не нужна голова.


2008 г.




Раньше я увлекался вином и застольем...

Раньше я увлекался вином и застольем,
а теперь две по 100 на дорожку и все.
Раньше я уходил огородами, полем,
а теперь – по прямой, сохраняя лицо.

Потому что лицо – это бренд, что-то типа
логотипа судьбы, за которым всегда –
или тень обезумевшей с горя Ксантиппы,
или внутренней речи живая вода.

На всеобщее выставь его обозренье
иль на чертово с ним заберись колесо,
все равно не составишь о нем впечатленья,
все равно это будет не жизнь, а лицо.

А с лицом, как и с жизнью, нелепо бороться:
инструмент у него да и цели не те,
зашкварчит и в иные миры расползется,
как яичница на раскаленной плите.

Зашкварчит, до печенок достав рикошетом,
злая мысль, что лицом на отчизну похож,
на страну, где, как в сказке со страшным сюжетом,
за любым поворотом опасности ждешь.
 
 
 


Ландшафт – как и всегда. Все тот же...

Ландшафт – как и всегда. Все тот же

земли стеклярус, неба дым.

Река в полупрозрачном ложе

отсвечивает голубым.

И месяц над рекой все строже,

все круче с двойником своим.

А был бы чуточку положе,

и вовсе б выглядел живым.





Все Красные Шапочки перебиты...

Все Красные Шапочки перебиты.
Съеден синебородый дрозд.
Так называемые элиты
ожидаемо поджали хвост.
По ледяной кафкианской пустыне
гуляет а-ля Фрэнки Штейн с топором.
Во веки вечные и присно и ныне
Братья Гримм вкупе с Шарлем Перро!





Раешный стих летит в Раек...

Раешный стих летит в Раек,
вглубь стилистического спектра.
Напоминает матерок,
но – освященный интеллектом.




Не плачьте, снявши голову, не стоит...

Не плачьте, снявши голову, не стоит,
по волосам, зачесанным не так.  
Эпикуреец, гностик или стоик –
с любой горы насвистывает рак.

Вы за свою стеной стоите веру,
а я, прошу прощенья, с давних пор
чту Бахуса, Сатира и Венеру
и между ними тройственный зазор.

За Бахуса приму двойную меру,
Сатира подхвачу под локоток,
и все втроем пойдем искать Венеру –
ей возложить на голову венок…

 

 


Еду я с горки

Со специфической меткой во лбу
еду я с горки в дубовом гробу.
Транспорт – что надо, условия – люкс.
Посторонись, а не то задавлю!
Еду я с горки, а мимо меня
в обратную сторону мчится родня.
Я тороплюсь на тот свет, а они –
на этом – спешат на поминки мои,
чтоб скорбь бытия и сочувствие близким
уравновесить стаканчиком виски.





Постучит в окно синичка...

Постучит в окно синичка,
на хвосте – ребром вопрос:
'Эй, чудила, сбрось-ка в личку,
как ты – жив или замерз?'

Я залётную уважу,
эсэмэску ей пошлю:
'Солидарность с нами вашу
уважаю и люблю!'






Заглядывая в бездну...

Заглядывая в бездну,

хотя бы иногда

кто ж не мечтал исчезнуть

в той бездне без следа?

 

Стереть что было ластиком,

принять на посошок

и с высоты – солдатиком

судьбы наискосок!

 

Жил человек и нет его.

Что было с ним и в нем

Буренка Несусветного

слизнула языком.

 

Тут и винить-то некого,

поскольку нет вины.

Что для земли – молекула?

Личинка – для страны?

 

Не такова ли Матрица –

в сердцах прижмет к ногтю,

опомнится – спохватится,

а буковки тю-тю!..





В котомке ежика с утра...

В котомке ежика с утра бренчит фортепиано.
Он до рассвета твердо знал, что музыка права,
что правда жизни где-то там, а истина – в тумане,
туман же неопровержим, совсем как дважды два.

Положим, что и так, зачем тогда фортепиано?
Умнеет еж не по годам – по дням и по часам,  
и понимает все ясней, что правды нет в тумане,
да и тумана тоже нет, а истина – он сам.





Отказаться от вредных привычек...

Отказаться от вредных привычек,
засвистать и уйти в тишину
по примеру бесхитростных птичек,
что ни пашут, ни сеют, ни жнут.
За пределами смыслов витают,
сторонясь низкопробных частот. 

Потому-то и божьи, что знают:
береженого бог бережет.




Помню я - в далеком детстве...

Помню я – в далеком детстве
на лужайке по соседству
изумрудную траву
и над нею синеву.

В синеве, лишенной плоти,
плыл по небу самолетик,
оставляя за собой
хвост белесо-голубой.

Реактивный выхлоп дыма,
телеграмму херувима:
чем темнее синева,
тем настырней кружева.

Не в слияний липкой пасте
сила жизни, а в контрасте,
провокаторе труда, –
стало ясно мне тогда.

Стало ясно и понятно –
надо жить невероятно,
не бояться и не лгать,
самолетиком летать.



Ходить по потолку, как муха...

Ходить по потолку, как муха,
или по стенке, как паук,
для нас важнейшая наука
из всех известных нам наук.

Разгуливая вверх ногами
и головой свисая вниз,
не зацепиться бы мозгами
за плинтус или за карниз.

Пространство – времени оборвыш,
игрушка визуальных сил,
а ум – всего лишь перевертыш,
блуждающий среди стропил.

Ему ль не знать, чем страшен угол,
как пол враждует с потолком,
как офигенно в царстве Духа
быть мухой или пауком.




Здравствуй, племя незнакомое...

Здравствуй, племя незнакомое,
говорящее загадками,
заводное насекомое
с невротическими лапками!

Что ж ты с места вскачь и начисто
упираешь на величество?
Умирает эра качества,
наступает век количества.

С ним и скорость, и депрессия,
и ужимки неуклюжие…
Настоящая ж поэзия –
психотронное оружие.

Потому-то ее, тихую,
сквернословцы и не жалуют,
что являет нам на выходе
слова силищу немалую.

Смесь напора с электричеством
и серьезности с ребячеством…
… Дело, друг мой, не в количестве,
а всего лишь в добром качестве.





Как по речке турбулентной...

Как по речке турбулентной
красна девица плыла.
Ясный месяц перманентно
к ней любовью воспылал.

"Снизойди ко мне, зазноба,
допусти на белу грудь...
Я ж клянусь тебе до гроба
освещать твой скользкий путь!"

Но вступить в контакт влюбленным
разность физик не дает:
по неписаным законам
дева – огнь, а месяц – лед.

Дева ивою плакучей
зависает над водой,
а несчастный месяц в тучах
рвет и мечет сам не свой.

Так и маются в сторонке
друг от друга, дурачки,
месяц – в небе, а девчонка –
турбулентной у реки.





Elene Krot

Звон звезд не заглушит собачьего лая.
Такая в 4 часа тишина.
Но множатся файлы под действием Майи
на всем протяжении тонкого сна.

Внутрь ночи свисая дремучим отвесом,
дробными лапками дрон-паучок
перебирает бемоли-диезы,
соединяя в стройный пучок.

Союз их прекрасен, как выспренний мускул,
доколе в светающей колбе зари,
из ауры соткан, крошка-гомункул
пускает на воздух рулад пузыри.

По граням карбункула гонит паттерны
сквозь стенки теней и обратно назад,
лунообразный, четырехмерный,
апофатический взгляд.




Зверинец

Енот

 

Похож проныра наш енот
на детвору, когда ей скучно:
те же приемчики и тот
же нрав, с хитринкой неразлучный.

 

Слон

 

Воспитанный на поговорках слон
из уваженья к крошечной козявке
не ходит к сильным мира на поклон,
а сразу же идет к посудной лавке.

Лягушка

 

Тебя воспел мудрец Басе,
Гомер пародией военной
почтил, а ты все за свое –
все хочешь выглядеть царевной.

 

Панда

 

Образчик наивности – панда
в печали своей безутешной
назойлива, как пропаганда,
зато бесконечно потешна.

Заяц

 

Опасность запеленговать ушами
и от погони уходить кругами,
сигналя пятками охотничьей конторе:
«Фиг вам и всей вашей собачьей своре!»


Аисты

 

Практичны и смекалисты,
нам новых деток аисты
доставят тихой сапой,
совсем как мама с папой.

 

Сурок

 

Несправедливостью обиженный зверек
однажды преподаст обидчику урок:
взамен реки времен, струящейся в века,
устроит для него обычный День Сурка.

Воробей

 

Окаянный, непутевый воробей
услыхал призыв пророка «Не убей»
и, приняв его на веру,
лихоимствует, но в меру
обворовывая глупых голубей.

 

Дикообраз *

 

Опасен, как медоточивая фраза,
избыток иголок у дикообраза.
Хоть тысячу стрел запусти в него лучник,
диковинный образ его не улучшишь.

Мышь

 

Что если и впрямь наша мысль – это мышь?
Ее не поймаешь, ей не навредишь.
Поманит сознание шелковой шкуркой
и в норку укроется ящеркой юркой.

Змея

 

Змея, себя за хвост хватая,
приводит в шок Шалтай-Болтая.
Не каждый, свой кусая хвост,
на яды повышает спрос.

Медведь

 

Если в темном лесу заплутать среди сосен,
то однажды увидишь, как бурый медведь
хвалит лето, клянет малодушную осень,
а на зимы и вовсе не может смотреть.

 

Сова

 

В ночи всевидящая, днем подслеповата,
уж не тобою ли освящена когда-то
метафизическая пропасть между жертвой
и направляющей судьбу ее Минервой?

Волк

 

Клыки и когти альфа-самцу
нужны, чтоб барана, и с ним овцу,
заставить признать правомерность момента
и праведность волчьего уик-энда.

 

Кролик

 

Известен кроль среди зверей
любвеобильностью своей,
но как дойдет до случки дело,
рвет и частит, что твой Отелло.

Верблюд

 

Однажды мудрая Судьба
по неизвестной нам причине
вручила страннику пустыни
два одинаковых горба.
Горб первый пусть руководит,
а горб второй за тем следит,
чтоб соглядатаи Судьбы
не перепутали горбы.
__
 
 
 
* – С раннего детства и до сих пор считаю: слово это должно писаться с двумя о – дикообраз. Хоть кол на голове тешите – не изменю своего мнения!


Слова - воздушные шары...

Слова – воздушные шары.
Возьмешь одно из тысяч слов,
наполнишь звоном мишуры,
и шарик для игры готов.

Здесь важно сделать первый шаг,
уверен был Рассудок Крот.
Но что-то вдруг пошло не так, –
шар есть, а слова нет, – и вот

Крот вылезает из норы
бороться за свои права,
и, как воздушные шары,
над ним качаются слова.

Но тут отряд силовиков
из пулемета – тра-та-та! –
и вместо радужных шаров
образовалась пустота.

Слова – воздушные шары,
их назначение – полет.
Меняя правила игры,
не забывай про пулемет.




С поклажей или налегке...

С поклажей или налегке

влачась по жизни как придется,

ты держишь ум на поводке,

как дрессированного мопса.

 

Совать повсюду шнобель свой

опасно да и неприлично,

но что двуногим звук пустой,

четвероногому привычно.

 

Жируя на виду у всех,

животные не имут сраму,

им глубоко по барабану

что целомудрие, что грех.

 

На них почиет, как печать,

от кончиков ушей до пяток

естественности благодать,

третирующая порядок.

 

Есть, впрочем, и еще дефект,

под броскою оберткой – бяка,  

снаружи вроде человек,

в действительности же – собака.

 

Собака лает, барабан

гремит, и лишь дорога знает,

в какую даль она петляет,

куда уходит караван.



К Моли

Сядь на что-нибудь с разбега
скорбным символом печали
и смотри на человека
челобитными очами.

Вот он, с мыслями наружу
и резиновой хлопушкой,
по твою явился душу,
за твоей невзрачной тушкой.

Спрячься и не шебуршись,
наблюдай внимательно,
чтоб на всю запомнить жизнь
образ собирательный.

Уясни, что человек –
это монстр жестокий,
доживай свой краткий век,
пребывая в шоке.




Лежит пространства посреди мужик...

Лежит пространства посреди мужик,
невнятный и большой, как материк.
Лежит, уставясь взором в облака,
округлые, как женские бока.

Лежит мужик пространства поперек,
ворон считает, галок и сорок.
Нет чтобы, по примеру облаков,
из грязи в князи, да и был таков!..

А облака плывут себе, плывут,
куда не ясно и зачем зовут,
исподтишка подталкивают ввысь
в извилинах буксующую мысль,
дым из трубы, морковь на грядке, хрен, –
и ничего не требуют взамен.





Счастливый вытянешь по глупости билет...

Счастливый вытянешь по глупости билет
и, заручившись пресловутым раем,
увидишь тот обетованный свет,
который отродясь не выбираем.

Попытка же хоть что-то поиметь
негаданно-нежданно обернется
возможностью красиво умереть
за деньги или горе-полководца.

И родина, геройскою звездой
поблескивая в глубине колодца,
напутствует: «Умри за то, родной,
что никогда твоим не назовется!»




Человек повернут боком...

Человек повернут боком
и прозрачен на просвет.
Предстоит ему пред Богом
дать развернутый ответ.

Если ж Бога нет (и это
тоже не исключено),
ритуальную карету
снаряжают все равно.

Сядет он в карету чинно,
к остающимся спиной,
усмехнется беспричинно
и уедет в мир иной.

Нам же, в качестве подставы
с гнусной биркой на ноге,
то безвременно оставит,
чем казался на земле.

И в таком сугубом виде
будет шастать к тем в ночи,
кто хоть раз его обидел,
кто хоть чем-то огорчил.

Будет звать их гласом мерзким,
к ним садится на кровать,
будет даже эсэмэски
с того света присылать.

Но, напуганы жестоко,
те прочесть не смогут их –
все слова в них будут боком
и для мертвых – не живых!





Не графоман, но и не трудоголик...

Не графоман, но и не трудоголик,
кисть милой сердцу тушью напою
и на листе выращиваю нолик,
несбыточную манию свою.

У нолика бока, как у коровки,
а верх и низ покаты, как земля.
Окрепнет и без всякой подготовки
любой отсчет горазд начать с нуля.

Во времена безделия и скуки
берешь его, как дитятко, на руки
(не закатился чтоб куда не след)
и сквозь него, как сквозь иглины уши,
рассматриваешь человечьи души –
как хороши, как дивны на просвет!





В уме господина Козулина...

В уме господина Козулина
занятная есть загогулина:
его голубая мечта –
приличного встретить кота.
С пушистым хвостом и усами как пики,  
торчащими врозь, как на царственном лике,
и чтобы, как на горизонте гроза,
мистической тайной мерцали глаза.
С подобным котом он сошелся бы сразу,
купил бы ему гусь-хрустальную вазу,
гулял бы под ручку и ночью, и днем,
беседуя важно о том и о сем.
О снах, о политике и о погоде,
о жирных мышах и о правильной моде,
о прелестях жизни, безбедной и праздной,
о том, как все чинно и благообразно
устроено в нашем мирке хаотичном, –
а кот бы мурлыкал, меланхолично
созерцая звездное просо,
и изображал бы хвостом знак вопроса.




Лысеющему на заметку...

Лысеющему на заметку:
где б ни был ты, как шляпу снимешь,
включай внутри себя подсветку
и повышай свой штатный имидж.

При лампе ли, при свете ль солнца
вовне отсвечивая бликами,
даст тебе лысина те свойства,
что смертных делают великими.

Был Ленин лысым, как яичко,
что не мешало ему, кстати,
верхом на пролетариате
достичь всемирного величия.

И многомудрого Сократа
не обошло сие прещение.
Где плешь – там и ума палата,
где волосы – лишь исступление.

Гологоловым рок мирволит,
власам же и хвалиться нечем.
Всевышний на своем престоле
и тот залысиной отмечен.

Не всякий это понимает,
что есть в действительности лысина,
какая в ней сокрыта истина
и почему она сияет.

Гектары шевелюры пышной –
вот нарушители спокойствия…
Лысеть же ради удовольствия
и современно, и престижно.